Раймон де Монтескье-Фезенсак

Воспоминания уцелевшего из арьергарда Великой армии

«Iliaci cineres, et flamma extrema meorum,

Testor, in occasu vestro nec tela nec ullas

Vitavisse vices Danaum; et, si fata fuissent

Ut caderem, meruisse manu»[1].

Предисловие автора

Моей задачей вовсе не было писать очередную историю Русской кампании. Моя книга —   это мой личный дневник, — правдивый рассказ о том, чему я был свидетелем —   как те события, участником коих был я сам, так и мои заметки о передвижениях и операциях Великой армии. То, что я видел собственными глазами, слишком замечательно, чтобы не привлечь интерес и внимание читателей, которые, возможно, даже не жили в то время. Тем не менее, эти страницы были первоначально предназначены для глаз только моей семьи и моих друзей. Лестный прием, которые они встретили, впоследствии побудил меня опубликовать их. То, что сперва я был личным адъютантом князя Невшательского[2], а потом полковником пехотного полка, естественным образом разделило мой дневник на две части. В первую включено описание завоевания Литвы и российских провинций, вплоть до битвы под Москвой; вторая же будет повествовать о захвате Москвы и отступлении к Одеру. Более всего внимания я уделю 3-му корпусу, в составе которого находился мой полк, сыгравший важнейшую роль при нашем отступлении, и мое новое назначение полковником этого подразделения дало мне возможность быть непосредственным свидетелем интереснейших его подробностей.

Часть первая

Глава I

Составы французской и русской армий. — Объявление войны. — Переход Немана. — Наш штаб в Вильно. — Разделение двух русских армий. — Захват Литвы. — Наш штаб в Глубоком. — Маневры русских армий. — Битва за Витебск. — Захват города. — Наши гарнизоны.

В период со дня подписания Тильзитского договора отношения между Россией и Францией резко ухудшились.

Император Наполеон захватил ганзейские города и герцогство Ольденбургское, последнее принадлежало императору Александру. Войска Наполеона заняли Пруссию и всю Германию; он настаивал на слиянии, полном и безоговорочном присоединении России к своей континентальной системе, задачей которой было воспрепятствовать торговой деятельности Англии. Император Александр отказался принять политику, которая закончилась бы разрушением торговых связей его собственной империи, и со своей стороны, требовал вывода французских войск из Пруссии и ганзейских городов. Это означало начало неизбежной войны, и зимой 1811 года обе армии выступили в поход: одна —   с целей захватить, а другая —   защитить территорию России.

С нашей стороны еще никто и никогда не видел такого потрясающего военного массива. Одиннадцать пехотных корпусов, четыре тяжелой кавалерии, и Императорская Гвардия —   в общей сложности более 500 000 солдат и около 1200 пушек[3].

Эта огромная армия была набрана из солдат Франции, Италии, Германии и Польши, Австрия и Пруссия также не смогли удержать свои контингенты. Вы могли бы увидеть в ней войска из Иллирии и Далмации, португальские и испанские батальоны, собранные вместе ради достижения одной цели, хотя и не своей. Швеция оставалась нейтральной. И в то же время, заключенный с Турцией мир дал России возможность объединить все свои силы, чтобы встретить это грозное вторжение. В то время как различные корпуса Великой армии проходили через Германию, утвердившийся в Дрездене Император Наполеон созвал князей Рейнского союза, императора Австрии и короля Пруссии[4]. Он провел несколько дней в руководстве этим съездом государей, от которого он, казалось, получал удовольствие, упиваясь ярким сверкающим блеском собственной власти и личности.

Я тогда был шефом эскадрона и личным адъютантом герцога де Фельтра[5]. Он занимал должность военного министра, и я сообщил ему о своем страстном желании участвовать в последовавшей затем кампании. По его просьбе, князь де Невшатель, генерал-майор Великой армии, любезно назначил меня своим личным адъютантом. В начале мая, пройдя через Везель, Магдебург и Берлин (последний внешне напоминал укрепленную крепость), я прибыл в его главный штаб в Позене[6]. Для того чтобы не было никаких проблем с прохождением войск, и, в то же время, чтобы не пострадало достоинство короля Пруссии, было решено, что Его Величество со своей личной гвардией отойдет в Потсдам, и что Берлин будет находиться под командованием французского генерала.

Его столица —   в сущности, вся Пруссии, была отягощена поборами буквально на все. О бедах и печалях жителей стран, через которые мы проходили, хорошо известно, но никогда еще они не испытывали таких трудностей, как тогда. Мало того, что, что, в соответствии с установившейся практикой в Германии, они должны были кормить тех, кто был у них расквартирован, у них изъяли скот, а их лошади и повозки были конфискованы для наших нужд, и так надолго, насколько нам это было необходимо. Я встречал группы крестьян, находившихся иногда в пятидесяти лье[7] от своих деревень, тянущих полковое имущество, и эти бедные люди думали, что им очень повезло, что они смогли сбежать благодаря своим лошадям. В Позене я встретил всех офицеров штаба, тех, что не сопровождали Императора по дороге в Дрезден. Там были также несколько полков Императорской Гвардии, отдельные подразделения различных полков, артиллерийские обозы и обозы, состоящие из самых разнообразных повозок.

Никогда ранее Европа не видела такой масштабной военной подготовки. Ради этой войны Император объединил в одно целое все свои силы, и, следуя его великому примеру, каждый брал с собой в поход все, что он мог приобрести на свои средства. У каждого офицера имелось не менее одной повозки, а у генералов их было несколько —   количество слуг и лошадей изумляло. В июне генштаб переместили в Торн[8], оттуда в Гумбиннен[9], по маршруту Остероде[10], Гейльсберг[11] и Гуттштадт[12] —  все те города, ставшие знаменитыми после кампании 1807 года.

Император присоединился к нам в Торне, и, следуя в Гумбиннен, намеревался посетить Данциг[13] и Кенигсберг[14]. Именно в Гумбиннене все надежды на мир рухнули окончательно. Г-н. де Нарбонн[15] вернулся из Вильно[16] с отказом Александра от сделанных ему предложений. Во время последней аудиенции, Александр объявил ему, что он решился на войну; что он будет решительно воплощать это решение, и что даже если французы станут хозяевами Москвы, он не опустит руки, признав себя проигравшим. «По правде говоря, Сир, — ответил г-н де Нарбонн, — вы все равно останетесь самым могущественным монархом Азии». Объявление войны последовало немедленно —   оба императора провозгласили их каждый по-своему —   Наполеон —   словно древний пророк: «Рок влечет за собой Россию, ее судьбы должны совершиться». Александр же обратился к своей армии так: «Я с вами. Бог покарает зачинщика». После Гумбиннена армия вошла в Польшу, чтобы выйти на берега Немана. Перейдя границу, мы были поражены потрясающим контрастом между двумя странами, а также резкой разницей нравов их жителей. В Пруссии все было легко и цивилизованно —   красивые и добротные дома, ухоженные поля. Но в Польше мы не увидели ничего, кроме рабства и нищеты, неотесанных крестьян и евреев, сельское хозяйство совершенно не развито, а жилища еще грязнее, чем их обитатели.

Стоявшая на Немане русская армия была разделена на 1-ю и 2-ю армии. 1-я, которой командовал генерал Барклай-де-Толли, охранял подходы к Ковно[17]. 2-я, руководимая князем Багратионом, защищала Ковно. Вместе они насчитывали 230 000 человек. На левом фланге, 68 000 солдат генерала Тормасова прикрывали Волынь; на правом —   34 000 защищали Курляндию. Таким образом, Россия имела около 330 000, а Франция около 400,000. С учетом этой ситуации план Императора Наполеона сформировался очень быстро. Он решил перейти Неман возле Ковно, а затем совершить быстрый марш в Литву с целью отделения Барклая-де-Толли от Багратиона. После приказа 10-му корпусу идти на Тильзит[18], чтобы атаковать Курляндию, а 5-му, 7-му и 8-му корпусам на Новогрудок против князя Багратиона, он направил свои собственные шаги, в сопровождении Императорской Гвардии, 1-го, 2-го, 3-го и 4-го корпусов, и двух первых кавалерийских корпусов, в сторону Немана. Его берега были исследованы, и назначено место перехода —   в кратчайшем расстоянии от Ковно. К вечеру 25 июня[19] армия собралась на назначенном месте, где тотчас были возведены три моста[20].

Едва взошло солнце, как 1-й корпус переправился через реку. Сразу же за ним последовали 2-й, 3-й, и резервная кавалерия. Палатки Императора были разбиты на господствующих высотах противоположного берега. Здесь мы собрались, чтобы созерцать великолепное зрелище. Генералу Барклаю, имеющему всего одну дивизию, не удалось сорвать нашу переправу. Ковно был занят без сопротивления, и Император разместил в нем свою штаб-квартиру, уже оттуда наши войска пошли на Вильно[21]. Генерал Барклай отступил. Ожидая ряд приказов от нескольких генералов, я имел возможность видеть, насколько хорошо выглядят наши полки, как высок их энтузиазм и размеренность, с которой они выполняли все свои действия. Вечером 27-го Император присоединился к авангарду; и на следующее утро, после небольшого сопротивления, наши войска вошли в Вильно, где их встретили бурными овациями. Таким образом, кампания продлилась всего десять дней с момента его начала, и цель Императора была достигнута. Обе русские армии разошлись, а генерал Барклай отступал в укрепленный лагерь Дрисса[22] на Двине, оставляя открытой Литву, поскольку он должен был перекрыть дорогу на Санкт-Петербург. В то же время, князь Багратион отошел от Немана для того, чтобы воссоединиться с Барклаем, но наши войска уже вклинились между армиями этих двух генералов. В течение всего времени пребывания Императора в Вильно, корпуса Великой армии действовали на территории всей Литвы, повсюду преследуя русских. Король Неаполя[23], со своей кавалерией, а также 2-м и 3-м корпусами, следовал за отступающим к Дриссе генералом Барклаем. На Минской дороге 1-й корпус, оборвал все его связи с князем Багратионом, рядом с которым очень близко располагались 5-й, 7-й и 8-ой корпуса. Они, возглавляемые принцем Жеромом[24], сформировали крайний правый фланг нашей армии. 4-й и 6-й корпуса разместились около Вильно, гарнизон которого был сформирован из полков Императорской Гвардии. Нам постоянно сопутствовала удача: каждый офицер, отправлявшийся с приказами, возвращался в штаб только с хорошими новостями. Погода, правда, не радовала: бурные ливни сменяла невыносимая жара, и эти резкие скачки температуры воздуха, а также нехватка кормов, вызвали большие потери среди наших лошадей. Также и дороги, состоявшие в основном из длинных жердей, свободно уложенных на болотистую почву, были полностью уничтожены непогодой. Понемногу начала ощущаться нужда в ресурсах, ведь армия жила за счет запасов этой страны, а они, сами по себе незначительные, ежедневно таяли, поскольку все они являлись результатом сбора урожая прошлого года.

Солдаты, я имею в виду отставших, уже занялись мародерством, и дисциплина в этих подразделениях резко упала[25]. Но успех, казалось, оправдывал все, и Император теперь стремился только закрепить все те достижения, которые были достигнуты в начале этой кампании. Первое, что привлекло его внимание —   это географическое положение Вильно. Протекающая через город река Вилия, судоходна до ее слияния с Неманом, а Неман судоходен до самого моря. Это обстоятельство побудило Императора сделать Вильно местом, где размещались бы его главные склады и хранилища. Поэтому в этот город из Данцига и Кенигсберга были перевезены большие склады, и было произведено множество работ, чтобы воплотить эту идею после такого быстрого и решительного захвата. И в то же время Наполеон не пренебрегал ничем, чтобы могло принести ему выгоду от политической важности столицы Литвы.

Едва мы овладели Вильно, как литовский нобилитет потребовал воссоздания Королевства Польского. Собранный в Варшаве с разрешения Императора конгресс, объявил о его воссоздании и послал делегацию в Вильно, чтобы добиться присоединения Литвы и заручиться поддержкой Императора. В своем довольно туманном ответе Наполеон дал им понять, что он примет решение после этого события, заявив, однако, что он гарантировал императору Австрии целостность его владений, и поэтому поляки должны отказаться от каких-либо притязаний на Галицию.

Этот ответ не обескуражил поляков, охваченных самыми пламенными надеждами на восстановление своей независимости. Постановление Сейма Великого Герцогства Варшавского объявившее о воссоздании Королевства Польского, было радостно воспринято по всей Литве.

В кафедральном соборе Вильно состоялась праздничная церемония, там собралась вся знать. Мужчины появились одетые в старопольские костюмы, а женщины украсили себя лентами национальных цветов —   красного и фиолетового. После торжественной мессы был зачитан Акт о воссоединении, и встретили его радостно и единодушно. Прозвучал «Te Deum», и сразу же по окончании церемонии этот закон был направлен герцогу де Бассано[26], чтобы представить его Императору, принявшему этот документ весьма любезно. Прежде всего, было организовано гражданское правительство, первым действием которого было объявление полной мобилизации мужчин. В то же время, на фоне подготовки к войне, состоялось множество балов и концертов. Будучи участниками этих празднеств, мы с трудом верили, что мы сейчас находимся в столице страны, разоренной двумя враждующими армиями, и жители которой так сильно страдают и бедствуют.

И если сами поляки иногда поражались от такого зрелища, они, тем не менее, давали понять, что они не посчитаются ни с какими жертвами во имя освобождения своей страны[27].

Пребывание Императора в Вильно дало мне возможность подробно ознакомиться с составом генерального штаба. При Императоре были его Верховный распорядитель Двора, Великий конюший Франции, личные помощники-адъютанты, офицеры-ординарцы, помощники его личных адъютантов и несколько секретарей —   все они находились непосредственно при Императоре. Начальник генштаба (Бертье) имел восемь или десять личных адъютантов, а также достаточное количество чиновников, чтобы вести документацию столь большой армии. Генеральным штабом, состоящим из офицеров всех рангов, непосредственно руководил генерал Монтион[28]. Административный состав, руководимый генерал-интендантом графом Дюма, занимался самыми различными вопросами, которые вели инспектора и военные интенданты, комиссары и офицеры медицинской службы, и в каждой из ветвей этой структуры у всех этих офицеров были подчиненные, выполнявшие непосредственно саму работу. Когда князь Невшательский устроил им смотр в Вильно, зритель издалека мог бы подумать, что это полки различных родов войск. Но так получилось, что, несмотря на усердие и способности генерал-интенданта, этот огромный административный орган, громоздкий и ненормально многочисленный, был практически бесполезен с самого начала кампании, а со временем нанес армии немало вреда. Давайте на секунду рассмотрим это необычайное скопление в одном месте такого потрясающего числа слуг с лошадьми и багажом, и тогда мы, вероятно, сумеем получить некоторое представление о той странной картине, которую при этом представлял генеральный штаб. Поэтому, когда Император двигался, с ним было лишь небольшое количество штабных офицеров: остальные либо шли впереди, либо позади. В поле, в ночное время палатки ставили только для Императора и князя Невшательского. Остальные генералы и офицеры ночевали в бивуаках как обычные солдаты.

Обязанности адъютанта генерал-майора не были обременительными. Свою службу ежедневно несли двое —   один отправлял приказы, а второй получал депеши и принимал офицеров, которые их приносили. Таким образом, мы выходили на дежурство лишь каждые четыре-пять дней, если один из нас не был в отъезде. Но так случалось редко, так как обычно генштаб отправлял офицеров с поручениями. В личном общении с нами, князь Невшательский был как добр, так и строг —   эта смесь столь различных качеств являлась характерной особенностью его натуры. Хотя он, казалось, совершенно не обращал на нас внимания, когда наступал нужный момент, мы были уверены, что он проявит интерес и решит вопрос в нашу пользу; и в течение своей долгой военной карьеры он никогда не слыл тем, кто пренебрегает продвижением по службе тех, кто ему подчинен. После квартиры Императора выбиралось жилье для него, но поскольку он всегда жил на одной квартире с Наполеоном, его собственные квартиры выбирали его личные адъютанты. Одному из них, г-ну де Перне, доверялось все, вплоть до мельчайших деталей его жилья, и такое отношение к делу может быть с успехом принято в качестве образца для любого учреждения. И даже будучи очень занятым, князь де Невшатель всегда находил время, чтобы убедиться, что его адъютанты ни в чем не нуждаются. Это было прекрасно —   не думать о мелочах, чтобы иметь возможность заниматься самообеспечением и осознавать, что мы во всех отношениях устроены лучше, чем остальная часть армии. Характер нашей службы не требовал частого общения с князем; почти весь день он писал и в такой форме передавал указания Императора, посему мы нечасто его видели. Он был воистину образцом аккуратности, пунктуальности, исполнительности и преданности. Вместо отдыха после утомительного дня он всю ночь проводил за письменным столом. Часто он просыпался, чтобы переделать заново всю работу, сделанную в течение прошедшего вечера, но не только не получал за это никакой похвалы, а иногда даже строгий выговор или другое, менее тяжелое взыскание. И, тем не менее, ничто не могло ослабить его рвение —   ни физическая усталость, ни изнурительная, казалось бы, совершенно непосильная для обычного человека работа за письменным столом —   ничто не могло поколебать его терпения. Одним словом, если должностные обязанности князя Невшательского не способствовали развитию его талантов как одного из высших командиров, весьма трудно было бы найти второго такого же человека, в котором воедино соединялись те физические и моральные качества, столь необходимые для служения такому человеку, как Император.

В начале июля Наполеон приказал своему генштабу двигаться вперед, вместе с армией, направленной в Глубокое, небольшой городок в 30 лье от Вильно в сторону Витебска, посчитав этот пункт стратегически важным для свой армии. Фактически он мог с одинаковой легкостью двигаться в сторону лагеря в Дриссе, слева, или на Минск, справа, или по центру, все еще открытому для русских армий, в том случае, если они попытаются воссоединиться.

4-й и 6-й корпуса и Имперская Гвардия последовательно оставили Вильно, чтобы следовать в этом направлении. Император решил двигаться еще быстрее, и потому отправил весь свой генштаб вперед.

Штаб князя Невшательского покинул Вильно 12-го июля, и спустя пять дней марша достиг Глубокого. Местность, по которой мы проходили, в целом радовала глаз, поля ухожены. Деревни, как и в Польше, жалкие и убогие, а теперь еще и пострадавшие от наших солдат. По пути мы встретили несколько полков Молодой Гвардии. Среди них, в частности, был один полк фланкеров, состоявший из очень молодых людей, что и привлекло мое внимание[29]. Я узнал, что они прибыли из Сен-Дени, сделав только две однодневные остановки —   одну в Майнце, другую в Мариенвердере на Висле[30]. Но, несмотря на то что полк по-прежнему продолжал непрерывно двигаться, испытывая сильнейшую физическую нагрузку, каждый день, после очередного марша их заставляли заниматься строевой подготовкой и другими видами муштровки, поскольку Император считал, что они недостаточно подготовлены для войны. Вот и не удивительно, что этот полк пострадал одним из первых. В самом деле, они еще только шли, но каждый день кто-то из них умирал на этой дороге от слабости и истощения.

Глубокое —   это небольшой городок, построенный из дерева, населенный исключительно евреями. Леса и озера, окружающие его, придают ему печальное очарование, а воспоминания о Вильно не сделали наше пребывание в нем более приятным. Император прибыл туда 18-го июля, и новые маневры противника заставили его внести изменения в свои планы. Князь Багратион, благодаря быстрому маршу, ушел от 5-го и 8-го корпусов и теперь находился вне зоны их досягаемости. Император, очень недовольный королем Вестфалии (Жером), отдал весь правый фланг армии князю Экмюльскому[31]. Этой потерей времени воспользовался князь Багратион. 17-го июля возле Бобруйска он перешел Березину и двинулся на Могилев, желая присоединиться к Барклаю-де-Толли в Витебске. Главной задачей князя Экмюльского было занять Могилев первым, и тем самым перекрыть дорогу неприятелю.

Генерал Барклай, узнав об этом, и видя невозможность князя Багратиона достичь Дрисского лагеря, принял решение попытаться присоединиться к Багратиону у Витебска. Укрепленный лагерь, построенный с таким тщанием, был покинут 18-го числа, и русская армия быстро пошла на Витебск. Генерал Витгенштейн остался перед Полоцком на правом берегу Двины, с целью защитить дороги, ведущие в Санкт-Петербург. 2-й и 6-й корпуса приступили к Полоцку, в надежде вызвать его на бой, а 3-й и 4-й корпуса, Гвардия и кавалерия быстро последовали за русской армией к Витебску. Генштаб покинул Глубокое 22-го, и 24-го прибыл в Бешенковичи. Судя по имеющейся у нас информации, мы имели все основания предполагать, что бой с неприятелем состоится у Витебска, и это весьма воодушевило всех наших воинов. Утром 25-го, князь Невшательский приказал мне отправиться на правый фланг нашей армии, к Могилеву, и встретиться с маршалом Неем. Моим заданием было отправить гонца к Императору в тот момент, когда у меня появится какая-либо новая информация. В качестве переводчика меня сопровождал польский офицер. Император придавал особое значение моей оценке положения между князем Багратионом и князем Экмюльским, и выяснением, смогут ли 5-й и 8-й корпуса помочь ему. Только я отправился в путь, как грохот пушек объявил, что король Неаполя уже начал свою атаку. Могилев находится на расстоянии около тридцати пяти лье от Бабиновичей. На Сенно ведет почтовый тракт, но поскольку ни на одной станции сменных лошадей не было, чтобы продолжить путешествие потребовались некоторые усилия. Мой попутчик оказался тут весьма кстати, он провел меня по нескольким польским замкам, владельцы которых обеспечили нас лошадьми. В целом, вокруг было спокойно, местные жители совершенно не знали о том, что происходит. Ночь настигла нас в Коханово —   там стоял кавалерийский корпус генерала Груши, авангард которого по приказу генерала Кольбера занял Оршу. Перед ним находился русский корпус, защищавший дорогу на Смоленск. На рассвете 26-го, мы прибыли в Шклов, небольшой торговый город, а до полудня мы достигли Могилева, где был размещен 1-й корпус, и я теперь имел возможность наблюдать те порядок и дисциплину, которые всегда были характерны для столь славного корпуса, возглавляемого князем Экмюльским.

От него я узнал, что князь Багратион, шедший к Днепру от Старого Быхова[32] атаковал его, впрочем, без особого успеха 22-го и 23-го, и что, потеряв надежду пробиться к Могилеву, русский командующий перешел Днепр у Старого Быхова и отступил к Смоленску. Что касается 5-го и 8-го корпусов, о позициях которых я должен был сообщить, известно, что они по-прежнему ожидаются у Могилева, и что по их прибытии принц Экмюльский намеревался отправиться вдоль Днепра к Орше и там соединиться с армией. Князь Багратион, таким образом, избежал встречи с ним, и в то же время его воссоединение с генералом Барклаем под стенами Витебска стало невозможным. 26-е июля было воскресенье. По окончании литургии, князь Экмюльский встретился с архимандритом, или настоятелем, и рекомендовал ему признать Императора Наполеона своим государем, и упоминать его имя в публичных молитвах вместо имени императора Александра. Он призвал его вспомнить слова из евангелия: «Отдайте кесарево кесарю», имея в виду, что цезарем является тот, кто сильней. Архимандрит обещал, что будет действовать в соответствии с этими рекомендациями, но, судя по его тону, совершенно не собирался этого делать. В обратный путь я выступил в тот же вечер. А по возвращении своем на следующий день, я узнал, что во время моего трехдневного отсутствия состоялось три блестящих сражения, в результате которых было захвачено Островно, а русская армия, постепенно отступая, дошла до самых стен Витебска.

Я пересек поле битвы, которое до сих пор сохраняло свидетельства этих трех битв, и, прибыв вечером в генштаб, доложил о результатах своей поездки Императору и принцу Невшательскому.

Наша армия стояла лагерем прямо напротив русской армии, между нами текла Лучоса. Палатки Императора располагались на возвышенности в центре. Вечером я рассказывал друзьям о своей поездке, и в свою очередь, слушал их повесть об их подвигах. Я был очень рад узнать, как много отличилось в этих боях адъютантов князя Невшательского, и твердо уверовать в то, что с такой доблестью наших войск, нас ждет блестящее будущее.

Все были совершенно уверены, что завтра состоится генеральное сражение, посему большим сюрпризом для нас было обнаружить, что враг исчез. Генерал Барклай-де-Толли, получив известие о том, что князь Багратион, убедившийся в том, что воспользоваться мостом через Днепр у Могилева невозможно, прошел Днепром ниже по течению, и направился в сторону Смоленска —   единственное место, где он мог осуществить соединение с Барклаем. Поэтому последний, не желая сражаться в одиночку, ушел из Витебска туда же[33].

Император вошел в Витебск и направил свои войска в погоню за врагом. Спустя два дня, убедившись, что неприятель отступил к Смоленску, он решил давать нашей армии несколько дней отдыха, поскольку рассудил, что сейчас для этого самый благоприятный момент, учитывая новости, которые он получил от других корпусов. Располагавшийся на левом фланге 10-й корпус завоевал Курляндию, и теперь находился возле Риги.

Герцог де Реджио[34], возглавлявший 2-й и 6-й корпуса, разбил генерала Витгенштейна близ Полоцка, в то время как на правом фланге 7-й корпус и австрийцы, успешно удерживали позиции между Бугом и Наревом, отбивая атаки генерала Тормасова.

Корпуса Великой армии теперь разместились между Днепром и Двиной. 5-й корпус, справа, у Могилева, а затем последовательно 8-й, 1-й, 3-й и 4-й корпуса, до самого Велижа, что находится далее на северо-восток от Витебска.

В авангарде была кавалерия. Императорская Гвардия и генштаб —   в Витебске.

Глава II

Витебск. — Положение и настроение нашей армии. — Марш на Смоленск. — Битва и захват города. — Дуэль у Валутино. — План императора. — Марш на Москву. — Битва под Москвой, или Бородинское сражение.

Витебск явился единственным значительным по величине городом, встреченным нами по пути от Вильно, и поэтому был наиболее удобным местом для квартирования нашего генштаба. Наполеон воспользовался остановкой в нем, чтобы закончить организацию правительства Литвы, учрежденное им в Вильно. Поэтому в наших интересах было не волновать жителей города, и мы вошли в него без боя и без обычного в подобных случаях грабежа. Витебск, большой, густонаселенный провинциальный город, построен на берегах Двины, на равном расстоянии от Санкт-Петербурга и Москвы, а также является важным торговым центром. Здесь нас не встретили также восторженно, как в Вильно, поскольку эта провинция долгое время принадлежала России, и ее жители давно уже переняли нравы и традиции этой страны. Они видели в нас более завоевателей, чем освободителей. Но политика Императора состояла в том, чтобы как можно больше расширить границы Польши. Поэтому Витебская провинция была объявлена неотъемлемой частью этого государства. Свеженазначенные губернатор и интендант получили приказ относиться к этой территории как к дружественной, а не как подчиненной и оккупированной территории.

В то же время беспорядки другого рода заняли внимание Наполеона. Местные крестьяне, узнав, что теперь они теперь свободны и независимы, решили поднять восстание против своих господ, и посему вели себя невероятно нагло и разнузданно. Витебские дворяне пожаловались Императору, и тот приказал принять жесточайшие меры, чтобы заставить их вернуться к исполнению своих обычных обязанностей. Так было необходимо поступить, чтобы в самом зародыше уничтожить то, что могло привести к гражданской войне. Для решения этой задачи отрядили несколько войсковых соединений, и вскоре порядок был восстановлен.

Все наше личное время проходило в разговорах о нас самих и о нашем великолепном будущем. Ни одна кампания не начиналась столь прекрасно. Вся Литва полностью была завоевана в течение месяца и почти без боя, и армия, в данный момент сконцентрированная между Днепром и Двиной была в любой момент готова по приказу своего полководца вторгнуться вглубь России. Более того, характер маневров противника с того момента, когда мы перешли Неман, свидетельствовал о том, что у него не было какого-либо определенного плана действий. Намереваясь вначале защитить Неман и сохранить Вильно ради своих складов, они поспешно покинули берега этой реки, разрушили свои хранилища, распылили свои войска и таким образом оставили всю Литву открытой неприятелю.

