Геннадий Владимирович Тарасов

ОБЛАКО ВОЗМЕЗДИЯ

Часть I

Город З

Глава 1

О прямой выгоде игры в покер

С самого начала эта поездка была похожа на сказку, на подарок судьбы. Надо было тогда еще насторожиться, нет ли в том подвоха? Не озаботился, размяк, поплыл… Неудивительно, что и закончилось все совсем не так, как планировалось и мечталось.

Поезд отправлялся с Западного вокзала вечером, и это был единственный положительный момент во всей истории.

Нет, не единственный, тут он просто брюзжал — по своему обыкновению.

Во-первых, Западный вокзал располагался в трех шагах от дома, так что ему не пришлось долго и нудно до него добираться. Нет, он попросту повесил сумку на плечо и спокойным шагом подошел к самому отправлению поезда.

Во-вторых, вечер. Его все равно надо было чем-то занимать, тем более что вечер пятницы. Нет, он, безусловно, нашел бы, чем насытить предстоящие выходные, но тут и выдумывать ничего не требовалось, все предусмотрено.

На самом деле, преимуществ и бонусов в предстоящем приключении было множество.

Съездить на недельку на покерный турнир, развеяться, это ли не мечта? Тем более, практически задаром. Фирма «Клер и сыновья» — что, кстати, за фирма, никогда раньше не слыхал? — брала на себя все расходы. А расходы, надо думать, не маленькие, это и бай-ины для всех участников команды, и транспортные расходы, и проживание там. Фирма с возможностями, то есть, со средствами — сразу видно. Зафрахтовать целый спальный вагон туда и обратно, при том, что билетов на два месяца вперед не найти вообще — это дорогого стоит. Короче говоря, налицо прямая выгода от покера, как ни сыграешь. И вообще, покер — что угодно кроме карт. В смысле, и кроме игры.

Он вообще не сомневался ни мгновения. Принимающая сторона еще не закончила излагать приглашение, а он уже сказал свое «да». В смысле, покивал головой, соглашаясь. Потому что, если не он, так кто же? Право имеет? Не то, чтобы он сильно гордился своими достижениями в покере, но, как говорится, из песни слова не выкинуть. И, да, он гордился своими достижениями в покере. Хотя не так сильно, как успехами на литературном поприще. С литературой как раз связана главная причина, по которой ему не следовало отказываться от участия в турнире.

Причина эта, о которой он никому особо не распространялся, состояла в том, что в последнее время, с полгода, наверное, творчество его шло, прямо сказать, с натугой. Да, если честно, просто застопорилось. И это несмотря на свою собственную, отработанную, годами выверенную систему написания романов фэнтезийного жанра. Так вот, система эта начала давать сбой, все чаще и чаще. На последний роман он потратил вдвое больше времени, чем обычно, и, все равно, результатом остался не доволен. А задуманный им на совершенно оригинальный сюжет роман о гениальном хакере и вовсе завис и, сколько усилий он ни прилагал, не двигался с мертвой точки. Подумалось, может, эта поездка напитает его новыми впечатлениями и идеями, и даст-таки импульс творчеству? Хорошо бы. То есть не просто хорошо, а жизненно необходимо. Потому что покер для него все-таки хобби, а не профессия. Разнообразных хобби у него имелось в избытке, он был и байкером, и кладоискателем, и гурманом, в смысле, любил от пуза вкусно поесть. И кошатником он был, кстати, дома у него жило семь котов и кошек. Но позиционировал он себя, прежде всего как сетевой писатель, сетератор, говоря современным языком. Он и был им, раскрученным писателем, с большой преданной аудиторией, который чем больше напишет, тем больше заработает. Пришло время приложить дополнительные усилия, чтобы процесс написания бестселлеров не прервался. Поэтому турнир по покеру появился в его календаре как нельзя кстати, вовремя. Помимо того, он просто испытывал удовольствие от игры, все про то знали, значит, никому не придется объяснять, с чем связан его внезапный творческий отпуск. Почему-то он был уверен, что через неделю, или около того, когда вернется, все станет на свои места.

Как в песне поется: когда я вернусь. Прода польется рекой, без задержек. Когда я вернусь.

В общем, приглашение было неожиданным, как и сам турнир — возник ниоткуда, но никаких подозрений у него не возникло, противопоказаний и отводящих факторов он не нашел и с радостью согласился.

Выйдя на перрон, он убедился, что поезд уже подан на посадку. Длинный. Их вагон самый крайний в составе, что вполне понятно. Не последний, именно крайний, он, как летчики, был суеверен и не употреблял роковых слов. Идя вдоль экспресса под стрельчатыми фермами, поддерживавшими стеклянный потолок, он ощущал, как, сквозь гулкое эхо шагов, лавинообразно нарастало нетерпение, это желание поскорей окунуться в приключение, как разогревалось предвкушение, как крепла уверенность, что внезапная авантюра окажется успешной.

Вагон повышенного комфорта, как и обещали.

У раскрытой двери, с папкой красного цвета в обнимку, стояла проводница. Он заметил ее издали, и по мере приближения к ней, волнение его возросло многократно. Проводница была похожа на богиню, или, в крайнем случае, на стюардессу, сошедшую с небес на землю. Ему, во всяком случае, на железнодорожном транспорте прежде таких красавиц встречать не доводилось. В обтягивающей серой униформе, с красной каскеткой на голове, с осиной талией и с ногами, от длины и стройности которых безбожно закружилась голова. Точеная фигура, как у шахматной королевы. Да, конечно королева, не ферзь же. Нельзя такую красивую женщину назвать ферзем. Обидится, и правильно сделает. Ах, какая улыбка! Лучезарная, белозубая! А глаза!

Он и сам, приближаясь, заулыбался, широко и приветливо, как умел.

— Добрый вечер! — предъявил он билет вежливости и легкого флирта. — Какая у нас сегодня хозяйка! Госпожа! А я, дурак, еще сомневался, ехать, не ехать…

Проводница в ответ на комплимент улыбнулась еще более ослепительно, хотя, казалось бы, куда уж?

— Сейчас посмотрим, — ответила она вполне соответствующим ее внешности голосом — ангельским. — Кто вы, назовитесь, пожалуйста. И предъявите документы, я сверюсь со списком.

— Феликс Нетрой, — представился он с легкой, скорей всего, напускной, обидой в голосе. — Я думал, меня все узнают в лицо. Должны, по крайней мере.

Девушка, не переставая улыбаться, тем не менее, смотрела на пассажира непреклонно-выжидательно. Что-что, а работу свою она знала. Вздохнув, Нетрой полез в карман за удостоверением.

— Этсамое… Не нужно документов, — вступился за него появившийся из-за спины проводницы широко улыбавшийся мужчина, на которого Феликс поначалу не обратил внимания. — Все в порядке, я знаю этого господина.

Девушка, оглянувшись на него, кивнула.

— Хорошо, Борисфен Нифонтович, как скажете. Она открыла список и провела по нему сверху вниз кончиком ручки. Почти сразу нашла, что искала. — Ваше купе номер два, — сообщила она Нетрою то, что он должен был узнать, чтобы занять свое место в раю, и поставила против его фамилии галочку, утвердив в праве место занять.

— Моя фамилия Клер, — представился мужчина, подавая руку. — Я организатор этого мероприятия.

— Да-да, — быстро сообразил Феликс. — Клер и сыновья!

— Именно!

Господин Клер, мужчина, навскидку, сорока пяти лет, был одет в элегантный костюм, тоже серый, как у проводницы, но более насыщенного тона и в едва заметную полоску. Ослепительно белая рубашка с распахнутым воротом хорошо оттеняла его загорелое, тщательно выбритое, открытое лицо, довольно худощавое, хоть и составленное, если разбить на элементы, из сплошных округлостей. Лоб бугристый, скулы, раздвоенный подбородок — такого же склада. Нос, правда, ровный и щеки впалые, зато губы пухлые и блестели, будто смазанные гигиенической помадой. Диссонировало немного состояние его зубов. Верхняя правая четверка — а, может, так же и пятерка — отсутствовала, и он часто втягивал воздух через прогалину в челюсти. Казалось, что за щекой у него леденец, и он его сосет, причмокивая и облизываясь. В довершение ко всему организатор турнира, не бедный по всему человек, курил сигарету без фильтра, держа ее длинными красивыми пальцами с розовыми овальными ногтями. Когда он подносил ее к уголку рта, открывалась белоснежная манжета, проткнутая золотой запонкой с черной квадратной вставкой из полированного камня. Короче говоря, Борисфен Нифонтович Феликсу сразу, с первого взгляда понравился. Знает себе цену, но без лишних понтов — он любил таких. Мало того, и собственный образ старался строить по этому лекалу.

— Надеюсь, еще поговорим, — пообещал он хозяину вечеринки.

— Конечно, в одном же вагоне едем, — легко откликнулся тот.

В коридоре было пусто. Красная ковровая дорожка забиралась под дверь в противоположном конце вагона. Крахмальные занавески с логотипом железной дороги на окнах слегка топорщились через равные промежутки, и, казалось, светились, будто вырезанные из драгоценного алебастра. Пахло… Сразу не скажешь, чем. Дорожной пылью, углем, пустым жилым помещением, точней, гостиницей, в которой непрерывный кругооборот людей, вещей, постельного белья и моющих средств. И еще табачным дымом. Дальше по вагону курили, из открытой двери купе выплывало голубоватое облачко и, вытягиваясь, перетекало через проход в открытое окно напротив. Значит, пассажир он не первый, кто-то загрузился раньше него. Что не удивительно.

Бросив сумку на диван, он присел к окну и осмотрелся. Двухместное купе было невелико, но если путешествовать одному, ему больше и не нужно. Верхняя полка, кстати, была поднята и пристегнута к стене, так что, может быть. Надо было, кстати, все разузнать. Впрочем, не суть важно. Если никто не подсядет, он и так скоро об этом узнает. Зато, есть лишний повод поговорить с проводницей. Ах, какая красотка! Еще бы характер имела соответствующий, ангельский.

Придвинувшись к окну, Нетрой засмотрелся на вокзальную суету. Там маневровый тепловоз, красно-желто-зеленый, пуская клубы сизого дыма и время от времени взревывая, перегонял в отстойник на отдых вернувшийся из рейса и освободившийся от пассажиров состав. Он задумался. На душе было оглушительно спокойно. Если честно, он уже не помнил, когда в последний раз испытывал такое состояние абсолютного покоя. Не нужно было никуда спешить, ни о чем заботиться. Даже напрягаться думать о чем-то — мысли, пущенные на самотек, текли именно так и в ту сторону, куда ему было надобно. Он такое расположение тела, души и сознания определял как блаженство. Вот, как хотите. Единственное, чего он желал, так это чтобы никто его не беспокоил, чтобы оставили в покое. И тогда он готов просидеть так сутки, или сколько там они будут ехать. Просто сидеть, смотреть в окно. Даже не есть, без еды он вполне может прожить хоть целый день. Думать, или не думать, засыпать, возвращаться. Вспоминать, мечтать. Под перестук колес можно попробовать даже вернуться к тем темам, думать о которых он себе запретил. И так к концу пути, глядишь, мысли станут на место, в голове прояснится, и чертов роман о хакере, наконец, сдвинется с мертвой точки. Кстати, а не сменить ли мне название? Назову-ка я его иначе — «Атака»! Конечно, имеется в виду хакерская атака. По-моему, так будет лучше. Броско, конкретно, динамично, интригующе!

За мыслями такими, растворившись без остатка в предвкушении нирваны грядущего путешествия, Феликс не заметил, как поезд плавно тронулся. Верней, заметил, какой-то частью сознания, которое всегда настороже, но ограничился простой регистрацией факта и пустил все на самотек. Картинка поплыла, как визуализация неспешного перетекания мыслей, колеса застучали, и, следом, испытывая дрожь новизны, он стал упиваться эйфорией своего текущего состояния. Мгновение, подумал он. Великолепное, всеобъемлющее. Наша жизнь состоит из мгновений. Жаль, что не вся из — таких.

Из момента возвышенного самолюбования его выдернула проводница, при этом ввергнув в не менее прекрасный фрагмент бытия, созерцательный. Простучав короткую дробь по стене, она заглянула в дверь, озарив наполнявшееся понемногу сумерками купе улыбкой.

— Все хорошо? Вам ничего не нужно? — спросила она.

— Превосходно.

— Отлично. Скоро будем пить чай. Она хотела идти дальше, но Нетрой вернул ее вопросом.

— А, скажите?..

— Да?

— Я один остаюсь в купе, или кто-то ко мне подсядет?

— Насколько я знаю, вы один.

— Это хорошо. Но, э-э-э… Почему?

— Потому что вы почетный пассажир и гость господина Клера.

— Вот как? Тогда, может быть, окажете мне честь и присоединитесь ко мне? В смысле, чай попить? Я хочу вас угостить.

— Нет-нет, у меня много дел.

— Ну, попозже, когда дела закончатся?

— Посмотрим, — уклончиво ответила стюардесса и, сверкнув напоследок улыбкой, исчезла.

Освободившееся место в дверном проеме тут же занял господин Клер. Он уже снял пиджак и оставался в брюках и снежно-белой сорочке.

— Этсамое… Прошу к нашему шалашу, — сказал он своим хриплым баритоном. — Познакомимся ближе, поговорим. Угостимся, чем Бог послал. Он подкрепил приглашение мягкой, совершенно обезоруживающей улыбкой и широким жестом руки.

Нетрой улыбнулся в ответ и в согласии поднял руки. Он любил, когда его приглашали, и вообще, относились по-особенному, выделяли, оказывали уважение. Потому что я этого достоин, говорил он себе. Собственно, в какой-то — большой — степени, это был девиз его жизни.

Купе № 1, которое занимал организатор выезда на покерный турнир, располагалось рядом, и устройством, и интерьером оно совершенно не отличалось от того, которое было предоставлено в полное распоряжение Феликсу. Но купе № 1 населяла супружеская чета.

— Знакомьтесь, моя супруга, Агафья Борисовна, — представил Клер. И добавил. — Моя дражайшая половина. Этсамое… Большая половина.

Последнее уточнение было не данью любезности только, но и отвечало физической реальности супружеских тел — госпожа Клер была ровно в два раза объемней и, соответственно, весомей своего мужа.

— Я величаю супругу «моя Клеропатра», — поделился Борисфен Нифонтович сведением, из которого следовало, что к Агафье Борисовне он относится с превеликим пиететом.

— Борик, не смущай гостя, — сказала она.

— Агаша, познакомься. Это наша главная покерная звезда, а кроме того известный, востребованный писатель-фантаст Феликс Нетрой. Ничего не упустил?

— Самое главное оказалось за скобками.

— Что такое? Не понял…

— Самое главное, я считаю, человек должен быть приличный. А все остальное — это уже довесок.

— Согласен, согласен. Проходите, садитесь. Вот сюда, здесь вам будет удобно. Надеюсь, обо всем поговорим, все обсудим. Вы что предпочитаете, беленькую, или… Коньяк?

— Вообще-то, вискарик. Если есть.

— Есть, есть! Пожалуйста.

Мебель в купе класса Люкс была не слишком многочисленна, самый необходимый минимум, но достаточно удобна. Широкий мягкий диван, на котором расположилась супружеская чета Клер — Агафья Борисовна у окна — накрытый скатертью стол и, напротив дивана, кресло. Это одиночное место предназначалось для Феликса, он его и занял. Не без некоторого опасения протиснул свое плотное, под сто килограммов тело, но когда сел почувствовал, что да, удобно. Он так и расслабился, и обмяк на кресле. Стол оказался заставлен закусками, как говорится, чего там только не было. Тут тебе и мясная нарезка, и балычок, и еще теплые пирожки домашней выпечки, и все-все-все, от запахов голова пошла кругом. И, конечно, потекли слюнки, и заурчало в животе. Слюну Феликс сглотнул, и тут же дал себе обещание, по-старинному — обет, что для начала попробует все, потом попробует еще раз все, но более вдумчиво, а уж потом сконцентрируется на том, что покажется ему более, более… Хотя, тут же все — более. Ах, как же он, оказывается, голоден!

Господин Клер тем временем наполнил пузатые рюмки.

— Агаша, тебе коньячок, правильно? А я беленькую. Ну, этсамое, за знакомство!

Хрусталь прозвенел, заряжая напитки жизненной силой и волшебством, мужчины резко опрокинули рюмки, Агафья Борисовна — пригубила. Солидно пригубила, как заметил Феликс, на треть, тут же и раскраснелась. Некоторое время он, молча и сосредоточенно, ел, пробуя по плану все подряд. Заметив в момент просветления умильный взгляд Агафьи и рядом улыбающееся лицо Борисфена, широко улыбнулся в ответ.

— Очень вкусно, — поделился чувствами он, — очень. Просто не могу остановиться.

— И не останавливайтесь, прошу вас! — попросила Агафья. Голос у нее был низкий, бархатный. — Такой гость для хозяйки, истинная награда. Вообще, считаю, мужчина должен быть, прежде всего, едоком. Чем лучше ест, тем лучше мужчина.

— Полагаю, господин Клер этому девизу соответствует?

— Более-менее. Хотя по виду и не скажешь.

Борисфен Нифонтович рассмеялся и закинул в рот сочащийся маслом янтарный срез балычка.

— Ешьте, ешьте. Нам еще горячее предстоит. Из вагона-ресторана доставят.

— Ух, ты! Горячее, это то, что нужно. В самый раз! Солянка будет?

— А как же! Что же вы думали! Фирма веников не вяжет!

— Фирма делает гробы!

— Вот, это — нет. У нас другие приоритеты. Хотя, кто знает, как она, жизнь, дальше сложиться? Может, через какое-то время и этот бизнес станет привлекательным. Кто знает! Не будем загадывать и зарекаться.

Когда первый голод был преодолен, Нетрой сбавил обороты и слегка отстранился от стола — не дальше, чем позволяло узкое пространство. Пришло время разговора. Неторопливой беседы под перестук колес. Вообще, он любил такие моменты в жизни, и такое состояние, когда, с одной стороны, ощущаешь, как несешься сквозь пространство, а, с другой, абсолютно расслаблен и никуда не спешишь, поскольку твое перемещение происходит само собой и отменить его уже нельзя. Состояние диалектического покоя, когда и движение, и неподвижность зависят от точки зрения наблюдателя. Ну, а точка зрения-то у него, черт раздери, правильная.

— Можно спросить?

— Да, конечно.

— А почему Клер? Почему не Сен-Клер? Так, мне кажется, более логично. И больше соответствует, ну, всему. Он сделал широкий, охватывающий жест рукой.

Господин Клер рассмеялся.

— Не знаю. Может, так и было когда-то. Мой предок действительно перебрался сюда из Франции. Очень давно, еще до всех революций. А потом, видимо, этсамое, ему пришлось пойти на упрощение фамилии. В результате осталась такая, усеченная. Я, честно говоря, даже не пытался в архивах что-то найти.

— Почему?

— Да как сказать… Особым тщеславием не страдаю. Меня и так вполне устраивает. Вот, дети, если захотят, пусть докапываются.

Нетрой покивал, соглашаясь, потянулся к тарелке с закуской.

— Ну, что, все приглашенные прибыли? — спросил он, меняя тему, и стал вяло смаковать кусочек сырокопченой колбаски. — Никто не проигнорировал мероприятие?

— Нет, что вы! Как можно! Кто в наше время, этсамое, откажется от, простите, дармового угощения? Я, разумеется, не вас имею в виду, а вообще, в принципе. Нет-нет, все, как положено, как и должно быть, заняли места в соответствии с посадочным планом.

— Я тоже от дармового не отказываюсь, — усмехнулся Феликс. — Не часто такое выпадает.

— Ну… Назовем происходящее иллюстрацией того, какую пользу приносит хорошая игра в покер. Но не одна лишь она! Не забывайте, этсамое, что мы сами угощение предложили, и с радостью угощаем. Человеческая натура в этом случае просто играет нам на руку.

— А кто еще в команде, можно узнать? Вдруг, кто-то есть… С кем не хотелось бы.

— Конечно. Да вы всех должны знать.

— Правда?

— Да. Приличные люди. И я не слышал, чтобы с кем-то у вас, этсамое, был конфликт. Хотя, по отзывам, бываете довольно неуживчивым. Уж простите, справки кое-какие мы навели.

— Я просто не люблю вилять, всегда говорю, что думаю.

— Именно, о том и речь. Но, прежде немного о другом. Вы, наверное, заметили, что вагон наш микстовый. Что подразумевает два купе люкс и три спальных, то есть всего десять мест. Но, так как вам купе предоставлено в единоличное распоряжение, пассажиров всего девять.

— Они не голодают?

— Нет, что вы! Обижаете! Мы законы гостеприимства знаем и соблюдаем. Просто не имеем возможности собрать всех за одним столом. Места такого нет. Вот если бы вагон был на четыре купе, то в нашем распоряжении имелся бы еще салон-бар, тогда можно было. Мы, в принципе, и думали так устроить, но подходящего вагона, свободного, не нашлось. С вагонами знаете, какая теперь напряженка? Столпотворение, этсамое, в обе стороны Магистрали, не то, что вагона нужного — места свободного не найти. Но это так, образно говоря. Поэтому, пять купе. Но зато, этсамое, получили возможность пригласить еще двух гостей. Ничего, у нас еще будет возможность собрать всех вместе.

— Вы ведь не железнодорожник?

— Нет.

— Откуда такое проникновение в тонкости устройства подвижного состава?

— Пришлось изучить вопрос. Я к делу всегда подхожу основательно.

— Значит, имеете привычку вникать в детали? Полезный, надо сказать, обычай. Итак, кто же наши спутники?

— Прежде всего, это ваши друзья-соперники по покеру. Господа Загул, Касепа, Данцер и Клодница. А также две дамы. Журналистка, пишущая, в том числе, на нашу тематику, госпожа Мария Хо…

— Слышал что-то.

— И представительница блогосферы, ее тоже можно рассматривать, как независимую, но очень влиятельную журналистку с числом подписчиков более двух миллионов. Это госпожа Лаура, которая выступает на публике и ведет личный блог под ником Лимбо.

— Лимбо? Нет, не слыхал. Что до покеристов, никакие они мне не друзья, конечно, но знаком с каждым. Пересекались. Хотя, по уровню и потенциалу они, по моему мнению, мелковаты.

— Это понятно! Игрок вашего уровня в нашем городе вы один и есть. Победитель мировой серии WSOP, этсамое, главного ивента позапрошлого года, обладатель золотого браслета, истинный неутомимый хайроллер и прочее. Знаем, знаем. Потому вам и почет соответствующий, и уважение. Те господа, конечно, попроще, всего лишь фрироллеры, на большее не замахиваются. Но — пока. Думается, будущее у них в этом виде спорта все же есть.

— Если не скурвятся.

Господин Клер крякнул.

— Гм, да.

— У меня, конечно, разные в жизни бывали увлечения. Назовите их хобби, как угодно. Например, какое-то время номером один для меня была охота. С годами я к этой забаве охладел. Даже утиная уже не тянет. Вот только по-прежнему мух ненавижу, этих тварей, поэтому спуску им не даю и размазываю с удовольствием. Или кладоискательство. Это, думаю, навсегда останется. В машине, в багажнике, постоянно металлоискатель лежит, на всякий случай. Теперь вот байк. С байкерами дружу, все такое. Они меня дядя Феликс зовут, представляете? Здоровенные бородатые мужики, и — дядя. Типа, я для них авторитет. Так я это к чему? Например, иметь байк, это нужно, чтобы расходы на его содержание — заправка, ремонт, тюнинг, экипировка и прочее, — чтобы эти расходы были для тебя карманными расходами. Понимаете? Байк я себе вполне могу позволить, а вот скажем вагон-люкс — нет. Это же очень большие траты. Вам они для чего?

Борисфен Нифонтович усмехнулся.

— Господин писатель зрит в корень. Скажу сразу, что для меня организовать такое мероприятие, по деньгам, это именно карманные расходы. Но, кроме того, что это само по себе весело и прикольно, как теперь говорят, имеются у нашей поездки еще и сопутствующие, более масштабные цели.

— Какие, если не секрет?

— Охотно с вами поделюсь. Тем более что в дальнейшем предполагаю расширять наше с вами сотрудничество.

— Ого! Даже так!

— Именно. Короче говоря, наша финансовая компания решила немного изменить сферу деятельности.

— Простите, что перебиваю. А где, кстати, сыновья?

— Ах-ха! Вот они, кстати, и занимаются тем, о чем я рассказываю. Итак, этсамое, мы решили учредить в Сальви-Крусе особую игорную зону, ОИЗ, сокращенно, с тем, чтобы в дальнейшем организовывать на ее базе такие же покерные турниры — и не только покерные. Может даже, этсамое, войдем в мировую серию WSOP. Даже наверняка войдем, если все будет развиваться, как задумано. Под эти цели мы уже выкупили у города остров Кемпа на реке Славе. Остров — отличное решение. Вот, например, тот турнир, куда мы едем, будет проходить на Татышевом острове, а у нас уже есть свой, Кемпа. Сыновья как раз занимаются организацией строительства на нем казино. Мост на остров еще надо перекинуть, каменный, да. Работы много. Но в принципе, ведь сфера та же, финансовая. Деньги делают деньги. Теперь, что до нашего выезда. Считаем его хорошей промо-акцией, рекламным туром и способом раскрутки нашего нового Покерного клуба — Сет 777, который мы учредили буквально на днях. Кстати, все вы, пассажиры вагона-люкс, автоматически стали членами нового клуба. Поздравляю, этсамое. Найдем подходящий момент, вот, кстати, тогда же, когда соберем всех, и вручим вам удостоверения. Это, так сказать, еще один бонус для вас, поскольку вступительный взнос в клуб предполагается довольно приличный. Еще мы вошли в долю по организации этого турнира, а на Кемпе уже будем проводить свой, с призовым фондом 777 тысяч 777 долларов.

— Честно говоря, не слишком густо. Не впечатляет.

— Пока! Это пока, а там посмотрим, как будем раскручиваться, как пойдет. Может, и семь миллионов положим. Посмотрим.

— Предлагаю тост за то, чтобы все у вас получилось! Чтобы три семерки оказались для вас — и для нас — счастливыми!

— А и то! С удовольствием поддержим такой замечательный тост.

Выпили, закусили. Замерли, ощущая пронзительное сквозное скольжение вечности. Протекание времени и его пронзительность. Странная объединяющая осознанность.

Сгустившаяся темнота природы давно скрыла от взоров, любопытных и равнодушных, тянувшуюся поодаль параллельно дороге однообразную линию невысоких сопок, поросших редким хвойным лесом, перемежаемых неглубокими распадками. Обширные малонаселенные пространства, редкие поселения, прилепившиеся к Магистрали. Одинокий огонек мелькнет посреди тайги, как затерянная в океане лодка, и пропадет — бесприютное, тоскливое чувство. В темном стекле отражается лишь накрытый стол и тени-призраки возле него.

Агафья Борисовна задернула занавеску — отсекла тоску, оставила ее за пределами. Пространство замкнулось, сузилось, наполнилось теплом и уютом.

— Так-то лучше, — сообщила она, и никто не стал с ней спорить, даже извечный спорщик писатель Нетрой — только, соглашаясь, молча кивнул.

— Может, поговорим теперь о вас? — спросил господин Клер. — Расскажите, этсамое, как становятся известными писателями? Что для этого нужно? Как, вообще, становятся писателем? Вот вы, например?

Феликс огладил бороду.

— А что, и расскажу. Но у меня есть одно встречное предложение. Предварительное. Чтобы рассказывать все начистоту, без условностей… Борисфен Нифонтович, не хотите ли выпить? На брудершафт?

— Хочу! И давно! С языка сняли! Рюмки, кстати, давно наполнены.

Тут же они переплели руки и, смешно тянясь губами к чаркам, выпили. Выпив, Феликс выдохнул, Борисфен крякнул.

— Так что там с писательством? — напомнил он тему. — Какой побуждающий мотив?

— Жизнь побуждает, я думаю.

— Да ну! Меня, например, не побуждает. Даже писем не пишу, только деловые записки.

— Просто у каждого жизнь своя. Кто-то раньше созревает, кто-то позже.

— А ты?

— Я из поздних. Вообще, честно говоря, не понимаю, когда молодые люди, форменные сопляки, заявляют: хочу, там, стать писателем! Кем ты хочешь стать, Господи! Что ты рассказать можешь? Ну, правда, же? Только свои невнятные сны, которые, по большей части, никому не интересны. Нет, я уверен, что писатель должен созреть, как плод, как зимнее яблоко антоновка, тогда он и сладок, и интересен, и долго сохраняется. В смысле, долго читаться будет, а не забудется сразу, едва барахтаться перестанет. И не важно, что ты пишешь, фантастику или любовные романы, главное, чтобы багаж за спиной ощущался, жизненный опыт. Вот тогда ты писатель.

— Я и говорю — как ты!

— Как я, да. Например. Хотя я в детстве ни о каком писательстве не помышлял. Выдумщик был, фантазер, да, истории всякие сочинял, но это все так, для личного пользования в основном и устно. Или чтобы отбрехаться, когда обстановка сгущалась. А вырос я на воле, в деревне с названием, не поверишь, Хренотень.

— Да ну! Нешто есть такая?

— Я тебе говорю! Мой отец оттуда, там же я у бабушки и рос. И вырос. Потому и характер у меня, наверное, такой, с хренком, не всякому по нраву. Родители-то геологами были, часто по экспедициям разъезжали. Это в какой-то степени и предопределило мою судьбу. Куда мне еще было идти? В геологоразведочный! Три года в техникуме, — и на год в экспедицию. В горы небесные, — на Тянь-Шань. Мы там золото искали.

— Нашли?

— Нашли!

— Вот это самое главное!

— Наверное, оттуда у меня и страсть к кладоискательству.

— А дальше?

— Дальше? Дальше меня побросало из стороны в сторону, да. Но в экспедиции я больше не ходил, одного испытания хватило за глаза. Не мое это. Нет, я люблю сходить на недельку-другую в поход, но не на полгода-год. Это — нет. Я без цивилизации долго обходиться не могу.

— А что для тебя цивилизация?

— Для меня? Ну, например, крепкая мостовая под ногами и уличные фонари. Или, накрытый стол и красивые женщины вокруг. Компьютер и быстрый доступ к любой информации.

— Так-таки и любой?

— Абсолютно! Или вот, скажем, бархатный берет на голове, а не москитная сетка. Мне тут почитательница одна берет как-то преподнесла. Недавно. Черный, бархатный, с серебряной вышивкой — Нью Йорк Сити, латиницей. Оттуда, говорит, и привезла. Мягкий и теплый. Очень мне нравится, очень. Как надену, ощущаю себя настоящим мастером. Мастером, понимаешь?

Господин Клер покачал головой.

— М-м-м, да, понимаю. Что же дальше то было? В жизни? Как текла-развивалась?

— Много чего было. После экспедиции друг помог устроиться к газовикам. Работал в офисе крупной газовой компании, и это было реально круто. Меня тогда все устраивало, и работа, и заработок. Года два или три. А потом я вроде как перерос этот уровень, захотелось другого. Самостоятельности захотелось. Подсел на компьютеры, увлекся программированием. Ну и, как следствие, поступил в университет, на программиста. Это я, заметь, в приличном уже возрасте был. После окончания несколько лет работал на полицию, в сфере кибер преступлений. Боролся с глобальным хакерством. А так же и с локальным.