Мы сами видели, как генерал Барклай ушел с Двины в свой лагерь в Дриссе и там ждал воссоединения с князем Багратионом, которое после того как французская армия перешла Неман, стало невозможным, затем без единого выстрела покинул этот укрепленный лагерь, на строительство которого было потрачено столько сил и времени, и, наконец, простояв некоторое время у Витебска, ушел от битвы, чтобы встретиться с Багратионом у Смоленска.

Превосходство маневров Императора было неоспоримым, полководческий талант наших генералов и храбрость наших солдат несомненен. Если бы сейчас состоялось генеральное сражение, то оно закончилось бы полной победой. И если бы противник продолжал избегать боевых действий, Литва бы снова возродилась, Рига захвачена, и следующую кампанию мы бы начали, имея значительное превосходство над русскими.

Император также был настроен весьма оптимистично. В разговоре с г-ном де Нарбонном в Витебске он определил численность обеих стоявших у Смоленска русских армий в 130 000 человек. Свои силы, включая конную Гвардию, а также 1-й, 3-й, 4-й, 5-й, 8-й и корпуса он оценивал в 170 000. В случае отказа противника от битвы он не предполагал вести военные действия за Смоленском. А для достижения полной победы, ему, возможно, потребовалось бы идти до самой Москвы. В любом случае, битва, даже не окончательная, могла стать важным шагом на пути к миру.

Тем не менее, самые мудрые и опытные офицеры не были столь спокойны. Они видели, что со дня перехода через Неман армия —   даже без учета различных сражений —   уменьшилась на треть, она не в состоянии обеспечить себя провиантом даже с помощью мародерства, в этой стране, столь бедной самой по себе, и притом еще разоренной русской армией.

Они были встревожены пугающим масштабом смертностью лошадей, и как результат —   выходом из строя большей части кавалерии, сложности в передвижении артиллерии, фургонов, перевозящих медикаменты и полевых госпиталей, что приводило к тому, что больные и раненые были лишены необходимой медицинской помощи. А что, если армия будет разгромлена, и как она сможет поддерживать свою боеспособность в еще более тяжелых обстоятельствах, чем те, в которых она пребывала ранее? И, обуреваемые беспокойством, эти офицеры не могли не замечать того изумительного порядка, с которым русские вели свое отступление. Прикрытые мощными казацкими полками, они не бросили ни одной пушки, ни одной повозки, ни одного раненого или больного. Более того, они знали, что император Александр призвал каждого россиянина встать на защиту своей страны, и что с каждым нашим шагом мы становились все слабее и слабее, а они все сильнее и сильнее.

В Витебске Император пробыл пятнадцать дней. Каждое утро в шесть часов перед своим дворцом он устраивал смотр своей Гвардии, участия в котором он требовал от каждого солдата, и даже приказал снести несколько домов для того, чтобы увеличить размеры площади, на котором проходили эти смотры.

В эти моменты, будучи окруженным всеми своими офицерами, он вдавался в мельчайшие детали, связанные с управлением армией. Вызывались интенданты и офицеры медицинской службы, чтобы сообщить о состоянии вверенных им складов и о том, каково состояние госпиталей —   более того, он требовал доложить, сколько бинтов выделялось для ухода за ранеными. И весьма часто, его ответом на предоставляемую ему информацию был выговор или суровое порицание.

Здесь я могу особо отметить, что ни один генерал никогда не уделял более внимания питанию и медицинскому обеспечению своей армии, чем Наполеон. Ведь недостаточно, однако, просто отдавать приказы: те, кто получал их, должны были иметь возможности для их исполнения. Поставленные задачи сами по себе должны быть разумными, и в то же время, как их можно было реализовать, учитывая существующее положение вещей? Быстрота движения, сильная скученность войск, плохие дороги, нехватка фуража —   все эти факторы сильно подрывали работу госпиталей и медицинскую службу в целом. Солдаты, которые никогда не испытывали трудностей в этих вопросах, довольствовались только руганью, проклиная бездействие и нечистоплотность интендантов и подрядчиков. А когда они узнавали, что кто-то умер на дороге или в госпитальной повозке, говорили: «Как это печально, ведь Император так заботился о нем».

На одном из парадов, о котором упоминалось ранее, генерал Фриан был назначен командующим пеших гренадеров Гвардии вместо генерала Дорсенна, погибшего в Испании. Сам Наполеон, с саблей в руке, стоя перед строем гренадеров, поздравил и обнял его.

В течение первых дней августа русские с переменным успехом периодически атаковали наши аванпосты, но поскольку все было готово к дальнейшему продвижению вперед, Император решил идти к Смоленску по левому берегу Днепра. Движение началось 10-го августа, другие корпуса отправились на Оршу. Возле Россасно через Днепр был переброшен понтонный мост. 3-й и 4-й корпуса, кавалерия и Гвардия совершили переход, а затем быстрым шагом пошли на Смоленск. Одновременно с ними 1-й и 8-ой корпуса вышли из Орши и тоже отправились на Смоленск, а 5-й корпус, форсировавший Днепр у Могилева, шел справа. Все эти маневры были выполнены с такой быстротой и точностью, которую оценили сами русские. Император покинул Витебск 13-го и пересек Днепр у Россасно. 14-го авангард неприятеля, стоявший в Красном, подвергся атаке короля Неаполя и маршала Нея. 15-го наш генштаб прибыл в Корытню, а авангард находился уже недалеко от Смоленска. Русские военнопленные убедили Императора, что русская армия оставила город. Однако 16-го некоторые штабные офицеры и их помощники, которых отправили в город, чтобы организовать квартиры, обнаружили наш авангард сражающимся с врагом, а значит сведения, полученные от пленных, оказались ложью. Правдой было то, что генерал Барклай, прикрывавший Смоленск на другом берегу реки, определив суть наших маневров на левом берегу, поспешно двинулся в город. Он приказал князю Багратиону занять Дорогобуж, находившийся в его тылу, на дороге, ведущей в Москву, чтобы защитить этот путь к столице, а сам приготовился защищать Смоленск.

Император двинул вперед свои колонны, а авангард противника постепенно отступал, и вечером мы стояли под стенами этого города.

Смоленск стал известен благодаря старинным войнам между Россией и Польшей, долгое время оспаривавших друг у друга право владеть им, но после того, как Польша полвека назад, передала его своему врагу, стал русским во всех отношениях. Его высокие стены, укрепленные башнями, по-прежнему хранят свидетельства своего прежнего значения. Хотя эти оборонительные сооружения были построены не по современной системе, и не имеют ни одного из достоинств, имеющихся у наших укрепленных городов, большая протяженность стен —   около 4000 туазов[35], их высота —   25 пье[36], их толщина —   10 пье, широкий ров, обрамленный контрэскарпом с chemin couvert[37] —  все это пресекало любые попытки взять крепость штурмом. Его крепостные стены были также снабжены большим количеством пушек, пригороды укреплены, а дома снабжены бойницами.

Пригород, находившийся на противоположном берегу Днепра имел форму амфитеатра. Русские заняли господствующие над пригородом высоты, чтобы в случае необходимости поддержать защитников города. Вечером Император осмотрел всю окружающую местность, и сформировал свою армию в форме полукруга, обоими флангами примыкающую к Днепру. Крайним слева стоял 3-й корпус, затем, последовательно, 1-й и 5-й корпуса, на крайнем правом фланге кавалерия короля Неаполя. Императорская Гвардия находилась в резерве, в тылу центра, там же, где и генштаб. 4-й корпус все еще был позади, а 8-й, сделавший ошибочный маневр, также отсутствовал[38]. Ночь мы провели в бивуаках, и, вопреки нашим ожиданиям, на следующее утро все еще было тихо. Я уже говорил, что Император ожидал атаки русских у стен города, и потому предпочел подождать, но, в два часа, не видя никаких действий противника, отдал приказ атаковать первым. Войска 3-го и 1-го корпусов атаковали пригороды. Русские, изгнанные из chemin сouvert, отступили в город, а наши пушки открыли огонь, но стены крепости были весьма крепки, так что этот залп не нанес большого урона. У меня была возможность лично в этом убедиться, поскольку я тогда получил приказ от Императора посетить наши батареи. И поэтому, опираясь на единодушное мнение офицеров-артиллеристов, он отказался от намерения штурмовать крепость тем же вечером, и, прекратив стрельбу, отложил до утра любые дальнейшие попытки. Обсуждая впоследствии события этого дня в своих палатках, ветераны Египетской кампании говорили, что толщина стен Смоленска напомнила им о Сен-Жан д’Акр[39].

На рассвете 18-го августа, некоторые из наших солдат, не увидев никого на стенах, совершили вылазку в город, и, убедившись, что он покинут, мы немедленно завладели им. Уходя, русские подожгли его, мосты тоже были уничтожены, а сами они находились на противоположном или правом берегу. В течение всего времени, пока мы строили мосты, они вели по нам плотный прицельный огонь, и так продолжалось весь день. С наступлением темноты, генерал Барклай, после сожжения пригорода на правом берегу, продолжил свое отступление по Московской дороге. На следующий день наш генштаб расквартировали в Смоленске.

19-го августа 3-й и 1-й корпуса перешли через Днепр, продолжая преследовать врага. Маршал Ней[40] настиг русских у Валутиной Горы, что в двух лье от Смоленска, и после отчаянного сопротивления наголову разбил неприятеля. 8-й корпус получил приказ пересечь реку выше Смоленска для того, чтобы атаковать противника с тыла, но он отставал, и его отсутствие не позволило в этот день достичь полного успеха. Я не знаю причин, по которым он либо шел медленно, либо блуждал неизвестно где, но какими бы они ни были, Император некоторое время очень сердился на герцога Абрантеса[41], и даже отказался принять его, когда тот наконец появился.

Доблесть, которую проявил в тот день 3-й корпус, было таков, что русские думали, что они сражаются с Императорской Гвардией. Император, который был свидетелем этой схватки, вновь посетил поле боя на следующее утро, и там, окруженный убитыми, он провел смотр участвовавшим в этой битве войскам.

Он похвалил их за доблесть и выразил глубокое сожаление по поводу гибели генерала Гюдена, который был убит, идя во главе своей дивизии. Потом Император наградил всех отличившихся. Только что созданному 127-му полку он вручил орла.

Авангард возобновил преследование противника, а Наполеон вернулся в Смоленск размышлять над новыми операциями.

Наши потери в битвах под Смоленском и Валутино составили более 8000 человек, противник потерял еще больше, и все же это не была одна из тех решающих побед, после которых наступает мир. Мы никого не взяли в плен, и русская армия вновь, поддерживая идеальную дисциплину, отступила.

Многие из нас полагали, что Император остановится и разместит свою армию на участке между Двиной и Днепром, имея главное превосходство в том, что он захватил Смоленск, что и сделало бы его хозяином обоих берегов Днепра. Если бы он последовал этому плану, 10-й корпус еще до окончания кампании захватил бы Ригу. И тогда армия могла бы отдохнуть и восстановить свои силы, было бы сформировано правительство Литвы, и эта провинция могла бы усилить нашу армию своими воинами, на чью преданность вполне можно было рассчитывать.

Возможно, поступить так было бы правильнее всего, но ощущавший себя хозяином положения Император не желал ничего знать: он был настроен на бой и действительно считал, что, энергично преследуя русских по Московской дороге, он рано или поздно вынудит их дать генеральное сражение, результатом которого будет мир. Тем не менее, идя вперед, мы не могли не знать, что будем нести огромные потери. Достаточно было уже того, что мы уже видели —   это сожженные и обезлюдевшие деревни, полное отсутствие скота, зерна и фуража. То, как русские поступили со Смоленском, доказывало, что они пойдут на любые жертвы, лишь бы навредить нам.

Шедший в авангарде король Неаполя постоянно жаловался, что его люди вымотаны, а лошади падают от истощения. Солома с крыш была единственной пищей последних, и Мюрат был убежден, что дальнейшее продвижение приведет к полной потере и тех, и других. Однако его мнение проигнорировали, и наступление продолжалось. В Смоленске генштабу выделили несколько дней отдыха, если можно назвать отдыхом жизнь в таком городе. Он горел в нескольких местах, раненые русские погибали в огне, а жители бежали из своих домов. Пожар, в конце концов, был потушен, но уцелевшие дома подверглись разграблению. Среди всех этих беспорядков мы не видели ни одного местного жителя, но потом, прикрытых лохмотьями и умирающих от голода, мы обнаружили их в главном храме. Император был страшно недоволен всем этим. Вечером он избил генерала и приказал собрать гарнизон, который состоял из Императорской Гвардии. Каждому полку был отдан под контроль определенный участок города и строгий приказ остановить мародерство.

Перед отъездом Наполеон учредил администрацию своих новых завоеваний. Он назначил губернатора и интенданта для Смоленской губернии, организовал там второй большой армейский dépôt[42], а также несколько провиантских складов и больницу.

Армия двигалась тремя колоннами: король Неаполя командовал авангардом, 1-й, 3-й и 8-ой корпуса, а также Императорская Гвардия с генштабом шли вслед за ним по главной дороге. 5-й корпус сформировал правый фланг, а 4-й —   левый, между всеми подразделениями поддерживалась дистанция в одно-два лье.

Дорога из Смоленска в Москву пролегает через обширные равнины, иногда встречались небольшие возвышенности. Возле Дорогобужа и Вязьмы есть и леса. Страна густо заселена, поля ухожены, деревни, как это обычно бывает на всей территории России, построены из дерева. В городах дома каменные, в них много церквей и колоколен, иногда нам попадались очень красивые усадьбы, в частности, их очень много в окрестностях Москвы. Путешественник, даже не посмотрев на карту, легко поймет, что он уже за пределами Польши. Евреи исчезли, а русские мужики, хотя и столь же далекие от цивилизации и свободы как и польские крестьяне, более ни в чем на них не похожи. Русские —   высокого роста и крепкого телосложения, поляки маленькие и жалкие. Последние стали более грубыми, хотя раньше были просто дикими. Если бы это была обычная война, мы бы могли иметь от России некоторые ресурсы, но в данном случае, русская армию, согласно своему плану сжигала и разрушала все на своем пути. Со своей стороны мы окончательно завершали эти разрушения. Мы никак не могли добраться до неприятельской пехоты. Нашему авангарду оставалось только биться с их легкой кавалерией, которая оказывала сопротивление ровно столько времени, сколько нужно было основным частям, чтобы спокойно отступить.

Король Неаполя отличался от других как активностью, так и храбростью —   всегда во главе своего корпуса, он лично направлял огонь своих легких войск и стрелков, в своем своеобразном головном уборе, украшенным плюмажем, отличающим его от солдат и привлекающим внимание противника[43]. Император, ожидавший каждый день, что русские остановятся и дадут бой, позволил себе быть так настроенным на взятие Москвы, что просто не думал об усталости своей армии, и не осознавал, что он уже утратил с ней свою связь. 25-го генштаб был в Дорогобуже, 26-го и 27-го —   в Славково, 28-го около Семлево, 29-го —   в одном лье от Вязьмы, 30-го —   в Вязьме, 31-го —   в Величево[44], и 1-го сентября —   в Гжатске[45], в тридцати восьми лье от Москвы. Мы не могли удержаться от чувства сожаления, будучи свидетелями уничтожения пожаром маленького городка Вязьма. Проходя по этому городу, Император наткнулся на группу из нескольких солдат, которые грабили склад спиртных напитков —   он был подожжен, и это зрелище настолько разозлило его, что он кинулся на расхитителей не просто с упреками, но и с хлыстом в руке.

Невозможность догнать русскую армию и созерцание того опустошения, которое она оставила на его пути, таким образом, сорвавшее его планы, сделали Наполеона крайне раздражительным, а окружавших его —   жертвами его плохого настроения. И когда, прибыв в Гжатск, он узнал, что противник остановился, чтобы вступить в бой, не было более радостной для него новости, чем эта.

Новым командующим русской армии вместо генерала Барклая стал генерал Кутузов. Император Александр возлагал все надежды на этого нового генерала, а армия и народ тоже разделяли его уверенность. Чтобы оправдать их чаяния, Кутузов решил рискнуть и дать генеральное сражение. К этому можно добавить, что наша близость к Москве немало способствовала принятию этого решения. В июле император Александр посетил этот город. Его встретили восторженно. Дворяне и купцы единодушно пожертвовали крупные суммы денег в пользу армии, а взамен обрели уверенность в том, что противник никогда не войдет в Москву. И все это вместе взятое укрепило мысль русского генерала попытаться дать бой, прежде чем отказаться от города. В качестве места сражения он выбрал позицию Бородино, находившимся в пяти лье от Можайска и в двадцати пяти из Москвы.

Получив эту информацию, Император ознакомил с ней генералов, для этого ему потребовалось пробыть в Гжатске три дня. 4-го армия снова двинулась в сторону вражеских аванпостов, так что 5-го мы были уже на месте.

Армия генерала Кутузова насчитывала 100 000 пехоты и 30 000 кавалерии. В это соединение входили две русские армии и присланное из Москвы ополчение.

Река Колоча прикрывала его правый фланг, который занимал территорию до самой Москвы-реки, и там стояло множество пушечных батарей. Его центр помещался за оврагом, и был защищен тремя мощными редутами. Левый фланг располагался перед лесом, простиравшимся вдоль старой Московской дороги, и тоже был защищен редутом. И, наконец, еще один редут, построенный в 1200-х туазах перед центром, являлся своеобразным форпостом в силу занимаемой им позиции.

Первым приказом Императора был штурм и захват этого редута. Утром 5-го сентября генерал Компан с 1-м корпусом после троекратного взятия и троекратной утери захватил и удержал этот редут[46]. Затем подошла наша армия и лагерем расположились непосредственно перед неприятельскими позициями. Император приказал поставить свои палатки на возвышенности около дороги, на околице села Валуево, а Императорская Гвардия разбила свои палатки вокруг, выстроив их в каре.

6-е сентября было посвящено рекогносцировке позиций противника, и назначению каждому подразделению его позиции в предстоящей битве. Император решил атаковать центр и левый фланг русских, и захватить построенные там редуты.

Поэтому он поместил 6-й корпус[47] справа от старой дороги; 1-й и 3-й корпуса —   в центре, напротив больших редутов, кавалерия —   за ними, около захваченного накануне редута. Императорская Гвардия находилась в резерве, а 4-й корпус был на крайнем левом фланге, недалеко от деревни Бородино. Общее количество войск не превышало 120 000 человек. Говорили, что Императору предлагали начать действовать на своем правом фланге, с тем, чтобы направить противника влево и заставить его бросить свои позиции —   но Наполеон принял решение сражаться, он все еще полагал, что битва необходима, и не был склонен позволить неприятелю вновь сбежать от него.

Мы, то есть генштаб, провели весь этот день в своей штаб-квартире, и впечатление от него, вероятно, никогда не сотрется из моей памяти. Нам было грустно, и нас мучило какое-то странное гнетущее ощущение при виде двух армий, желающих перегрызть друг другу глотки. Каждый полк получил приказ явиться в своей лучшей одежде. Императорская Гвардия, в частности, казалось, готовилась скорее для парада, чем для битвы. Ничто не поразило меня более, чем хладнокровие этих старых солдат. На их лицах не было ни тревоги, ни волнения. Для них это была лишь еще одна битва, а значит, еще одна победа, и, наблюдая за ними, я не мог не проникнуться излучаемой ими уверенностью.

Вечером приехал г-н Боссе, префект Императорского дворца и презентовал Императору портрет его сына[48]. Это событие казалось приятной приметой. А вскоре после этого из Испании прибыл полковник Фавье, чтобы рассказать Императору о положении наших дел в этой стране после проигрыша битвы при Саламанке. Наполеон, несмотря на то, что был очень занят, весь вечер уделил встрече с полковником.

7-го сентября, в два часа утра, обе армии были приведены в полную боевую готовность —   с тревогой каждый ожидал, чем закончится этот знаменательный день. Одна из сторон должна была либо победить, либо погибнуть. Для нас поражение означало полное уничтожение. Для русских —   сдачу Москвы и гибель их великой армии —   их единственной надежды. В обеих армиях прибегали ко всем способам, чтобы воодушевить своих солдат. В русской армии священники, несущие священные иконы, проходили по рядам и благословляли преклонявших колени солдат; в то же время их генерал тоже взывал к религиозным чувствам, свойственным русским солдатам. «В православии, — восклицал Кутузов, — я хочу победить или умереть! И я молюсь, чтобы даже умирая, я видел вашу победу. Солдаты, помните о ваших женах и ваших детях, умоляющих вас о помощи. Помните о вашем государе, чей взор устремлены на вас, и еще до того, как наступит новый день, пусть ваша вера и ваша верность обагрит эти родные вам равнины кровью захватчика и его армии!»

Маршалы французской армии собрались около большого редута, чтобы получить последние распоряжения Императора. И как только блеснули первые лучи солнца, он воскликнул: «Это солнце Аустерлица!» Бил барабан бил, и командиры читали своим солдатам следующее воззвание: «Солдаты! Вот битва, которую вы так желали! Победа теперь зависит от вас, она нам необходима, она даст нам обильные припасы, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение на родину. Ведите себя как под Аустерлицем, Фридландом, Витебском и Смоленском, чтобы самые отдаленные потомки приводили в пример ваше поведение в этот день. Пусть о вас скажут: „Он был в этой великой битве под Москвой“».

Солдаты ответили аплодисментами, выстрелила пушка, и битва началась.

С этим же сигналом Императорская Гвардия и Императорский штаб покинули лагерь. Мы собрались на захваченном накануне вечером редуте, где Император теперь разместился тоже. Атака шла по всей линии фронта, и впервые Император не принимал в ней личного участия. Он находился в четверти лье от поля сражения, получал сообщения от генералов, и отдавал приказы так, как будто и не было этого расстояния. Никогда еще наши солдаты не дрались так страстно, как в этот день.

Маневрировать было почти невозможно. Мы яростно шли вперед, а 1-й и 3-й корпуса дважды захватывали два редута левого фланга русских. Большой редут, находившийся на правом фланге, взяли наши кирасиры, потом его снова отбили русские, и наконец его снова заняла 1-я дивизия 1-го корпуса, временно руководимая вице-королем[49].

4-й корпус захватил Бородино и нес на себе всю тяжесть давления, оказываемого на него правым флангом русской армии, стремившегося разрушить наши позиции. В тот момент боя, я был послан с приказом к вице-королю, которого я нашел в окружении его солдат, и я могу смело утверждать, что точно знаю, с какой отвагой он отражал вражеские атаки. И в самом деле, не было такого офицера, который бы возвращаясь с поля боя, не приносил бы Императору известия о героических подвигах кого-либо из его солдат. И теперь мы одержали победу на всех участках поля сражения. Русские были изгнаны со всех своих позиций, и тщетно пытались отбить их. Часами они стояли не предпринимая никаких действий, а наша артиллерия косила их своим огнем, а последние два часа, можно сказать, что дрались только для того, чтобы обеспечить отступление. Мне сказали, что маршал Ней умолял Императора позволить Молодой Гвардии выйти вперед и полной победой закончить сражение. Тот отказался, не желая, как он выразился, ничего оставлять на волю случая. Генерал Кутузов отступил вечером, но наши войска были настолько вымотаны, что отказались от преследования и стали бивуаком на поле боя.

Обе стороны понесли огромные[50] —  28 000 французов и 50 000 русских. Среди погибших у русских, например, можно назвать имена принца Евгения Вюртембергского и князя Багратиона. А с нашей стороны я упомяну генерала Монбрена, командующего кавалерийским корпусом, и генерала Коленкура, брата герцога де Виченцы, и личного адъютанта Императора. Последний глубоко скорбел о своем начальнике главной квартиры, с которым он был в прекрасных отношениях. Он заменил убитого генерала Монбрена и погиб на большом редуте. Множество офицеров всех рангов остались на этом поле боя.

На следующее утро, 4-й корпус[51] продвинулся вперед по старой Московской дороге, и генерал Кутузов, опасаясь разрыва связей между подразделениями русской армии, принял решение отступать и далее. На следующий день после сражения мы с Императором посетили поле битвы. Ужасное зрелище —   вся земля была покрыта мертвыми. Мы видели все виды ран и страданий, но, все-таки, как убитых, так и раненых, русских было больше, чем наших. Также Император посетил раненых и приказал хорошо заботиться о них.

В тот же день армия продолжила марш на Москву, по-прежнему разделившись на три колонны. Захват столицы, как мы полагали, означал нашу полную победу, ибо Император был уверен, что именно там должен был быть подписан мир. Русский авангард защищал Можайск ровно столько времени, чтобы успеть его поджечь. Генштаб разместился там 10-го сентября. Именно в Можайске князь Невшательский предложил мне, рекомендовать меня Императору как кандидата на должность командира 4-го пехотного полка в связи с гибелью полковника Масси, который был убит в самом конце сражения. Я принял это предложение с благодарностью, и на следующий день я покинул Можайск, чтобы присоединиться к моему новому полку.

На этом я завершаю первую часть своего дневника. Во второй части я ограничусь только историей 4-го полка и 3-го корпуса, в котором был этот полк.

Изредка, однако, я позволю себе небольшие очерки о боевых действиях других подразделений нашей армии, поскольку это поможет лучше понять и осознать роль 3-го корпуса, который принимал в них участие.

Часть вторая

Глава I

Описание 3-го корпуса и 4-го полка. — Марш из Можайска в Москву. — Пожар Москвы. — 3-й корпус на дорогах, ведущих во Владимир и Тверь. — 3-й корпус входит в Москву и занимает пригороды. — Маневры русских. — 3-й корпус в Богородске. — Возвращение в Москву. — 18-е октября. — Приказ отступать.

Я уехал из Можайска в полдень 12-го сентября и в тот же день вечером прибыл в штаб-квартиру маршала Нея, в деревню, находившуюся недалеко от Кубинского. Полки 3-го корпуса располагались бивуаком вокруг этой деревни. Маршал принял меня очень тепло, как и всегда: я служил ранее под его началом, и теперь вдвойне был благодарен судьбе за то, что мне снова предстояло служить в его корпусе.

На следующее утро в качестве командира полка я был принят генералом д’Эненом, командиром бригады.

Вот как выглядела общая структура 3-го корпуса.

Маршал Ней —   командующий корпусом;

Генерал Гуре —   начальник штаба;

Командиры дивизий —   генералы Ледрю и Разу;

Бригадные генералы —   1-я дивизия —   Жангу, Леншантен и Брюни, 2-я дивизия —   Жубер и д’Энен;

Две бригады легкой кавалерии —   Берман и Вальмабель;

Артиллерия —   Фуше.

1-я дивизия состояла из 24 полка легкой пехоты и 46-го и 72-го линейных пехотных полков.

2-я дивизия состояла из 4-го, 18-го и 93-го линейных пехотных полков.

4-м полком командовал полковник Фезенсак —   автор этих строк. 18-м и 93-м —   полковники Пеллепорт и Бодэн.

Третья пехотная дивизия, состоявшая из вюртембержцев, находившихся под командованием генерала Маршана, уменьшилась до 1000 человек. Когда кампания только начиналась, ей командовал принц Вюртембергский. Император строго упрекал его из-за чрезвычайно низкого уровня дисциплины его подчиненных, да еще и французы сильно преувеличили эти сведения. Принц Вюртембергский стремился навести порядок, но, поскольку только благодаря мародерству можно было выжить, его голодающие солдаты разбежались кто куда, а сам принц, больной и расстроенный, покинул армию.

4-й линейный, образованный в первые годы революции, прошел все кампании в Германии, и в списке его полковников числился Жозеф Бонапарт.

В тот период времени, когда я стал командиром полка, офицеры подразделялись на три класса: первый, состоявший из выпускников военного училища —   были инициативны и образованы, но неопытны. Кроме того, они были еще очень молоды и незрелы, и уже начали уступать чрезмерным нагрузкам этой утомительного кампании. В то же время, второй класс состоял из старых унтер-офицеров, полное отсутствие образования которых не позволяло им продвигаться по карьерной лестнице, но они были назначены на офицерские должности, чтобы служить примером для молодых и восполнить огромные потери этой ужасной кампании.