— Чтобы противостоять хакерам, нужно в определенной мере самому быть хакером. Я так считаю. Я не прав?

Феликс несколько странно, отстраняясь, взглянул на своего нового друга.

— Ошибочное мнение, — сказал он. — Чтобы быть хакером, надо или быть совершенно беспринципным, или, наоборот, разделять все их принципы.

— Особые хакерские принципы? У них, этсамое, есть принципы? Шутишь?

— Конечно, есть. У них и своя идеология, если хочешь, есть. Главный из принципов, вседозволенность. То есть, они считают, что не должно быть закрытой информации, и борются с этим. Может, и не с этим борются, но исходят из этого, понимаешь?

— А ты?

— Что я? У меня есть свои принципы, и они не совпадают с хакерскими. Я ненавижу, когда лезут в чужие дела, копаются в посторонних секретах, в том числе, и в первую голову, в моих. Особенно, в моих. До других мне, честно говоря, дела мало. Пусть каждый, плодящий тайны, сам следит за их сохранностью. У меня, кстати, тайн нет. Так, всякие мелкие шалости, про которые другим знать не обязательно. Да, собственно, я и сам про все рассказываю, может, не сразу, но со временем. Не напрямую, так иносказательно.

— Ага, вот почему ты писатель.

— Нет, не поэтому.

— А почему же тогда?

— С писательством у меня вообще странно получилось. Довольно поздно и само собой. Я однажды зимой катался на лыжах с горы, ну, и сломал ногу. Сложный перелом, со смещением, все такое. Оказался в кровати, надолго. Скучно, сам понимаешь. Чем заняться? Вдруг подумал: а почему бы не написать фантастику? Все равно делать нечего. А фантастика — это же плевое дело! Так я тогда думал. Не литература, если кто понимает. Развлекаловка, да. Короче, что сам любил, то и взялся сочинять. И, знаешь, как-то быстро, за месяц, пока лежал в гипсе, написал роман. И он, что называется, пошел. Сразу! Другие годами добиваются, чтобы их книгу опубликовали, а мою — сразу. Вот тогда я понял, что это и есть судьба. Занятие, которое мне нравится, и деньги, которые оно мне приносит.

— Приносит?

— Вполне достаточно. На байк хватает. Я ведь, помимо бумажных книг, в основном публикуюсь в электронном виде. Есть специальные сайты, где читатели напрямую, по подписке, могут читать книги. Не только мои, но мои в первую очередь. Ха-ха. Я сетевой писатель, или, как говорят, сетератор. По мне, пусть говорят, что угодно, лишь бы книги покупали. У меня подписчиков больше трех миллионов, куда той твоей девочке, как ее, Лаура? Лимбо?

— Но это же постоянно писать нужно! Изо дня в день. Разве нет?

— Я и пишу. За пятнадцать лет написал сто или около того романов. По пять штук в год штампую. Дело, можно сказать, на поток поставлено. А что? Издатели любят, когда писатель пишет много. Читатели тоже.

— Ну, да. Кто же не любит курочку, несущую золотые яйца.

— Именно.

— Но чтобы так писать, это же… Надо не заморачиваться, не задумываться. Потому что, если задумываться, этсамое, вряд ли много напишешь.

— Совершенно точно! Полностью в этом с тобой согласен. Я пишу легко и непринужденно, практически не задействуя голову. Прямая связь с космосом, работаю, как приемник. Только за чистотой и плавностью речи слежу, хотя и это, думаю, лишнее. Читатели так же и читают, проглатывают, как утки сало. Что вошло, то и вышло. Без последствий для интеллекта. Феликс хохотнул.

— Не все так просто, думаю. Можно ведь, как говорится, исписаться. А вдруг, как связь с космосом пропадет? Она ведь так переменчива. Что тогда? Нельзя же, этсамое, полностью зависеть от ненадежной связи.

— Да я и не завишу. Хорошо, поскольку вы не из нашей, писательской среды, расскажу, как я работаю. Хотя, могу всем рассказать, уверен, многие так же делают. Связь с космосом, вдохновение, это, конечно, очень хорошо, и важно. Но не настолько, чтобы доверять этим эфемерным, тут я полностью с тобой согласен, вещам свою судьбу. Да, действительно, нельзя все на самотек пускать. И я не пускаю. Поэтому у меня есть своя система. Сетевые писатели пишут сейчас как? Сериями они пишут. И читателям заходят серии, и редакторам. Тут главное придумать оригинальный сеттинг, свой авторский мир. У меня такой мир есть, даже несколько. Поэтому мне легко серии писать, три, пять романов — легко. Тем более, когда герой выписывается удачно.

— Мир авторский, понятно. А сюжеты откуда брать? Истории?

— Оттуда. Я беру у коллег писателей.

— Но это же, этсамое… Плагиат. Нет?

— Да нет! Что ты! Вообще, сюжетов, оригинальных, существует около четырех сотен, всего. Подсчитали, да. И все ими пользуются, в чистом виде, или микшируя. Поэтому, все в равной степени плагиаторы, невозможно только определить, кто у кого списывает. Я же ни у кого не списываю. Я всего лишь снимаю схему, структуру романа, а когда засовываю ее в свой сеттинг, получается вполне оригинальный продукт. Читателям нравится, за уши не оттащишь. Они вообще любят читать что-то им известное, или похожее, чтобы не заморачиваться и чувствовать себя умней. Но, заметь, я никогда не беру чужой текст, даже строчки не возьму! Словесное кружево плету свое, оригинальное. Другое дело, удачный ход или фишку какую. Я, кстати, сейчас почти не читаю, некогда, а книги слушаю на аудио, в машине. Самые, разумеется, успешные коммерчески, ходовые.

— Бестселлеры?

— Их. Ничто другое меня не интересует — я же профессионал! Если вещь продается и привлекает читателей, я должен ее прочитать, разобрать и выяснить — чем привлекает, почему? В чем этой книги изюминка? Вот эту изюминку я обязательно возьму на вооружение и вставлю в свой следующий роман — пусть работает мне на благо.

— А если твои книги так же будут перелицовывать? Ну, кто-нибудь возьмет, послушает, и вставит в свой этот, авторский сеттинг. Ничего? Не боишься потерять читателей?

— Пусть попробуют. Все познается в сравнении. Тут же еще важна харизма автора и подача материала. Я на ту же заданную тему любого переболтаю. Вот просто любого, на спор. Я как с детства истории сочинять начал, так до сих пор остановиться не могу. Я как переполненный сливной бачок, сколько раз за ручку потянешь, столько романов и получишь. Да и с харизмой у меня все в порядке. Сомневаешься?

— Нет-нет! — рассмеялся Борисфен, и поинтересовался: — А по серьезному писать не пробовал?

— В большом стиле? Пробовал. Была у меня задумка одна, хотел хакерский, кстати, роман написать. Думал, тема близка, все знаю. Оказалось, ни черта не знаю. Не пошло, совершенно. Завяз и бросил. Не мое, должно быть. А может — пока, тему наработать надо. Не знаю. Впрочем, ладно, об этом как-нибудь в другой раз. Агафья Борисовна совсем от нашей болтовни заскучала, она ей ни разу не интересна.

— Ну, почему? Все мне интересно. Я сама молчу, но послушать люблю.

— Уверяю тебя, она слушает очень внимательно и на ус наматывает. Не на ус, ладно, — на корочку записывает. Потом, этсамое, еще убедишься. И удивишься.

Разошлись довольно поздно. С учетом того, что впереди предполагалось еще больше суток пути, это было не критично. То есть, все равно ведь валяться, отсыпаться, скучать, пытаться перехитрить тянущееся медленное время, вынимающее душу своей зацикленностью на скорости и расстоянии. Расстояние огромно, скорость невелика — что тут можно изменить? Ясно, что любая причина отвлечься от вплавленного в сознание циферблата будет в радость. И, наверное, завтрашний день пройдет в таком же отвлечении. А что, есть разве другие предложения?

Такая вот дорожная радость. Такая дорожная песня.

Феликс сидел на диване в своем купе и, не мигая, смотрел в клубящуюся тьму за окном. Выпито было не так много, а для него, считай, и вовсе пустяки, поэтому хмель, если и влиял как-то на сознание, так лишь настраивая на задумчивый, философский лад.

Что ему виделось там, в темноте? Непонятно. Какие-то образы выплывали, разворачивались и ускользали обратно, но из какой тьмы они были пришельцами? Из какой реальности? Феликс подозревал, что все плод работы его воображения, но не был уверен в том до конца. Да, так оно у него работало, воображение, в любом состоянии, непрестанно. Генерировало контент, рождало что-то, не испытывая сопутствующих мук. По большей части, вхолостую, но иногда выдавало на-гора истинный шедевр. Что бы он ни рассказывал другим, сам-то знал, что без таких шедевров писателя просто нет, не существует, а чем их больше, тем лучше и значительней писатель. Значит, прежде всего, зависит он от собственного внутреннего мира. Загвоздка в том, что надо неусыпно стоять на страже личного сознания, и едва проявится в нем что-то значительное, интересное, оригинальное, немедленно тем завладеть, не дать сгинуть обратно, не позволить пропасть, раствориться в изначальной безответной тьме. Это тоже большая, едва ли не главная часть писательской работы. Одному лишь Богу известно, сколько замечательных мыслей, сколько удивительных образов оказалось упущено и утрачено навсегда, из-за того, что писатель не успел или поленился вовремя среагировать и зафиксировать бродячую искру гениальности надлежащим образом. Лучше и надежней, разумеется, письменно.

Так, раздумывая о нелегкой своей судьбе, он просидел не менее получаса. Навскидку, а может и больше. Он никуда не спешил, за временем не следил, но был не прочь пройтись по краю своего одиночества. Заглянуть туда, задохнуться от клубящегося холода, зависнуть, балансируя, но не сорваться. Такой он рисковый во всем. В вагоне не ощущалось никакого движения — кроме шума раздираемого пространства вовне и стука колес под ним. Тут Феликс подумал, чего ему хочется больше, завалиться спать или напиться перед тем чаю? Чаю хотелось больше. К тому же, он был не прочь снова увидеть стюардессу. Интересно, как она выглядит без своей красной шапочки? Тем более, без форменного кителя, ведь, наверное же, она его снимает в ночное время. Не говоря уже про остальное. Он вдруг вспомнил, что нигде не встречал ее с того момента, когда она последний раз заглянула в его купе. И после не видел, не замечал, даже когда из ресторана приносили и раздавали горячее. Что тогда она говорила? Какой-то пустяк. А он предложил ей почаевничать вместе. Как же он забыл такое?! Как он мог забыть!

Он поднял свое большое, от величины неуклюжее тело и вытолкнул его из купе. В коридоре было пусто. Можно было бы написать: торжественно пустынно, что являлось правдой. Высокий узкий коридор, освещенный вереницей матовых светильников, казался прорубленным сквозь породу мрака проходом, который не просто так проход, а имеет значение. Еще большее значение имеет выбор, в какую стороны идти, по или навстречу движению. Нетрой не сомневался, по обыкновению, пошел навстречу. Собственно туда, где располагалось купе проводников.

Он нашел его быстро, и вошел в него легко. По той простой причине, что купе стояло распахнутым настежь. Ни самой проводницы, ни каких-либо ее вещей — вообще каких-то ее следов — в купе не обнаружилось, что Феликса озадачило и насторожило. Что за черт, подумал он? Где она? Где все? Ответов не было.

Зато был кипяток. Он заглянул в шкафчик, нашел там заварку, сахар. Там же взял стакан в подстаканнике и заварил себе чай. Подумав, выгреб из кармана мелочь и бросил ее на стол — тем более, что кучка монет на крахмальной скатерке уже лежала. Видимо, и до него кто-то тут хозяйничал в одиночестве.

Возвращаясь, встретил в коридоре миниатюрную, совсем молодую женщину. Она стояла у купе № 4 и, приоткрыв окно, курила, выдувая дым в щель. Набегавший ветер с лихим клокотаньем рвал его в клочья, ошметки частично залетали обратно, благодаря чему Феликс почувствовал, что табак она курит скорей крепкий, чем специальный дамский.

— Никого нет, приходится самому, — сказал он ей, оправдываясь. — Чаю не хотите?

Она довольно странно, словно не поняла сказанных слов, посмотрела на него, потом поспешно помотала кудряшками. Большие темные глаза выглядели встревоженными, будто он напугал ее своим внезапным появлением в ночи, а еще больше некстати вопросом.

— Напрасно, — пожал он плечами и вошел к себе. Наверное, подумалось ему, это не Хо Мария. У той глаза должны быть значительно уже.

Глава 2

В тупике

Сквозь сон Феликс слышал какие-то невнятные, то тихие, то резкие, нарастающие и затихающие надолго, будто шум прибоя, крики, и понял, что они стоят на некой затерянной в путанице пространства станции. Зачем стоят, кто кричит — неведомо. И это было так романтично, так круто, находиться в купе поезда дальнего следования, даже еще глубже — в своем сне, и слушать отголоски чужой жизни, к которой не имеешь ни малейшего отношения. Невероятная истома охватила все его существо, блаженство принялось оглаживать по щекам, по волосам, прижиматься к спине. Он улыбнулся и легко удержал себя от того, чтобы окончательно вынырнуть на поверхность сна. Не хотелось покидать место, в котором было так невозможно удобно. Ночная реальность хороша, пока не наполнилась смыслом, то есть, пока не начинает противоречить сну. О чем тот сон — совершенно не важно, главное, чтобы он не прерывался как можно дольше. Какие-то мысли вяло шевелились в мозгу Нетроя — словно рыбы в темном пруду, — но он дождался, когда его накроет очередная волна услады, наступит упоение покоем, и, отдавшись новому блаженству целиком, позволил ему утащить себя в омут неосознанности.

Сколько он находился в том мире, где душа питается эндорфинами напрямую из неоскудевающего источника, он, конечно, не знал, и не отмечал, ведь счастливые, как известно, часов не наблюдают. Да он оставался бы там вечно, если бы в какой-то момент что-то не изменилось. Он вдруг почувствовал, что для счастья уже чего-то не хватает. А именно, не хватает стука колес и раскачивания вагона на ходу. Самое главное — ощущение движения отсутствовало, и, похоже, давно. А это непорядок. Если ты в поезде, он должен ехать, если он не едет, значит… Значит, придется встать и посмотреть, в чем дело.

Он еще полежал какое-то время, на спине, закинув руки за голову, пытаясь удержать за газовый шлейф ускользающий сон, прислушиваясь попутно к проявляющейся реальности, но внешнее пространство было совершенно тихо. Тишина породила тревогу, тревога подарила беспокойство, и тогда он окончательно проснулся. Еще бы, с такой подружкой не поспишь. Тем более, с двумя. Восстав на ноги, он потянулся до хруста в позвоночнике, потом раздвинул занавески на окне и выглянул наружу. Там он увидел не много, лишь несколько станционных путей, из-за которых картинка была похожа на тетрадный лист в линейку. И, чуть поодаль, венчающим лист рисунком — ясно видный в утренних сумерках выбеленный штакетник какого-то бесконечного забора, купы деревьев за ним и, еще дальше, темную громаду большого, трехэтажного, должно быть, похожего на школу дома. Весь пейзаж, смазывая контуры, покрывала легкая дымка тумана. Ага, утро, светает, подумал Феликс. И похвалил себя за наблюдательность.

С нарастающим грохотом по одному из путей пронесся поезд. Взломал пространство, вломился в него и пропал в проломе, преследуемый оторвавшимся от него, сбоящим в погоне стуком колес: тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук-тук.