3-й, и наименее многочисленный класс являлся чем-то средним между первыми двумя —   он состояла из образованных офицеров в самом расцвете своих сил —   приобретших жизненный опыт и воодушевленных благородным стремлением отличиться и сделать свою карьеру.

Генерал Ледрю, командующий 1-й дивизией, долгое время занимавший этот пост, был прекрасно знаком со всеми деталями службы, как в условиях мира, так и войны.

Генерал Разу, командующий 2-й дивизией и военный с большим опытом, был настолько близорук, что вынужден был полагаться на помощь своего окружения, чтобы различить даже самые близкие объекты. Это не могло не отражаться на уверенности в его действиях во время боя.

Еще я могу упомянуть бригадных генералов Жубера —   офицера среднего уровня, и генерала д’Энена; долгое тюремное заключение в Англии уничтожило в последнем солдата.

Полковники были в большинстве своем хорошими солдатами. Полковник Пеллепорт, который пришел в 18-й полк в качестве добровольца, сделал в нем карьеру и теперь им прекрасно руководил.

Но главное преимущество 3-го корпуса состояла в том, что им командовал маршал Ней, чьим мужеством, настойчивостью и присутствием духа, мы будем в дальнейшем иметь столько поводов восхищаться. В первый же день я был как малочисленностью, так и истощенностью солдат корпуса. Сидя в штабе, мы видели только цифры и совершенно не задумывались об их сути, и потому не имели правильного представления о том, каково было реальное состояние армии. Теперь, приняв командование полком, я должен был изучить все детали и реально осознать весь тот масштаб проблем, о которых я раньше имел весьма слабое представление. Из тех 2800 солдат, которые составляли 4-й полк при пересечении Рейна, в настоящее время осталось только 900. Таким образом, четыре батальона были переформированы в два, и в каждой роте было вдвое больше офицеров и сержантов. Одежда солдат была в очень плохом состоянии, особенно обувь. У нас все еще имелось немного муки, а также несколько овец и коров, но эти ресурсы угрожающе быстро таяли. Для того чтобы пополнять их, нам приходилось постоянно перемещаться, и в течение двадцати четырех часов мы полностью исчерпывали запасы нового, занятого нами места. То, что я подробно рассказываю о своем полке, касается и других полков 3-го корпуса, особенно почти полностью уничтоженного вюртембергского. Таким образом, можно уверенно заявить, что корпус, который первоначально состоял из 25 000 солдат, в настоящее время не насчитывал и 8000. Среди множества выбывших из полков по причине ранения в разных боях офицеров, особенно ощущалось отсутствие полковников 46-го, 72-го и 93-го полков. Никогда еще мы не несли такие тяжелые потери, и никогда еще боевой дух армии не был настолько поколеблен. Солдаты были мрачны, и гнетущая тишина заменила собой веселые песни и смешные истории, которыми прежде солдаты развлекали себя во время марша. Офицерам и самим было неспокойно, их чувства долга и чести притупились, и это уныние, свойственное разбитой армии, было весьма необычным после решительной победы, открывшей нам врата Москвы.

Но мы продолжали идти вперед, тремя колоннами, в том же порядке, в котором мы шли, до битвы у Бородино.

Король Неаполя король шел в авангарде с кавалерией, 1-м и 3-м корпусами. Императорская Гвардия генштаб за ним.

5-й корпус шел справа.

4-й —   слева.

В целом марш проходил в полном порядке —   генералы и офицеры всегда были во главе своих войск.

Генерал Кутузов, полагая, что больше не сможет защищать Москву, отозвал свой авангард, и ушел по Тверской и Владимирской дорогам, оставив столицу открытой.

13-го сентября французская армия стояла бивуаком в Перхушково, а на следующее утро ее авангард вошел в Москву. Несколько московитов пытались защитить Кремль, но вскоре они были разогнаны. Авангард продолжил свой марш и прошел через весь город. Император со своей Гвардией устроился в Кремле. 1-й и 3-й корпуса стояли в четверти лье, им было приказано не входить в город. И хотя мы находились достаточно далеко от завоеванной нами древней столицы, тем не менее, достаточно близко, чтобы испытать чувство восхищения от ее размеров, ее многокрасочных крыш, церковных куполов, а также бесконечного разнообразия ее многочисленных дворцов и других зданий. Мы считали этот день одним из счастливейших, потому что он знаменовал собой конец нашего похода, поскольку победа в битве под Москвой и ее захват означали конец войны.

Но эти сладкие ожидания были разрушены беспрецедентным в истории мира событием, который доказал, что с русскими договор невозможен. Город, который они не смогли защитить, они сожгли собственными руками.

Пожар этот был подготовлен заранее. Губернатор Ростопчин собрал огромное количество горючих материалов, якобы для того, чтобы построить воздушный шар, который должен был сжечь своим огнем всю французскую армию. В то же время его прокламации, уверяли жителей Москвы, что на самом деле русская армия побеждает. У Смоленска французов избили, у Москвы-реки им нанесли тяжкое поражение, и если русская армия сейчас отступает, то это только для того, чтобы занять лучшую позицию и получить подкрепления. Но, несмотря на эти заверения, знать покинула Москву, архивы и сокровища империи были вывезены, а когда французская армия предстала перед вратами города, правду скрыть стало уже невозможно. Одни жители обратились в бегство, другие остались в своих домах, веря в то, что французы —   в собственных интересах —   пощадят Москву. Утром 14-го, губернатор собрал около трех или четырех тысяч человек —   главным образом, из низов общества, а, кроме того, среди них было несколько преступников, которых специально отпустили на свободу для данного дела. Им раздали горючие вещества, и полицейским было приказано развести их по городу.

Уничтожение пожарных насосов и бегство гражданских властей вслед за армией послужили сигналом к поджогу города.

Наш авангард, пройдя через весь город, нашел его почти совершенно обезлюдевшим. Жители, запершись в своих домах, там ждали нашего решения об их судьбе. Едва Император утвердился в Кремле, когда вспыхнул Базар[52], —  огромное здание, в котором находилось более 10 000 лавок. И весь следующий день, и все последовавшие за ним все кварталы города полыхали. Сильный ветер способствовали быстрому распространению пожара, его невозможно было остановить из-за столь безжалостного уничтожения пожарных насосов. Правда, некоторые из поджигателей были пойманы и тотчас расстреляны. Они заявляли, что они лишь выполняли приказ губернатора, и безропотно встретили свою судьбу. Дома теперь грабили активнее, отбросив всякую щепетильность, ведь в противном случае они были бы просто поглощены огнем, и, к сожалению, это разграбление сопровождался эксцессами, которые всегда бывают в таком случае. Океан огня, который мы видели из нашего лагеря, тревожил нас, и я решил посетить наш штаб, чтобы выяснить обстановку.

Я вошел в город один, но вскоре огонь перекрыл мне дорогу к Кремлю. Тем не менее, ни опасность гореть заживо, ни погибнуть в руинах сгоревшего дома, не снизили жажды грабежа. По улицам бродили местные жители —   изгнанные из своих домов нашими солдатами и пожаром. Одни предались отчаянию, другие были мрачны и молчаливы. Я вернулся в лагерь глубоко тронутый тем, что я видел, и решил уделить все свое внимание своему полку, чтобы максимально облегчить его жизнь и по возможности избавить от страданий, которых я был не в силах устранить совсем. Три дня прошли в инспекциях и смотрах. Я встретился с каждым офицером индивидуально, и лично сам ознакомился с послужным списком каждого из них. Я ознакомился, насколько позволяло наше положение, со всей структурой полка, и свет московского пожара сопровождал все эти мероприятия. Все входы в город были перекрыты, но, поскольку грабежи продолжались, а Москва была нашим единственным источником провизии и других ресурсов, было ясно, что те, кто придут последними умрут от голода. В молчаливом согласии с полковником 18-го полка, мы позволили нашим солдатам принять участие в грабежах. Ведь, в конце концов, необходимо было приложить немало труда, чтобы принести хоть что-нибудь. Возвращаясь, наши солдаты должны были пройти через лагерь 1-го корпуса, стоявшего непосредственно перед нашим, и сохранить свою добычу они могли только выдержав либо нападения его солдат, либо Императорской Гвардии, гренадеры которой хотели унести с собой буквально все. Возможно, никто не участвовал в разграблении города меньше чем мы. По истечении шести дней пожар прекратился, поскольку гореть уже было нечему. Девять десятых Москвы исчезло с лица земли, и Император, который на время пожара удалился в Петровский замок, снова вернулся в Кремль и там ждал переговоров о мире, на который все еще надеялся.

Тем не менее, не обескураженный потерей Москвы, император Александр усмотрел в ее захвате дополнительный повод для продолжения войны.

Генерал Кутузов, справедливо полагая, что после выхода из Москвы, мы направимся на юг, ушел с Владимирской дороги, и, обогнув Москву, пошел на Калугу и Тулу. Этот марш, озаряемый светом московского пожарища, крайне озлобил русскую армию. Кутузов остановился у Нары, в двадцати пяти лье от Москвы, построил там новые редуты, и таким образом перекрыл подходы к Калуге и Туле. Поэтому, чтобы попасть в южные провинции, нам нужно было победить во второй раз. В то же время русская армия восполнила свои потери за счет новобранцев, пополнила свои ресурсы, и, обновившись, обрела новый боевой дух. Пока русские готовились к новым боям, тема мира была основной темой наших разговоров на аванпостах, и он все еще верил в заключение мирного договора. Король Неаполя в сопровождении авангарда напал на Калугу, где находился укрепленный лагерь русских, а 3-му корпусу было приказано идти на север, на Тверскую и Владимирскую дороги, где находился неприятельский обсервационный корпус.

Впервые во главе своего полка я шел по руинам Москвы. Это было ужасное, и в то же время необычайное зрелище. Одни дома были разрушены до самого фундамента, от других остались почерневшие от дыма и копоти стены. Улицы завалены всевозможными обломками и ужасный запах гари. То тут, то там нам попадались либо особняк, либо храм или дворец, а вокруг —   руины и полная разруха. Церкви, особенно, с их разноцветными куполами, пышностью и разнообразием их форм, напоминали нам о былой красоте Москвы. Теперь они стали убежищем для тех, кого наши солдаты выгнали из их уцелевших домов. Эти несчастные, блуждающие, словно призраки среди руин и одетые в лохмотья, прибегали к наиболее тяжким способам, чтобы продлить свое жалкое существование. Иногда они ели сырые овощи, найденные в садах, а иногда разрывали на мелкие куски трупы валявшихся на улицах мертвых животных. Некоторые из них прыгали в реку, чтобы спасти хотя бы часть зерна, выброшенного их согражданами в воду, и которое теперь пребывало в состоянии брожения. Бой барабанов и звуки военной музыки, которые сопровождали наш марш, сделал это зрелище еще печальнее, отождествляя триумф с разрушениями, страданиями и смертью. Пройдя через весь этот огромный город, мы были расквартированы в деревнях на Ярославской и Владимирской дорогах. Меня поселили в усадьбе Кусково, принадлежавшему графу Шереметьеву, человеку неслыханно богатому и баловню судьбы. Его очаровательный дом был разграблен так же, как и другие. Исчерпав ресурсы этой деревни, мы вновь вошли в Москву, и были размещены в пригороде по Владимирской дороге.

Через этот пригород, расположенный в северной части Москвы, протекает река Яуза, впадающая в Москву-реку в центре города. Большинство домов здесь от других отделяют сады или ухоженные участки земли; имелось тут несколько дворцов: остальные дома были построены из дерева. Поскольку почти все они погибли в огне, нам пришлось поселять наши роты на значительном расстоянии друг от друга. Я находился в центре квартала, занимаемого моим полком и вместе со старшими офицерами жил в большом и неплохо сохранившемся каменном особняке. В бальном зале этого дома жило около сорока местных жителей. Я приказал своим солдатам защищать их и как можно более стараться смягчить их страдания. Но что же мы, которые испытывали недостаток во всем, могли еще сделать для этих бедных людей?

С большим трудом мы могли теперь купить черный хлеб и пиво, мясо стало редкостью. Мы отправляли хорошо вооруженные отряды за крупным рогатым скотом в окрестные леса, в которых прятались крестьяне, но очень часто эти отряды возвращались ни с чем. Таково было мнимое изобилие, которое мы приобрели, разорив город. И хотя хлеба и мяса не было, ликеры, сахар и сласти имелись в огромных количествах. Мы щеголяли в мехах, но не было ни обычной одежды, ни обуви, и мы стояли на пороге смерти от голода, хотя и с бриллиантами, драгоценными камнями и другими предметами роскоши окружавшими нас. Обнаружив, что множество русских солдат бродит по улицам Москвы, я арестовал пятьдесят человек, а затем отвел их в штаб.

Генерал, которому я доложил об этом, сказал, что я мог спокойно расстрелять их всех, и разрешил мне поступать так в будущем. Я никогда, однако, не воспользовался этим его разрешением. Нетрудно представить, как беспокойно было в Москве в период нашего там пребывания. Любой офицер и любой солдат могли бы рассказать что-нибудь об этом. Одной из самых ярких историй является та, что повествует о русском, который прятался в руинах какого-то дома и был найден французским офицером. Офицер жестами дал ему понять, что он будет защищать его, и так и поступал некоторое время, но, будучи позже при исполнении приказа, на вопрос другого командующего патрулем офицера он довольно необдуманно ответил: «Я рекомендую вам этого господина». Тот же, вложив совершенно иной смысл в эту рекомендацию и тон, в котором она была высказана, немедленно приказал расстрелять этого несчастного как поджигателя.

В первые дни пожара, молодой немец, студент-медик, нашел убежище в моем бивуаке. У него почти не было одежды, и, казалось, он совершенно потерял голову. В течение трех недель я заботился о нем. Он был очень благодарен мне за это, но ничто не могло излечить его от страха. Однажды я шутливо предложил ему записаться в мой полк. В тот же вечер он исчез, и больше я его никогда не видел.

А русская армия ежедневно укрепляла свои силы, стоя на берегах Нары, и различные партизанские отряды, которых было очень много в окрестностях Москвы, становились все смелее и активнее.

Город Верея подвергся внезапному нападению, а его гарнизон уничтожен. Некоторые войсковые подразделения а также обозы больных и раненых, стремящихся попасть в тыл, были отрезаны от Смоленской дороги. Казаки нападали на наших фуражиров, а крестьяне охотились на мародеров-одиночек. Король Неаполя, лишившийся почти всех лошадей, и солдаты которого были вынуждены питаться только кониной, каждый день посылал к Императору, умоляя его либо подписать мир, либо позволить ему отступать. Но Наполеон ничего не желал ни видеть, ни слышать, и взамен, его генералы получили только весьма странные приказы в ответ на свои просьбы. Например, навести порядок в Москве и защитить крестьян, чтобы они могли привозить свои товары на рынки, и это в то самое время, когда все окрестности были разорены этими же крестьянами, вставшими с оружием в руках против нас самих. Опять же, был отдан приказ закупить 10 000 лошадей в стране, где больше не существовало ни лошадей, ни людей. Затем нам сказали, что мы должны будем зимовать в разоренном городе, где уже в октябре месяце мы умирали от голода. Потом каждый полк получил приказ обеспечить себя зимней одеждой и обувью, а когда их командиры возразили, что у них нет ни ткани, ни кожи, ни других материалов, им сказали, что если они хорошо поищут, то все и найдут. И как бы специально для того, чтобы сделать последний приказ совершенно невыполнимым, дальнейшее разграбление города было строго запрещено, а вся Императорская Гвардия была собрана в Кремле. Имелись и губернатор и суперинтенданты, но прошел месяц, а наше положение никак не улучшилось.

10-го октября войска 4-го корпуса двинулись по Тверской дороге на Дмитров. Тем временем маршал Ней взял Богородск, что в двенадцати милях от Москвы по Владимирской дороге. Несколько дней прошли в строительстве казарм в окрестностях этого маленького городка, они предназначались для зимовки. В этом строительстве не было необходимости, оно не оказало никакого влияния ни на нас, ни на неприятеля. Я не был в Богородске, но вместе с отдельным подразделением своего полка находился в составе экспедиционного корпуса генерала Маршана, на реке Клязьме, между Тверской и Владимирской дорогами. Остальная часть моего полка был с маршалом Неем. Противник, как обычно, после нашего подхода отступил. Генерал Маршан построил небольшой форт на берегу Клязьмы, в том месте, где был атакован и уничтожен один из наших постов. Командование этой маленькой крепостью было поручено весьма талантливому офицеру, как вдруг генерал Маршан получил приказ возвращаться. Теперь мы не сомневались, что армия оставит Москву, поскольку более не намерена была защищать завоеванные ей позиции.

В течение всего времени, что я пребывал в этой экспедиции, я везде видел одни и те же страдания. У генералов имелись некоторые запасы провизии, у армии же, в целом, ее не было. Крестьяне прятали продовольствие, и не желали отдавать ее нам даже за деньги. Один из солдат моего полка, сын фермера из Кот д’Ор, умер у моего бивуачного костра. Этот молодой человек уже давно страдал от лихорадки, вызванной усталостью и недостатком правильного питания, и, в конце концов, он умер от истощения, и как только он перестал дышать, мы похоронили его у дерева. В его ранце мы нашли письма его матери, трогательные своей простотой. Я очень переживал смерть этого несчастного молодого человека, которого судьба обрекла на смерть так далеко от родины и семьи, в которой он был так счастлив.

Подобные случаи происходили повсеместно и постоянно, и я рассказал только об этом, свидетелем и участником которого я был, как печальном предзнаменовании всех тех ужасных бедствий, которые обрушились на нас. Наш отряд вернулся в Москву l5-го октября. Прошло два дня, а о нашем отъезде не было никаких новостей. 18-го Император назначил 3-му корпусу смотр в Кремле. Он был настолько торжественен и красив, насколько позволяли обстоятельства. Полковники соперничали друг с другом, стараясь изо всех сил представить свои полки как можно лучше. Посторонний зритель никогда не смог бы догадаться, сколько эти солдаты выстрадали и как страдают сейчас. Я убежден, что этот шикарный спектакль укрепил упрямство Императора, подогрев его уверенность в том, что с такими воинами нет ничего невозможного. В общей сложности личный состав 3-го корпуса не насчитывал и 10 000 человек. Г-н де Беранже, адъютант короля Неаполя, представил Императору отчет о стычке, которая состоялась у Винково накануне вечером, в которой наши войска были разбиты и отброшены назад.

Это сражение положило конец перемирию между форпостами. Оно также означало конец всех переговоров, и ускорение нашего отъезда. Император выглядел очень обеспокоенным. Он ускорил процедуру смотра, но все же назначил преемников на освободившиеся посты, а также наградил отличившихся.

Он никогда более не имел более подходящей ситуации, чтобы использовать те средства, которые он прекрасно знал, когда и как надо использовать, когда ему требовалось, чтобы армия приложила сверхъестественные усилия.

Я воспользуюсь этим благоприятным моментом, чтобы упомянуть имена тех офицеров моего полка, активности которых я имел возможность быть свидетелем, которые получили продвижение по службе[53]. Генерал, командовавший дивизией вюртембержцев и находившийся в подчинении у генерала Маршана, получил титул графа Империи, и денежный бонус 20 000 франков; безусловно, весьма слабая награда и понимание, какие мучения испытывают люди от усталости и лишений, число которых от 12 000 уменьшилось до 800. Едва смотр закончился, полковники получили приказ на следующее утро начинать марш. Я сразу же дал указания касательно загрузки фур полковой провизией. Муку, которую я не мог увезти, я оставил. Мне советовали ее уничтожить, но я не смог заставить себя лишить несчастных жителей того, что можно было бы считать некоторой компенсацией за все то зло, что мы им причинили, и я легко отдал им эту муку. Они благословляли меня, и я принял их добрые слова с волнением и радостью. Кто знает, может благодаря им, мне посчастливилось выжить?

Глава II. От Москвы до Вязьмы

Планы императора. — Уход из Москвы. — Марш 3-го корпуса в Боровск. — Военные операции других корпусов. — Битва у Малоярославца. — Отступать решено по Смоленской дороге. — От Боровска до Можайска, от Можайска до Вязьмы. — Ситуация в нашей армии. — Сражение под Вязьмой.

Последние надежды Императора на мир рухнули, нам оставалось только отступать и снова пересечь Двину и Днепр и воссоединиться со 2-м и 6-м корпусами по левому флангу, и с 7-м и австрийцами, которые прикрывали Великое Герцогство Варшавское на левом. Местность вдоль дороги на Смоленск была разорена и больше не могла нам дать никаких ресурсов. Поэтому был взят курс на Калугу, чтобы потом идти на Боровск и Малоярославец, где располагался противник. Таким вот образом можно было исправить последствия столь неосторожного и длительного стояния в Москве. Победа откроет нам вход в южные провинции, или, по крайней мере, позволит нам отступать на Могилев через Рославль, или на Смоленск, через Медынь и Ельню, по незатронутым войной территориям. 4-й корпус уже выступил на Фоминское[54], по старой Калужской дороге. Он играл роль авангарда и должен был нанести первый удар.

Перед своим окончательным уходом Император решил отомстить Москве и полностью уничтожить то, что уцелело.

Маршалу Мортье было приказано задержаться на несколько дней с Молодой Гвардией, чтобы защитить марш других армейских корпусов от войск противника, дислоцированных на северном направлении. Согласно другому приказу он должен был взорвать Кремль и сжечь все уцелевшие постройки. Вот так погиб этот несчастный город. Он был сожжен своими детьми, разграблен и уничтожен его завоевателем.

Однако, выполняя эти жестокие приказы, маршал смягчил тем, что уделил много времени и сил больным и раненым —   и это делает честь ему как человеку и полководцу.

Ночью 18-го октября фургоны 3-го корпуса собрались в Симоновом монастыре. Никогда еще армия не была обременена таким количеством повозок. У каждой роты была по крайней мере одна телега или одни сани, чтобы везти провиант. Ночи едва хватало, чтоб все это нагрузить и привести в порядок. За час до рассвета все роты моего полка собрались у моей квартиры, и мы начали наш марш. Ночной мрак, молчание солдат, дымящиеся развалины, которые мы попирали нашими ногами, и каждый из нас с тревогой предчувствовал все беды этого памятного отступления. Даже солдаты понимали затруднительность нашего положения; они были одарены и умом, и тем поразительным инстинктом, который отличает французских солдат и который, заставляя их взвешивать со всех сторон опасность, казалось, удваивал их мужество и давал им силу смотреть опасности в лицо. Симонов монастырь, расположенный у Калужской заставы, был весь объят пламенем, когда мы туда приехали. Жгли провиант, который не могли взять с собою, и по небрежности, вполне понятной в это время, полковники не были предупреждены об этом. Во многих фургонах было свободное место, а перед нами горел провиант, который, быть может, спас бы нам жизнь.

3-й корпус собрался и выступил по новой Калужской дороге, так же, как и 1-й корпус и Императорская Гвардия. Мой полк в это время состоял из 1100 человек, а весь 3-й корпус не превышал 11 000 человек. Я думаю, что вся армия, вышедшая из Москвы, состояла не более как из 100 000 человек.

Ничего не может быть любопытнее, как движение этой армии, а обширные равнины, которые встречались по выходе из Москвы, позволяли наблюдать это движение во всех его подробностях.

Ничего не может быть любопытнее, как движение этой армии, а длинные равнины, которые встречались по выходе из Москвы, позволяли наблюдать это движение во всех его подробностях. Мы тащили за собой все, что избегло пожара. Самые элегантные и роскошные кареты ехали вперемежку с фургонами, дрожками и телегами с провиантом. Эти экипажи, шедшие в несколько рядов по широким русским дорогам, имели вид громадного каравана. Взобравшись на верхушку холма, я долго смотрел на это зрелище, которое напоминало мне войны азиатских завоевателей. Вся равнина была покрыта этими огромными багажами, а московские колокольни на горизонте были фоном, который довершал эту картину. Был отдан приказ сделать тут привал, как будто для того, чтоб в последний раз взглянуть на развалины этого старинного города, который вскоре исчез из наших глаз.

Через два дня 3-й корпус прибыл в Чириково и занял позицию, в которой мог держать под контролем дороги на Подол[55] и Фоминское. В то же время 1-й корпус и Гвардия совершали фланговый марш по старой Калужской дороге, чтобы поддержать 4-й корпус. 3-й корпус, который был направлен следовать по этому маршруту последним, трое суток простоял в Чириково, а покинул его 23-го, в полночь. Ужасен был этот ночной марш. Дождь лил ручьями, дорога стала почти непроходимой, и лишь 26-го вечером мы достигли Боровска. Кроме того, нас непрерывно преследовали казаки, которые, тем не менее, воздерживались от серьезного нападения. Мое внимание было полностью направлено на поддержание порядка и дисциплины в моем полку, и офицеры, и рядовые услышали от меня немало теплых слов. Лишь одного сержанта —   в общем-то, неплохой солдата —   виновного в какой-то небрежности, проявленной им в управлении доверенным ему аванпостом, я счел необходимым понизить в звании, несмотря на заступничество его капитана.

Фланги нашей колонны прикрывала легкая кавалерия генералов Жирардена и Берманна, получившие приказ сжигать все деревни на своем пути.

В Боровске мы воссоединились с основной частью армии и узнали о том, что произошло за время нашего отсутствия.

Генерал Кутузов, узнав о марше французской армии по старой Калужской дороге, покинул Тарутино. Фланговым маршем он подошел к Малоярославцу и атаковал 4-й корпус. В яростной стычке победу одержали французы, несмотря на то, что их было меньше. Кутузов отошел на шесть лье и укрылся за редутами. Одна из его дивизий, обошедшая нас справа со стороны Медыни, оставила нам только два варианта —   либо сражаться, либо отступить. Ситуация была серьезной и требовала немедленного принятия решения. Маршал Бессьер и другие рекомендовали отступить. Они, конечно, не сомневались в победе, но боялись потерь и дезорганизации, которые могли бы последовать за этой победой. Кавалерийские и артиллерийские лошади еле держались на ногах от усталости и плохого питания, и как бы мы могли пополнить их количество после этой битвы? Какими силами мы транспортировали бы наши пушки, боеприпасы, раненых? При таких обстоятельствах, марш на Калугу был бы чистым безумием, и здравый смысл подсказывал, что нужно идти только на Смоленск. Граф Лобау неоднократно заявлял, что нельзя терять ни секунды времени и как можно быстрее перейти Немана. Некоторое время Наполеон раздумывал, весь день 25-го со своими генералами он изучал и обсуждал план и поле битвы. Наконец, он решился на отступление, и, я могу добавить к его чести, что одним из мотивов, которые повлияли на его решение, было то, что после этой битвы он был бы вынужден бросить своих раненых на поле боя.

Армия возобновила марш на Смоленск через Можайск, а движение уже началось, когда наш 3-й корпус прибыл в Боровск.

1-й корпус образовал арьергард. Казаки, как обычно, продолжали преследовать нас. Они напали на обоз 4-го корпуса, потом на штаб, и, наконец, на самого Императора, эскорт которого, обратил их в бегство[56].

Дороги были обременены самыми разнообразными повозками, весьма затруднявшими наше движение. Иногда мы должны были переходить через быстрые речки, иногда по очень хрупким мостам, а бывало, даже и вброд, по пояс в воде. Утром 28-го, 3-го корпус вошел в Верею, вечером того же дня —   Городок-Борисов[57], а 29-го, обойдя слева разрушенный Можайск, мы вышли на главную дорогу.

Легко представить себе, на какие мучения мы были обречены, проходя по местам, разоренных в равной степени и русскими, и французами. Если и попадался неразрушенный дом, то, как правило, он пустовал. Нам ничего не оставалось, как с нетерпением ждать прибытия в Смоленск, в 80 лье отсюда. До нашего прибытия туда, мы могли не тратить время на напрасные поиски муки, мяса, или фуража. Нам пришлось питаться тем, что мы вывезли из Москвы, а эти запасы, сами по себе небольшие, были к тому же весьма неравномерно распределены. У одного полка было мясо, но не было хлеба, у одного мука, но мяса не имелось. Такое неравенство существовало даже в одном полку. Одни роты хорошо питались, а другие голодали, и хотя командиры пытались осуществить что-то вроде равного распределения, эгоисты и себялюбцы всячески уклонялись от их указаний. Кроме того, чтобы сохранить провизию, необходимо было сберечь лошадей, которые ее везли, но каждый день они массово погибали от голода. Солдаты, которые покидали своих ряды, чтобы найти пищу, попадали в руки казаков и вооруженных крестьян. Вся дорога был покрыта гружеными боеприпасами фургонами, которые мы взрывали, пушками и каретами, оставленными на произвол судьбы, ибо их владельцам не хватало сил тащить их дальше. С самого первого дня, наше отступление стало более похоже на бегство. Император продолжал вымещать свою злобу на всех уцелевших постройках. Маршалу Экмюльскому (Даву), командиру арьергарда, было приказано сжигать все, и никогда еще ни один приказ не выполнялся так скрупулезно. Направо и налево от дороги —   насколько позволяла близость противника —   посылались отряды, чтобы сжигать усадьбы и деревни. Тем не менее, вид этих пожарищ был не самым печальным зрелищем, по сравнению с тем, что мы видели позже. Прямо перед нами шла колонна русских пленных. Их конвоировали солдаты Рейнской конфедерации. Пленникам выдали совсем немного конины, чтобы они могли приготовить ее, а конвоиры убивали тех, кто уже не мог идти. У тех трупов этих русских, что мы видели на дороге, у всех без исключения, были разбиты головы, и я должен сделать, что солдаты моего полка были глубоко возмущены этой жестокостью, они не остались равнодушными, поскольку, если бы они попали в плен, с ними могли поступить так же.

Как мы проходили мимо деревни Бородино, несколько офицеров решили осмотреть поле битвы. Земля до сих пор хранила свидетельства той битвы. Мертвые солдаты обеих армий все еще лежали на тех места, где они получили свои смертельные раны. Говорили даже, что были даже еще живые. Я едва верил этому, ведь никаких доказательств того, что это правда, никто никогда не предоставлял.

Вечером 29-го октября мы прибыли в Колоцкий монастырь. Он был преобразован в госпиталь, и теперь при нем еще имелось огромное кладбище. Одно из сохранившихся зданий Гжатска тоже стало больницей для наших больных и раненых. Здесь полковникам было приказано найти солдат своих полков. За больными тут никто не ухаживал. Я едва мог войти в здание, в котором все коридоры, лестницы и комнаты были полностью завалены всяким мусором. Я нашел троих солдат своего полка, которых я с большим удовольствием спас, убрав их оттуда.

В Вязьму мы пришли 1-го ноября. Несколько лачуг этого провинциального городка, стали нашим жильем, и, хотя оно было весьма убогим, после двух недель бивуака для нас оно было весьма комфортным. В то же время генерал Кутузов, как только ему стало известно об отступлении французской армии, отправил генерала Милорадовича и всех казаков Платова в погоню за нами, а сам решил пройти основную часть пути по Ельнинской дороге с тем, чтобы достичь Днепра раньше нас. Генерал Милорадович, чей авангард очень близко примыкал к 1-му корпусу, шел параллельно большой дороге, и, таким образом, был в состоянии прокормить свои войска —   те места не были разорены так, как те, по которым шли мы. А местные дороги позволили ему опередить наш арьергард, и, таким образом, предвосхитить наше появление в Вязьме.

Императора упрекали, что он не ускорил марш —   но люди, а особенно лошади были уже истощены усталостью.

Если бы мы шли быстрее, нам пришлось бы бросить весь наш багаж. Это, несомненно, могло бы предотвратить большие неприятности, но мы тогда еще не были готовы к такой альтернативе.

Наконец, 3-го ноября, генерал Милорадович в одном лье от Вязьмы вышел на главную дорогу и энергично атаковал шедший по этому городу 4-й корпус. Он, а также шедший за ним 1-й, оказались отрезанными от наших основных сил, для воссоединения с которыми они были вынуждены пройти через позиции превосходящего их в кавалерии и артиллерии врага. Другая дивизия русских пыталось овладеть Вязьмой, зайдя со стороны Медыни. К счастью, маршал Ней, который все еще находился в Вязьме, принял необходимые меры. Небольшие речки Улица и Вязьма, огибающие город у дороги на Медынь, облегчили защиту. Дивизия Ледрю заняла позицию на господствующем над этими реками плато, и все попытки врага перейти их, оказались напрасными. Дивизия Разу продвинулась по Московской дороге, чтобы поддержать 1-й и 4-й корпуса. После яростной пятичасовой битвы оба эти корпуса прорвали позиции противника и вновь соединились с нами.

По возвращении в свои квартиры, мы узнали, что 3-й корпус назначен в арьергард вместо 1-го. Эта важная и трудная задача не могла быть возложена на более талантливого генерала, чем маршал Ней, и я могу с уверенностью утверждать, что все мы усердно поддерживали его.

Поведение солдат моего полка во время всех этих боев наполнило меня уверенностью. Я ознакомил своих офицеры ознакомились с этой рискованной, но очень славной задачей, и когда 1-й и 4-й корпус прошли через Вязьму, и мы остались лицом к лицу с врагом, мы были полностью готовы выполнить свой долг и доказать, что достойны тех, кого мы заменяли, поскольку чувствовали, что на карту поставлены не только наша честь и репутация, но и что в наших руках теперь судьба всей армии.

Глава III. От Вязьмы до Смоленска

3-й корпус в арьергарде. — уход из Вязьмы. — Марш на Дорогобуж. — Сражение у Пнево-Слободы. — Исключительный мороз. — Прибытие в Смоленск. — Боевые операции других корпусов.

До сих пор 3-му корпусу, шедшему на некотором расстоянии от арьергарда и не испытывавшему сильного беспокойства от неприятеля, приходилось бороться только с усталостью и голодом. Теперь же он подвергался атакам всей русской армии и мужественно боролся со всякого рода опасностями и смертью. И мы никогда не узнаем, сколько терпения и мужества потребовалось, чтобы выдержать столь суровые испытания.

4-го ноября 3-й корпус вышел из Вязьмы, чтобы занять позицию на опушке леса, у одноименной реки, которая пересекает дорогу к Смоленску.

Правильный выбор позиции и решительность солдат не позволили противнику перейти Вязьму. В течение всего дня неприятель атаковал справа, со стороны дороги на Медынь, генерал Берман, находившийся там, держался до самого вечера.

Две роты моего полка имели честь принимать участие в этой славной обороне. Тем не менее, 4-й и 1-й корпус вернулись в весьма расстроенном состоянии. Я и вообразить не мог, что их потери будут так велики, а неорганизованность столь обширна. Одна только Королевская Итальянская Гвардия пришла в полном порядке, остальные валились с ног от усталости. Множество солдат отстали от своих полков и шли так, словно те были уже распущены —   без оружия. Некоторые из них провели ночь среди солдат нашего полка, в лесу у Вязьмы. Я потратил немало сил, чтобы отправить их вперед. Для них было очень важно на несколько часов опережать неприятеля, а кроме того, оставшись с нами, они могли бы затруднить наше движение, а этого нельзя было допустить. Таким образом, в их собственных интересах было исправно нести службу. Но, либо усталость, либо лень, сделали их глухими к нашим советам и уговорам. На следующий день едва рассветало, когда 3-й корпус приготовился продолжать путь. И в этот момент все эти отставшие солдаты покинули бивуаки и собрались присоединиться к нам. Те же из них, кто был либо болен, либо ранен, лежа у костров умоляли не оставлять их на милость врага. Но, не имея возможности взять их с собой, мы сделали вид, что не слышим их мольб, ведь мы никак не могли помочь им. Что же касается тех несчастных, которые покинули свои знамена, но способные воевать, я приказал прогнать их ударами ружейных прикладов, и объявил, что я приказал своим людям стрелять по ним, если они создадут малейший беспорядок во время любого нападения противника. 1-я дивизия 3-го корпуса шла впереди, 2-я дивизия —   в арьергарде, каждая дивизия шла левее и позади головы колонны: таким образом, мой полк находился позади всех.

Кавалерия и легкая пехота прикрывали наши фланги, и при выходе из леса на открытое пространство, они имели возможность перемещаться вдоль всей нашей колонны. Каждый генерал и офицер был на своем посту и руководил движением. К вечеру противник, который в течение дня преследовал нас не предпринимая никаких действий, попытался атаковать арьергард у глубокой ложбины у Семлево. Мой полк в одиночку сдерживал авангард русских, у которого было две пушки, и наша стойкость позволила другим корпусам пройти узкое место. Затем прошли мы, оставив перед врагом две роты легкой пехоты. Они присоединились к нам в середине ночи, а 3-й корпус поставил свои бивуаки на возвышенности. Едва мы собрались немного отдохнуть, как русские принялись нас обстреливать: одно из ядер ударило в дерево, под которым я спал. Но никто не пострадал, а в некоторых ротах 18-й наблюдалась кратковременная сумятица. Я всегда замечал, что хотя ночной обстрел и не наносит большого вреда, он воздействует на воображение солдата, заставляет его думать, будто противник успешно наступает. Марш следующего дня немного задержался из-за неудачной попытки казаков атаковать наш обоз, а затем, пройдя три лье, 3-й корпус занял позицию возле деревни Постоялый Двор[58]. Император желал идти не торопясь, с тем, чтобы сохранить багаж. Напрасно маршал Ней писал ему, что сейчас нельзя терять ни секунды, что непрерывно атакующий арьергард противник все ближе и ближе, что и русская армия идет вдоль наших флангов весьма быстро, и что есть основания думать, что она придет в Смоленск или Оршу раньше нас.

В целом, этот день выдался для нас спокойным, мы отдыхали, и лесная опушка была сплошь усеяна множеством наших бивуаков.

Погода тоже нас порадовала, мы с нетерпением ожидали нашего прибытия в Смоленск, как счастливого окончания всех наших неприятностей.

Вдруг на следующий день, в самый разгар нашего марша, погода резко ухудшилась, и стало очень холодно. Поздно вечером мы прибыли в Дорогобуж. 1-я дивизия разместилась на возвышенных местах города, а 2-я —   в четверти лье, чтобы охранять подходы. Это была самая холодная ночь за все прошедшее время, валил густой снег и сильный ветер мешал нам разводить костры, топлива для которых, в том месте, где мы стояли, и так было очень немного.

Маршал Ней, однако, задумал план, как остановить противника, и весь завтрашний день продержать его под Дорогобужем. Мы все еще находились в двадцати лье от Смоленска, а пройдя половину этого расстояния, нужно было перейти Днепр. Поэтому было очень важно не допустить заторов в этой точке, и дать армии время увести подальше артиллерию и обозы.

На рассвете 8-го ноября, 4-й и 18-й полки генерала Жубера, покинули свои бивуаки, чтобы занять позицию у Дорогобужа. Казаки, воспользовавшись густым туманом, преследовали нас до самого города. Дорогобуж, построен на холме, на берегу Днепра. 2-я дивизия, которой было приказано защитить выход к реке, была распределена таким образом: батарея из двух пушек защищала проход на нижнюю улицу, ее же поддерживала часть 4-го полка. Слева стояла рота 18-го полка, размещенного на мосту через Днепр. На холме справа, перед собором, находилось 100 человек из 4-го, ими командовал майор. Остальная часть дивизии размещалась на крепостном дворе, на той же возвышенности, 1-я дивизия —   в резерве, за городом. Вскоре после того, как была сделана эта расстановка сил, прибыла пехота противника, и тотчас пошла в атаку, мост был взят, и позиция у собора тоже. Генерал Разу, заблокированный с оставшейся частью своей дивизии, в крепостном дворе, и действуя со своей обычной нерешительностью, был на грани того, чтобы оказаться в окружении, когда он, наконец, дал нам приказ наступать —   и тут нельзя было терять ни минуты. Я возглавил свой полк, и мы обрушились на врага, занявшего городские высоты. Битва была жаркой —   характер местности и снег по колено, вынудили наш полк разделиться подобно стрелкам на отдельные группы и так сражаться. На некоторое время русских остановили, но вскоре они снова проникли в нижнюю часть города, и генерал Разу, опасаясь попасть в окружение, приказал отступать. Я двигался медленно, периодически перестраивая своих людей, и все время держался лицом к противнику. Поддерживавший нас 18-й полк, шел вместе с нами, и, в конце концов, оставив врага хозяином города, мы присоединились к 1-й дивизии.

Маршал Ней, недовольный провалом своего плана, обрушил свой гнев на генералов Разу, Жубера, и весь мир. Он утверждал, что противник не был настолько силен, чтобы таким образом выгнать нас из Дорогобужа, и задал мне ряд вопросов касательно количества его войск. Я отвечал, что мы были слишком близко, чтобы иметь возможность их посчитать. Прежде чем принять решение об уходе из этого города он приказал генералу д’Энену вновь с 93-м полком войти в нижний город и отбить у врага фургоны с боеприпасами.

Едва полк приступил к выполнению приказа, как тотчас был яростно атакован русской артиллерией. В панике и беспорядке ему пришлось отойти. Вынужденный отказаться от дальнейших атак, маршал Ней отправился к Смоленску.

В то же время, нужда, которую мы испытывали с самого начала нашего отступления, с каждым днем становилась все сильнее и сильнее. Небольшой запас провизии, которые мы имели, заканчивался. Лошади, которые везли его, умирали от усталости и голода, и впоследствии сами были съедены голодными солдатами. С того времени, когда мы приступили к обязанности арьергарда, каждый, кто покидал колонну в поисках пищи, попадал в руки врага, атаки которого с каждым днем становились все сильнее. Мороз усугубил наши страдания. Самые измученные солдаты бросали оружие, выходили из рядов и шли сами по себе —   таких было множество. Они останавливались там, где находили немного дров для костра, на котором они могли приготовить кусок конины или немного муки —   если, конечно, им удавалось сберечь от своих товарищей эти жалкие крохи. Наши голодные солдаты совершенно не стеснялись напасть на любого одиноко бредущего человека, и последние считали себя счастливыми, если у них не отнимали еще и одежду. Разорив страну, мы, таким образом, уничтожили самих себя. Нужда и нищета нанесли нам решающий удар. Любой ценой было необходимо сохранить тех солдат, которые остались верны своим знаменам, и теми, кто, выполняя свой долг в арьергарде, нес на себе основную тяжесть атак противника и до сих пор сдерживал все его атаки. С другой стороны, покинувшие свои полки, и желавшие больше служить, конечно, не были достойны ни жалости, ни хорошего отношения. Дорога, по которой мы шли, была похожа на поле боя. Те, кто до сих пор сопротивлялся холоду и усталости, погибали от голода. Те, кто сохранил немного пищи, от слабости не могли продолжать путь и попадали в плен. Одни отмораживали руки и ноги и умирали прямо на снегу. Другие, те, кто ночевал в деревнях, погибали в пожарах, устроенных своими спутниками. В Дорогобуже мне довелось быть свидетелем эффекта, который оказал голод на солдата моего собственного полка. Он напоминал пьяного. Он был среди нас, но не узнавал никого из нас, он искал свой полк, он называл имена солдат своей роты и обращался к ним как к чужим, он шел пошатываясь, взгляд его был безумен. Он пропал в самом начале нашего марша, и я никогда больше не видел его. Среди нас были маркитанты и жены солдат, принадлежащих к полкам, которые шли перед нами. Многие из этих несчастных женщин имели детей, и, несмотря на всеобщий эгоизм, каждый старался помочь им. Один тамбурмажор несколько дней нес ребенка на руках, а те из наших офицеров, у кого имелись лошади, тоже позволяли этим людям пользоваться ими. Лично я тоже позволил одной женщине с ребенком несколько дней проехать в собственной повозке, но ведь этого же так мало! Как мы могли в данной ситуации сделать так, чтобы всем стало легче?

Покинув Дорогобуж, спустя два дня мы пришли в деревню Пнево-Слобода[59], что находится на берегу Днепра. Дорога обледенела так, что наши неправильно подкованные лошади еле держались на ногах. Ночь мы провели в заснеженном лесу.

Каждый входивший в состав арьергарда полк в полной мере испытал ярость беспрерывных атак врага. Основная часть армии продолжала идти так медленно, что мы скоро догнали 1-й корпус, шедший непосредственно перед нами. На мосту через Днепр образовался грандиозный затор —   еще за четверть лье до него дорога была сплошь завалена брошенными на произвол судьбы повозками и фургонами.

Утром 10-го, прежде чем перейти реку, нашей первой задачей было очистить мост и сжечь все эти повозки. Мы нашли в них несколько бутылок рома, что значительно улучшило наше настроение. Мой полк был поставлен позади арьергарда и весь день защищал дорогу, ведущую к мосту.

Лес, через который пролегала эта дорога, был заполнен ранеными, которых мы не могли взять с собой —   почти всех их убили казаки буквально на наших глазах. Су-лейтенант Руша неосторожно приблизился к подготовленному к взрыву фургону с боеприпасами и погиб вместе с ним. К вечеру войска форсировали Днепр, а мост был разрушен.

Было очень важно, задержать противника у реки, и, поскольку до Смоленска оставалось лишь одиннадцать лье, нам пришлось оставить предшествующие нам войска и занять позиции для обороны. Император даже полагал, что 3-й корпус придет в Смоленск менее чем за четыре или пять дней —   так что он действительно имел весьма слабое представление о реальном состоянии армии, и в частности, арьергарда.

В соответствии с поставленной задачей маршал Ней расставил свои войска так:

— 4-й полк был размещен на берегу Днепра, 18-й —   позади, во второй линии. Свою штаб-квартиру маршал поместил на левом фланге 4-го, в небольшой, построенной для защиты переправы крепости, укрепленной частоколом. Генерала д’Энена и 93-й полк он отправил в деревню Пнево, на четверть лье влево, а 1-ю дивизию —   вдоль берега Днепра на правый фланг. Вечером он сам присоединился ко мне и генералу Жуберу. Некоторое время мы прогуливались перед моим полком, и он акцентировал наше внимание на печальных последствиях нашей обороны Дорогобужа.

Противник догнал нас, он непрерывно ускорял наше отступление и заставлял нас бросать боеприпасы, обозы и раненых —   и этого можно было бы избежать, если бы мы простояли в Дорогобуже менее суток. Генерал Жубер говорил о физической слабости солдат и об их унынии. Маршал тотчас ответил, что единственной их мыслью должна быть мысль о том, чтобы без колебаний пожертвовать своей жизнью, когда им представится возможность погибнуть в славном бою. Что касается меня, я был рад ответить, что я не оставил бы холмов Дорогобужа, если бы дважды не получил приказ отступать.

Утром 11-го ноября, пехота противника вышла на противоположный берег, и открыла огонь по 4-му полку. Нападение было настолько резким и внезапным, что их пули влетели в наш бивуак до того, как наши солдаты взяли в руки оружие. Наши вольтижеры сразу же вышли на берег, чтобы ответить на вражеский огонь. Однако из-за того, что противоположный берег порос лесом, а мы находились на открытом пространстве, сделало этот бой совершенно неравным. Наш 2-й батальон спрятался в крепости, а 1-й укрылся за грудой бревен.

Битва продолжалась перестрелкой между русской пехотой и батальоном в крепости. Здесь маршал провел весь день, и не только направлял огонь солдат, но и сам сделал несколько выстрелов. Я решил быть там же, полагая, что это мой долг —   быть с той частью моего полка, которая находится в большей опасности. К вечеру русские переправились через Днепр, возле села, занимаемого 93-м, и сделали попытку окружить их. Генерал д’Энен покинул свою позицию и вернулся в крепость —   за что получил суровый выговор от маршала Нея. Но слишком суровый. Во время войны, офицер, находящийся отдельно от основных сил дискреционные полномочия действовать, не дожидаясь приказов, которые могут и не дойти до него. Его могут обвинить в трусости, если он отступит, или в безрассудстве, если он подвергнет излишней опасности доверенные ему войска. Терпеть несправедливость —   это одна из обязанностей военного, и, несомненно, один из самых болезненных. Генерал д’Энен надолго запомнил этот выговор, и это принесло нам много горя, об этом я еще расскажу. На следующий день, 12-го, в пять часов утра, 3-й корпус возобновил свой марш. Я продолжал защищать крепость до семи часов, а затем, согласно приказу, сжег ее и вернулся в нашу колонну. Правда, эта мода сжигать все на своем пути в данном случае, своеобразно покарала нас, ибо, определив по пожару, что мы уходим, враг произвел по нам несколько пушечных выстрелов, которые нанесли нам некоторый урон.

До Смоленска оставалось еще два дня марша, и эти два дня были не менее напряженными, чем предыдущие. Казаки постоянно беспокоили нас, и даже раз сделали серьезную, но безрезультатную попытку атаковать 18-й полк. 13-го нам пришлось пройти семь лье по совершенно обледеневшей после оттепели дороге, а кроме того, было невероятно холодно. Ветер дул настолько сильный, что случайно остановившись, мы рисковали быть сбитыми с ног. Такой отдых оказался обманчивым —   он утомил нас еще больше. Наконец вечером, в полулье от Смоленска мы заняли оборонительную позицию за оврагом. Эта ночь подвела жирную финишную черту, в полной мере соответствующую масштабу всех пережитых нами страданий. Несколько солдат погибли от холода, многие отморозили руки и ноги. Радостно смотрели мы утром на башни Смоленска —   места, где как мы предполагали, закончатся все наши беды, где мы найдем отдых и пищу —   всего того, чего мы так долго были лишены.

Эти надежды, однако, были так далеки от воплощения, и удача, казалось, помогала только русским.

Стоявший на Двине генерал Витгенштейн 18-го октября взял Полоцк, а затем попытался отбросить 2-й и 6-й корпуса назад на Смоленскую дорогу. 9-й корпус, соответственно, вышел к ним на помощь.

А на другом конце театра войны, мир, заключенный между Россией и Турцией, позволил адмиралу Чичагову —   командующему армией Молдавии, соединиться с корпусом Тормасова. Австрийцы отступили за Буг, и адмирал начал быстрый марш, чтобы захватить Минск, где мы имели огромные запасы, и тем самым помешать нашему переходу через Березину.

Все это время огромная русская армия продолжала маневрировать на наших флангах, чтобы расчленить наши войска и уничтожить каждое подразделение по одиночке, и не допустить ни малейшего отклонения от нашего маршрута безнаказанно. На левом фланге бригада генерала Ожеро была окружена возле Ельни и сложила оружие. Справа от нас, 4-й корпус, который должен был из Дорогобужа идти на Витебск, испытал колоссальные трудности из-за холода, трудности дороги и преследования противника. Почти вся его артиллерия была уничтожена при прохождении Вопи, и потому, со всей поспешностью, он вернулся в Смоленск, в один день с 3-м. Оставаться в Смоленске надолго было нельзя, необходимо как можно быстрее дойти до Березины —   прежде неприятеля —   и соединиться со 2-м и 9-м корпусами. Приказ выступать последовал немедленно, несмотря на суровость сезона и плачевного состояния войск. 3-й корпус, с честью оправдывая оказанное ему доверие, по-прежнему выполнял обязанности арьергарда, и с новыми силами и мужеством мы готовились встретить новые бедствия и новые опасности.

Глава IV. Смоленск и отступление к Красному

Армия уходит. — Маршал Ней в Смоленске. — Офицеры 4-го полка в пригороде, или На правом берегу. — Разорение города. — Отбытие 3-го корпуса. — Битва под Красным: 1-й и 4-го корпуса и императорская гвардия. — 3-й корпус отделяется от армии. — Появление этого корпуса в Красном перед лицом врага.

В Смоленске, как и в Минске, находились наши самые большие склады —   их было достаточно, чтобы удовлетворить все потребности армии, но когда полностью дезорганизована такая большая армия, их тоже постигла катастрофа. Каждое подразделение, занимающееся решением вопросов по определенным видам поставок, тоже стало элементом общего беспорядка, и все больше усилий требовалось, чтобы остановить его прогресс.

Прохождение армии через Смоленск являло собой печальную иллюстрацию данной ситуации. Генерал Шарпантье, губернатор города, и г-н де Виллебранш, интендант провинции делали абсолютно все, чтобы восстановить доверие местных жителей. Благодаря их заботе, поддержанной идеальной дисциплиной 9-го корпуса, было восстановлено множество зданий, при каждом складе или хранилище были открыты лавки, как раз незадолго до того, когда толпы наших солдат, массово ворвались в городские ворота, будучи в полной уверенности, что они обретут в Смоленске покой и изобилие во всем. Наполеон, более всего опасавшийся суматохи и неразберихи, порожденных отбившимися от своих частей солдатами, а также полками с почти полным отсутствием в них дисциплины, поспешил туда вместе с Императорской Гвардией и отдал приказ в город никого не пускать, а полкам привести себя в порядок и ждать в пригородах. В результате Гвардия получила всего и во множестве, и когда, наконец, вспомнили об остальных войсках, полное расстройство интендантской службы, которая тоже считалась частью армии, не дало ей возможности исправно выполнять свои обязанности.

Безнаказанно процветали все виды злоупотреблений. Склады и лавки были разрушены и разграблены, и, как всегда бывает в таких случаях, ресурсы, накапливаемые месяцами, исчезли в считанные часы. В разгар грабежей люди умирали от голода. 3-й корпус, прибывший в Смоленск позе всех, и по-прежнему оберегавший подступы к городу, были совсем забыт теми, кого он защищал.

Пока мы пытались остановить противника, другие армейские корпуса завершили разграбление складов. Когда же пришла наша очередь войти в город, я не смог найти никакой провизии ни для своего полка, ни для себя. Выбора не было —   оставалось только без всякого пополнения продолжать отступление. Наш корпус пополнили 129-м полком и полком иллирийцев, последние были поровну распределены между двумя нашими дивизиями. Это пополнение было весьма кстати, поскольку если при выходе из Москвы 3-й корпус состоял из 11 000 человек, то теперь в нем было около 3000. Вюртембергской дивизии и кавалерии больше не существовало, а от всей артиллерии осталось лишь несколько пушек.

Вот с такими жалкими силами нам предстояло стать перед русским авангардом. Наша армия уже пошла на Оршу, и маршал Ней, оставшись один, расставил войска, чтобы по возможности наилучшим образом защитить Смоленск, и таким образом остановить ход противника.

Я уже ранее рассказывал о Смоленске, о том, что он расположен на левом берегу Днепра, а один его пригород, в виде амфитеатра —   на правом берегу. Через него идут дороги на Петербург и Москву.

В тот момент времени он был почти полностью уничтожен пожаром. Мост, переброшенный через Днепр, обеспечивает проход в город, и защищен сильным tête de pont[60], возведенным на правом берегу.

Утром 14-го ноября, 3-й корпус покинул подходы к Смоленску и так распределил свои войска: 2-я дивизия на tête de pont, 4-й полк охранял Московские ворота, иллирийский полк —   Петербургские, солдаты размещались в уцелевших от огня домах. Холод был настолько сильным, что на следующую ночь мои люди, которые находились при исполнении служебных обязанностей на аванпостах, пригрозили покинуть их и укрыться в домах. Я послал к ним нескольких доверенных офицеров, чтобы напомнить этим людям об их долге, но, решив, что мне тоже нужно там быть, пошел вместе с ними и переночевал в их бивуаке. Это был вопрос чести —   оборона пригорода была доверена моему полку, и внезапное нападение врага поставило бы под угрозу жизни солдат целой дивизии. Вскоре порядок был восстановлен. Солдаты не остались равнодушны к голосу чести, а те, кто не выдержал страданий и возроптал, впоследствии славной смертью искупили это преступление.