«Пропускаем кого-то, что ли?» — подумал Феликс хмуро. Подобное предположение вызывало у него неудовольствие и отторжение, поскольку пропускать вперед себя кого-бы то ни было, он не любил. С какой стати? Накинув пайту, он вышел из купе. Коридор был пуст, свет в нем не горел, и вообще, вагон казался бы покинутым, если бы из дальнего купе не доносился чей-то храп. Нетрой поежился от внезапной забористой прохлады, а, может, больше от этого, пробравшегося вместе с холодком в теплые пределы чувства покинутости. Он застегнул молнию под подбородок и, передернув плечами, прильнул к окну.

По эту сторону от вагона пейзаж был такой же скудный и невразумительный. Какой-то склад прямо напротив, пакгауз чуть в стороне, железнодорожная рампа. Серые, выгоревшие на солнце деревянные сараи. Глубоко внизу поросшая жестким бурьяном земля, значит, стояли они не у перрона, а на каком-то запасном пути. Хорошо, если не в тупике, подумалось почему-то.

Он, прижимаясь лбом к стеклу, чтобы видеть дальше, посмотрел в одну сторону, в другую. Далеко позади, виднелся пешеходный мост над путями, а за ним станционные, очевидно, строения. Что за станция такая? Конечно, ни разглядеть отсюда названия, ни, тем более, угадать не было никакой возможности.

Позади, со стороны купе, пронесся очередной поезд. Нетрой подумал, что если кто и может объяснить, что происходит, почему они пропускают вперед себя всех подряд, так это проводница. А заодно неплохо было бы и чаю испить. Или кофе. Да, пожалуй, лучше все-таки кофе.

Он вернулся в купе, взял со стола вчерашний стакан в подстаканнике и, позвякивая ложечкой, прошел в купе проводников. Коридор был узковат для его широких плеч, зато давал возможность ощутить свою если не огромность, то значительность, и в этом он усматривал несомненный плюс. Если ты такой большой, этим следует гордиться, а не стыдиться, пытаясь сжаться и сузить плечи. Нет, любое пространство можно раздвинуть, а стену подвинуть плечом. Чаще фигурально, а иногда и реально. Он гордился и при случае любовался своим размером. Жаль, в пустом коридоре никто не мог этого оценить.

Служебное купе, как и накануне вечером, стояло нараспашку. И, точно так же, оно было безлюдно, а теперь еще и темно. Все потому, что свет не горел, а плотная штора на окне по-прежнему была опущена. Интересно, а вчера кто ее опустил? Феликс сунул принесенный стакан в мойку, которую определил по памяти и слабо мерцавшему абрису, и, сжав сильными пальцами пружину, поднял штору. Белесый свет пролился в небольшое помещение, как вода в аквариум, моментально наполнил его до краев — тогда Нетрой осмотрелся. Собственно, все оставалось в том же положении, что и вчера, включая горстку монет на столе. То есть, никаких следов проводницы. Или проводников, ведь их должно быть двое.

Он вышел в коридор и осторожно постучался в соседнее, спальное купе проводников. Прислушался. Никакого отклика, никакого результата. Что за черт? — подумал он. Ведь этого не может, не должно быть! Он подергал за ручку, несколько раз и довольно сильно, дверь загремела, но не поддалась — оказалась заперта. Так. Час от часу не легче.

Он вернулся в служебное купе и попытался знакомым уже способом соорудить себе чай, но из этого ничего не вышло. Оказалось, что электричество отсутствует во всем вагоне и, похоже, давно, без него, без регулярного подогрева вода в бойлере успела остыть. Н-да, незадача. И что теперь делать? Даже чаю не попить. Ни чаю, ни кофе.

Он вышел в тамбур вагона и, прижавшись руками к стеклу, сквозь окно переходной двери посмотрел назад. Ну, понятно, ведь вагон в составе располагался последним. Довольно далеко увидел нависший над путями тот самый переходной мостик, и, еще дальше, за ним, станционные строения. Название станции так же нельзя было прочесть, хотя большие синие буквы на карнизе здания различались. Но — не под таким углом.

Вырвавшись из-под пешеходного моста, налетел сумасшедшей торпедой очередной скорый поезд. Торпеда прошла мимо, прогрохотала, и Нетрой подумал, что теперь даже не знает, благо ли это? А, может, было бы лучше, чтобы она попала? В цель? Чтобы все сдвинулось с мертвой точки и уже пошло своим чередом хоть куда-то? Господи, что за ерунду он думает? Как только такое может в голову прийти? Главное, откуда?

Феликс вернулся в вагон, но, уже стоя на пороге своего купе, решил проверить еще кое-что. Он прошел дальше, в противоположный конец, на ходу отметив, что храп, слышанный им ранее, прекратился. Во всем вагоне воцарился покой — только он один бродил вдоль него, не зная, за каким чертом.

Едва открыв дверь в передний тамбур, он замер на месте, буквально пораженный увиденным. Их вагон-люкс был не только крайним вагоном в составе, но и единственным. И, да, он стоял в тупике. Причем тупик виделся впереди классический, с горкой земли, загнутыми рельсами и приваренными к ним вагонными буферами. Тарели матово поблескивали, предупреждая о неминуемой и жесткой в случае наезда амортизации. Преодолев момент оцепенения, он шагнул вперед и, как в противоположном конце вагона, ощупал стекло ладонями. Тактильные ощущения подтверждали, что глаза его, скорей всего, не обманывают. По инерции еще он подергал дверь за ручку, но она не поддалась. Заперта.

— Та-ак, — только и смог выдавить из себя Нетрой. Верней, само выдавилось, — как и неприятный пот, брызнувший сразу из всей поверхности его большого тела, особенно обильно на плечах и икрах, под коленками. Верный признак и показатель того, в каком затруднении оказался наш сетератор.

Феликс вернулся в купе. Сев к окну, он несколько раз похлопал себя по ляжкам, пощупал их сильными пальцами, потер, потом сложил руки перед собой в замок, и, постукивая периодически тем замком по столу, стал думать. О чем следовало подумать, имелось в избытке.

Вот не нравилась ему эта история. Как хотите, а не нравилась. И не то, чтобы происшедшее пугало, — нет, не пугало. Но, по крайней мере, вызывало тревогу. И уж точно раздражало. Чего греха таить, не любил он, когда что-то шло не так, как планировалось изначально. Да, понятно, что жизнь подбрасывает ситуации, который нарочно не придумаешь, и что писатель должен благодарить судьбу за такие подарки, но… Ну его куда подальше! Не любитель он таких внезапностей. А любитель, как раз наоборот, чтобы все шло по плану. Вот должен он сейчас ехать на свой турнир по покеру, так и должен ехать, а не торчать в неизвестной точке на карте и гадать, что произошло и когда это кончится. А он теперь сидит и именно гадает. Без чаю, между прочим, и без кофе. Кстати! Он протянул руку и пощелкал выключателем светильника в изголовье дивана — безрезультатно. Что и требовалось доказать, констатировал он с горечью. Что оставалось в такой ситуации делать? Оставалось ждать, когда она сама каким-то образом разрешится. Да вот хотя бы когда господин Клер проснется. Уж он-то должен что-то знать! Или, по крайней мере, знает, у кого узнать можно.

Нетрой откинулся на спинку дивана и, сложив руки на груди да прижав к ней бороду, стал ждать пробуждения Борисфена Нифонтовича. Мимо с завидной регулярностью проносились поезда, как встречные, так и попутные, свидетельствуя о том, что Магистраль жила обычной напряженной жизнью. Из которой их выкинуло неизвестной силой и неизвестными обстоятельствами, превратив в своеобразный камень на берегу реки, мимо которого протекают и время, и жизнь, и все-все-все. Не хотелось бы, чтобы их окончательно занесло здесь песком. В общем, мысли в голове роились мрачные, и больших усилий стоило ему удержать себя в руках, на краю разумности, не позволить сорваться в пучину черной мизантропии. Что было возможно — он знал свой норов. Если это случится, мало никому не покажется. Что, честно, не хотелось. Тем более, в присутствии прессы. Потому и старался не давать характеру волю.

Прошло не меньше часа, а то и больше, когда, наконец, сдержанно прогрохотала дверь соседнего купе, и из него кто-то вышел. Так же сдержанно и глухо дверь закрылась. Следом послышался звук открываемого в коридоре окна, тоже приглушенно-растянутый, благодаря чему Феликс уверился, что вышедший — сам Борисфен Нифонтович. Осторожничает, дабы не потревожить утренний сон своей Клеропатры.

Феликс прогнал оцепенение, в которое медленно, но уверенно, погружался, рывком поднялся и вышел из купе. И действительно, встретил там господина Клера. Тот оторвался от окна, оглянулся навстречу писателю, и, судя по всему, не удивился.

— Тоже не спится? — спросил, протянув теплую сухую ладонь для рукопожатия.

— Давно не сплю, — зафиксировал свое утреннее первенство Феликс.

— Что-то беспокоит? Голова не болит?

— Да, так…

— Что за город? — Клер мотнул головой куда-то за окно, в сторону станции. — Где стоим?

— Понятия не имею, — ответил Феликс. — Сам хотел бы узнать. Ему вдруг представилась вся странность ситуации, в которую они попали, кроме того, он почувствовал, что не так просто ее описать — чтобы не выглядеть смешно или глупо. — Нас отцепили, — тем не менее, сообщил он организатору мероприятия.

— В смысле? — вскинул свои ясные светлые глаза, в которых светилось тотальное непонимание, господин Клер.

— Совсем.

— Да ладно!

— Я тебе говорю! В тупике стоим!

По губам Борисфена промелькнула бабочкой неуверенная, глуповатая улыбка, присела на миг и улетела, освободив место стойкому удивлению. Он перекатил во рту языком неизменный леденец и причмокнул.

— Этсамое… Не знаю. А в чем дело?

— Понятия не имею!

— А проводница что говорит? Проводники-то где?

— Нет никого!

— Та-ак… Борисфен Нифонтович нервно сглотнул и облизал губы. Глаза его расширились больше обычного и перестали мигать. Обескураженность и изумление. — Та-ак, — повторил ничего не значащее. Он, несмотря на раннее утро, уже был в обычной для него белой рубашке, только ворот глубоко расстегнут и манжеты, без запонок, завернуты. Забранная в брюки под тонким ремнем сорочка казалась несколько мешковатой на его поджаром теле, но, что удивительно, выглядела абсолютно свежей.

— Честно говоря, не знаю, что и сказать, — определился он, наконец, с позицией. — Думаю, надо подождать, а там, глядишь, все само разъяснится. Кто-нибудь обязательно придет и все расскажет.

— А если нет? Что если никто не придет?

— А если не придет никто, в чем лично я сомневаюсь, тогда мы пойдем выяснять сами. К начальнику вокзала пойдем, вон он, там должен быть, недалеко. А пока, этсамое, предлагаю выпить кофею и перекусить.

— Хорошо было бы. Только нас от света отключили, поэтому воду не вскипятить.

— А у меня термос имеется, да, — улыбнулся господин Клер. — Только, если ты не против, давай у тебя, а то там Агаша еще спит, беспокоить не хочется.

— Конечно, конечно!

Борисфен Нифонтович бесшумно, как язык в рот, втянулся в свое купе и вскоре вернулся, нагруженный тарелками и свертками, держа подмышкой большой металлический термос, а между пальцами обеих рук бутылку и пару рюмок. Всем принесенным быстро накрыл стол во владениях Нетроя. Тот тем временем сходил в служебное купе за чистыми стаканами.

— Ну! — задавая тон застолью, господин Клер поднял бутылку виски, едва початую ими вчера. — Может, этсамое… Воспользуемся ситуацией временной изоляции? Поправимся? А заодно подзарядимся! Для общения с железнодорожниками, по опыту знаю, нужны терпение и неистощимая энергия.

Феликс с сомнением, весьма скептически посмотрел на предложение Бориса Нифонтовича.

— Да я как-то по утрам не очень… Не употребляю.

Налетевший с неизменным грохотом состав прервал его на полуслове. Феликсу показалось, что его просто бьют по затылку этим тум-дум, тум-дум, тум-дум. Это было неприятно и, в общем, обидно. Будто насмешка над их униженным положением. Поэтому, когда поезд отшумел, он махнул рукой:

— А, давай!

— Правильное решение! — оценил поступок попутчика господин Клер. — Тем более что вискарь качественный весьма и весьма. Ведь хороший вискарь, что скажешь?

— Вчера был неплох.

— А что с ним за ночь изменилось? Ничего не изменилось.

— Нас отцепили, вот что изменилось!

— Это другое! С виски ведь все в порядке! Ну, давай! И, этсамое, пусть все быстро наладится!

Они коротко, но звонко чокнулись пузатыми рюмками и выпили. Довольно странное ощущение — виски натощак с утра. Не только виски, надо думать, любой алкоголь. Для Нетроя опыт был новым, прислушиваясь к шипению в голове и к тепловому вихрю в желудке, думая: «Господи, что я делаю!» — он налег на закуску. То же мясо, те же пирожки, вчерашние, но и вкусные, как вчера. И, конечно, кофе, разлитый из термоса по стаканам, сверху. В принципе, ничего сверхъестественного, только вот почему-то вместо прилива энергии потянуло в сон. Наверное, от алкоголя.

Разговор не вязался. Борисфен постоянно уходил в себя, о чем-то надолго задумывался. Нетрой его вполне понимал — было о чем призадуматься. Еще бы! Такой удар по репутации. Когда прознают, как их отцепили от поезда, вряд ли кто-то еще захочет с ними связываться. Сет 777, ага. Покерный клуб. Хотя, с другой стороны: а они-то, Клер с сыновьями, в чем виноваты? Да ни в чем! Как сложилось, так сложилось. Слепые метания глупого рока. Не злого, но бездумного. И бездушного. Вот что ему наши страдания, наши затруднения? Ничего. Одно слово — рок. Теперь важно, как выходить из ситуации будут. Если разобраться, ему лично, в принципе, все равно. Ну, не попадет он на турнир, и что? Не очень-то и хотелось. Не за деньгами же едет, за впечатлениями. Так тут как раз приключение вырисовывается преотличнейшее. Кому рассказать — не поверит. Потому что не бывает такого, чтобы вагон во время рейса, прямо на маршруте отцепили и в тупик загнали, не бывает! А тут, смотри-ка, случилось. Надо не истерить понапрасну, а смотреть внимательно, что из всего получится. Боюсь, интересно будет.

Когда в коридоре зашумели голоса встревоженных пассажиров, господин Клер вытер губы салфеткой и оттолкнулся от стола. Он причмокнул неизменной конфеткой и покатал ее языком за щекой, чем ввел Феликса в недоумение. Этот леденец, похоже, постоянно находился у Борисфена Нифонтовича во рту, даже когда тот пил виски и ел мясо. В том писатель мог поклясться: несмотря на свой зоркий, все подмечающий глаз, он не видел ни разу, чтобы банкир доставал откуда-то конфетку и клал ее в рот. А она, между тем, всегда там находилась. По запаху Нетрой даже определил барбарис. Чудеса, да и только!

— Пойду я, этсамое, введу публику в курс дела, — сообщил учредитель покерного клуба Сет 777 свое весьма здравое решение. — Пока они волноваться не начали. С этими словами он поднялся и покинул купе.

— Похоже, они уже волнуются.

— О том и речь. Я имею в виду, пока сильно не заволновались.