На следующий день, 15-го, состоялся бой, в котором участвовал только мой полк. 2-я дивизия утром получила приказ покинуть правый берег, выйти из города и остановиться на Вильненской дороге, таким образом, оставляя оборону tête de pont 1-й дивизии. 4-й полк, стоявший у входа в пригород далее всех находился от места сбора. Для отзыва разных застав требовалось время, и генерал Разу, который был обязан действовать точно и быстро, начал свой марш, не дожидаясь меня. Я очень быстро присоединился к дивизии. Враг, увидев, что наши аванпосты опустели, сразу же проник в пригород и заставил отставших искать убежища в наших рядах. Я ускорил шаг, но по прибытии к tête de pont, обнаружил, что там все так завалено разными повозками, что ни один человек не смог бы пройти. Оставалось только ждать, хотя ситуация быстро ухудшалась. Русские поставили на холмах две пушки и обстреливали мой полк и повозки. Их пришлось оставить, а тем временем русская пехота и казаки продвинулись вперед. Теперь наше положение стало критическим. В той опаснейшей ситуации необходимо было отразить атаку, которая в случае успеха сделает противника хозяином tête de pont, но не имея поддержки, я не решался задерживать свой полк дольше, с того момента, как я получил приказ отступить. К счастью, появился маршал Ней —   его всегда привлекал грохот пушечной пальбы —   и приказал мне атаковать врага, изгнать его из пригорода, и, таким образом, выиграть время для очистки прохода. Я ускоренным шагом повел своих людей по снегу и через развалины. Мои солдаты, гордые тем, что на них с крепостной стены смотрят маршал и их товарищи из 1-й дивизии, сражались яростно и с большим жаром.

Русские моментально отступили, они забрали с собой свою артиллерию, но их стрелки были уничтожены, и спустя несколько минут мы были хозяевами всего пригорода. Маршал Ней затем приказал мне не заходить слишком далеко —   весьма редко можно было получить от него подобное указание.

Я собрал свой полк за Петербургской заставой, и здесь завязалась яростная перестрелка между нами и русскими, засевшими на соседнем кладбище и не решавшимися оставить свое убежище. Бой продолжался довольно долго, несмотря на то, что русские имели преимущество перед нами в положении, численности и артиллерии. Я снова приказал отойти в город и начал отступление. Оно прошло в полном порядке, и я благополучно привел свой полк к tête de pont. Дух соперничества овладел офицерами, никто из них не был ранен, и я потерял лишь несколько солдат. Сержанта, о котором я ранее рассказывал, как он был понижен в начале нашего отступления, я вернул его прежнее звание, и утром он был убит летевшей в меня пулей —   вероятно, предназначавшейся именно мне —   и он упал мертвым у моих ног. В то время как 1-я дивизия защищала город, 2-я -16-го ноября, получила небольшой отдых и занималась чисткой оружия. В Смоленске к нам присоединился отряд из 200 французов. Я осмотрел их, и включил в свой полк, который благодаря этому подкреплению стал насчитывать более 500 человек. Мне было больно наблюдать, как много в этом отряде молодых людей, которые уже пострадали от утомительного марша и суровости климата. Наш обоз, который в последнее время несколько опережал нас, ждал нас в Смоленске. Я приказал ему впоследствии двигаться за нами. Другие полковников послали свои багажи вперед, и таким образом сохранили их.

В тот вечер я получил от маршала Нея самые лестные отзывы о моем полка. Я направил их моим офицерам, и уверил их, что они достойны его похвалы. Я тешил себя мыслью, что скоро эта миссия закончится, и Император, несомненно, найдет возможность как можно скорее освободить нас от обязанностей арьергарда. Ведь ни один офицер не был тяжело ранен; 500 солдат 4-го полка по-прежнему оставались в строю, а сколько вытерпели эти люди? Разве не были достойны высшей степени доверия и внимания эти смельчаки, которые в таких суровых условиях продолжали хранить верность своим знаменам, и чье мужество с опасностями и лишениями только увеличивалось. Я гордился заслуженной ими славой. В своем воображении представлял себе тот покой, который они скоро обретут, однако иллюзии быстро разрушаются, хотя даже в этот момент это воспоминание приятно мне, впрочем, это было последнее сладкое чувство, которое я испытал в ходе этой кампании.

Среди больных и раненых в госпитале Смоленска я узнал офицера моего полка, которому пушечным ядром снесло ногу. Я забрал его оттуда. Его товарищи по несчастью остались —   им угрожала опасность погибнуть в пожаре, в руинах рухнувшего здания и мстительность русских, поскольку на следующий день 3-й корпус должен был оставить это ужасное место, взорвав крепость и те фургоны с боеприпасами, которые он не мог взять с собой. Этот город уже был превращен в руины. Уцелевшие дома без окон и дверей, комнаты завалены трупами. На улицах —   полуобглоданные туши лошадей, чья плоть была поглощена солдатами и местными жителями, разделившие с последними общее несчастье. Я никогда не забуду ту грусть, которая охватывала меня вечерами на этих безлюдных улицах от сильнейшего контраста между отблесками пламени, отраженными белым снегом, и мягким лунным светом. Несколько лет назад я видел этот город во всем его блеске и пышности, и воспоминание об этом стало для меня еще горше от того ужасного зрелища, которое я видел сейчас. На следующий день, когда мы находились уже на марше, несколько мощных взрывов сообщили нам, что Смоленска больше нет на этой земле. Не произнося ни слова, в полной тишине, мы шли по дороге на Оршу. Пушки мы услышали, только пройдя некоторое расстояние, и мы думали, что это 9-й корпус двигается к главной дороге. Ибо как можно было предполагать, что противник уже был на нашем пути и перед нами, и что корпус, который непосредственно шел перед нами, не счел необходимым предупредить нас об этом? Однако вскоре стало ясно, что русская армия, сделав фланговый марш, достигла Красного еще тогда, когда французы все еще были в Смоленске, и теперь была готова помешать нашему прохождению. Император со своей Гвардией, 4-й, а затем и 1-й корпус, последовательно были атакованы 15-го, 16-го и 17-го под Красным. Несмотря на то, что они имели численное превосходство, русская армия одержала победу над нашими изнуренными солдатами, и почти полностью лишила их кавалерии и артиллерии, это совершенно понятно, но все же наше мужество преодолевало любые препятствия. Императорская Гвардия, очистив путь, оставалась в Красном, готовая оказать помощь 4-му и 1-му корпусам. Вице-король и маршал Даву с негодованием отвергли предложенные им условия капитуляции, и им удалось сократить свой путь, пробившись через позиции противника, хотя и заплатив за это остатками артиллерии и обоза, а также потеряв множество солдат. Стремясь придти к Березине раньше неприятеля, Император был вынужден отказаться от 3-го корпуса, и ускорить свой марш на Оршу.

В течение трех дней, что происходили эти бои, никто не уведомил маршала Нея об опасности, которая в свою очередь грозила и ему. Император горько упрекал маршала Даву за то, что он не задержался в Красном на сутки, чтобы дождаться 3-го корпуса. Маршал утверждал, что у него не было возможности так поступить, но, тем не менее, он заверял, что он посылал сообщения маршалу Нею. На это ему отвечали, что эти депеши, вероятно, были перехвачены, на этом обсуждение вопроса закончилось. Во всяком случае, генерал Милорадович ограничился тем, что послал часть легких войск в погоню за Императором, а все свои главные силы сконцентрировал против 3-го корпуса, который он намеревался полностью разгромить. Утром 18-го ноября мы покинули Корытню и двинулись на Красное.

Уже в непосредственной близости от города, несколько казацких эскадронов несколько раз атаковали шедшую впереди всех 2-ю дивизию.

Мы уже привыкли к такому поведению казаков и не придали ему значения —   как правило, нескольких выстрелов было достаточно, чтобы держать их на расстоянии. Но вскоре наш авангард встретил дивизию генерала Рикара из 1-го корпуса, который был отрезан и разгромлен. Маршал Ней собрал в одну дивизию его остатки, и под прикрытием благоприятствовавшего нам тумана, приближался к противнику, пока их пушки не заставили маршала остановиться. Перед нами, построившись в боевой порядок, стояла русская армия, готовая воспрепятствовать нашему маршу по этой дороге, и только тогда мы реально осознали, что мы теперь совершенно одни, без нашей армии, и что наше спасение теперь зависит только от нашей отчаянности.

Глава V. От Красного до Орши

Разгром маршала Нея под Красным. — Смелый план маршала Нея. — Переход через Днепр. — Марш по правому берегу этой реки. — 4-й полк в опасности. — Прибытие в Оршу.

Битва у Красного, в котором участвовал 3-й корпус —   одна из самых ярких и выдающихся в истории этой кампании. Более неравной битвы еще никогда не было. Никогда до сих пор талант генерала и преданность войск не проявлялись столь ярко. Едва маршал Ней укрыл свой авангард от вражеского артиллерийского огня, как парламентер генерала Милорадовича предложил нам сложить оружие.

Те, кто знал маршала, легко могут представить себе, с каким презрением и отвращением маршал бы отнесся к такому предложению. Парламентер заверил его, что то глубокое уважение, которое русский генерал испытывает к его полководческому таланту и мужеству никогда не позволило бы предложить ему нечто недостойное выдающегося солдата, что капитуляция, по сути, неизбежна, поскольку другие корпуса бросили его, а сам он стоит перед 80 000-й армией противника, в чем он может легко убедиться, послав для проверки этих слов доверенного офицера.

3-й корпус вместе с полученным в Смоленске подкреплением, в то время не насчитывал и 6000 воинов, пушек осталось всего шесть, а кавалерии едва хватало только для сопровождения.

В ответ маршал просто взял в плен парламентера. Пальба некоторых пушек во время переговоров послужили поводом, и не думая ни о многочисленности вражеской армии, ни о собственных небольших силах, он отдал приказ атаковать. 2-я дивизия, построенная в колонны, примыкающие к полковым, шла прямо на врага. Да будет мне позволено здесь сделать паузу с целью отдать дань уважения преданности этих храбрецов и поздравить себя за то, что мне выпала честь командовать ими. Сами русские наслаждались французами —   каким идеальным строем шли они, как чеканили шаг. Каждый пушечный выстрел сметал целые ряды, и каждый шаг вперед приближал их к смерти, но никто не дрогнул. В конце концов, мы подошли к противнику так близко, что 1-я дивизия моего полка, скошенная картечью, рухнула на дивизию второй линии, и та пришла в полное расстройство. Теперь настал черед русской пехоты, а обрушившаяся на наши фланги кавалерия довершила разгром. Несколько отрядов занимавших выгодное положение тиральеров на мгновение задержали преследование противника. Генерал Ледрю развернул свою дивизию и наши шесть пушек ответили на многочисленные залпы вражеской артиллерии. Тем временем я сплотил остатки своего полка на главной дороге, где мы все еще находились пределах досягаемости артиллерии противника. Наша атака продолжалась не более четверти часа, а 2-й дивизии больше не существовало. Мой полк потерял несколько офицеров и уменьшился до 200 человек. Иллирийский полк и 18-й, потерявший орла, понесли еще большие потери. Генерал Разу был ранен, а генерал Леншантен попал в плен. Маршал Ней немедленно приказал 2-й дивизии отступать в сторону Смоленска. Пройдя пол-лье, он повернул налево и через поля пошел под прямым углом к главной дороге.

1-я дивизия, изрядно потрепанная после мощного удара армии противника, шла за нами с артиллерией и обозом. Те раненые, что могли идти, брели вслед за ними.

Русские заняли все окрестные деревни, а их кавалерия наблюдала за нами.

День подошел к концу: 3-й корпус шел в молчании, и никто не мог ответить на вопрос о том, что теперь с нами будет. Но присутствие маршала Нея вселяло в нас уверенность. Мы не пытались предугадать, что он будет или сможет сделать, — мы знали, что он придумает что-нибудь. Его уверенность в себе соперничала только с его мужеством. Чем больше была опасность, тем решительнее он становился.

И когда он принимал решение, он никогда не сомневался в успехе. В такой момент на его лице не было ни сомнений, ни беспокойства. Теперь все наши взоры обратились к нему, но никто не решался говорить. В конце концов, посмотрев на стоящего рядом с ним штабного офицера, маршал тихо сказал:

— Плохи наши дела.

— И что вы предлагаете делать? — спросил офицер.

— Перейти Днепр.

— А по какой дороге к нему идти?

— Полагаю, по той, по которой мы идем сейчас.

— А если река еще не замерзла?

— Она замерзнет.

— Прекрасно! — ответил офицер.

Этот простой диалог, который я привожу слово в слово, раскрывает нам план маршала дойти до Орши по правому берегу Днепра, и двигаться настолько быстро, чтобы прийти туда раньше марширующей по левому берегу французской армии и там с ней воссоединиться. Смелый и продуманный план, и мы увидим, как прекрасно он был реализован.

Мы шли без проводника, да и неточные карты частенько вводили нас в заблуждение. Маршал Ней, наделенный талантом военного человека использовать любые имеющиеся в распоряжении, даже незначительные мелочи, заметил впереди нас лед и приказал его пробить, предположив, что, возможно, он покрывает небольшую речушку, впадающую в Днепр —   так оно и оказалось. Продолжив движение в том же направлении, мы прибыли в деревню Даниково[61], где маршал счел возможным переночевать. Мы развели костры и расставили аванпосты. Враг не беспокоил нас, рассчитывая на легкую победу на следующий день. План маршала был прекрасен, однако нам был необходим проводник, а деревня почти полностью опустела. Наконец, солдаты нашли какого-то хромого. Его спросили: в каком направлении Днепр и замерз ли он? Тот ответил, что в одном лье отсюда есть деревня Широковец[62], и что там Днепр, вероятно, уже замерз.

Мы продолжили наш марш уже с этим проводником, и вскоре прибыл в эту деревню. В том месте Днепр, обрамленный высокими берегами, замерз вполне достаточно, чтобы его можно было перейти. Пока мы определяли точное место перехода, деревня заполнялась ранеными офицерами и солдатами, которым хирурги могли оказать быструю помощь. Остальные солдаты занимались поиском пищи. Маршал Ней, забыв об опасностях прошлого, и не думая о грядущих, спокойно заснул.

Ближе к полуночи мы были готовы перейти через Днепр, оставив врагу наши пушки, обоз и раненых —   тех, что не могли идти.

Г-н де Бриквиль[63], тяжело раненный накануне вечером, полз по льду на четвереньках. Я отдал его на попечение двух саперов, и он был спасен.

Лед был настолько тонок, что лишь нескольким лошадям удалось пройти по нему, но, в конце концов, переход совершился, и войска построились на противоположном берегу. До сих пор плану маршала сопутствовал успех, и Днепр был преодолен. Но мы все еще находились в 15-ти лье от Орши, куда нам нужно было попасть до прибытия армии, и нам нужно было совершить этот марш по незнакомым дорогам, без кавалерии и пушек —   горстке измученных усталостью солдат. Но наш поход начался очень хорошо. В одной деревне[64] мы обнаружили спящих казаков и всех их взяли в плен.

На рассвете 19-го, мы находились на дороге, ведущей в Любавичи. Мы шли сплошной колонной, и не очень быстро. Несколько встреченных нами казачьих патрулей моментально исчезли, увидев нас. В полдень мы вошли в две деревни, жители которых едва успели сбежать от нас, бросив свои дома и запасы провизии. Солдаты обрадовались, когда услышали крик: «К оружию!». Враг наступал и атаковал наши аванпосты. Наши солдаты моментально покинули деревни, построились и продолжили марш. Это, однако, были не казаки, которых мы уже не в первый раз видели, — это были регулярные казачьи эскадроны самого генерала Платова. Наши тиральеры держали их под прицелом, а колонны ускорив шаг, готовились встретить конницу. И как бы ни была многочисленна их кавалерия, мы не беспокоились, поскольку, не было еще случая, чтобы казаки атаковали пехотное каре. Но несколько вражеских пушек открыли по нам огонь. Они были размещены на санях и следовали за конницей, готовые действовать всякий раз, когда это могло оказать положительный эффект. Маршал Ней сражался весь день, до самой темноты, преодолевая все трудности, и не пренебрегая никакими преимуществами, которые предоставляла ему природа. Мы продолжали двигаться в том же размеренном темпе, под ливнем пуль, который весьма сильно разредил наши ряды, и, не обращая никакого внимания на крики и атаки казаков. С наступлением ночи противник удвоил свои усилия. Возникла необходимость оставить главную дорогу, отойти влево и продолжать наш путь через лес, протянувшийся вдоль днепровского берега. Казаки уже были там, 4-й и 18-й полки генерала д’Энена получили приказ выгнать их оттуда. В то же время артиллерия противника заняла позицию на противоположной стороне пересекавшего наш путь оврага —   именно там генерал Платов решил окончательно уничтожить всех нас.

Я со своим полком вошел в лес. Казаки отступили, но толщина древесных стволов была такова, что нам приходилось внимательно смотреть во все стороны, чтобы не пострадать от неожиданной атаки. Затем наступила ночь, воцарилась полная тишина, и мы подумали, что маршал Ней продолжил свой марш.

Я рекомендовал генералу д’Энену последовать за маршалом, но он не хотел снова получить выговор, как тогда, когда он снялся со своих позиций без прямого приказа. И в этот момент издалека до нас донеслись звуки, свидетельствовавшие о том, что там завязался бой. Мы поняли, что наша главная колонна продолжила свой марш, а над нами нависла угроза быть отрезанными от нее. Я вновь обратился к генералу д’Энену, уверяя его, что маршал, чей характер я хорошо знал, вероятно, не счел нужным посылать ему особый приказ, ибо он всегда рассчитывал на то, что офицер его команды всегда проявит активность, если того потребуют обстоятельства. К тому же, теперь он находился слишком далеко от нас, и 18-й полк к этому времени, вероятно, уже прошел дальше.

Генерал, однако, упорствовал в своем отказе, и согласился только на то, чтобы привести нас к тому месту, где мы могли бы соединиться с 18-м полком.

18-й полк уже ушел, и на его месте стоял казачий эскадрон. Генерал д’Энен слишком поздно убедился в моей правоте, и теперь стремился воссоединиться с колонной маршала Нея, но мы бродили по лесу в столь многих направлениях, что уже не были уверены, правильно ли мы идем, а отблески пламени многочисленных пожаров, которые мы видели повсеместно, еще больше запутывали нас. Офицеры моего полка посовещались, и, в конце концов, мы выбрали направление, за которое высказалось большинство присутствовавших.

Я не берусь описать все, что мы пережили в ту мучительную ночь. В моем распоряжении имелось менее ста человек, и мы находились в лье от колонны, частью которой мы являлись. Мы, окруженные врагами со всех сторон, чтобы воссоединиться с ней, должны были идти быстро, чтобы наверстать упущенное время, и достаточно плотно, чтобы суметь отбиться от казаков. Мрак ночи, отсутствие дороги, сложность прохождения через лес, при таких обстоятельствах, делали наш марш еще тяжелее. Казаки стреляли по нам сзади и призывали нас сдаться. Погибших и раненых мы оставляли. Одному сержанту пулей перебило кость ноги, он упал недалеко от меня и спокойно сказал своим товарищам: «Вот, возьмите мой ранец. Со мной все кончено, а вам он пригодится». Они взяли его ранец, и мы в полном молчании ушли. Та же участь постигла двух раненых офицеров. Я не без беспокойства наблюдал, какое впечатление это производило на наших солдат и даже офицеров. Солдаты, которые проявляли себя героями на поле боя, сейчас выглядели обеспокоенными и растерянными, так что верно говорят, что обстоятельства, сопутствующие опасности, страшат больше самой опасности. Лишь очень немногие сохраняли столь бесценное присутствие духа. Я применил всю свою власть, чтобы поддержать порядок на марше, и держать каждого на своем месте. Один из моих офицеров даже осмелился намекнуть на капитуляцию. Я отчитал его громко и сурово, тем более что, до сих пор он вел себя весьма похвально, и я хотел, чтобы мои слова воздействовали на него. Наконец, через час мы вышли из леса и обнаружили, что Днепр находится слева от нас. Посему направление, которое мы выбрали, оказалось верным, солдаты обрадовались, и я воспользовался этим, чтобы заявить, что только настойчивость, мужество и хладнокровие могут спасти нас. Генерал д’Энен направил нас вдоль берега, чтобы не допустить фланговой атаки неприятеля, но радоваться было еще рано. У нас было больше никаких сомнений касательно нашей дороги, но равнина, по которой мы шли, благоприятствовала массированной атаке противника и эффективному использованию артиллерии. К счастью, стояла ночь, и их пушки могли стрелять только наугад.

Время от времени, громко крича, казаки приближались к нам. В таких случаях мы останавливались, давали залп, и тут же возобновляли наш марш. Около двух лье мы шли по невероятно пересеченной местности. При переходе через овраги труднее всего было вскарабкаться по его противоположной стороне, а также нам приходилось вброд, по колено в воде преодолеть многочисленные ручьи и речушки. Но ничто не могло поколебать упорства наших солдат, порядок поддерживался идеальный, и никто не покинул свое место в строю. Генерал д’Энен, страдавший от раны, причиненной картечью, никому не говорил об этом, чтобы не подрывать боевого духа солдат, и все так же рьяно продолжал выполнять свои обязанности. Без сомнения, его можно было упрекнуть за то, что он так долго стоял в лесу у Днепра, но такова была ситуация, и никто не смог бы приуменьшить ту храбрость и мудрость, с которыми он вел нас. Наконец, противник прекратил преследование, и огни, которые мы заметили на холмах впереди, оказались кострами арьергарда маршала Нея. Он сделал привал, и теперь готовился идти дальше. Мы присоединились к нему, и узнали, что накануне вечером маршал пошел прямо на пушки противника и заставил их уступить ему дорогу.

4-й полк, таким образом, выпутался из почти безвыходной ситуации. Мы намеревались пройти еще час, но измученные солдаты очень нуждались в отдыхе, и потому мы остановились в деревне, где нам посчастливилось найти немного еды. До Орши оставалось еще восемь лье, и, вне всякого сомнения, генерал Платов удвоил свои старания перехватить нас —   время было дорого.

Около часа ночи забили барабаны, и мы пошли. Деревня пылала: ночной мрак, разрываемый блеском пламени, делал это зрелище еще мрачнее. Мне было грустно. Усталость предыдущего дня, да еще полные воды сапоги, заставили меня испытать сразу все пережитые мною ранее мучения. Я еле шел, и потому мне пришлось опереться на руку г-на Лаланда —   молодого офицера-вольтижера.

За свое поведение в самом начале кампании он получил выговор, и впоследствии ему было отказано в повышении его звания до капитана, хотя он был вполне достоин его. Я внимательно наблюдал за ним, и теперь, когда у меня имелись все основания, я решил, что наступил тот момент, когда надо было его поощрить. Выразив ему свою признательность и сожаление по поводу той досадной отсрочки, я дал ему слово, что он будет первым капитаном в моем полку. Он горячо поблагодарил меня, и еще с большим рвением продолжал нести службу. Позже он погиб, но меня утешает то, что обещание, которое я дал ему, возможно, согревало его, даже в его последние минуты жизни.

До рассвета мы шли спокойно, казаки появились только с первыми лучами солнца. Наш путь пролегал по обширной равнине, и Платов, воспользовавшись рельефом местности, выдвинул вперед свои установленные на санях пушки, а после того как они —   эти пушки, которых мы не могли ни догнать, ни избежать —   расстроили наши ряды, пустил в ход свои главные силы. Маршал Ней быстро построил обе дивизии в каре. 2-я дивизия генерала д’Энена, шедшая в арьергарде, первая испытала удар противника. Каждого из солдат других полков, кто мог держать ружье, мы поставили в строй. Казаки, которых наши тиральеры не смогли сдержать, и гнавшие перед собой целые толпы безоружных отставших, попытались атаковать наши каре. На глазах у приближающегося врага и под разрушительным огнем пушек, солдаты ускорили марш. Раз двадцать я видел, как находясь на грани полного расстройства, они были готовы разбежаться в разные стороны и сдаться казакам, но присутствие маршала Нея, его уверенность и хладнокровие сохраняли их верность знамени и долгу. Мы поднялись на холм, на котором маршал приказал генералу д’Энену закрепиться, защищаться и в случае необходимости умереть за Францию. Тем временем, генерал Ледрю шел к Теолино[65] —  деревню, располагавшуюся на лесной опушке. После того, как он занял ее, мы двинулись к нему, а обе дивизии стали так, чтобы защищать друг друга от фланговых атак.

Еще полдень не наступил, а маршал Ней заявил, что он будет защищать деревню до девяти вечера. Двадцать попыток отнять ее у нас сделал генерал Платов, и двадцать раз он был отброшен. Наконец, утомившись, он занял позиции прямо перед нами.

Утром маршал послал польского офицера в Оршу, чтобы выяснить обстановку. Император покинул город накануне вечером, но вице-король и маршал Даву все еще оставались там.

В девять часов вечера мы поднялись и очень тихо ушли. Несколько небольших казачьих патрулей, которые мы встретили по пути, при виде нас тотчас исчезли, а мы организованно и четко продолжали марш. В лье от Орши наш авангард наткнулся на аванпост и в ответ услышал французскую речь. Это была дивизия 4-го корпуса, которая во главе с вице-королем шла к нам на помощь. Нужно трое суток пробыть между жизнью и смертью, чтобы понять, насколько мы рады были их видеть. Пораженный и удивленный вице-король громко провозгласил свое восхищение маршалом Неем. Он приветствовал генералов и двух уцелевших полковников —   полковника Пеллепорта из 18-го и меня. Адъютанты наместника засыпали нас множеством вопросов о подробностях марша, но время поджимало, и спустя несколько минут, мы снова были на пути в Оршу —   войска вице-короля составили наш арьергард. В три часа ночи мы вошли в город. Жалкие лачуги пригорода стали нашим кровом, провизию обещали выдать завтра, и теперь мы, наконец, могли немного отдохнуть.

Так закончился этот смелый и насыщенный событиями марш —   один из самых необычных эпизодов этой кампании. Он прославил маршала Нея, именно благодаря ему был сохранен 3-й корпус —   если, конечно, 800 или 900 человек —   жалкую горстку, оставшуюся от 6000 участвовавших в боях под Красным, можно называть корпусом.

Глава VI. От Орши до Березины

Маневры и маршруты других корпусов. — Армия продолжает распадаться. — От Орши до Веселово. — Маневры русских армий. — Соединение 2-го, 6-го и 9-го корпусов с великой армией. — Переход через Березину. — Битва 28-го ноября.

Пока 3-й корпус, а вместе с ним и я, отчаянно боролись за свое существование, Император, непрерывно преследуемый русской армией, быстро шел на Оршу. Ничего интересного за тот период времени не произошло. Единственным достойным упоминания является пожар в Лядах, когда в амбаре ночью заживо сгорели 300 человек. Эти несчастные люди, пытаясь спастись, так мешали друг другу выбраться наружу, что уцелеть не смог никто —   все они погибли. Один, правда, еще дышал, но два ружейных выстрела прекратили его мучения.

Я уже рассказал ранее, какая ситуация сложилась в армии, и как важно стало прийти к Березине раньше русских. Наполеон, естественно, не останавливался в Орше, а сразу пошел в Борисов. Этот город расположен на Березине, примерно в 30-ти лье от Орши. Мост через Березину охраняла дивизия Домбровского, и теперь 3-му корпусу предстояли новые испытания. Мы знаем, что лишь 3-й корпус в одиночку выполнял обязанности арьергарда с самой Вязьмы, то есть, в течение восемнадцати дней, и на протяжении шестидесяти лье. Теперь же, будучи в составе и на одном марше с Великой армией, он испытывал все те же трудности и лишения, что и вся армия.

После пяти часов нашего пребывания в Орше возникла острая потребность в пище, однако нас лишили и этих небольших резервов. Русские, ставшие на противоположном берегу Днепра, обстреляли город, и здания, где находились наши склады, оказались для них наилучшими мишенями.

Таким образом, организованное распределение стало невозможным, однако нескольким солдатам с риском для жизни удалось раздобыть немного водки и муки. Теперь арьергардом командовал маршал Даву, он ускорил наш отход, и в восемь утра мы уже шли к Борисову.

Эта дорога, наверное, одна из лучших в России, ее ширина позволяла идти нескольким колоннам. И поэтому впервые, не тратя все свое время и внимание на противника, я имел возможность посвятить их своему собственному полку. В настоящее время он насчитывал едва ли восемьдесят человек, и как я мог надеяться сохранить даже этот небольшой остаток, если для отдыха не было ни времени, ни возможности? Я испытывал сильную душевную боль от плохого состояния их одежды и обуви, их истощенности и удрученности на их лицах. Другие полки 3-го корпуса выглядели еще хуже. Одного только отсутствия питания достаточно, чтобы уничтожить армию —   и это не считая многих других бедствий. Запасы еды, которые мы везли из Москвы, уже давно закончились, повозки, их перевозившие —   брошены, лошади, впряженные в них —   мертвы. И как мало нам досталось продуктов при раздаче —   в конце концов, мы имели то, что смогли достать в Смоленске и Орше. Что касается местных ресурсов, понятно, на что мы могли рассчитывать, следуя за такой армией? В общем, питались мы совершенно невероятно —   иногда размоченной мукой, иногда медом или кониной, — запивая все это исключительно водой из талого снега. И так продолжалось до тех пор, пока мы не приблизились к Вильно, там мы обрели вкусный напиток из свеклы. Мороз немного ослаб, стало не так холодно. Мы вспоминали, как умирали от холода на Днепре, но в то же время изменение температуры не принесло нам никакой пользы —   из-за оттепели земля стала более скользкой, а поскольку наша обувь не была рассчитана на такое покрытие, мы только стали быстрее утомляться. На небольшом расстоянии от Орши я повстречал г-на Лянусса, капитана моего полка, который под Смоленском из-за ружейной пули потерял зрение.

Маркитант его роты очень заботился о нем. Он рассказал мне, в Красном их взяли в плен и ограбили казаки, он и его спутник нашли способ сбежать, и теперь они изо всех сил стараются не отставать. Через некоторое время после этой встречи их обоих нашли на дороге мертвыми и раздетыми догола. Другие корпуса, с которыми мы теперь шли, потеряли меньше людей, чем мы, но их страдания были столь же велики, и у них полностью отсутствовали порядок и дисциплина. В этом смысле Молодая Гвардия ничем не отличалась от остальной армии. Кавалерии давно уже не было. Наполеон собрал тех офицеров, у которых еще были лошади, и сформировал из них отряд своего рода личных телохранителей, в котором генералы были офицерами, а полковники —   рядовыми. Этот корпус, который Император назвал «Священным эскадроном», находился под непосредственным командованием короля Неаполя, но злоключения, преследующие любую отступающую армию, исключают любые инициативы. И действительно, это подразделение исчезло также быстро, как и появилось. Спустя пять дней армия достигла берегов Березины, в Толочине располагался штаб Императора. Он лично похвалил маршала Нея за его действия у Днепра. Потом он весьма спокойно говорил об опасностях, которые ждут армию при переходе через, и совершенно не скрывал, насколько трудно это будет. Две спокойных ночи мы провели в маленьких городах Бобр и Нача. Но не в Неманице —   деревне в лье от Борисова —   близость этого места к Березине спровоцировало суматоху и невероятную скученность войск. Здоровые солдаты из всех корпусов смешались с ранеными. Один генерал, имени которого я так и не узнал, сумел поселиться в красивом и обширном особняке. Наш майор взял на себя инициативу просить о том, чтобы и нам было позволено там пожить. Генерал, конечно, отказал, и обозленный майор пригрозил сжечь дом. Вот какой степени достигло отсутствие дисциплины!

Я сурово отчитал моего майора, и после того как он принес генералу свои извинения, я со своими офицерами переночевал в лишенном крыши особняке. Прежде чем рассказать о переходе через Березину, несколько слов о позициях нашей армии и армии противника.

Мы уже знаем, что генерал Витгенштейн 18-го октября взял Полоцк, и что 2-й корпус, покинувший свои позиции на Днепре, шел к той же дороге, по которой шли и мы. Как только с 9-м корпусом прибыл герцог де Беллуно[66], герцог де Реджио занял позицию недалеко от Бобра. Герцог де Беллуно после небольшой стычки у Чашников 14-го ноября, сдерживал генерала Витгенштейна до 22-го, а затем начал отступать, чтобы соединиться с Великой армией. С другой стороны, пришедший из Молдавии адмирал Чичагов, 16-го ноября внезапно атаковал Минск и захватил все находившиеся там наши склады. Его авангард 21-го ноября захватил мост у Борисова, и, несмотря на упорное сопротивление генерала Домбровского, пересек Березину и продвинулся дальше в надежде перехватить Императора на пути к Орше. Герцог де Реджио выступил против них, разгромил и снова заставил их пройти по Борисовскому мосту, а затем сжег его. В то же время главнокомандующий, генерал Кутузов, который с основными силами следовал за нами от Москвы, направился на наш левый фланг, и вел там бои с другими корпусами. Вот так три русские армии собирались окружить французскую у Березины. Для достижения этой цели, Молдавская армия должна была не дать ей перейти реку, корпус генерала Витгенштейна —   давить ее арьергард справа, и атаковать центр, а основные силы —   делать то же самое на левом фланге. Кроме этих грозных действий врага, наши трудности еще более усугублялись: 1) невозможностью существования французских войск на столь малой площади; 2) необходимостью в непосредственной близости противника строить мост через Березину, и 3) усталостью и истощением нашей армии.

С другой стороны, присутствие 2-го и 9-го корпусов очень помогло нам. 9-й был еще свеж и в полном составе, а 2-й —   значительно более боеспособен, чем наш. Поэтому у нас еще имелись 50 000 пехотинцев, 5000 кавалерии, многочисленная артиллерия, гений Императора и порожденное отчаянием мужество. Другим нашим преимуществом было то, что русская армия двигалась медленно. Кутузову потребовалось время, чтобы подготовить войска к атаке, и как следствие, он переправился через Днепр в Копысе 26-го ноября, в то время как французская армия уже стояла у Березины 25-го, таким образом, опередив его на три дня. Поэтому крайне важно было перейти реку до появления Кутузова, и, следовательно, иметь перед собой только две вражеские армии, а не три. Задачей 2-го корпуса, размещенного в Борисове, было попытаться восстановить мост, 9-го —   остановить генерала Витгенштейна на левом берегу. Остальным корпусам, слабым и небоеспособным было приказано идти между 2-м и 9-м. Императорская Гвардия оставалась последним резервом Императора.

С 24-го ноября Император был занят поисками места перехода. О Борисове теперь не могло быть и речи, поскольку в этом случае мы были бы вынуждены построить мост под огнем стоявших на противоположном берегу батарей противника. Ниже Борисова возле Уколоды[67], мы рисковали столкнуться с генералом Кутузовым, встречи с которым так важно было избежать. А вот у Веселово, в трех лье выше Борисова, — благоприятный для нас рельеф местности —   холмы нашей стороны реки господствовали над противоположным берегом, и что еще более делало желательным переход в этом месте —   это то, что на другой стороне находилась дорога в Зембин, идя по которой армия может придти в Вильно. В результате Наполеон выбрал второй вариант. 25-е ноября прошло в имитации строительства мостов возле Уколоды и у Борисова, чтобы создать видимость того, что река будет преодолена именно в этих местах. Адмирал Чичагов, имевший в своем распоряжении менее 20 000 человек, не мог силой захватить все возможные места перехода, поэтому он сосредоточил внимание на Борисове и к тем пунктам ниже этого города, где как заверял его генерал Кутузов, французская армия, несомненно, попытается перейти реку. В ночь с 25-го на 26-е 2-й корпус пошел на Веселово, куда Император прибыл 26-го утром. Часть кавалерии с вольтижерами, сидевшими позади всадников на крупах их лошадей, переправились через реку и атаковали русские форпосты. Тотчас 30 пушек были размещены на господствующих над противоположным берегом высотах, чтобы не допустить появления там противника. Под защитой этих пушек, саперы, по пояс в ледяной воде, строили два моста, завершенные до наступления ночи. 2-й корпус переправился первым и отбросил русских к Борисову, а затем переправу начали и другие корпуса. 3-й корпус прибыл в Веселово вечером, и пересек Березину незадолго до рассвета. Многие остались на ночь на левом берегу, думая, что им легче будет перейти на тот берег утром, иные пошли по полузамерзшим болотам вдоль правого берега, тщетно ища места, где можно было бы укрыться и согреться.

На рассвете 3-й корпус был сформирован, и занял позицию за 2-м, в лесу, через который пролегала дорога. День прошел спокойно. Чичагов, узнав, где на самом деле мы перешли Березину, немедленно сконцентрировал все свои силы, чтобы атаковать нас; В то же время 1-й, 3-й и 4-й корпус, Императорская Гвардия с Императором, артиллерия и обоз, двигались непрерывно, несмотря на то, что мосты постоянно ломались. Поначалу все шло хорошо, но желающих пройти на тот берег становилось все больше, и беспорядок стал таким, что войска были вынуждены применить силу, чтобы очистить себе путь. Снова резко похолодало, повалил густой снег, и мы с трудом поддерживали огонь в согревающих нас кострах. Я решил, во что бы то ни стало с пользой провести этот день. От самого Смоленска у меня не хватало ни времени, ни духу, проанализировать потери моего полка —   именно сегодня я решил ознакомиться с этими печальными данными. Я собрал всех своих офицеров и сверил их состав с имеющимся у меня списком, составленным еще в Москве. Боже мой! Какие изменения произошли с тех пор! Из семидесяти офицеров осталось не более сорока, и большинство из них из-за ран или болезней не могли держать оружие. Мы долго обсуждали наше нынешнее положение, нескольким из них я объявил благодарность за их поистине героическое поведение, другим —   суровое порицание за утрату боевого духа. Для себя я решил вести себя так, чтобы глядя на меня они старались следовать моему примеру. Командование рот было практически полностью уничтожено в Красном, и это повлекло за собой резкое падение дисциплины. Из оставшихся солдат я сформировал два взвода. Первый состоял из гренадеров и вольтижеров, второй —   остатков батальонных солдат. Я назначил им командиров, и приказал остальным обеспечить себя ружьями и идти со мной во главе полка. Мои запасы практически исчерпались. У меня был только один конь, мой последний portmanteau утонул в Березине; а что касается одежды, я имел только то, что было на мне. Мы все еще в пятидесяти лье от Вильно и в восьмидесяти от Немана, но, будучи в самой гуще стольких несчастий и горя, я не позволил себе концентрироваться только на своих собственных страданиях и личных потерях. Маршал Ней тоже лишился всего. Его личный адъютант голодал, но я до сих пор с благодарностью вспоминаю, как неоднократно они приглашали меня принять участие в весьма скромной трапезе из того небольшого количества съестного, которое им иногда удавалось раздобыть.

27-го вечером, 9-й корпус на правом берегу постигло ужасное несчастье. 26-го герцог Беллунский, преследуемый генералом Витгенштейном, прибыл в Борисов. 27-го он занял высоты у Веселово, чтобы защитить переправу, а потом переправиться самому. Дивизия генерала Партуно —   его арьергард —   был оставлен в Борисове с приказом вернуться в корпус в течение ночи. Генерал, шедший без проводника, и обманутый светом бивуачных костров противника, пошел по неверной дороге, и попал в самую середину неприятельских позиций. Вся его 4000-я дивизия попала в плен. Витгенштейн, которому более уже не было надобности задерживаться, сразу же отправился в Веселово.

На следующее утро, 28-го, по обоим берегам Березины начались активные действия. Адмирал Чичагов на левом берегу и генерал Витгенштейн на правом, объединили свои усилия, чтобы отогнать наши войска к Березине. Для того чтобы противостоять атакам адмирала у нас имелся только 2-й корпус и часть 5-го, три слабых батальона, размещенных на главной дороге, служили резервом —   это было все, что осталось от 1-го, 3-го и 8-го корпусов. Битва продолжалась недолго, но 2-й корпус, подавленный превосходящими силами врага, начал уступать, а наши резервы, не выдержав непрерывного обстрела, повернули назад. Это вынудило всех отставших от своих полков солдат, находившихся в лесу, во весь дух бежать к мосту. Даже Молодая Гвардия была потрясена, и стало ясно, что наше спасение сейчас только в руках Старой Гвардии, с которой мы решили либо победить, либо умереть. С их появлением все изменилось за долю секунды, и земля, которая, казалось, наверняка станет могилой Великой армии, моментально превратилась в арену ее последнего триумфа.

Раненого во время героического сопротивления герцога де Реджио, сменил маршал Ней. Прославленный солдат, спасший 3-й корпус в Красном, здесь, на берегах Березины спас всю армию и самого Императора. Он сплотил 2-й корпус и смело пошел в атаку. Его опыт служил руководством для других генералов, его храбрость вдохновляла солдат. Кирасиры Дюмерка прорвали русские каре и захватили их пушки. Французская и польская пехоты объединили свои усилия —   и 4000 пленных и пять пушек стали ярким свидетельством этой победы. Мы горячо приветствовали этих храбрецов, сопровождавших такие блестящие трофеи, ибо именно благодаря их доблести так закончился этот день. Чичагов, не ожидавший столь мощного отпора, более не атаковал. Наступила ночь. 2-й корпус остался на занятой позиции, а другой вернулся в лес к своим бивуакам. Это была такая же тяжелая ночь, как и все предыдущие, но в данный момент мы за себя беспокоились гораздо меньше, чем о тех несчастных, кто остался на том берегу. В течение всего дня 27-го и последующей ночи паника нарастала. Утром 28-го, мост, который предназначался для повозок, рухнул окончательно, поэтому пушки и обозные повозки были вынуждены прокладывать себе дорогу по мосту для пехоты.

Из армейских только две дивизии 9-го корпуса оставались на левом берегу, но там было также множество отставших, маркитантов и гражданских —   среди последних много женщин и детей, и, наконец, бесчисленное количество самых разнообразных повозок, карет и фургонов.

Существовал четкий приказ, что мост в первую очередь предназначен для армии, затем для повозок с ранеными и больными, и только потом уже для всех остальных. Все они должны были пройти по мосту под защитой 9-го корпуса, который замыкал этот переход. Но генерал Витгенштейн, который, как уже говорилось, взял в плен дивизию генерала Партуно, напал на герцога Беллунского утром 28-го около Веселово, и произвел на своем берегу ряд атак, которые адмирал предпринял уже на своем. Отчаянно сопротивляясь, герцог Беллунский сделал все, что подсказывал ему опыт —   доблестно и вдохновенно, но, прижатый превосходящими силами противника не смог предотвратить его продвижение. Вечером, русская артиллерия, заняв выгодные позиции, начала стрельбу по метущейся по равнине массе людей. Тут уже всеобщая сумятица достигла своего апогея. Лошади и экипажи шли по сброшенным с них телам своих бывших владельцев. Каждый старался спасти собственную жизнь своими силами, и расчистить себе проход либо затоптав, либо сбросив в реку препятствующего ему, невзирая ни на чины, ни звания. В самый разгар этого кошмара множество пушечных ядер обрушились на идущих, и обломки разрушенных повозок разлетелись во все стороны. Таким образом, одни погибли на мосту, другие —   таких тоже было много —   утонули, тщетно пытаясь переплыть реку. Наступила ночь, и 9-й корпус по-прежнему удерживал свои позиции. Потом герцог Беллунский, поочередно отправил по мосту свои дивизии, затем поспешно прошел по нему сам, а затем мост вспыхнул.

Мертвых и умирающих, испускавших крики и стоны, поглотила река, а все те, кто по-прежнему находились на другой стороне, достались противнику вместе с обозом, большей частью артиллерии, частными каретами и московскими трофеями —   одним словом, всем тем, что до сих пор удавалось сберечь. Более 15 000 человек погибли или были взяты в плен в тот ужасный день.

Глава VII. От Березины до Вильно

Первые дни нашего марша. — Невозможность сформировать арьергард. — Остатки 3-го корпуса воссоединяются с армией. — Отъезд императора. — Страшный мороз. — Армия прибывает в Вильно.

Вот такой был переход через Березину, и планы русских были сорваны, но плачевное состояние армии делало наше дальнейшее сопротивление все труднее и труднее. 2-й и 9-й корпуса, сделавшие все, чтобы обеспечить наш переход, выглядели теперь весьма плохо, и стало очевидно, что спасение армии впредь будет зависеть от скорости ее отступления. Этот самый печальный этап отступления, таким образом, стал лишь иллюстрацией процесса постоянного распада армии, однообразным военным маневром. Еще теплилась надежда собрать всю армию в Вильно, защищаемую свежими войсками, но поскольку мы находились в пятидесяти четырех лье от этого города, откуда главная дорога ведет на Молодечно, мы отправились в этом направлении.

28-го, после отражения атаки Чичагова, Наполеон, оставив Березину, двинулся в Зембин, сопровождаемый Гвардией, 1-м, 4-м и 5-м корпусами. Утром 29-го, свое отступление начали 2-й и 9-й корпуса —   они пошли за 3-м. Дорога в Зембин, как и многие другие в этой стране, построена из дерева, через болота и притоки Березины проложены длинные мосты. Таким образом, природа сделала наш марш болезненным и утомительным, поскольку болота замерзли лишь частично. Вся колонна была вынуждена идти очень плотно и по очень узкой дороге. Но мы утешались мыслью, что если противник не имел намерения сильно защищать Минскую дорогу и сконцентрировать больше внимания на вильненском направлении —   если будет сожжен один из этих мостов, он неизбежно застрянет вместе с нами в этих болотах. После прохождения одного из узких участков 3-й корпус остановился, чтобы восстановить свою колонну. Здесь я стал свидетелем невероятной сцены —   офицеры всех рангов, рядовые солдаты, слуги, лишившиеся лошадей кавалеристы, раненые и искалеченные, шли мимо меня, превратившись в однородную массу почти неотличимых друг от друга людей. Каждый из них рассказывал о том, как он чудесным образом избежал смерти у Березины и радовался, что сумел спастись, отказавшись от всего, что имел.

Я видел одного умирающего итальянского офицера. Его несли двое солдат, и жена шла рядом с ними. Тронутый ее горем и той ласковой заботой, которой она одарила своего мужа, я пригласил ее к своему костру. Она любила его и, ослепленная любовью, не понимала всей тщетности своих усилий. Ее муж умер, но до тех пор, пока она не убедилась, что это правда, она продолжала окликать его, и, потеряв сознание, упала на его бездыханное тело. Таковы были печальные сцены, которые мы видели ежедневно, стоило нам на минутку остановиться, не говоря уже о яростных драках между солдатами за кусок конины или горсть муки, поскольку, чтобы выжить, необходимо было иметь силы, чтобы отнять еду у того, у кого она имелась, или обокрасть, пока тот спал. Именно в этот день я узнал о смерти г-на Альфреда де Нуайе, адъютанта князя Невшательского[68]. Он был убит накануне вечером недалеко от герцога де Реджио. До этого момента я не потерял никого из моих друзей, и для меня это было страшным горем. Маршал Ней утешал меня, сказав, что, по-видимому, просто пришла очередь моего друга, и что, в конце концов, все-таки лучше, что нам выпало оплакивать его смерть, чем ему нашу. В подобных случаях он всегда был холоден и безразличен. Однажды я услышал, как он ответил несчастному раненому солдату, который умолял его, чтобы тот приказал унести его с поля боя. «Что вы хотите, чтобы я сделал? Вы на войне», — и пошел дальше. Он не был ни суровым, ни жестоким, просто война ожесточила его. Он был одержим идеей, что каждый солдат должен умереть на поле боя —   такова его солдатская судьба, и мы видели, что он не ценил своей собственной жизни больше, чем жизни других людей.

3-й корпус прибыл в Зембин 29-го, а в Камень[69] 30-го. Но едва мы выступили в путь, как герцог Беллунский заявил, что он больше не в состоянии исполнять обязанности командующего арьергардом. Он даже попытался обойти нас, и оставить 3-й корпус открытым для атак русского авангарда, что вызвало острую дискуссию между ним и маршала Неем. Пришлось прибегнуть к помощи Наполеона, который приказал герцог Беллунскому[70] продолжать быть в арьергарде и прикрывать отступление. Но опыт прошлого вселял мало уверенности в 9-м корпусе, и маршал Ней удалил все, что осталось от 3-го корпуса с опасного участка. Там было лишь несколько офицеров и полковых орлов. Тех, кто, еще был в состоянии стрелять, собрали в отряд г-на Делашо —   капитана 4-го полка (впоследствии он стал командиром 29-го). Их насчитывалась едва ли сотня, и их задачей стало сопровождать маршала. Оставшиеся под командой генерала Ледрю, покинули Камень в полночь, чтобы присоединиться к Наполеону, и далее идти под охраной Императорской Гвардии. Надо было поторапливаться, поскольку штаб опережал нас на сутки, а потому идти ускоренным шагом. Два дня и три ночи мы шли почти без остановок, и только когда от усталости нам потребовалось хоть немного отдохнуть, мы заночевали в каком-то сарае, поставив нескольких вооруженных людей для охраны наших полковых орлов.

Приказ, однако, гласил, что орлы должны быть разбиты и закопаны. Я не мог принять этого. Поэтому я распорядился, сжечь только древко, а самого орла 4-го полка спрятать в ранец одного из орлоносцев, рядом с которым я постоянно находился рядом. В то же время приказ напоминал, что у каждого офицера должно быть ружье, но этот приказ не мог быть выполнен, поскольку, офицеры так ослабели, что не могли нести никакого оружия. Многие из них погибли во время этого марша. Один из них, женившийся незадолго до начала кампании, был найден мертвым возле своего костра, крепко прижимающим к сердцу зажатый в руке портрет своей жены. Возле небольшого городка Илья мы еле ушли от казаков. К счастью, батальон Старой Гвардии графа Лобау, удерживавший эти позиции, оказал нам помощь. 3-го декабря мы присоединились к штабу —   между городками Илья и Молодечно. Мы едва узнали наш генштаб —   такой лощеный и блестящий лишь несколько месяцев назад. Гвардейцы шли кто как хотел, недовольство и печаль на лицах. Император ехал в карете в сопровождении князя Невшательского. За ней ехало несколько экипажей, ведомых небольшим количеством уцелевших лошадей и мулов.

Адъютанты Императора и князя Невшательского шли пешком, ведя под уздцы крайне изможденных лошадей. Время от времени, чтобы немного отдохнуть они ехали сидя в задней части кареты. Центральной частью этой печальной процессии являлась толпа больных и искалеченных солдат всех полков, шедших без всякого порядка, и сумрак елового леса добавлял еще больше грусти тому, кто видел ее. Мы вышли из леса и вскоре вошли в Молодечно, располагающемся на дороге, которая соединяет Минск и Вильно.

Невероятно важно было достичь этой точки прежде русских, иначе они бы перекрыли нам путь отступления. Наш быстрый походный темп сохранил нас от этой беды, но враг постоянно атаковал нас со всех сторон. От Березины русские продолжали идти тремя разными маршрутами. Чичагов, с Молдавской армией, являлся авангардом и шел по нашей дороге, Кутузов —   на нашем левом фланге, а Витгенштейн на правом. 6-й корпус под командованием генерала Вреде, после поражения у Полоцка, отошел к Докшице[71]. Далее через Вилейку и Немемзин[72] он продолжил движение на Вильно. Его задачей было прикрыть наш правый фланг, но 6-й корпус настолько ослаб, что толку от него было мало.

Казаки внезапно врывались в самую середину колонны и убивали всех, кто попадался на их пути. В Плешницах[73] был ранен герцог Реджио, дом, в котором он жил, атаковали —   пушечное ядро ударило в его кровать, а его осколки нанесли ему серьезные раны. Он спасся только благодаря нескольким офицерам, жившим в том же доме —   тоже раненым —   до прибытия подмоги они упорно защищались.

У Хотавичей[74] и Молодечно, 9-й корпус, шедший в арьергарде, внезапно атаковали и полностью разгромили. Герцог Беллунский зашел так далеко, что заявил, что с него хватит, и что, учитывая состояние его войск, он намерен ускорить свой марш, чтобы избежать любых стычек с врагом. Наполеон, не в силах что-либо поправить в столь дезорганизованной армии и опасаясь эффекта, который могло произвести его отступление на Германию, решил бросить свою армию и вытребовать у Франции новую армию и новые ресурсы для продолжения войны. Момент был благоприятным, поскольку благодаря Молодечно, дорога в Вильно была свободна.

5-го декабря, в Сморгони, Наполеон подписал свой знаменитый 29-й бюллетень и уехал в тот же вечер, сопровождаемый Верховный распорядителем Двора, Великим конюшим Франции и личным адъютантом, графом де Лобау, назначив короля Неаполя главнокомандующим всей армии. По поводу его внезапного отъезда звучали разные мнения. Одни называли это дезертирством, другие утешали себя надеждой, что он вернется с новой армией и отомстит за нас. Большинство же солдат, никак на эту новость не отреагировали. В той ситуации, в которой находилась тогда армия, это была катастрофа. Всеобщая вера в гений Императора вселяла уверенность, страх перед ним стимулировал чувство долга. После его отъезда каждый поступал уже как хотел, а король Неаполя только дискредитировал себя своими приказами.

Я же говорил, что поредевшие полки 3-го корпуса шли под охраной Императорской Гвардии. Утром после отъезда Наполеона король Неаполя пожелал присоединить их к арьергарду, но командовавший нами генерал Ледрю, по-прежнему продолжал наш марш.

Дивизия генерала Луазона, состоявшая из 10 000 человек и двух неаполитанских полков прибыла из Вильно, чтобы занять позицию у Ошмян и защищать отступление армии. После двух дней бивуачной жизни и без единого выстрела, мороз сократил их силы почти так же, как и наши. Дезорганизация и климат полностью разрушили всю армию, ее остатки поспешили в Вильно, надеясь найти там убежище.

Подробно описывать каждый день того марша нет потребности —   нас постоянно преследовали одни и те же несчастья. Суровый мороз, который, казалось, старался как можно более усложнить нам переход Березины и Днепра, вновь усилился. Сперва термометр опустился до 15° и 18°, а затем до 20° и 25° мороза по Реомюру.

Жуткий мороз стремился окончательно доконать и без того полумертвых от голода и усталости солдат. Я не берусь рисовать сцены, которые мы видели теперь ежедневно, но пусть читатель представит себе бескрайние равнины, покрытые снегом и бесконечными сосновыми лесами, и на фоне этого меланхолического пейзажа —   бесчисленные колонны растерянных и безоружных солдат, идущих, спотыкаясь на каждом шагу, и падающих рядом с трупами лошадей и своих товарищей. На их лицах отчаяние, запавшие глаза, лица черные от грязи и дыма. Их ноги обмотаны овечьими шкурами и тряпьем —   такова их обувь. Их головы обвернуты тряпками, на плечах —   чепраки, женские юбки, или полуобгоревшие меха. Если кто-то падает, товарищи его снимают с него это рубище и сами облачаются в него. Каждый бивуак утром был похож на поле битвы —   мы просыпались окруженные мертвыми. Один из офицеров русского авангарда, видевший все эти ужасы, которые стремительность нашего бегства мешала нам рассматривать более подробно, оставил нам небольшой очерк, к которому практически нечего добавить.

«Дорога, по которой мы шли, — пишет он, — сплошь покрыта пленниками, на которых мы не обращали внимания, и которые невыносимо страдали. Они брели машинально, они босы, ноги их обморожены. Некоторые из них потеряли дар речи, другие впали в глубокую апатию и, согнувшись, не обращая на нас никакого внимания, готовили себе еду, отрезая куски от валявшихся трупов. Те, кто ослабел так, что не мог найти себе еду, останавливались у первого попавшегося им на пути бивуака. Потом, прижавшись друг к другу —   едва чувствуя слабое тепло, несколько продлевавшее их существование —   умирали с последними искрами догорающих угольков. Дома и амбары, поджигаемые этими несчастными, окружены трупами тех, кто подошел слишком близко к огню, и не смог вовремя убежать —   таким образом, они сами убивали себя. А еще вы могли увидеть таких, которые с безумным смехом бросались в бушующее пламя, которое тотчас поглощало их и прекращало их страдания»[75].