Оставшись в одиночестве, Нетрой с полминуты отрешенно, однако испытывая остаточную нежность по поводу съеденного только что, смотрел на стол. Есть больше не хотелось. И, в то же время, он с удовольствием бы продолжил. Просто потому, что все есть, доступно, и времени до фига. Такая вот двойственность. Дуализм. Ему нравилось ощущать в себе разные, зачастую противоположные силы, чувства и мысли. Ему нравилось это слово — дуализм, нравилось примерять его на себя. Наверное, потому, что на самом деле никакой двойственности в нем не было. Он всегда был натурой цельной, определенной в своих словах, суждениях и поступках. Но душа жаждала испытаний неведомых, постоянно изыскивала возможность поколебать границы дозволенного. Такие парадоксы. Взгляд его, переместившись, зацепился за доминирующую над плоскостью стола вертикаль — бутылку виски, спустился на этикетку. Подумалось, что из всех напитков, виски подходит ему идеально. Никогда голова после него не болит. Никогда. Главное, знать меру. А вот меру он знает всегда. Кстати, о мере. Та рюмочка, которую он накатил, ему все равно, что слону дробина. В глаз. Ни то, ни се. Перекос зрения и сознания. Значит, что? Надо выправить. Пусть в каждом глазу будет по дробине. Вот, правильно.

Он налил себе еще рюмку. Без сопутствующих мыслей или какого иного тостового оформления, выпил, потом собрал с тарелки остатки мясной нарезки, все сразу, что было, одной кипой, сунул в рот и, жуя на ходу вкусное, вышел из купе.

Пассажиры, и верно, все высыпали в коридор и толпились в его глубине, ближе к нерабочему тамбуру. Нетрой отметил там всех четверых покеристов, в полном составе. Перед ними находился, выделяясь на фоне всех белой доминантой, господин Клер. Рядом с ним, почти вплотную, стояла молодая женщина азиатской внешности, плотная, в джинсовой обтягивающей двойке, очевидно, та самая журналистка Мария Хо. Ничего себе азиаточка, мимолетно оценил ее достоинства, в особенности плотные накаченные бедра, Феликс. Госпожа Хо явно увлекалась восточными единоборствами. Вполне возможно, не только ими. Ближе всех, прислонившись плечом к открытой двери купе, находилась другая девица, та, которую он встречал накануне вечером. Лаура ака Лимбо. Девица быстро глянула на присоединившегося к обществу Нетроя, и, не выказав по этому поводу никаких эмоций, тут же отвернулась.

Присутствующие высказывались достаточно громко и возмущенно, то все сразу, то по отдельности. Впрочем, уровень громкости, как и градус возмущения, пребывали на вполне приемлемом для организаторов тура уровне. Господин Клер стоял к остальным вполоборота, правым плечом вперед, сунув руки в карманы, он улыбался. Не смущенно, отнюдь, но с таким видом, что, де, вполне понимает общее негодование и тоже негодует со всеми. В подтверждение своей солидарности с настроением общества, он раз за разом, отмечая чью-то реплику, кивал. Пол вагона под ногами не раскачивался, пассажиры чувствовали себя вполне устойчиво, но это был, по общей оценке, единственный положительный момент в создавшейся ситуации.

— Ну, вы, этсамое, не сгущайте, — увещевал возбужденную общественность вагона Борисфен Нифонтович. — Уверен, скоро все разрешится.

— А никто не сгущает! — выкрикнул Загул. Белобрысая челка лезла ему на глаза, и он, глядя исподлобья, нахально их таращил. Сразу было заметно, что он из всех самый младший и заводной. А Феликс, зная таких людей, еще подумал: провокатор. Любитель блефовать на кураже.

— И с чего вы, уважаемый Борисфен Нифонтович, так уверены, что все разрешится, тем более, скоро? — поинтересовался низким хриплым голосом старейший из присутствующих игроков в покер Фрол Кассепа. Несколько отросшие, густые, жесткие и абсолютно седые волосы его сидели на голове как оловянная каска, образ довершали такого же цвета и качества густые вислые усы. Кассепа по традиции был в клетчатой рубахе и в жилетке, и все время совал пальцы то в ее кармашки на животе, то в вырезы для рук. — Какие у вас для этого основания?

Господин Клер вздохнул и, отдуваясь, продолжил объяснять:

— Ну, этсамое, это же очевидно… Иначе просто быть не может!

— Да что же тут очевидного, помилуйте! — перебив его на полуслове, вскричал Кристиан Клодница, очевидно, из поляков. Его острые глаза возбужденно блестели из-за очков в тонкой золотой оправе, он подпрыгивал на месте и потной ладонью поминутно заглаживал челку на левую сторону. — Ничего ведь очевидного нет! Кроме того, что на турнир мы уже не попадаем. А быть, как раз, может что угодно!

— Да не нервничайте вы так, ради Бога! И турнир у нас с вами пока остается в плане.

— Пока!

— А если нет — все равно не волнуйтесь. В накладе, уверяю вас, не останетесь. Вы уже не в накладе, если на то пошло.

— Что же все-таки случилось? — полюбопытствовал самый сдержанный из всех, невозмутимый обладатель настоящего покер фейса Геннадий Данцер. Был он рыжий, как истинный ариец, и прозвище среди покеристов имел соответствующее — Ганс. — Есть какие-нибудь предположения, почему нас в тупик загнали?

— Так, если б я знал! Уже все бы вам доложил.

— Персонал! Даже персонал разбежался! Ни проводницы, ни кого!

— А кто вам, этсамое, нужен? Кроме проводницы?

— Да хоть кто-то!

— Электричества нет!

— Электричества нет, с этим, как говорится, не поспоришь. Зато из вагона вас никто не гонит. Можно спокойно подождать, пока все выяснится.

— Я, простите, привык по утрам пить кофе, — высказался Фрол Кассепа. — Пятьдесят последних лет, изо дня в день, ритуал. Я без кофе не могу.

— И поесть не мешало! — поднял планку Леха Загул. — Тоже, ритуал. Последние тридцать лет. Я без завтрака не могу!

Тут он, положим, приврал. Тридцати ему еще не было. И, как говорится, даже не намечалось. Было ему двадцать три, и был он из очень ранних.

— Понимаю, понимаю… Администрация приносит свои извинения. Но вы должны принять во внимание экстраординарность произошедшего. Кто мог предположить, что, этсамое, отцепят? Никто. Я, как и вы все, лег вчера спать в уверенности, что сегодня буду ехать, пока рельсы не закончатся.

— Они и закончились. Тупик же.

— Однако имеем что имеем. Кстати, мы могли бы пройти на вокзал, и там напиться кофе, и съесть, кто желает, завтрак. За счет, разумеется, устроителей. Нам ведь все равно туда идти придется.

— Вокзальный буфет! Фи!

Это кто там фикует, озадачился определением смутьяна Феликс — ни зачем, так, чисто для протокола. Но выявить персонаж не успел.

— Не нужно идти на вокзал! — раздался голос у него за спиной и, оглянувшись, он увидел Агафью Борисовну, собственной персоной. Никто и не услышал, и не заметил, как она выпорхнула из своего купе и присоединилась к остальным. Плечи ее поверх легкого ситцевого халатика укрывал красивый платок, придавая ей вид достойный и праздничный. Она сдержанно улыбалась. — Не нужно на вокзал, я и здесь всех накормлю завтраком.

— А ты сможешь? В смысле, у тебя есть? Столько?

— Обижаешь, слушай! Уж, казалось бы, ты-то должен знать!

— Я просто спросил! Этсамое, уточняю для всех.

— Можете не сомневаться! При необходимости, могу еще и обедом накормить.

— Вот как! Ну, что скажете, господа?

— Прелестно!

— Вот и замечательно! Тогда, господа, прошу вас, соберитесь, скажем… Да вот, купе номер четыре вполне подойдет.

— Мы с господином Нетроем уже перекусили.

— Всегда отдельно!

— Очень хорошо. Значит, в одном купе могут уместиться все.

— Я не буду, — неожиданно подала голос Лаура, и это были первые слова, услышанные от нее Нетроем. Голос, кстати, ему понравился: неожиданно низкий, не то чтобы с хрипотцой, а как надтреснутый бубенец. Короче, цеплял. — Я никогда не завтракаю, — пояснила она в ответ на устремленные на нее вопросительные взгляды. — Только кофе.

— Кофе! — подтвердил, ликуя, Фрол Кассепа.

— Тем более! — подвела черту под прениями сторон Агафья Борисовна. — Занимайте ваши места, господа, я сейчас. И, повернувшись с достоинством, она с неожиданной легкостью устремилась за обещанными харчами.

— Предлагаю после завтрака организовать свой турнир. Здесь, в вагоне! — провозгласил цель Загул.

Присутствующие покеристы переглянулись и согласно закивали. Судя по всему, идея всем пришлась по душе.

— Почему бы нет? — выразил общее мнение Ганс Данцер.

— Тем более, все равно никуда не спешим, — поддержал его Клодница.

— Играем в покер, все — похер! — прогудел из-под усов Фрол.

— Играем на свои! — снова выкрикнул Алексей. И, глядя в упор на Нетроя: — Вот и посмотрим, кто на что действительно способен!

Он явно нарывался. Но не с тем связался, вывести Феликса из себя было делом не легким.

— Посмотрим, почему не посмотреть? Только у тебя денег хватит, лупоглазый? — спросил Нетрой, глядя на Загула, как джокер на бубновую шестерку. — Или ты надеешься по обыкновению на шару проскользнуть?

— Хватит! — трепеща, с вызовом вскинулся Леха.

— А ты часом не забыл, на каких я ставках играю? Так что, уймись, сынок. И утрись. Я мог бы сыграть, из чистой любезности, но при таком непочтительном отношении, отказываюсь.

— Струсил! Уже струсил! — не унимался Загул.

— Я себе цену знаю. Да что с вами, рыбами, играть? Себя не уважать!

— Ой, ой, ой!

Нетрой тяжело взглянул на него и нехорошо так, плотоядно, пожевал бороду. Сжав руку в кулак, подергал золотым браслетом WSOP на запястье. Тяжесть кулака ощущалась на расстоянии, вагонный бретер сразу стушевался.

— А мы пойдем тогда на вокзал! — вмешался, несколько поздновато, господин Клер. — Вот прямо теперь и пойдем. Пока господа будут завтракать. А? Как?

— Не возражаю, — кивнул Феликс угрюмо. Он был зол, черт раздери. Вечно какие-то шавки, моськи, дамские собачки норовят за пятку укусить! Как уже надоело!

— Отлично! Никто больше не желает с нами пройтись? — полюбопытствовал Борисфен Нифонтович на всякий случай.

— Я пойду, — неожиданно согласилась на прогулку Лаура. — Я же сказала, что не завтракаю, так что…

— А вы, Мария?

— О нет, я остаюсь! — с легким, вызывающим интерес акцентом открестилась журналистка. И сделала неуловимое движение ногами, бедра ее мелькнули, перетекли — будто шарик ртути поиграл своей поверхностью. О-о, все подмечал и реагировал соответственно Нетрой. — Я, как раз, завтракаю, — пояснила Хо. — Кроме того, хочу понаблюдать за вагонным турниром с самого начала. Если уж не судьба на большой ивент попасть, напишу про походный. Вагонный, так сказать. Статью все равно сдавать придется, от меня потребуют.

— Очень хорошо, — легко согласился господин Клер. — Делайте, как вам удобно. А мы пойдем на вокзал. Нам тоже все равно идти надо.

Когда Феликс отошел на пару шагов, за его спиной раздался взрыв хохота. Он не оглянулся. Плевать. Пропасть росла. Он поднял выше голову. Трижды плевать.

Выходная дверь из вагона была не заперта. Скорей всего ее никто и не запирал. Что странно. А что вообще было не странно в этой поездке? А ведь так все пафосно начиналось…

Вагон стоял не у перрона, гораздо дальше, да еще и насыпь в месте стоянки оказалась довольно высокой, поэтому подножка парила над землей высоко, что то облако, еще и отбрасывала ажурную тень. Может, и не как облако, тем не менее, спускаться было неудобно. Первым, прижимая переброшенный через руку пиджак, и держась за поручень другой рукой, кряхтя, спрыгнул господин Клер. Он сразу сбежал по щебенке вниз, где посреди бурьяна пролегала тропинка. Следом спустился Нетрой. Он остался у вагона, и когда на ступеньку встала Лаура, просто подхватил ее, обняв за ноги, и осторожно перенес на землю.

Тут случилась некоторая заминка. Он почему-то не сразу отпустил ее, так и стоял еще секунды три, обнимая. Он и сам не понял, почему так случилось. Она молча смотрела на него большими карими глазами, тоже не понимая, что происходит.

— Прости, — очнувшись, заторопился он, и, так же придерживая за руку, помог спуститься с насыпи.

После, на тропинке, он все разглядывал идущую впереди девушку, ее ладную фигурку в оливкового цвета комбинезоне, точно выставлявшем напоказ пухлую попку, и этот ее дурацкий плюшевый рюкзачок на тонких лямках за плечами, и испытывал странное, необъяснимое смущение. Что-то происходило. И ничего особого не происходило. Короче, он ничего не понимал. Да и к черту! К черту! Тут и понимать нечего! Он быстро переключился на продолжавший звенеть в ушах смех, уж больно тот задел его, и всю дорогу до вокзала думал уже только о нем.

Глава 3

Вокзал проходящих поездов

Вокзал открылся во всей своей провинциальной красе, едва лишь они прошли по пустынному перрону под вознесшимся над ним пешеходным переходом. Мостик нависал над многоструйной железной рекой, точно парализованный навеки козловой кран, предоставивший свою спину желающим для перехода на противоположный берег. Было что-то в его конструкции эдакое, производное от случайного катаклизма, что вполне соответствовало общей организации пространства.

Привокзальная площадь, на которой они очутились, имела довольно неровную каплеобразную форму. С одного края она ограничивалась железнодорожными путями, отороченными, словно меховой опушкой, несколькими купами лиственных деревьев. Отсюда же далеко вперед вытягивал свою лапу — покрытую чешуями изношенных деревянных ступеней, пологую, из нескольких сочленений, лестницу — мост. И справа, на приличном отдалении от путей, в глубине площади, что совсем не характерно для таких сооружений, — вокзал.

С большими окнами, в два этажа бетонный куб лепился спиной к стоявшему боком по отношению к железной дороге четырехэтажному зданию, в котором, видимо, и располагалась все основные службы железнодорожной администрации.

— Загубинка, — прочитал надпись накладными синими буквами на бетонном фронтоне господин Клер. И, с другого бока: — Вокзал. А, так это станция Загубинка, знаю такую! — почти обрадовался он. — Названа так, этсамое, по речке, Загубинке, которая протекает километрах в трех отсюда. Очень изгибается, понимаешь, то туда, то сюда, потому и название такое. Станция Загубинка, город Загубинск.

— Откуда сведения? — полюбопытствовал Феликс. — Изучаешь географию родного края?

— Я тут бывал. Как-то с друзьями приезжали сюда на охоту. Тут, этсамое, шикарная охота на косулю. Город сам по себе небольшой, кроме станции, депо и военных ничего больше нет, по сути. А дальше на север, — он махнул рукой, указывая куда-то за железную дорогу, — поросшие редкой тайгой сопки. Воля и простор. Вот там самая охота.

— А Магистраль?

— Что Магистраль? Живет своей жизнью. У них положено, по нормативам, через определенные расстояния устраивать депо, мастерские, смену локомотивных бригад… Не знаю, что еще. Вот, выпало на это место. По карте определили — просто ткнули пальцем. В результате появился поселок железнодорожников. Потом пришли военные, стал город. Другого предназначения у этого места нет. А до Магистрали тут вообще никто не жил.

— Нас-то, зачем здесь отцепили?

— Вот сейчас и узнаем.

Вокзал стоял на высоком фундаменте и был обустроен широким крыльцом, своеобразной террасой по кругу, с которой на две стороны — к путям и непосредственно на площадь, — спускались широкие ступени. Поднявшись на крыльцо, Нетрой с возвышения довершил осмотр пространства.

Через площадь, прямо напротив вокзала, находилось довольно симпатичное, а по здешним реалиям — просто шикарное трехэтажное здание из розового кирпича. Особую прелесть придавал ему выложенный ярким желто-оранжевым камнем декор, ленточные орнаменты и русты. По фасаду пламенеющими алыми с желтой обводкой буквами гордое название — отель Люкс. И, чтобы добить сомневающихся и подтолкнуть нерешительных к заселению — пять звезд, полумесяцем. Этажом ниже вывеска попроще: ресторан Витязь. Перед дверями ресторана высокое чугунное крыльцо с ажурными перилами и под кокетливо изогнутым в виде дамского капора козырьком.

Справа, в одну линию с гостиницей, но чуть отступая вглубь и на высокой насыпи — пятиэтажка из силикатного кирпича, с аптекой на первом этаже. Напротив, под углом к первой, еще одна такая же пятиэтажка. Сходясь, эти два дома образовывали узкую горловину, через которую площадь изливалась короткой улицей в южном направлении, в сторону центра.

Этот привокзальный майдан поражал какой-то отчаянной неприкаянностью и, что ли, заброшенностью. Случайностью, будто образовался сам собой, благодаря естественному упражнению пространства, и никто обладающий тренированной фантазией не корпел над его планом. Вид он потому имел совершенно необжитой и как бы временный, несмотря на то, что повсюду толпились группы людей. Однако люди выглядели молчаливыми и неподвижными, будто, точно общим горем, были придавлены к скамейкам, каменным парапетам и собственным баулам безнадегой ожидания чего-то невозможного. Реально ощутимое чувство отчужденности вокзального пространства, изъятия его из остального космоса, еще усиливалось внешним видом этих пятиэтажек. Они, во-первых, стояли, повернувшись к площади спиной. Многие балконы были застеклены — в порядке частной инициативы и вразнобой подручными средствами, другие пестрели развешенным на веревках для просушки бельем, передававшим особой сигнальной азбукой последнее послание остающихся: прощай, безнадега. И ни одного человека, ни в окне, ни на балконе, точно оставшиеся в них жители уже забыли о решившихся на побег. За ненадобностью.

Мимо, не сбавляя скорости, пронесся очередной состав. Машинист дал гудок, и протяжный рев локомотива, дробясь отлетающим грохотом, потянулся за вагонами в область постоянно возникающего разрежения, заполняя пустоту в душах ожидающих своей очереди уехать остаточным гулом и беспросветной тоской.

Вокзал проходящих поездов.

— Да, попали, — уловил чуткой душой общее настроение Феликс. Он, вообще-то, любил иные места и пейзажи. Бывают виды, знаете, едва взглянув на которые сразу почувствуешь узнавание, и такое нежное поглаживание по глазам, словно вернулся в знакомую когда-то прежде сказку. Загубинск выглядел по-другому, именно, как город, выстроенный потому лишь, что все равно надо было что-то строить. Равнодушие и тоска.

Проводив поезд глазами, и в некотором недоумении пожав плечами, члены делегации покерной общественности вошли в вокзал.

Их встретил высокий, светлый, отделанный бежево-коричневым мрамором, зал. В принципе-то, нормально, подумал, оценив интерьер, Феликс. Зал ожидания совмещен с кассовым. Чистенько. Много растений в горшках и кадках. Атмосфера, правда, после улицы сразу показалась ему душной, видимо, здесь давно не проветривали. И то, правда, эти высокие громадные окна попробуй еще открой.

Примерно четверть, а то и треть помещения занимали места для сидения, обычные вокзальные кресла из формованной гнутой фанеры, и все эти места были заняты разнообразным народом. Люди сидели, лежали, спали и, судя по всему, жили здесь не один день, держась за места в зале, как за явное преимущество. Внутренняя атмосфера была их личной атмосферой, во многом ими же сотворенной, выстраданной, надышанной и намоленной, и люди не роптали, ожидая приближения лишь Всевышнему известного времени «Ч». Вообще, Нетроя всегда поражал этот феномен русского бесконечного долготерпения. Люди могли ждать невероятно долго какого-то изменения в судьбе, личной или всего народа, просто вычеркивая дни ожидания, будто точно знали, что они приплюсуются к их будущей жизни. Все равно ведь деваться некуда, так чего ради дергаться, портить нервы, тратить силы? Но, вот когда терпение кончится, тогда — о-хо-хо! Кто прав, кто виноват — мало никому не покажется. Пока же, слава Богу, все было спокойно, как в храме, как в капсуле анабиоза.

— Что-то тут, этсамое, пустовато, — остановившись посреди зала, определил обстановку господин Клер. — В смысле, очередей нет. Кассы не работают, что ли?

— Да, и кофе я, похоже, тоже уже напилась, — впервые с момента покидания вагона подала голос Лимбо.

— Ну-ка, спросим…

Они подошли к кассам. Устроенные по-современному, за большими стеклами, ярко освещенные, их было четыре, но работала, судя по всему, лишь одна, под номером три. Ну, как работала? В этой хотя бы присутствовала кассир, в то время как в трех других местоблюдение было доверено пустующим креслам. Женщина со скорбным лицом восседала за столом, поверх форменного кителя плечи ее укрывал красивый платок, поскромней, чем у Агафьи Борисовны, но тоже весьма нарядный. Могло создаться впечатление, что там, в кассовом отсеке ужасно холодно, однако, учитывая, что снаружи буйствовало лето, это было не так. Скорей всего, платок на плечах — дань традиции. И также отличительный знак местной интеллигенции, к которой без сомнения относятся кассиры железнодорожных касс. Как и прочие железнодорожники. Все эти измышления проносились в голове Нетроя свободным потоком, мозг его, несмотря на необычность ситуации, в которой оказался хозяин, работал в привычном режиме, все подмечая и комментируя.

Кассирша завтракала. На столе перед ней лежал распотрошенный сверток, да курилась паром чашка с чем-то горячим. Обняв себя рукой, она сосредоточенно жевала бутерброд с вареной колбасой, элегантно придерживая ее сверху пальцем. Остальные пальцы топорщились изящным веером. В кассе, как и во всем вокзале, обитало множество мух, поэтому и на полке под окошком, и на столе внутри, лежали листы бумаги с какой-то приманивающей гадостью, черные от налипших на них насекомых.

На возникших пред ее очами потенциальных просителей кассир никак не отреагировала, сразу обозначив пропасть между ними, которую не преодолеть. Впечатление создалось такое, будто перед ней не стекло витринное, а зеркало, в которое она смотрела остановившимся взглядом, не замечая ни себя, ни кого. Господин Клер склонился к полукруглому проему внизу и спросил как можно более деликатно:

— Уважаемая! Можно узнать?

Уважаемая, проглотив тщательно пережеванное, указала на прислоненную к стеклу табличку, внизу, справа. Заглянув туда, господин Клер прочитал:

— Технический перерыв. 15 минут.

— Технический перерыв, надо же! Им еще перерыв нужен, — поделился он со спутниками. И снова склонился к отверстию: — А где можно начальника станции найти?

Откусив от бутерброда очередной кусок, женщина его остатками указала куда-то в сторону.

— Где? — не уловил ее посыла Борисфен Нифонтович.

Однако на этом запас толерантности у служительницы сектора пассажирских перевозок иссяк, и она, демонстративно отвернув голову в сторону, забронзовела.

— Какая, этсамое, забавная, — отвернувшись от окна, с нескрываемым восхищением поделился наблюдением господин Клер. — Скала. Ни черта у нее не добиться.

— Дай-ка, я попробую, — взял инициативу на себя Феликс, но воспользоваться ей не успел.

— Прости! — перебил его Борисфен Нифонтович, увидев проходящего по залу железнодорожника. — Уважаемый!

Он быстро подошел к остановившемуся на его зов человеку в форме, коротко с ним переговорил и вскоре вернулся к спутникам.

— Нам в другой корпус надо, в административный, — сообщил он новые сведения. — Начальник станции там.

— Я с вами туда не пойду, — сообщила Лаура, когда они оказались на улице. — Душно очень. Я лучше здесь подожду.

— И то, правда. Сами, этсамое, справимся.

— Заодно публику пофоткаю, для своего бложика, — оправдалась Лаура.

— Для чего?

— Для блога, который я веду. Раз уж мы здесь оказались, надо пользоваться моментом.

— А, ну да, ну да. Блог госпожи Лимбо. У вас что, и фотоаппарат имеется?

— В телефоне камера, тринадцать мегапикселей, — она достала из кармана плоское устройство и продемонстрировала его на открытой ладони. Матовый экран поймал солнечный луч и, преломляя, вспыхнул. — Ничего, для блога сойдет.

— А что, здесь, этсамое, связь есть?

— Только в роуминге.

— Это что значит?

— Считайте, что нет ее.

— Понятно. Ну, что, идем? — повернулся господин Клер к Нетрою.

— Идем. Только не уходите отсюда никуда, чтобы еще вас не пришлось искать, — неожиданно выдал указание Лауре Феликс.

Девушка в ответ глянула на него несколько отмороженно, исподлобья, и потрясла кудряшками. Мол, какие еще будут указания?

«Ух, ты, штучка! — уловил ее настроение Нетрой. — Ладно, запишем».

Начальника станции они застали на рабочем месте, на втором этаже здания Управления железной дороги, в кабинете, окна которого выходили прямо на широкую и полноводную реку Магистрали. На большом столе посреди комнаты были разложены спиннинги, не менее пяти штук. Да и вообще, как, быстро осмотревшись, определил знавший толк в таких вещах Нетрой, повсюду присутствовали различные приспособления и припасы для культурного отдыха на природе: палатка, спальник, костюм, заброды — много чего. В углу, в обнимку с Переходящим знаменем лучшей дистанции пути, стоял треугольный подсак, и вполне органично там смотрелся. Все это богатство разложили явно для того, чтобы осмотреть и проверить перед выездом. Сам хозяин кабинета стоял у окна и колдовал над каким-то мохнатым приспособлением, издали казалось, что он держит в ладонях мелкого зверька. Это был плотный седой мужчина предпенсионного возраста, большеголовый и с крепкой серьезной челюстью. Подняв лицо навстречу вошедшим, он, дрожа от радостного предвкушения, первым делом объяснил суть своего занятия:

— Вот, «мыша» на тайменя готовлю. Сейчас друзья подъедут, знакомые, и заберут меня. На Алгон поедем! Столько лет мечтал попасть туда, и вот, наконец! Уже должны были быть, что-то задерживаются. Суббота же! Может, еще и ночью половить удастся. А нет — завтра целый день.

— На зорьке надо, на зорьке, — посоветовал господин Клер. — И на живца.

— Думаете?

— Знаю, этсамое. Сам ловил недавно. Правда, в другом месте.

— Вот, в другом месте и ловля другая. Но живец у нас на всякий случай тоже есть.

— Это правильно. Надо все иметь и все пробовать. Сегодня может на одно брать, а завтра на другое.

— Золотые слова! Я тоже их часто повторяю. А вы, собственно, кто такие? Зачем пришли? Чем могу служить?

— Мы, собственно, пассажиры. А теперь неожиданно оказались, простите, узниками на вашей станции.

— В каком смысле?

— В прямом. Наш вагон, вагон-люкс, между прочим, зачем-то отцепили от поезда и, этсамое, загнали в тупик. Нам ничего не сказали, мы ничего не знаем. Форменный информационный вакуум вокруг нас образовался. Борисфен Нифонтович развел руками, показывая, как трудно все понять и объяснить.

— И что вы хотите?

— Как, что хотите? — вспылив, вмешался в разговор Нетрой. — Объяснений хотим, как минимум. А в целом — желаем ехать дальше. И немедленно.

— Прямо немедленно? Серьезная заявка. Только я ничего про ваш вагон не слышал, — покачал седой головой начальник станции. — Да вы не волнуйтесь так, сейчас все выясним. Не выпуская «мыша» из рук, начальник подошел к отдельно стоявшему в противоположном от знамени углу столу и нажал клавишу селектора. После гудка сказал в микрофон: — Дролов, зайди ко мне. Потом повернулся к посетителям и, как мог, успокоил: — Вот, слышали? Сейчас сюда придет диспетчер, от него-то мы все и узнаем.

Через несколько минут дверь распахнулась, впустив в кабинет мужчину лет тридцати пяти. Вошедший был в железнодорожной тужурке и форменной фуражке, ловко сбитой на затылок, из-под козырька флагманским вымпелом маячил роскошный кучерявый чуб. Вообще, мужчина, этот самый Дролов, похоже, был из казаков: вздернута бровь, острый глаз, орлиный нос, тонкий ус. Красавец, да и только. Одно беда, роста низкого, где-то метр пятьдесят пять, — и то с фуражкой, как определил наш писатель. Зато плечи имел широкие, руки-ноги сильные и масластые, да и в целом, так сказать, кость крепкую. Кулаки одни чего стоили. Характера, как оказалось, казачок был весьма дерзкого, в порядке, видимо, компенсации недостатка стати.

— Евгений Викторович, чего звали? — от порога с претензией выступил Дролов. — Что так срочно? А то у меня там, на пульте, запарка.

— А, Елистрат, входи! — не обращая внимания на задиристый тон подчиненного, отвечал начальник станции. — Объясни-ка мне, что там у нас происходит?

— А что у нас происходит? Ничего не происходит. Все, как положено.

— Вот, пассажиры говорят, что их вагон от поезда отцепили.

— Какие пассажиры? — Елистрат оглянулся через плечо. — Эти что ли? Судя по всему, вид гостей его не впечатлил. — Ничего экстраординарного, — сообщил он начальнику спокойным тоном. — Все по плану.

— То есть, таки отцепили?

— Никто его не отцеплял. Сам отцепился. Автоматически.

— Как так? Что ты мне ту втираешь, не пойму? Что значит, автоматически?

— Да я не втираю, Евгений Викторович. Это все происходит в порядке эксперимента. Ну, вы знаете, наша дистанция участвует. Мы же передовые, вот и знамя переходящее стоит. У вагона этого набежало 15000 часов наезда, или, по другому, 625 суток в пути. Дальше ему ехать нельзя без профилактического ремонта. Или хотя бы осмотра. Тут наше депо простаивает без работы — вот вам работа. Раз — и отцепили. В смысле, автоматически.

— Подождите, что за бред вы несете? — не выдержав творящегося словесного беспредела, вклинился в разговор господин Клер. — Какие еще 625 суток? При чем здесь это? Вагон абсолютно новый, весной с завода. Поверьте мне, я знаю, что говорю.

— Я не в курсе про вагон, — пожал плечами Дролов, — говорю же, автоматически. Может, какой-то сбой произошел, в программе. Но со сбоями не ко мне. Я не по тем делам, не ай-тишник.

— А по каким вы делам.

— По каким надо, по таким и делам. Вам-то какой интерес до моих дел?

— Выясняется, что прямой. Почему не предупредили? Отцепили и бросили.

— По той же причине. Автоматически. И не бросили, а поставили, куда следует.

— А персонал? Почему персонал сняли?

— Да, — поддержал вопрос Евгений Викторович, — что там с персоналом? Говорите, и проводницы нет? Куда она пропала?

— Проводница уволилась ночью. Телефонограммой. Собрала вещички и сошла на дальней станции.

— Как так? Почему? Мы что, им мало платим?

— Нормально платите, мне бы столько. Еще и удовольствия бесплатные.

— Ну, ты же не проводница, верно? Какие тебе удовольствия? Но если мы платим им нормально, в чем тогда дело? Почему побежала?

— С проводницей совсем другая история приключилась, — диспетчер Елистрат улыбнулся и развел руками, как пару весел закинул, — романтическая. В общем, сказала, не хочу быть проводницей, хочу стюардессой. Летать, говорит, охота. Ей один пилот, сказывают, голову вскружил.

— Что значит, вскружил? Мы же взрослые люди.