Среди этих бедствий, гибель моего полка для меня была высшим несчастьем. Самым большим горем, и, смею сказать, единственным, ибо голод, холод и усталость я всегда считал второстепенными проблемами. Когда здоровье устойчиво к воздействию физических недугов, мужество вскоре приучает нас презирать их, особенно когда оно подпитывается верой в Бога, надеждой на вечную жизнь. Но я признаю, что мужество покинуло меня, когда каждый день на моих глазах умирали мои друзья и товарищи по оружию, которых вполне справедливо можно было назвать семьей полковника, но при этом все выглядело так, словно я предназначался только для того, чтобы по чьей-то указке руководить их истреблением. Ничто так не сближает мужчин, как общее несчастье, и неизменно, испытывая самые теплые чувства к своим людям, я в свою очередь, ощущал их ответное, такое же теплое отношение ко мне. Если у кого-нибудь из офицеров или солдат появлялся даже очень небольшой кусочек хлеба, они всегда делились со мной. И этот принцип взаимности не было свойственен только моему полку. Он существовал во всей армии —   армии, власть которой напоминала отцовскую и субординация которой, основывалась на доверии и преданности ее командирам. Тут надо отметить, что в то время, которое я описываю, старших офицеров не только игнорировали, но и жестоко оскорбляли, и это явление было характерно только для иностранных контингентов. Ибо в наших собственных полках я не знаю ни одного командира, которого не уважали, если он был достоин уважения. Единственный способ, с помощью которого можно было бы уменьшить число наших многочисленных бедствий —   это объединенные колонны, чтобы все помогали друг к другу. Именно таким образом мы провели наш марш к Вильно. Днем —   считая каждый шаг, приближавший нас к цели, ночью —   сгрудившись в каких-нибудь лачугах, что случалось иногда найти недалеко от штаб-квартиры.

Впереди шел барабанщик 24-го полка —   единственный уцелевший из всех музыкантов 3-го корпуса. 8-го декабря, спустя пять дней после отъезда Наполеона, мы прибыли к стенам Вильно[76]. С разрешения генерала Ледрю я вошел в город первым для того, чтобы выяснить, какие меры были предприняты для нашего приема, и на какие ресурсы мы могли рассчитывать. У въезда царили хаос и суматоха —   их можно было бы сравнить только, с переправой через Березину. Наведением порядка никто не занимался, и в то время когда мы задыхались у главных ворот, были и другие открытые входы, но мы не знали об этом, а нам никто о них не сказал. Наконец-то мне удалось пробиться внутрь, но, добравшись до центра города, я обнаружил, что выяснить, где должен разместиться 3-й корпус, совершенно невозможно.

Полный хаос и неразбериха и в резиденции губернатора и в муниципалитете, наступал вечер, а я все еще ничего не выяснил про квартиры моего полка. Преодолевая усталость, я пошел в дом, князя Невшательского, по которому непрерывно сновали слуги, и после легкого ужина в виде горшочка варенья без хлеба, я заснул на скамейке, отложив дальнейшие поиски до утра.

Глава VIII. От Вильно до Ковно

Наша армия в Вильно. — Нерешительность короля Неаполя. — Русские атакуют. — Поспешный уход. — Маршал Ней сражается в арьергарде. — Марш на Ковно.

На рассвете я возобновил свои усилия, чтобы узнать новости о своем полке. То, как выглядел город, не имел ничего общего с виденным ранее. На стране, через которую мы прошли, лежал отпечаток полной разрухи, которой мы одновременно были и виновниками и жертвой.

Ее города были сожжены, жители их большей частью находились в бегах, бежали, а те немногие, что остались, страдали так же, как и мы, и, казалось, были ошеломлены божественным проклятием, уничтожившим все. Но в Вильно дома все еще стояли, люди занимались обычными ежедневными делами, все свидетельствовало о том, процветает этот богатый и густонаселенный город. Но, тем не менее, по центру Вильно бродили наши оборванные и голодные солдаты. Одни —   платившие золотом за крохотный кусочек хлеба, другие —   взывавшие к милосердию тех, кто пять месяцев назад восхищался ими.

В то время как поляки ходили подавленные —   все их надежды рухнули, сторонники России не могли скрыть своей радости. Евреи просто заставляли нас платить за все, а лавки, рестораны и кофейни, будучи не в силах удовлетворить все потребности такого большого числа покупателей, закрылись в первый же день, и жители, опасаясь, что наша ненасытность спровоцирует голод, попрятали все свои запасы провизии.

Хотя в Вильно и существовали склады, где хранилось все нужное для армии, неразбериха была такая, что организовать раздачу не представлялось возможным, только Гвардия получила пайки. Что же касается военных диспозиций, то их просто не было. Да и по правде говоря, зачем они нужны? Защитить Вильно невозможно, а оставить —   значит нарушить приказ Императора. В этой экстраординарной ситуации, король Неаполя не сделал ничего —   ни для обороны, ни для отступления. Однако генерал Луазон продолжал защищать подходы к городу. В конце концов, мне удалось найти квартиру маршала Нея, и узнал от него, что 2-й и 3-й корпуса находились в пригороде, в монастыре, называемом Смоленским[77]. Естественно, я пошел туда настолько быстро, насколько мне позволяла заполненность улиц. Противник, слабо сдерживаемый генералом Луазоном, приближался, слышались звуки пушечных выстрелов, а ворота монастыря ломились под массой беглецов. Некоторые из них были ранены копьями, и, несмотря на риск быть раздавленными, стремились пройти. С невероятным трудом мне удалось войти в пригород. И хотя 3-й корпус находился в монастыре со вчерашнего вечера, бригадные офицеры и генералы уже покинули его, и я обнаружил только сержанта и еще десятерых солдат моего полка, но они ничего не знали о местопребывании ни одного из этих офицеров. Трудно поверить, но этот момент подъехали два адъютанта генерала Хогендорпа —   губернатора Вильно —   с приказом 2-му и 3-му корпусам взять оружие и идти на поддержку генерала Луазона. Но они нашли лишь нескольких безоружных, полузамерзших и больных, ни одного офицера и ни одного генерала.

Весьма далекий от выполнения столь странного приказа, я направил сержанта и его команду в город, если противник захватит предместье. Я и сам вернулся —   в третий раз —   рискуя быть растоптанным. Грохот пушек нарастал и порождал новые тревоги. Ударили барабаны, маршал Лефевр и несколько старших офицеров ехали по городу с криком: «К оружию!», и несколько дивизий пошли к воротам монастыря. Но большая часть солдат, либо валявшихся на улице, либо спрятавшихся в домах, заявили, что «они уже не могут сражаться и останутся там, где они сейчас находятся». Жители, опасаясь грабежей, поспешили запереть свои дома и забаррикадировать двери. Только Старая Гвардия сохранила дисциплину —   они собрались на площади, и я присоединился к ним. Только к ночи все успокоилось. Стрельба прекратилась, а дивизия генерала Луазона осталась на окружавших город холмах.

Король Неаполя, опасаясь казаков, ночь провел в Ковно, и с рассветом был готов продолжать путь. Я же вернулся к маршалу Нею, от которого получил приказ идти. 3-й корпус возобновил свой марш на следующее утро, в шесть часов, под командованием генерала Маршана. Маршал Ней, до последнего момента старавшийся сохранить остатки армии, снова возглавил арьергард —   она состояла из баварцев 6-го корпуса и дивизии генерала Луазона.

После долгих поисков меня нашел офицер моего полка и повел меня к корпусу, с которым двое суток я был таким необычным образом разлучен. Все же верно, что весьма небезопасно во время войны оставлять свой пост, даже во имя благой цели и с разрешения начальства. Офицеры 4-го полка, как и остальная часть армии, спокойно провели день в своих квартирах, не обращая внимания на общую тревогу и приближение противника. От начальника нашего главного полкового склада в Нанси прибыл капитан и привез одежду. Часть ее была роздана присутствовавшим здесь солдатам и офицерам, а оставшуюся, за неимением повозки, я намеревался продать еврею, поэтому я попросил доставившего вещи офицера остаться до отъезда арьергарда, и затем заключить сделку. Напуганный сложившимся положением, он после нескольких вялых возражений, которые я отмел сразу, не рискнул нарушить данные ему приказам и покинул город даже раньше нас. Он навсегда утратил мое хорошее о нем мнение, но я обязан отдать дань уважения его памяти и добавлю, что он встретил свою смерть на поле боя. Король Неаполя вместе со Старой Гвардией вышел в четыре часа утра. Остальные подразделения следовали друг за другом. Маршал Мортье, случайно узнав об этом отъезде, со своей Молодой Гвардией без всякого приказа тронулся в путь. Мы покинули Вильно с генералом Маршаном в шесть, а спустя несколько часов его покинул маршал Ней. И сразу же после него появился русский авангард —   продуктовые склады, склады оружия и прочие хранилища, попали в руки врага, а также несколько генералов и офицеров, и 20 000 человек —   почти все больные и раненые… Эти бедняги собрали все свои силы, чтобы попасть в Вильно, полагая, что там они найдут покой. Но как только арьергард ушел, евреи, улучив момент, принялись резать и грабить всех, кто попадался им под руку. Уцелевшие либо умерли в госпиталях, либо были увезены в Россию. Вот так был потерян город, так блестяще захваченный в начале кампании.

До моста через Неман в Ковно оставалось еще двадцать шесть лье, и нельзя было терять ни минуты, а то, что мы провели в Вильно целый день, дало русским большое преимущество. Мы стучались во все двери и просили хлеба. Ту еду, что мы нашли, мы израсходовали сразу, мы не сделали никаких запасов, нам нечего было везти, даже если бы имели средства передвижения. Таким образом, одни и те же бедствия, описанные ранее, продолжали преследовать нас, а мы были так истощены, что у нас не было никаких надежд на выживание.

В лье из Вильно есть высокая гора, крутая и полностью обледеневшая, и она стала роковой для наших повозок, которым удалось уцелеть на Березине. Нашим лошадям с невероятным трудом удалось взойти на нее, но пушки и фургоны мы спасти не смогли. У подножия этой горы мы видели всю гвардейскую артиллерию, экипажи Императора, и сокровищницу армии.

Проходившие мимо солдаты ломали фургоны, и уносили на себе их содержимое —   великолепные платья, меха, парчовые ткани, золотые и серебряные монеты. Странное зрелище —   умирающие от голода люди, но с полными карманами золота, собирают рассыпанные на снегах России роскошные вещи, сделанные в Париже. Разграбление продолжалось до того момента, когда пришедшие казаки напали на мародеров и отняли у них награбленное.

При подъеме на эту гору мои люди разбежались, чтобы принять участие в грабеже. И потому, поднявшись наверх, я не нашел рядом с собой ни одного из 4-го, хотя некоторые позже присоединились ко мне. Один из моих майоров —   командир батальона, тяжело больной —   его везли на санях —   он исчез, и больше мы его не видели. В первый день мы прошли девять лье. Во второй —   пункт назначения Жижморы[78] —  семь лье. Генерал Маршан уже не возглавлял нас, я один вел полк.

Офицеры умоляли меня сделать привал в лье от нашей цели, но от Жижморов до Ковно десять лье, и пушка нашего арьергарда напоминала мне, что в последний мы должны прийти завтра. Естественно, я настоял, чтобы продолжать марш к Жижморам, где мы нашли убежище в переполненных ранеными лачугах.

На следующий день, 12 декабря, в пять утра мы пошли дальше. Темнота и лед на дороге сильно замедляли наш ход. На рассвете офицер сообщил мне, что маршал Ней с арьергардом в течение ночи прошли Жижморы, что он впереди нас, и что теперь между нами и врагом никого нет.

Это был, пожалуй, самый трудный момент этой кампании. Я огляделся —   двадцать больных офицеров, двадцать наполовину вооруженных солдат —   вот мой полк и все, что осталось, чтобы сохранить нашу свободу и наши жизни.

Мы почти дошли до Немана, и в одно мгновение могли лишиться результатов двухмесячных страданий, исключительной преданности и стольких жертв. Мысль об этом чуть не лишила меня самообладания.

Я ускорил марш, не обращая внимания ни на свою усталость, ни на усталость моих товарищей, не обращая внимания на обледеневшую землю, по которой нам так тяжело было идти. Я уже ходил по этой дороге —   в июне месяце, после нашего прохождения Немана. Тогда, в то самое прекрасное время года она была покрыта многочисленными войсками, вызывавшими большее восхищение своим пылом и энтузиазмом, чем даже их прекрасный внешний вид. А теперь вот —   толпа оборванных бродяг, слабостью своей похожих на трусов —   в любой момент готовые умереть от усталости, порожденной стремительным бегством от сильного врага. Этот отвратительный контраст между воспоминаниями и реальностью пробудил меня, и я обнаружил, что я еще выдержу много испытаний.

Уже на полпути к Ковно я получил хорошее известие —   маршал Ней с арьергардом все еще позади нас. Это открытие позволило мне дать моему полку несколько минут отдыха среди руин села Риконти[79]. Затем мы возобновили свои усилия, чтобы дойти до Ковно, который, казалось, убегал от нас.

Два офицера, ехавших в санях, очень хотели, чтобы я занял место рядом с ними. Я отказался, желая. Чтобы мои спутники вдохновлялись, глядя на меня. Тем не менее, я признаю, что я считал себя достойным уважения за этот отказ. Никогда ранее я не испытывал такой усталости, и неоднократно думал, что я упаду на этой дороге и никогда не дойду. Наконец, мы увидели Неман, а потом вошли в Ковно. Пока солдаты искали ром и сухари, я обессиленный лежал на углу какой-то улицы. Жилья найти не удалось, поэтому я и мои офицеры были вынуждены силой вломиться в дом занятый 4-м корпусом, солдаты которого отказались впустить нас, и там на полу заночевали.

Вскоре после нас прибыл маршал Ней. Часть арьергарда он оставил за городом. Вечером с другими полками к нам присоединился генерал Маршан, и издал приказ начать марш в пять часов утра следующего дня. Мы должны были пересечь Неман и навсегда покинуть эту злосчастную землю.

Но перед самым отбытием маршал решил, что мы должны остаться с ним в арьергарде. Это было последнее и суровое испытание нашего мужества и преданности, которое нам предстояло выдержать. В последнее время уцелевших солдат 3-го корпуса согревала мысль, что их задача полностью выполнена —   они дошли до Немана, и хотя уже не были способны воевать, получили приказ оставаться в Ковно, чтобы попытаться его защитить или, точнее говоря, чтобы быть с честью погребенными в его руинах. К чести офицеров и солдат, нужно отметить, что они беспрекословно повиновались приказу, без ропота и жалоб, и никто не покинул ряды в этот критический момент. Я же искренне восхищался героическим упорством маршала Нея, и поздравлял себя с тем, что я снова участник его второй и последней попытки. Затем мы разошлись по нашим квартирам, ожидая новые приказы и готовые к любой чрезвычайной ситуации.

Глава IX. От Ковно до Вислы

Положение дел в Ковно. — Оборона города. — Переход через Неман. — Последняя атака русских по ту сторону реки. — Хладнокровие маршала Нея. — Марш на Кенигсберг. — Размещение армии на Висле. — Прибытие 3-го корпуса в Мариенбург.

В Ковно, как и в Вильно, множество складов и лавок. И совершенно ясно, что управления раздачей пайков не было. Солдатам, однако, не свойственно среди изобилия умирать от голода. Самые крупные лавки были разгромлены, и этот новый вид беспорядка принес новые горести. Множество солдат напились до бесчувствия, затем заснули на морозе и замерзли насмерть. Этот алкоголь был тем более опасен, что, не думая о последствиях, солдаты пили его в больших количествах так же, как и менее крепкие напитки. Бочки разбивались, и водка текла по мостовой. Другие уносили печенье, галеты, и мешки с мукой. Двери платяных лавок тоже взламывались, их содержимое выбрасывалось, каждый солдат брал, что под руку попадется, и одевал на себя прямо в центре улицы. Большинство, однако, проходило Ковно без остановки, думая только как благополучно сбежать. Эти люди давно уже имели привычку механически идти за передними, и их, рискующих погибнуть в давке, можно было увидеть на мосту, в то время как они могли бы безопасно перейти Неман по льду.

Маршал Ней продолжал защищать Ковно, не только для того, чтобы дать время всем этим несчастным спокойно уйти от противника, но и чтобы прикрыть отступление короля Неаполя, который накануне вечером через Гумбиннен отправился в Кенигсберг. Наспех возведенные земляные укрепления у Вильненских ворот он считал достаточным препятствием, способным целый день сдерживать продвижение противника. Утром арьергард вновь вошел в город. Две пушки и несколько рот баварской пехоты разместили на валах —   и эта горстка теперь была готова встретить противника. Отдав все распоряжения, маршал Ней удалился в свою комнату, чтобы немного отдохнуть. Едва он нас покинул, как начался обстрел. Первый залп русской артиллерии смел одно из наших орудий, пехота обратились в бегство, и артиллерия тоже была готова поступить так же. Ничто не мешало казакам войти в город, как вдруг появился маршал. Мы почти совсем потеряли голову пока его не было —   его присутствие все восстановило. Он взял ружье, войска вернулись на свои позиции и продолжили бой —   и сражались до ночи, а отступление продолжалось.

Таким образом, последний успех, которым мы могли гордиться, был обязан личной храбрости маршала Нея, который считал главным —   во что бы то ни стало сохранить свои позиции, и не брезговал принять в этом участие как обычный рядовой солдат.

Когда впоследствии я узнал, какой опасности мы подвергались, я глубоко сожалел, что меня не было рядом с маршалом в той битве, поскольку моим долгом было оставаться с моим полком. 18-й полк и наш в этот день побывали в еврейском квартале и раздобыли там провизии и много водки. Этот вид изобилия таил в себе опасность, поскольку после столь долгого воздержания, любой его избыток может оказаться фатальным. И все же, несмотря на советы полковника Пеллепорта и мои собственные, несколько человек перепились и не могли продолжать с нами путь. Офицеры нашли в Ковно свои portmanteau[80], но вывезти их все возможности не было, поэтому каждый из них взял только самое необходимое, а остальное бросил. Они были очень счастливы, поскольку ради спасения жизни ничего не жалко.

Днем поступил приказ идти. 3-й корпус выступил вслед за баварцами и остатком дивизии Луазона. Мы покидали заваленный мертвыми и умирающими Ковно. При свете бивуачных костров мы видели лежавших на улице солдат, с полным безразличием смотревших на нас. Мы предупреждали их, что они рискуют попасть в плен, но они молча опускали головы, и еще ближе придвигались к кострам. Местные жители с презрением смотрели на нас. Один из них уже был с ружьем, но я отнял его. Несколько солдат, которым удалось доползти до Немана, умерли перед мостом, за которым, как они надеялись, закончатся их страдания. Дождавшись своей очереди, мы прошли по мосту и, бросив последний взгляд на лежавшую за нами ужасную страну, поздравили себя не только с благополучным выходом, но и с тем, что нам выпала честь оставить ее последними.

По ту сторону Немана дорога на Гумбиннен поднимается по крутому холму. Но едва мы тронулись в путь, как прибежали отставшие от других полков солдаты, которые шли впереди нас и сообщили, что они встретились с казаками. Тотчас пушечное ядро влетело в наши ряды, и тем самым дал нам безошибочно понять, что противник, тоже перешел Неман по льду, что они поставили свою артиллерию на находившиеся перед нами холмы, таким образом, перекрыв дорогу. Это была последняя и внезапная атака, но самым неожиданным было то, какое впечатление она произвела на солдат. В течение всего времени отступления мы тешили себя мыслью, что русские не будут переходить через Неман. Перейдя реку, мы все думали, мы окажемся в полной безопасности —   ведь это Неман —   древняя и классическая река, которая отделяла Землю от Преисподней. Поэтому вы легко можете себе представить, что мы почувствовали —   имея совершенно такую устойчивую мысль —   когда увидели перед собой артиллерию противника.

Генералам Маршану и Ледрю в какой-то степени удалось построить батальон, в который вошли 3-й корпус и все имевшиеся отставшие. Им никак не удавалось заставить людей идти вперед, поскольку у одних были неисправные ружейные замки, а другие просто отказывались наступать. Ничего не оставалось, как просто стоять и умирать под огнем вражеских пушек. Но для того, чтобы отступать, надо было сражаться, а такой бой уничтожил бы нас окончательно.

И вот тут, двух офицеров, которые в течение всего отступления, являлись примером для других солдат моего полка, но чье мужество и энергия, в конце концов, исчерпались от голода и лишений, с которыми они так успешно до сих пор боролись, охватила паника. Они сказали мне, что больше не в состоянии ни идти, ни сражаться, что они останутся здесь, сдадутся казакам и вернутся в Ковно как пленники.

Поверьте мне, мои читатели, сколько сил я потратил, чтобы удержать их! С невероятной грустью я рассказываю, как тщетно я взывал к их чувству чести, напоминал им об их мужестве и наградах, которыми оно было отмечено, об их привязанности к полку и боевым товарищам, от которых они хотели теперь отказаться. Я заклинал их —   если смерть неизбежна, но, по крайней мере, они встретят ее вместе с нами. Все было напрасно —   их единственным ответом были слезы: они простились со мной и вернулись в Ковно.

В тот период времени мы потеряли еще двух офицеров. Один из них, перепившись, отстал, и не мог идти с нами, а другой —   которому я помогал и всячески поддерживал, пропал без вести. Мои дух теперь сломан, и я ожидал смерти, которая объединит меня с моими несчастными спутниками. Должен подчеркнуть, что я даже приветствовал бы ее, если бы не мои товарищи, которые до сих пор поддерживали мое желание жить.

Именно теперь, снова появился маршал Ней. Он был совершенно спокоен, и его решение снова спасло нас —   в последний раз. Он решил спуститься к Неману и идти в сторону Тильзита, рассчитывая найти перекресток, откуда идет дорога на Кенигсберг.

У этого плана был недостаток —   он не скрывал его —   что если он сойдет с дороги на Гумбиннен, армия останется без арьергарда, что было особенно плохо, поскольку при этом обрывались его связи с королем Неаполя. Однако выбора не было, и долг подсказывал ему действовать так. Ночная темнота благоприятствовала ему. В двух лье от Ковно, мы покинули берега Немана, и, повернув налево, вошли в лес, на дорогу, которая, как представлялось, приведет нас в Кенигсберг. Многих солдат мы потеряли, поскольку не зная плана и идя поодиночке, они, чтобы попасть в Тильзит, придерживались берега реки. Мы шли всю ночь и весь день и за это время сделали лишь один привал. Белый неоседланный конь, на котором мы ехали по очереди, стал нам большим подспорьем. 14-го декабря, в какой-то весьма неплохой деревне мы остановились на ночь. Здесь я снова потерял двух офицеров; один из них умер ночью, в той же комнате, где спал и я, а другой пропал без вести. Это были наши последние бедствия, ибо, начиная с этой даты, наша ситуация заметно улучшилась. Быстрота нашего марша принесла нам значительное преимущество перед противником. Кроме того, казаки больше не встречались нам на нашем пути, поскольку все они находились на главной дороге. Мы шли по неразоренной стране, имелись и еда, и сани. Затем маршал Ней пошел прямо в Кенигсберг[81] где мы воссоединились с 20-й, все еще находившейся под командованием генерала Маршана.

Если вы помните, сколько мы натерпелись, вы поймете, как мы были счастливы в эти первые дни среди окружавшего нас изобилия, но судя по нашему виду, мы были достойны скорее жалости, чем зависти. 3-й корпус в настоящее время насчитывал около ста пехотинцев, и около сотни солдат всех рангов, больных и раненых, которых везли на санях. Мороз стоял крепкий, и мы использовали все средства для согрева. Поэтому у евреев, по баснословной цене мы приобрели одежду, которую носят местные жители, ведь евреи думали, что мы везем из Москвы несметные сокровища. А вот в Пруссии местные жители к нам относились ровно наоборот. В их вопросах звучало злорадство, в их сочувствии проявлялась несомненная ирония, и с явным удовольствием они снабжали нас ложными сведениями о передвижениях казаков —   часто нам говорили, что они совсем недалеко, а на самом деле, их там и не было. Если кто-либо из наших солдат уклонился от главной дороги, местные крестьяне тотчас разоружали его, и только после угроз их возвращали нам назад.

Один протестантский священник дошел до того, что заявил мне, что наши несчастья —   это справедливая кара Божья за ограбление Пруссии —   страны, союзником которой мы притворяемся. Я должен признать, что нас мало задело это негостеприимство —   счастье от хорошей еды и удовольствие от сна в теплых домах, полностью поглотило нас.

Король Неаполя, полагая, что маршал Ней все еще идет в арьергарде, отправился в Кенигсберг по дороге из Гумбиннена. Офицер, которого он послал с донесениями к маршалу, попал в руки казаков, и чудом избежав плена, вернувшись, доложил ему, что арьергард уничтожен, и что в настоящее время никто не стоит между ним и врагом. Потом король ускорил свой марш, и потому прибыл в Кенигсберг раньше нас. Город был уже переполнен —   генералы, офицеры, гражданские лица, солдаты —   все спешили воспользоваться его ресурсами. Трактиры и кофейни не успевали обслуживать всех желающих. После стольких голодных дней офицеры проводили в них дни и ночи, и, перепившись, спали за столами. Лавки брали штурмом. Солдаты спешили продать привезенные из Москвы драгоценности и драгоценные камни, которые они принесли из Москвы, и их было так много, что вскоре в городе не осталось золота, даже не смотря на выгоду, которую его жители —   чья дерзость дошла до крайнего предела —   извлекли из нашего положения. Первой задачей короля Неаполя после его прибытия в Кенигсберг было восстановить хоть немного порядок в нашей совершенно дезорганизованной армии. Обстоятельства благоприятствовали ему —   ведь маршал Макдональд, с 10-м корпусом после ухода из Курляндии остановился в Тильзите, на Немане, и тем самым защищал остальную часть армии. Вместе с пруссаками у него было 30 000 человек. Остальные корпуса король Неаполя направил для реорганизации на Вислу. 1-й корпус в Торн, 2-й и 3-й в Мариенбург[82], 4-й в Мариенвердер[83], 5-й в Варшаву, 6-й в Плоцк, 7-й в Венгрод[84], 9-й в Данциг. Австрийцы стояли в Остроленке, кавалерия в Элбинге[85]. Гвардия и генштаб —   в Кенигсберге. Как только эти расквартирования были закончены, поступил строгий приказ, гласивший, что все находящиеся в тот момент в Кенигсберге генералы и офицеры, потерявшие свои части, и чей унылый вид еще больше усиливал презрительное отношение к нам местных жителей, обязаны покинуть город в двадцать четыре часа. Второй приказ объявлял, что каждый солдат, перешедший через Вислу, будет считаться дезертиром и изменником.

Я уже рассказывал, что 20-го 3-й корпус прибыл в Кенигсберг. На следующий день он продолжил свой марш. Маршал Ней остался со штабом и дальше мы пошли без генерала Маршана, который получил другой приказ. Поскольку некоторые генералы и полковники ушли раньше, я один провел корпус в Мариенбург[86]. Марш занял пять дней. Едва ли 36 человек из моего полка, и 120 всего корпуса вместе достигли своей цели. В Мариенбурге к нам присоединились генералы Ледрю, Жубер и д’Энен, а также те офицеры и солдаты, которые шли поодиночке. У некоторых из них в глазах еще сохранялся страх от воспоминаний о недавних опасностях. Квартиры 3-му корпусу отвели на острове Ногат, и он занял их 26-го декабря.

Мы намеревались как следует провести время, выделенное на этот отдых, собрать все обломки этой великой катастрофы и по возможности залечить все полученные нами раны.

Глава X

Квартиры на Висле. — Измена пруссаков 10-го корпуса. — Отступление к Одеру. — Распад армии. — Остатки полков возвращаются во Францию. — Результаты кампании. — Заключение.

Остров Ногат имеет форму треугольника, обрамленного двумя рукавами Вислы и морем. Здесь много больших деревень, и здесь нам было очень удобно заниматься реорганизацией. В первые дни отдыха мы испытывали истинное блаженство после двух месяцев лишений и постоянной усталости, и не пренебрегали ничем, чтобы как можно лучше провести это драгоценное время. Первой задачей было привести в порядок одежду и обувь. Каждый день сюда прибывали те, кто, как мы думали, уже никогда не вернется. Мой хирург-майор, чью жизнь мне посчастливилось сохранить, отметил тех, кто уже не мог нести службу, и впоследствии их отправили в тыл. За несколько дней оставшиеся восстановили свои силы. Тогда же я возобновил почтовую связь с начальником нашего полкового склада в Нанси, прервавшуюся так надолго.