— Взрослые, как бы. Потому и вскружил. В общем, они вдвоем сговорились, он ее где-то на аэродроме, как это — подскока — поджидал, на вынужденную посадку ради нее пошел. Она к нему на борт запрыгнула — и в Эмираты. Насколько я слышал. Еще международный скандал возможен, как бы нас не впутали.

— Мы-то тут при чем? Сами пострадали! Пусть эмираты расхлебывают. Они вечно наших баб переманивают. А ты, кстати, сам-то, откуда все знаешь?

— Так история такая, известная получилась. Народ только ее и обсуждает, удивляюсь, что вам еще никто не рассказал.

— Бред, этсамое, какой-то! Борисфен Нифонтович вытер вспотевший лоб клетчатым платком.

— Бред не бред, а факт! — отрезал Дролов.

— Позвольте, что же нам теперь со всеми этими фактами делать?

— А что делать? Заселяйтесь в гостиницу и ждите. Места, насколько я знаю, всегда есть.

— И сколько ждать прикажете?

— Десять дней — цикл обслуживания.

— Скока-скока? Ох, е! А раньше никак нельзя? Вагон, говорю, новый.

— За неделю, может быть, но это вряд ли. Мастера в депо засиделись без работы, так им любая в радость. Не, не отдадут раньше положенного.

— Помилуйте, но мы же опоздаем! У нас завтра турнир!

— Что за турнир, уважаемый?

— По покеру.

— По покеру? — изумился Елистрат Дролов. И вдруг заржал, как конь под уздой: — А нам похеру, правда, Евгений Викторович? Покер, надо же! Хех!

— Ну, ты это, осади! — одернул подчиненного начальник станции. — Не зли людей. Видишь, ситуация какая? Нервная.

— А мы причем? Это автоматизированная система сработала, все вопросы к ней.

— Вопросы мы задаем тому, кому считаем нужным, это понятно? — выдвинулся вперед пребывавший все это время в тени Нетрой. Зубоскальство казачка его задело за живое. — Нам тоже надо было самолетом лететь, — кинул он, кстати, замечание и господину Клеру.

— Ну, кто же знал? Хотели, этсамое, как лучше.

— А получилось как всегда. Выходит, ни на кого положиться нельзя. Железная, казалось, дорога, а и та опаскудилась. Вот сцуко!

— Это кто — сцуко? — напрягся Дролов и, сжав кулаки, стал разворачиваться монолитом тела.

— Кто спрашивает! — обозначил резкое движение вперед Феликс.

Борьба яростных взглядов была недолгой. Елистрат быстро понял, что, как ни непросто с ним вообще справиться, но этот бугай сможет. По весо-габаритным характеристикам преобладает. Массой, короче говоря, задавит. К тому же видно, что и характерец у него такой же говнистый, если не покруче еще замешан. Поэтому он улыбнулся в усы механически и спустил напряжение на тормозах.

— Ладно, — сказал он, — на качество обслуживания жалобы есть?

— На обслуживание жалоб нет.

— Вот и договорились. Какие тогда претензии?

— Нет, не договорились! Этсамое, у нас есть претензии! Нам ехать надо! Посадите нас на другой поезд!

— Уважаемые! На нашем вокзале поезда не останавливаются. То есть, останавливаются, но крайне редко, раз-два в неделю. И вагонов-люкс там нет, только общие и плацкарты. У нас вокзал проходящих поездов, понятно? А точней, даже пролетающих мимо. Вы думаете, почему здесь столько народа сидит? Все потому же: поезда ждут. На который не все сядут, потому что билетов нет. Так что, ничем не могу помочь, сорри.

И действительно, за время их разговора мимо вокзала по Магистрали пронеслось четыре состава, два туда, и два обратно. И лишь один из них разразился гудком.

— А что так-то? — удивился Нетрой. — Что за станция такая, пролетная? Зачем она вообще нужна, если поезда не останавливаются?

— Так станция не виновата! — это там — Дролов кивнул головой в неопределенном направлении — деятели забыли нас в расписание включить. Ждем вот, когда изменения внесут.

— И долго ждать?

— Да нет, немного осталось. До конца года.

— Ох, е!

— Зато в этом недоразумении есть и положительный момент, — сделал веское замечание Евгений Викторович.

— Какой же, например?

— Народ меньше уезжать стал. Народонаселение в городе стабилизировалось.

— Ну, вы скажете! Это что, шутка?

— Никаких шуток! Какие еще шутки?

— Так что же нам-то делать?

— Я уже сказал, заселяйтесь в гостиницу и ждите, пока вагон пройдет обслуживание. Ничего другого я — мы — посоветовать не можем. Посмотрите заодно на местную экзотику. Отвечаю, не пожалеете.

— Но турнир!

— Что турнир? Бывают в жизни огорчения, часто, по независящим от нас причинам. Если вас это утешит, могу сам сыграть мини турнир с вами. В очко. Все равно в ресторан пойду.

— В очко, да? Я правильно услышал?

— Правильно. Покер в наших местах, как бы это сказать? Не культивируется.

— А за очко отвечаешь?

— Абсолютно. Если вопросов больше нет, я пойду, Евгений Викторович? Правда, работы очень много.

Феликс проводил долгим взглядом уходящего диспетчера Елистрата Дролова. Хоть походка у того действительно была несколько странноватой, то есть ходил он вперевалочку, как моряк на берегу, но вопреки предположению, возникшему в его писательской голове, никакого горба на спине у молодца видно не было. Значит, просто вырос так, своеобразно, — подумал Нетрой. Не вверх, а вширь. Или вглубь.

Начальник станции, Евгений Викторович, хоть в перепалку с пассажирами лично практически не вмешивался, с интересом прислушивался, как разбирается с ними подчиненный. И, судя по выражению лица, результатами работы Дролова на этом поприще остался доволен.

— Так что… — всплеснув руками, начал он подытоживающее слово, но развить тему не успел — зазвенел телефон. — Да… Да… Отлично! — сказал он в трубку и, быстро окоротив разговор, весело бросил ее на рычаг. — Ну, вот, — сообщил он гостям, — все разрешилось наилучшим образом. Всем вам выделили места в гостинице, за счет дороги. Все чин-чинарем.

— В какой хоть, этсамое, гостинице?

— А в Люксе. Это здесь же, только площадь перейти. Да вы видели наверняка! Вот, кстати, за мной уже приехали. Желаю вам всяческих успехов. И он помахал им на прощание зажатым в кулаке «мышем».

— И вам, этсамое, приятного мышкования.

— На холодном только не сидите: отморозите еще, — поделился пожеланием Нетрой. — А то и так у вас лицо что-то желтое.

Глава 4

Все люкс!

— Ощущение такое, будто в лицо плюнули! Смачно так, подсобрали всего, соскребли и плюнули! — в сердцах высказался Нетрой, оказавшись на улице. Выйдя из Администрации железной дороги следом за господином Клером, он с наслаждением грохнул дверью, и эта бесшабашная энергичная, главное — шумная акция принесла ему некоторое облегчение. — Вот, не люблю, когда так обходятся! Твари!

— Скорей не плюнули, а, этсамое, по щеке похлопали.

— Плюнули, плюнули! Гребаные свиньи! Вот ненавижу!

— Экий ты взрывной какой, — несколько натянуто, с опаской улыбнулся господин Клер. — Под горячую руку тебе лучше не попадаться, как я посмотрю.

— Под холодную тоже не след. Не рекомендую.

— Да я и сам вижу. Ладно, ты все же успокойся, руганью тут не поможешь.

— Зато душу отведешь!

— Это да.

У подъезда стоял новенький Ниссан-Патрол, рядом с которым с отсутствующим видом курили пару парней крепкого телосложения.

— О, гляди-ка, эти, по всей видимости, за начальником приехали. На рыбалку повезут. Ишь, какой джипяра!

Протиравший стекла машины амбал в камуфляже, скорей всего, водитель, оглянувшись на стук двери, неожиданно кивнул Борисфену Нифонтовичу. Машинально, как старому знакомому.

— Он с вами поздоровался, вы видели? — жест не остался незамеченным для Нетроя, и он тут же потребовал разъяснений: — Вы что, знакомы?

— Я? С кем? — удивился господин Клер. — С этим? Нет, что ты, показалось. Никогда не встречались. Где я, а где, этсамое, он?

— Уверяю, он тебя узнал!

— Ерунда. Может, мальцу что-то показалось.

Дверь проскрипела снова, выпустив из здания двух женщин в оранжевых жилетах, по всему, работниц железной дороги.

— Глянь, снова мальцы прикатили, — сказала одна другой испуганно. — Чтой-то зачастили они к нашему в последнее время. Пошли-ка отсель.

— Мальцы? — выхватил привычно писатель Нетрой из общего вороха необычное, затейливо произнесенное, с ударением на первый слог, словцо. — Что еще за мальцы?

— Местное словечко. Здесь все так говорят.

— А ты его откуда знаешь?

— Я же здесь бывал. Этсамое. Вспомнил. Оно, кстати, приставучее, еще сам заразишься. Пойдем, как бы там наша Лаура не потерялась. Уйдет, не дождавшись, ищи-свищи потом.

Напрасно волновались, Лаура не потерялась. Она никуда и не уходила, похоже, стояла, обнимая себя за плечи, там же, где ее оставили — у ограждения вокзальной террасы. Глядя куда-то в задумчивости, отрешенно курила тонкую коричневую сигарету с золотым фильтром.

— О, что мы видим! — не преминул высказаться Нетрой. — Девица наша, оказывается, курит. И не что попало, а Капитана Блэка! С запахом, постойте, кофе?

— Писатель, как всегда, держит в голове множество ненужных деталей.

— Писателю все пригодится, рано или поздно. Всякое лыко в строку. Я же слышу, кофе пахнет.

— А что делать? — спокойно откликнулась Лимбо. — Оставшись без утренней чашки кофе, приходится сигареткой спасаться. Хотя бы.

— И не говорите, этсамое. В непростые условия попали. Спартанские.

— Варварские, я бы сказал. Эх, знать бы, что так все обернется, лучше было дома остался. Сейчас бы и кофе был, и все остальное. За чем это вы так внимательно наблюдаете, позвольте поинтересоваться?

— Да вот гляжу… Не наши ли то спутники? Вон там, возле гостиницы, выгружаются из автобуса?

— Погодите, а ведь верно! Это что же, всех уже, этсамое, из вагона выселили и вывезли? А как же мы?

— Быстро, однако! Пойдемте к ним, а то, действительно, как бы нас не потеряли.

— Да нет, не потеряют. Что ты!

Они спустились с террасы и быстро пересекли площадь. Не потому что очень спешили, а потому что площадь оказалась невелика.

— А, вот и вы! — встретила их радостным возгласом Агафья Борисовна. И сообщила по-военному: — Вот, передислоцируемся. Дали места в гостинице.

— Мы в курсе, — согласился Феликс. — Только что от начальника станции.

— Понятно. Ваши вещички мы тоже прихватили. Так что, можете забрать в автобусе. Борюсик, ты тоже. И проследи, чтобы ничего не забыть.

— Конечно, конечно, госпожа моя Клеропатра. Все сделаю в лучшем виде.

Он рассмеялся, раскланиваясь. И вроде бы слова его прозвучали, как и были произнесены, довольно шутливо, в то же время Нетрой заметил, с какой теплотой, да что там — с любовью, Борисфен посмотрел на свою половину. И она отвечала взаимностью. Такое между ними ощущалось постоянное ощупывание взглядами, своеобразная сверка курсов и состояний. Глава семейной фирмы заторопился в автобус, но тут случилась заминка, в дверях со своим непомерно объемным и тяжелым для него чемоданом застрял участник трех финальных столов и триумфатор нескольких попаданий в призы Алексей Загул. Колесико чемодана за что-то там зацепилось, кофр немедленно перекосило, и у Лехи просто не хватало сил выдернуть его из западни. Он пыжился, тужился, покраснел весь лицом и взмок спиной, но ничего не получалось.

— Мало каши ел, — прокомментировал ситуацию Нетрой. — Плохо вы, Агафья Борисовна, видать, кормили парня завтраком. Недостаточно.

— Почему это плохо? Очень даже хорошо и обильно кормили, как всех, — обиделась на такое предположение госпожа Клер. — Лешенька, если честно, вообще за троих покушал. Просто…

— Просто не в коня корм! — сделал логический вывод Феликс.

— Я не то хотела сказать, но…

— Ты! — взвился в возмущении и злости А. Загул.

— Ну-ка, посторонись, — вмешался в ситуацию господин Клер. — Дай-ка, этсамое, проскользну вовнутрь. Я тебе оттуда помогу. А то же больше некому, я смотрю.

Оказавшись в автобусе, Борисфен Нифонтович быстро освободил колесо от зацепа и помог Загулу с чемоданом выбраться из машины. После этого дело пошло веселей, вскоре оставшиеся без проблем выгрузились из транспорта, и тот, обдав всех на прощание сизым дымом, укатил.

— В гостиницу, как мне объяснили, вход с боку, — сказала Агафья Борисовна и, заглянув за угол, подтвердила сведения. — А, да! Вот он. Господа, нам сюда!

Она так уверенно управляла небольшой, но достаточно разнородной группой людей, что у Нетроя закралось подозрение, будто она-то на самом деле руководит и поездкой на турнир, и, шире, самой фирмой «Клер и сыновья». Ведь из названия не следует, который Клер имеется в виду, Борисфен или Агафья. Очень может быть, что именно Агафья. А Борюсик… Борюсик просто находится рядом со своей Клеропатрой.

Боковой вход был отделан и оборудован так же, как и подъезд ресторана «Витязь» со стороны площади, только крыльцо здесь оказалось совсем низенькое, в одну ступеньку. Они вошли в дверь, которую открыл и услужливо придерживал, пока не проследовали все, Нетрой, и поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. И здесь начались чудеса. Во всяком случае, некоторые труднообъяснимые для трезвомыслящего писателя — даром, что он фантаст и сетератор — вещи.

Вновь прибывшие оказались в довольно обширном квадратном холле. Слева располагалась стойка администратора, прямо, до самой стены, простиралась зона отдыха — несколько диванов и, точно под пятирогой люстрой, низкий квадратный стол. Вся мебель в стиле семидесятых — зеленая обивка, острые углы, светлые полированные поверхности. Конечно, уже и рогожа изрядно выцвела и обтрепалась, и углы пооблупились, да и поверхности пообтерлись, были не слишком светлые и полированные, во всевозможных благородных зарубках и отметинах. Но выглядела мебель все такой же крепкой, и использовать ее по назначению можно было — и следовало, вне всякого сомнения. Люстра не горела, свет вливался в помещение сквозь окна, блестевшие, как ртутные дисплеи, одно за спиной у администратора и еще два прямо за диванами.

За стойкой, в светлом платье, обтягивавшем тугую грудь, в завязанном на затылке таком же светлом платке, похожая на комсомолку тридцатых годов, сидела ясноглазая женщина-администратор. Из-под платка ее низвергалась и перетекала через плечо на грудь толщиной с руку русая коса, вполне себе былинная. При виде такого наплыва гостей, женщина привстала, будто пересчитывая всех по головам, а потом откинулась на стул обратно.

— Надеюсь, нас здесь ждут, — направляясь к стойке, громко транслировала вопрос во всеуслышание Агафья Борисовна.

— Если вы пассажиры сто одиннадцатого скорого поезда, из вагона-люкс, отцепленного и поставленного на профилактику, то да, ждем, — прояснила ситуацию, как она ее понимала, администратор. А понимала она ситуацию правильно.

— Ну, слава Богу! Значит, мы нашли друг друга. Места, стало быть, есть?