Холодно было, как никогда раньше, но мы больше не боялись мороза. Сидя в теплых крестьянских домах, и за одним с ними столом, мы мечтали о комфортной и веселой жизни. Долгие зимние вечера проходили в дружеских компанейских беседах, а так же в переписке с теми, от кого нас отделяли 500 лье, и кого мы всячески старались успокоить, поскольку 29-й бюллетень Наполеона, без сомнения, испугал их.

Именно тогда я посетил Данциг, до которого оттуда всего лишь двенадцать лье. Мы нашли там все то, чего мы не смогли достать в Кенигсберге. Генерал Рапп готовился к защите этого города в случае, если французская армия продолжит свое отступление, и за очень короткое время все его запасы были пополнены, а бастионы подготовлены к боям.

Таким образом, пятнадцать дней мы провели на квартирах и полки почти закончили реорганизацию —   в 4-м было собрано 200 человек —   когда неожиданное событие изменило весь ход событий. Генерал Йорк, командующий прусским корпусом, сформированного в Тильзите арьергарда маршала Макдональда, заключил соглашение с русскими, и решил соблюдать нейтралитет. Маршал Макдональд, потерявший из-за этой измены более половины 10-го корпуса, был вынужден отступить из Кенигсберга, куда он ушел от преследования русских. Мы уже не могли держать линию Вислы —   несколько отрядов казаков уже потревожили Мариенбург и Мариенвердер, а некоторые из них даже по льду перешли Вислу и попытались атаковать наши квартиры.

4-го января король Неаполя покинул Кенигсберг и пришел в Элбинг. Было принято решение покинуть линии Одера —   Варты и создать 10-й корпус, чтобы пополнить им гарнизон Данцига, который таким образом увеличился до 30 000 человек.

Другие корпуса начали свое отступление. 1-й —   на Штеттин[87], 2-й и 3-й —   на Кюстрин[88], 4-й и 6-й —   на Позен. В ночь на 10 января, 3-й корпус был собран в Диршау[89], и там перешел через западный рукав Вислы. Из двухсот человек моего полка, лишь около пятидесяти имели ружья, а офицер, который был послан в Данциг за оружием, не ожидался обратно раньше чем через сутки после того дня, когда мы должны были выступить. К счастью, он узнал о нашем движении и присоединился к нам на дороге 11-го, сумев ловко уйти от встреч с казаками.

В первый день марша 3-й корпус насчитывал около 1000 человек, их руки и одежда были в хорошем состоянии. Снова в голове нашей колонны появился маршал Ней, и засвидетельствовал свое удовлетворение нашими успехами и нашим внешним видом. Вскоре он нас покинул и вернулся во Францию. 20-го января 3-й корпус прибыл в Кюстрин, располагавшийся недалеко от границ Великого Герцогства Варшавского.

Генерал Ледрю командовал корпусом, генерал д’Энен —   его 2-й дивизией. Больше генералов не было. Местные жители по-прежнему относились к нам недоброжелательно, но в силу того, что мы стали сильнее и выглядели намного лучше, эта враждебность проявлялась не так ярко, как раньше. Некоторые из них, желая подольститься к нам, обвиняли в измене самого генерала Йорка, другие развлекались, делая вид, словно они наши шпионы-добровольцы, и морочили нам голову фальшивыми данными о маневрах русских. Но тут у них ничего не вышло, ибо мы знали, что пехота противника была далеко, а что касается казаков, то, как только мы снова обрели оружие, мы перестали их бояться. Один из наших генералов, правда, внес в эту мысль одно маленькое исключение —   узнав, что казаки подходят большими силами, он счел благоразумным со своим полком тотчас покинуть деревню.

Несколько позже было высказано предположение, что автором ложного сообщения был владелец замка, где жил генерал, и он таким способом решил избавиться от своего незваного гостя.

На своем пути к Кюстрину вместе с иллирийским и испанским полками, мой полк остановился в той же деревне —   уникальный случай, когда в одном месте собрались люди из трех стран, настолько отличающиеся друг от друга своими характерами и взглядами, и объединенные целью, такой чуждой их собственным странам.

Другие армейские корпуса отступали так же спокойно, как и мы. В Позене вице-король принял на себя должность главнокомандующего, которая освободилась после ухода короля Неаполя. Правое крыло, состоявшее из австрийцев и 7-го корпуса, по-прежнему защищало линию Вислы возле Варшавы; но князь Шварценберг уже принял решение отойти в Галицию и соблюдать нейтралитет, в то время как король Пруссии только и ждал вступления русских в Берлин, чтобы присоединиться к ним. Таким образом, вице-король увидел, что ему придется отойти за Одер —   а возможно, и за Эльбу, и там ждать подкрепления из Франции и Италии.

В Париже Император занимался реорганизацией своей армии, но издаваемые им приказы являлись доказательством того, насколько мало он знал о ее реальном состоянии. Во-первых, он решил отозвать остатки 4-х батальонов каждого полка, и сохранить три других —   а впоследствии оставить только по два первых батальона. На полковники, зная, что этот приказ невыполним, решили отправить в резерв все наиболее пострадавшие батальоны и оставить в армии только боеспособные. Каждый полк получил приказ сформировать роты по сотне здоровых людей в каждой и руководимой тремя офицерами. Эти роты объединили во временные батальоны, предназначенные для удержания крепостей на Одере —   такие, как Кюстрин, Штеттин и Шпандау. 3-й корпус получил приказ сформировать батальон из шестисот человек, чтобы он выполнял функции гарнизона Шпандау. Не без огорчения мне пришлось расстаться с сотней солдат своего полка. При прощании я обещал им, что если после заключения мира им не удастся сразу вернуться во Францию, мы придем и поможем им в этом —   но вряд ли это обещание могло осуществиться, учитывая нынешнее положение дел.

На следующее утро уцелевшие солдаты разных полков отправились во Францию, а сто человек из 4-го полка —   офицеры, сержанты и больные, покинули Кюстрин и начали марш в Нанси, где находился наш полковой склад.

На этом мое участие в кампании 1812 года закончилось. Теперь мои мысли были только о возвращении домой и встрече с моей семьей, поэтому, поручив майору вести полк к его месту назначения, через Берлин и Магдебург я отправился в Майнц. Маршал Келлерман, который командовал в Майнце, разрешил мне поехать в Нанси навестить мой полк.

Я не буду пытаться описать свое счастье снова быть во Франции, отовсюду слышать родную речь. Понять это могут только те, кто сами прошли через те же испытания.

В Нанси меня встретили очень радушно. Офицеры батальона нашего полкового склада благодарили меня за заботу о полке в течение всего времени этого фатального отступления. Все они выразили глубокое сожаление, что не могли быть вместе со своими боевыми товарищами —   доблестно сражаться и с почетом вернуться[90].

Я обнаружил, что батальон находится в прекрасном состоянии. Внимание и усердие администрации под руководством замечательного квартирмейстера[91] не оставляло желать лучшего. Старший по команде был в полной мере достоин похвалы[92]. Он был выдающимся офицером, и я очень рад, что благодаря и моему скромному вкладу, позднее он получил повышение. Три дня прошли в этой приятной обстановке, а затем я получил разрешение поехать в Париж. Поверьте, я не стал зря терять времени, но на протяжении всей этой поездки меня преследовали неприятности. И, в конце концов, в нескольких лье от Парижа моя calèche[93], сломалась. И вот ночью, в одиночестве, на навозной тележке, закутанный в волчью шкуру, я вернулся в дом, который я, преисполненный блестящими надеждами на славу и успех, покинул девять месяцев назад.

Все, кто подобно мне нашли силы вернуться —   вернулись в свои семьи, надеясь обрести покой, но домашнего тепла и уюта было мало. Ужасные воспоминания о прошлом бередили душу. Призраки жертв кампании преследовали нас постоянно, и теперь только теплые проявления дружбы могли рассеять скорбь и печаль, поглотившие наши сердца.

Так закончилась эта гигантская кампания. Ее результатом стало полное уничтожение армии —   500 000 солдат и всего ее имущества[94]. Через Вислу перешло не более 70 000 человек, число взятых в плен —   более 100 000, таким образом, в результате погибло 330 000. И этот страшный подсчет вполне соответствует отчетам российских властей, которые отвечали за сожжение трупов наших солдат и насчитали их более 300 000. Вся артиллерия —   1200 пушек и боеприпасы к ним, захвачены или брошены, равно как 3000 фургонов, офицерских карет и их багаж, а также склады со всевозможными запасами. История не знает другой, подобной этой катастрофы, и этот дневник дает лишь очень слабое представление о ее масштабах. Ноя рассказал достаточно, чтобы, по крайней мере, сохранить память о событиях, которые я видел своими глазами, особенно о тех, о которых мало кто знает.

В заключение, я прошу моих читателей разделить со мной те чувства, с которыми я заканчиваю мой труд —   и вместе со мной восхищаться теми, кто проявил столько мужества и глубоко скорбеть о таком количестве погибших.

Здесь я прошу позволить мне предложить моим читателям полный текст письма маршала Нея к герцогу де Фельтру. Я думаю, они легко поймут, почему я считаю столь важным этот документ.

«Берлин, 23 января 1813.

Ваша Светлость,

Я хочу воспользоваться небольшой передышкой в этой кампании, чтобы, испытывая высшую степень удовлетворения, сообщить Вам, как в течение всего ее времени держал себя г-н де Фезенсак.

Этот молодой человек бывал в самых тяжелых и критических ситуациях и неизменно всегда с честью выходил из них.

Я рекомендую его Вам как истинного французского шевалье, и в дальнейшем Вы можете относиться к нему как к опытному полковнику.

Маршал, герцог д’Эльхинген».

~ ~ ~

Примечания

1

«Трои прах и огонь, в котором друзья погибали,

Вы мне свидетели: в час крушенья я не стремился

Копий данайских бежать и уйти от участи грозной.

Гибель я заслужил —   но рок мне иное назначил» —

Вергилий. Энеида. Книга II, стих 430. Перевод С. Ошерова. — Прим. перев.

2

Луи Александр Бертье (1753–1815) — Маршал Империи, в 1799–1814 годах —   начальник штаба Императора Наполеона. — Прим. перев.

3

Общая численность армии во время перехода через Неман составляла 414 000 солдат, но с добавлением 9-го корпуса и дивизии Луазона, присоединившихся позже, других добавившихся к ней многочисленных отрядов, различных инспекторов, интендантов, гражданских лиц, в целом насчитывала 500 000 человек. — Прим. автора.

4

См. «Abbé de Radt’s Ambassade à Varsovie»: — «О вы, — восторженно возглашал архиепископ Малин, — желающие получить истинное представление о величии власти Наполеона над Европой, перенеситесь мысленно в Дрезден и явитесь к этому государю в этот период его наивысшей славы!»

Его прием обычно назначался на девять часов утра, и тогда можно было видеть, с каким терпением толпа униженных принцев и их подданных ожидала момента его появления.

Наполеон — царь царей земли. Все взоры обращены к нему. Бурный поток самых разных людей — военных и придворных — прибывшие и отбывающие курьеры — все они толпой несутся к дворцовым воротам, стремясь не пропустить малейшего движения нашего Императора, распахивают их, и с восхищением и изумлением, отражающимися на каждом лице, ожидают его выхода — все это, вместе взятое, являет собой грандиознейшую и впечатляющую картину — самый внушительный памятник, который мог бы отобразить всю мощь власти Наполеона. — Прим. англ. перев.

5

Анри-Жак-Гийом Кларк, герцог Фельтр (1765–1818) — французский военачальник, военный министр Наполеона I, при Реставрации маршал Франции. — Прим. перев.

6

Позен —   теперь Познань (Poznań), Польша. — Прим. перев.

7

Примерно 4,4 км. — Прим. перев.

8

Торн —   теперь Торунь (Toruń), Польша. — Прим. перев.

9

Гумбиннен —   в настоящее время Гусев, Калининградская область, Россия. — Прим. перев.

10

Остероде —   теперь Оструда (Ostróda), Польша. — Прим. перев.

11

Гейльсберг —   теперь Лидзбарк-Варминьски (Lidzbark Warmiński), Польша. — Прим. перев.

12

Гуттштадт —   теперь Добре-Място (Dobre Miasto), Польша. — Прим. перев.

13

Данциг —   теперь Гданьск (Gdańsk), Польша. — Прим. перев.

14

Кенигсберг —   теперь Калининград, Россия. — Прим. перев.

15

Луи-Мари-Жак-Альмарик де Нарбонн-Лара (1765–1813) — французский дипломат и генерал. — Прим. перев.

16

Вильно —   теперь Вильнюс (Vilnius), столица Литвы. — Прим. перев.

17

Ковно —   теперь Каунас (Kaunas), Литва. — Прим. перев.

18

Тильзит —   теперь Советск, Калининградская область, Россия. — Прим. перев.

19

Все даты указаны по французскому оригиналу. — Прим. перев.

20

Шамбре пишет, что Наполеон часто появлялся на мостах, чтобы наблюдать за прохождением войск, и когда он слышал, как солдаты поют популярную песенку «Мальбрук в поход собрался», несколько раз повторял припев «Бог весть, когда вернется». — Прим. перев.

21

Вильно —   теперь Вильнюс (Vilnius), столица Литвы. — Прим. перев.

22

Дрисский укреплённый лагерь был устроен перед началом войны 1812 года на левом берегу в излучине Западной Двины, между местечком Дрисса (ныне Верхнедвинск) и деревней Шатрово. — Прим. перев.

23

Иоахим Мюрат (1767–1815) — наполеоновский маршал, великий герцог Берга в 1806–1808 годах, король Неаполитанского королевства в 1808–1815 годах.

24

Жером Бонапарт (1784–1860) — король Вестфалии, младший брат Наполеона I. — Прим. перев.

25

Я не говорю обо всех полках, но только об отставших, шедших поодиночке, и таких полков было тогда уже довольно много. — Прим. автора.

26

Юг-Маре, герцог де Бассано (1763–1839) — французский дипломат, политик и государственный деятель. В 1812 году —   министр иностранных дел. — Прим. перев.

27

Беспорядок достиг такого уровня, что когда новый су-префект Новых Троков (теперь Тракай (Trakai), Литва. — Прим. перев.) ехал туда, чтобы занять свой пост, по дороге он был ограблен нашими солдатами и почти голый прибыл в этот город. — Прим. автора.

28

Франсуа Гидеон Байи де Монтион (27.01.1776 — 7.09.1850) — французский военачальник, дивизионный генерал, многолетний помощник начальника штаба маршала Бертье. — Прим. перев.

29

В английском переводе нет упоминания, о том, что это были фланкеры. Таким образом, фраза уточнена по оригиналу. — Прим. перев.

30

Мариенвердер —   теперь Квидзын (Kwidzyn), Польша. — Прим. перев.

31

Луи-Николя Даву (1770–1823) — полководец Наполеоновских войн, герцог Ауэрштедтский, князь Экмюльский, маршал Империи, генерал-полковник пеших гренадер Императорской Гвардии. — Прим. перев.

32

Старый Быхов —   теперь Быхов, Беларусь. — Прим. перев.

33

Под Островно и Витебском с русскими бились кавалерия короля Неаполя и 4-й корпус Евгения Богарне, вице-короля Италии. В одном из этих сражений две роты вольтижеров легкой пехоты 9-го полка (4-й корпус), испытывавшие изрядное напряжение на своем участке, подверглись атаке всей русской кавалерии. Построившись в каре, они отразили нападение, а затем им удалось воссоединиться со своим корпусом, который, собравшись на соседней высоте, наблюдал за ними, словно зрители в театре и аплодисментами и криками подбадривал своих товарищей. — Прим. автора.

34

Николя Шарль Удино (1767–1847) — французский военный деятель, маршал Империи, граф Удино и Империи, 1-й герцог Реджио и Империи, участник революционных и наполеоновских войн. — Прим. перев.

35

Туаз —   1,949 м. — Прим. перев.

36

Пье —   32, 5 см. — Прим. перев.

37

Chemin couvert («Скрытый путь») представляет собой дорогу, проложенную вдоль земляного вала (контрэскарпа), снабженного гласисом, обращенным в сторону атакующей стороны и насыпанного с внешней стороны крепостного рва. Эта дорога врезана в контрэскарп и находится ниже уровня гребня гласиса, что защищает находящихся на ней солдат гарнизона. Таким образом, благодаря chemin couvert, гарнизон крепости может вести огонь находясь с внешней стороны рва, а также свободно передвигаться вдоль всей линии внешнего земляного укрепления.

38

8-й корпус должен был двигаться на расстоянии двух лье по правому флангу Великой армии, и 17-го быть полностью готовым к битве за Смоленск. Однако из-за ошибки командования, они опоздали, и потому не смогли занять определенное им Наполеоном место. — Прим. англ. перев.

39

Сен-Жан д’Акр —   Акра или Акко (ивр.), Израиль. — Прим. перев.

40

Мишель Ней (1769–1815) — один из наиболее известных маршалов времён Наполеоновских войн, герцог Эльхингенский и князь Москворецкий. Наполеон называл его «le Brave des Braves» —   «храбрейший из храбрых». — Прим. перев.

41

Жан Андош Жюно (1771–1813) — французский военный деятель, генерал-полковник гусар, дивизионный генерал. Руководил завоеванием Португалии и взятием Лиссабона, за что 15 января 1809 года получил победный титул герцога Абрантеса. — Прим. перев.

42

Dépôt (франц.) — крупный склад, хранилище. — Прим. перев.

43

Все авторы описали богатое и бросающееся в глаза платье, в котором Мюрат был рад ходить ежедневно, но особенно, когда ему предстояла встреча с врагом. Генерал-майор Каткарт рассказал забавный случай, связанный с этим, в своих комментариях о войне в России: // «Утром 21-го мая, во второй день битвы при Бауцене, император Александр, король Пруссии, их свиты, и лорд Каткарт, смотрели в свои подзорные трубы, как Наполеон готовится к атаке. Императора можно было легко узнать, как и Бертье, и многих других. Но лишь один, одетый в ярко-желтый мундир, и которому Наполеон, казалось, уделяет больше всего внимания, сбивал их с толку. В конце концов, был сделан вывод, что это мог быть только Мюрат. Это было очень важно понять, поскольку благодаря этому случаю, стало ясно, что итальянские рекруты находились в состоянии готовности, и что высококлассный кавалерийский офицер тоже присутствовал. Как бы то ни было, были сделаны соответствующие распоряжения. Но еще не зашло солнце, как стало известно, что мужчина в желтом мундире был саксонский форейтор, который знал дороги и служил Наполеону проводником». — Прим. англ. перев.

44

Не сохранилась. — Прим. перев.

45

Гжатск —   теперь Гагарин, Смоленская обл., Россия. — Прим. перев.

46

Здесь автор, как и многие другие, ошибается. — Прим. англ. перев.

47

Ошибка англ. переводчика —   в оригинальном тексте указан 5-й корпус. — Прим. перев.

48

Боссе-Рокфор (1770–1835) — барон Империи, французский мемуарист. В 1805–1815 годах —   префект Императорского дворца и камергер Наполеона, сопровождал его в военных экспедициях в Испании, Германии и России. Накануне Бородинского сражения доставил Императору портрет его сына —   Римского короля, затем проделал с армией отступление, находясь при Главной квартире. — Прим. перев.

49

Принц Эжен де Богарне (1781–1824) — пасынок Наполеона, вице-король Италии, крупный военачальник, бригадный генерал, генерал-полковник конных егерей, командир конных егерей Императорской Гвардии. — Прим. перев.

50

Вот точные данные о потерях французской армии: 10 генералов убито, 39 ранено, всего 49 человек. Полковников — 10 погибших, 27 раненых, всего 37. Солдат и офицеров — 6547 убитых, 21 453 раненых, всего 28 000. Французская армия произвела 60 000 пушечных выстрелов и 1 400 000 ружейных. — Прим. автора.

51

Ошибка англ. переводчика. В оригинале указан 5-й корпус. — Прим. перев.

52

Так французы называли Гостиный двор. — Прим. перев.

53

Г-н Арсин, адъютант, был назначен командиром батальона. Впоследствии он участвовал в Алжирской экспедиции 1830 года в звании бригадного генерала. — Прим. перев.

54

Фоминское —   Теперь Наро-Фоминск, Россия. — Прим. перев.

55

Подол —   Подольск, Россия. — Прим. перев.

56

Оказывается, Наполеон, у которого была встреча с казаками 25-го октября, едва избежал плена и 24-го. Г-н де Боденхаузен, посланный Жеромом, чтобы узнать что-нибудь о его вестфальцах, нашел Императора утром того дня на поле битвы при Малоярославце, недалеко от Городни. Это было рано утром, стоял густой туман. Наполеон послал своего адъютанта к Бертье, в Боровск, где провел прошлую ночь. И в самом начале своей миссии адъютант, сбившись с дороги из-за тумана, въехал прямо в середину колонны трех русских драгунских полков, которые, надеясь на удачу, шли по пятам за Наполеоном. Адъютанта тотчас узнали, но ему посчастливилось, под ливнем из пуль, благополучно прибыть к Наполеону, и предупредить его о такой близкой опасности. — Прим. англ. перев.

57

Городок-Борисов —   теперь Борисово, Россия. — Прим. перев.

58

На карте это место обозначено как Jalkov Postoia Dvor —   Жалков Постоялый Двор. В действительности, это деревня Жашков, Смоленская обл., Россия. — Прим. перев.

59

Пнево-Слобода —   теперь Пнево, Россия. — Прим. перев.

60

Tête de pont (франц.) — предмостное укрепление. — Прим. перев.

61

Деревни с таким или похожим названием в тех местах нет. — Прим. перев.

62

Автор неверно приводит название, это деревня Сырокоренье. — Прим. перев.

63

Личный адъютант генерала Лебрена. — Прим. автора.

64

Гусино. — Прим. автора.

65

Ныне деревня Теалин, Беларусь. — Прим. перев.

66

Клод-Виктор Перрен (1764–1841) — Маршал Империи, герцог Беллуно —   военный министр Франции. По неясной причине известен не как маршал Перрен, а как маршал Виктор. — Прим. перев.

67

Уколода —   теперь Великая Ухолода, Беларусь. — Прим. перев.

68

28-ноября 1812. —  Прим. перев.

69

Камень —   теперь агрогородок Камено, Минская обл., Беларусь. — Прим. перев.

70

2-е декабря. — Прим. автора.

71

Докшице —   Докшицы, Беларусь. — Прим. перев.

72

Неменчине (Nemenčinė), Литва —   Прим. перев.

73

Плещеницы, Беларусь. — Прим. перев.

74

Теперь деревня Октябрь (до 1939 года —   Хатаевичи). — Прим. перев.

75

Поистине бесконечно количество рассказов об ужасных, поразительных, и зачастую невероятных сценах, наблюдаемых в тот кошмарный период времени.

Один измученный усталостью генерал упал на дороге. Проходивший мимо солдат принялся снимать с него сапоги. С трудом приподнявшись, генерал умолял этого человека, по крайней мере, дождаться его смерти, а потом уже грабить. «Генерал, — ответил солдат, — я не желал бы ничего лучшего, но за мной идет другой, так уж лучше пусть они достанутся мне». И продолжал действовать дальше.

Другая еще лучше. Один солдат грабил другого. Первый попросил его позволить ему умереть спокойно. «Прости, товарищ, — ответил тот, — я думал, что ты УЖЕ умер», и пошел дальше.

Иногда происходили парадоксальные случаи, когда эгоизм причудливо смешивался с жестокостью. Однажды один, совершенно обессилевший, лежавший на земле офицер, обратился за помощью к двоим солдатам, и сообщил им, что он военный инженер. «Как! Инженер?» —   спросили они. «Да», — ответил офицер. «Ну, так и воспользуйся своей картой!», и они оставили его. Но, тем не менее, были и случаи, когда люди проявляли свои лучшие качества, противопоставляя их эгоизму и бесчувственности. Я сам слышал вот что —   о барабанщике 7-го полка легкой пехоты, — в самом начале отступления его жена заболела. До тех пор пока у них были лошадь и повозка, барабанщик использовал их для перевозки своей жены. Но в Смоленске лошадь умерла, тогда он сам впрягся в повозку и тащил свою жену до самого Вильно. Но по прибытии туда выяснилось, что она из-за болезни не сможет двигаться дальше. Ее муж остался с ней и вместе они попали в плен.

Маркитантка 33-го полка до начала кампании, будучи в Пруссии, родила. Со своим полком она пошла в Москву. В те дни, когда мы уходили из Москвы, ребенку было шесть месяцев. Каким-то чудом удавалось кормить младенца при отступлении —   он питался колбасой из лошадиной крови. Его единственной одеждой был взятый в Москве кусок меха —   можно сказать, что фактически он был полуголый. Его дважды теряли и дважды находили —   в первый раз в поле, а второй —   на соломенной подстилке в полусожженной деревне. Его мать переправилась через Березину на лошади —   вода доходила до ее шеи —   держа поводья одной рукой, а другой —   младенца над своей головой. Вот так чудесно эта малютка благополучно пережила отступление без всяких неприятностей —   и даже не простудилась. — Прим. автора.

76

Через Беницу и Сморгонь. — Прим. автора.

77

Свято-Духов монастырь. — Прим. перев.

78

Жижморы —   теперь Жежмаряй (Žiežmariai), Литва. — Прим. перев.

79

Рикантай (Rykantai), Литва. — Прим. перев.

80

Portmanteau (портманто) — Баул продолговатой формы, предназначенный для хранения и перевозки личных вещей. Помещался позади седла на крупе коня. — Прим. перев.

81

Нойштадт (теперь Кудиркос-Науместис, Литва), Пилькаллен (Добровольск, Россия) и Заалау (Каменское, Россия). — Прим. автора.

82

Мариенбург —   теперь Мальборк (Malbork), Польша. — Прим. перев.

83

Мариенвердер —   теперь Квидзын (Kwidzyn), Польша. — Прим. перев.

84

Правильнее Вышогруд (Wyszogród), Польша. — Прим. перев.

85

Элбинг —   теперь Эльблонг (Elbląg), Польша. — Прим. перев.

86

Через Хайлигенбайль (Мамоново, Россия) и Элбинг. — Прим. автора

87

Штеттин —   теперь Щецин (Szczecin), Польша. — Прим. перев.

88

Кюстрин —   теперь Костшин-над-Одром (Kostrzyn nad Odrą), Польша. — Прим. перев.

89

Теперь Тчев (Tczew), Польша. — Прим. перев.

90

Февраль 1813 г. — Прим. автора.

91

Г-на Гудонвилля. — Прим. автора.

92

Г-н Бони. — Прим. автора.

93

Calèche (франц.) — карета. — Прим. перев.

94

Я уже говорил, что в общей сложности в этой кампании участвовали 500 000 человек. Если вычесть из этого числа 80 000 человек трех наших фланговых корпусов —   7-го и австрийцев на правом, и 10-го на левом, останется 420 000 солдат Великой армии. Из этих 420 000, максимум 10 000 —  почти все раненые или больные, сумели вновь перейти Вислу. Значит, остается 410 000. Что касается трех отдельных корпусов, которые пострадали меньше других, их потери невозможно оценить менее 20 000. Таким образом, общие потери составляют 430 000 человек. — Прим. автора.

Content

Раймон де Монтескье-Фезенсак
Воспоминания уцелевшего из арьергарда Великой армии

Предисловие автора

Часть первая

Глава I

Глава II

Часть вторая

Глава I

Глава II. От Москвы до Вязьмы

Глава III. От Вязьмы до Смоленска

Глава IV. Смоленск и отступление к Красному

Глава V. От Красного до Орши

Глава VI. От Орши до Березины

Глава VII. От Березины до Вильно

Глава VIII. От Вильно до Ковно

Глава IX. От Ковно до Вислы

Глава X

~ ~ ~

Примечания