— Места будут всем! Заполняйте, пожалуйста, карточки прибытия. Вот они, здесь, на стойке. Берите, берите…

Запасшись карточками и оставив вещи, где попало, пассажиры, чего многие не знали, скорого поезда 111-бис расселись вокруг стола. В тот же миг неизвестно по чьему наущению вспыхнула пятирогая люстра. Нетрой никуда не спешил принципиально, и потому оказался крайним на оформление в череде гостей отеля «Люкс». Попросту, застрял у стойки в одиночестве, стоял и безмятежно улыбался, разглядывая женщину с косой. Он непроизвольно оглянулся на внезапную вспышку иллюминации, и, надо признаться, на некоторое время оцепенел.

Феликс стоял как раз напротив прохода в гостиничный коридор, который находился по правую руку от лестницы, и на который раньше он не обратил должного внимания. Может, потому, что по первому впечатлению тот обозначился в пространстве простым темным прямоугольником. Как оказалось, незаслуженно он его игнорировал, следовало присмотреться к нему пристальней. Коридор, теперь освещенный вереницей редких светильников, оказался невероятно длинным. А если быть более точным, он уходил в бесконечность, в перспективе которой лампы сливались в далекое желтое пятно. Но этого не могло быть, никоим образом, потому что снаружи здание выглядело совсем небольшим, лишь в пять окон, как ни считай, хоть по боковому, хоть по главному фасаду. А теперь выходило, что все не то и не так, чем и как казалось раньше. Еще Феликс увидел, будто по коридору снуют какие-то фигуры, или тени, говоря осторожно — не вполне похожие на человеческие. Однако едва он обратил на них внимание, как все исчезло.

— Э-э-э… — потянулся пораженный невидалью Нетрой к администратору. Он все пытался сформулировать вопрос, но попытка явно не задалась. Слова путались и не проявлялись. Он протянул к женщине руку и стал покачивать открытой ладонью, помогая процессу вербализации своих подозрений, и тогда она сама поспешила к нему на помощь.

— Да, — успокоила она его. — Все именно так, вам не показалось.

— Но как такое может быть? Почему?

— Так уж сложилось исторически, изначально. Я вам сейчас все расскажу. Когда-то этот участок Магистрали строили выходцы с Северо-Запада России, с Прионежья. Кондопога, Приозерск — оттуда. Среди них, к слову, был мой прадед. Они же заложили здесь поселок. И первое, что было построено, это барак, место, где жить самим. Барак тот простоял недолго, поскольку был деревянным, и вскоре сгорел. На его месте возвели новое двухэтажное здание, специально для которого завезли по готовому участку дороги материалы. В том здании было все, склады, магазины, даже баня, и много еще чего. Столовая, вот. Клуб — ну, все. Общественно-культурный центр поселка, что ты! А на втором этаже — общежитие, после оно превратилось в гостиницу. Которую называли, сначала в шутку, а после и всерьез, вполне даже официально, Мань-гора. Чтобы, значит, название напоминало об оставленной родине. Даже поселок хотели так назвать, да начальство воспротивилось, у них на картах уже значился другой заголовок. Вот этот самый Загубинск. Тоже, знаете, такое себе название…

— Постойте, а не та ли это Мань-гора, про которую говорится: «Чтоб тебе Мань-гора приснилась»?

— О, откуда вы знаете?

— Так, случайно, прочитал где-то. Есть еще другая поговорка: продай собаку, а за расчетом приходи завтра на Мань-гору. Но ведь на Мань-горе живет всякая нечисть? По слухам? Нет?

— У нас с этим все в порядке — если вы на это намекаете. Просто наличествуют некоторые особенности, которые, кстати, не все и замечают.

— Что же произошло дальше?

— А что дальше? В таком виде, который я вам описала, Мань-гора простояла целый век. И еще бы стояла, потому что жители города уж очень любили это место. Было здесь весело, да, могу подтвердить лично. Но когда построили новый вокзал, власти решили и Мань-гору осовременить, перестроить ее в гостиницу. Решили — и сделали. Снесли все ненужное, все внешние пристройки, взамен же надстроили еще один этаж, оштукатурили, и получилась гостиница «Люкс».

— Мне показалось, стены кирпичные.

— Показалось.

— Но получилось, как водится, не так как мнилось?

— Не совсем так. Нет, снаружи все люкс. И ресторан внизу, и третий этаж гостиницы — тоже люкс. Но второй этаж изнутри так и остался Мань-горой. В некотором смысле. И никто не понимает, как, почему, и что с этим можно поделать. Оказалось даже, что ничего нельзя поделать. Нет, здесь, как и везде в гостинице, полный сервис и уют, но, сколько здесь комнат, простите, точно не знает даже администрация. Здесь как бы есть еще одна гостиница в гостинице, и кто в ней проживает, кто в ней заправляет — неизвестно. Поэтому тут иногда встречаются весьма странные постояльцы. Никому от них вреда не бывает, но все же, на всякий случай, в правилах проживания есть отдельный пункт, как раз номер 13, по которому проживающим запрещается посещать другие номера. Особенно номера незнакомцев.

— Вот как! Это, знаете…

— Не опасно, всего лишь предосторожность. Однако, как и во всем, есть и свои плюсы.

— Какие?

— Например, когда нам не хватает своих мест, мы спокойно занимаем, или арендуем, у той стороны столько, сколько нужно. И никто нам ни разу не отказал.

— Понятно, — протянул Нетрой. Мало что ему было понятно, на самом деле, но вот задуматься над чем, да, было. Воображение привычно заработало.

— А городское начальство в курсе? — спросил он скорей по инерции.

— Руководство не против. Но, сами понимаете, до тех пор, пока все тихо. То есть, пока нет нежелательной огласки. Послушайте, — администратор доверительно коснулась его руки, лежавшей на стойке, — я вам рассказала все это лишь потому, что вы и сами Мань-гору увидели. Другие же, уверяю вас, не заметят ничего. Обычно никто ничего не замечает, вы, если честно, первый такой глазастый из гостей оказались. Для других у нас тут просто идет кой-какой ремонт, готовимся к отопительному сезону. Ведь скоро осень, значит, похолодает. Поэтому, прошу вас, не пугайте остальных, кто не в курсе, ладно? Ничего никому не рассказывайте. Не подводите меня. Прошу вас!

— А что, могут быть неприятности?

— Еще какие!

— Я вообще могила!

— Ловлю вас на слове.

Улыбнувшись в бороду, как он умел, неотразимо, Нетрой хотел было заняться заполнением карточки прямо здесь, не отходя от стойки, когда заметил, что справа от него, занимая весь угол помещения, выгорожен отдельный кабинет. Если вдуматься, кабинет был здесь всегда, но внимания на него он почему-то не обращал — как и на коридор. Очередная несуразность Мань-горы. Интересно, много будет еще таких неожиданностей? Дверь в кабинет располагалась тут же, рядом со стойкой, на табличке на ней значилось:

Директор

Нефертитюк

Нина Федоровна 7.00–19.00

Эвелина Висбальдовна 19.00 — 7.00

Нетрой снова кое-что вспомнил, поэтому указывая на дверь, сказал:

— Помнится, писано где-то, что были Мань-гора и Хиж-гора, две сестры пекли на них блины, и с горы на гору перекидывали…

— Вы все понимаете, — кивнула в ответ администратор. — А потом одна из них продала собаку…

Ни черта я не понимаю, подумал Нетрой раздраженно. Какой-то слом реальности происходил совсем рядом, а ему такое не нравилось. Он вообще-то любил, чтобы фантастика была отдельно, а жизнь и реальность тоже отдельно, и чтобы одно с другим никак не смешивалось. Он тут же хотел было изречь свое любимое «Вот не пойму!», и потребовать дополнительных разъяснений, но потянулись к стойке с оформленными карточками прибытия его спутники, поэтому ничего он не сказал, только подумал то самое: вот не пойму!

Алексей Загул заполнил сразу две карточки, в одной значился А. Загул, в другой же указывался некто Алексей З.

— Этих господ просьба разместить в одной комнате. Прошу прощения — в отдельной комнате, — сказал он, подавая бумаги администратору.

— Хм, — призадумалась женщина. — Видите ли, мы собирались всем вам предоставить отдельные номера. Исключение составляют супружеские пары, им может быть предоставлен двухкомнатный номер. Как я понимаю, супружеская чета только одна, и это господа Клер?

— И что?

— Я вам объясняю. Просто у нас сейчас нет дополнительных двухкомнатных номеров. Но есть возможность выйти из ситуации иначе.

— Например, как?

— Например, мы предоставим господам, — она заглянула в карточки, — Алексею З. и А. Загулу номер с большой двуспальной кроватью. Как вы думаете, этого будет достаточно?

— Думаю, да. Думаю, вполне достаточно, — согласился Алексей. И, совершенно неожиданно, густо покраснел.

— А ты, собственно, кто из них будешь, Алексей З. или А. Загул? — стоявший рядом и безмятежно наблюдавший за комбинированием младшего партнера по покеру, Нетрой включился в диалог. — Проясни ситуацию, Леша, будь добр, а то мы тут совсем запутались.

Столпившийся вокруг люд захохотал.

— Двуспальная кровать — это мечта! — протянул томный Кристиан Клодница. — Найти себе подружку, и можно не вылезать из нее, пока вагон на ремонте.

— Кого вы имеете в виду — из нее?

— Не надо пошлостей!

— Так Лешику и искать никого не нужно, он уже не один, — заметил Геннадий.

— Смотрите, Лешенька, осторожней! А то ведь, придет серенький волчок и укусит за бочок, — погрозил пальцем Фрэнк. — Волчок к слову, всегда приходит к самым хитрым.

— По этой причине ему никакой зверь не страшен. Можете за него не волноваться.

— Идите к черту, кретины, — заявил Алексей с каменным, хоть и алым лицом. Судя по всему, зубоскальство партнеров его нисколько не задевало.

— Пойдемте, господа, я покажу вам ваши номера, — предложила администратор.

— Обед в два часа, внизу, в ресторане «Витязь!» — объявила Агафья Борисовна. — Приходим самостоятельно.

— Так нас еще и кормить здесь будут? — притворно удивился Клодница.

— А куда деваться? — развел руками Борисфен Нифонтович. — За счет фирмы.

Комнату свою Нетрой, вопреки обыкновению, не осматривал придирчиво. Мельком, заглянул в ванную, сунул сумку в шкаф и успокоился. Впервые за долгие годы, его все устраивало. А верней, ему было все равно. Имелась такая мысль, поработать, и, кстати, давно уже хотелось. И нужно было. Правила «роман в три месяца» никто чай не отменял. Да и как его отменишь, иначе ведь не прожить. Привычка, выработанная годами. Где бы Феликс ни оказывался, в любой ситуации, он всегда использовал каждую свободную минуту, чтобы набрать в редакторе кусок текста. За исключением, естественно, тех отрезков времени, которые отводились на то, чтобы набраться впечатлений — без них ведь тоже не обойтись. Но когда текст печатался, он выстреливался точно из пулемета. И то ведь, чувства, эмоции, образы, слова и фразы должны подаваться бесперебойно, как патроны. Но, похоже, не в этот раз. Здравая мысль вяло шевельнула хвостом и уснула — до более удачных для себя времен. Когда они настанут. Если. Он подошел к окну и, глядя, как мимо по Магистрали проносятся поезда, под аккомпанемент их гудков и грохота, стал предаваться совсем другим размышлениям.

Он думал о том, что точно так же, как и эти поезда, проносится мимо жизнь. Причем, не важно, кем ты себя ощущаешь, сторонним наблюдателем или пассажиром шикарного экспресса. Картинка из окна вроде другая, а итог тот же. Не успеешь оглянуться, как окажешься на полустанке, тихом и заброшенном, затерянном среди туманов. И вот что тогда? Что будешь делать, чувствовать, о чем думать? Кто там тебя встретит? Кого встретишь ты? Такие вопросы он задавал себе в последнее время все чаще. То ли возраст брал свое, все-таки уже совсем не мальчик, то ли смущали душу некие предчувствия. Раньше он от предчувствий отмахивался, а теперь вот, прислушиваться к ним стал, понять желал, для чего ни и на что указывают. Да, знать хотелось, что там, впереди, а соответствующей картинки пока не было.

А еще он подумал, что жизнь устроена все-таки странно, кто бы что ни говорил. Скорей всего, тот, кто утверждает, что жизнь проще соленого огурца, на самом деле ничего не видел, не знает и не понимает. Потому что она, если не закрывать на нее глаза, а, наоборот, смотреть внимательно, всегда преподносит чудеса — не чудеса, но всякие сумасшедшие истории. Вот кто мог знать, что на втором этаже обычного с виду здания скрывается Мань-гора. Да и не то чтобы скрывается — существует. И разве мало, таких домов, по всей Руси раскидано? И не только домов — мест. Сел, городов. Да в любом какая-нибудь чертовщинка творится. Потому как Русь — сказочная, былинная страна. Была такой раньше, есть теперь, и будет всегда.

Он вздохнул от охватившего его чувства. В груди защемило, в глазу защипало. Что за черт? — удивился он собственной чувствительности. Нет, бывало, что и он умилялся всяким там котикам и бантикам, большие люди, как известно, склонны к сантиментам. Но чтобы вот так, по родной стороне затосковать, ощутить ее в себе, как феномен и смысл жизни, это что-то необычное.

Уловив какое-то постороннее движение за спиной, он резко обернулся.

В тесной прихожей, ища выхода, металось какое-то животное, небольшое, размером с кошку или маленькую собаку. Почуяв, что присутствие его раскрыто, а деваться некуда, существо забилось в угол и замерло.

— Ну-ка, ну-ка! — воодушевился Нетрой и, быстро приблизившись к двери, чтобы лучше видеть, включил свет. — Мать честная! — вскричал он, разглядев, кто перед ним. Но для порядка все же спросил: — Ты кто такой?

Прижавшись задом к стене, в прихожей сидела крыса огромных размеров. Ну, как для крысы. А если мерять по кошкам, то вполне себе средняя. Серая шерстка тускло поблескивала, аккуратные треугольные уши прижаты к затылку. Вытянутая морда зверка показалась Нетрою забавной, в целом она была похожа на лицо актера Мкртчяна, помните его нос, огромный, вислый, печальный? Плюс длинные, тоже висячие, усы. Глаза у крысы были абсолютно собачьи, большущие, карие на выкате, и неизбывно грустные. В них собралась, похоже, вся вселенская тоска, какая есть на свете. И еще они свидетельствовали неопровержимо, что крыса все понимает, но, как водится, сказать ничего не может. Неучтенная живность смотрела прямо в глаза Нетрою и мелко била голым хвостом по полу.

— Ты кто такая? — повторил вопрос, изменив на всякий случай указательное местоимение, хозяин, как он считал, номера. Крыса не ответила, но хвостом затарабанила заметно интенсивней. — Уйти хочешь? — спросил Феликс. — Пожалуйста! Он приоткрыл дверь и выжидательно посмотрел на зверя. Тот остался сидеть на месте. — Ладно, — согласился Нетрой, — как хочешь. Но, может быть, тогда ты есть хочешь? Извиняй, друг, в доме шаром покати. Но если ты согласна подождать, я притащу тебе что-нибудь с обеда. Идет?

Крыса в ответ только что не кивнула.

— Вот и хорошо. А мне, кстати, уже пора. В дверях он остановился и, обернувшись, наставил на крысу палец: — Смотри только, не погрызи мне что-нибудь ценное с голодухи. Это понятно?

Нетрой запер номер с крысой внутри и отправился на обед. «Зоошиза какая-то», — идя коридором, бормотал он под нос всплывшее в голове интересное и подходящее к случаю слово. А проходя через холл, увидел, как открылась дверь директорского кабинета в углу за стойкой, и из него вышла высокая, стройная, огненно-рыжая женщина, что называется, пред бальзаковского возраста. Ошеломительно кареглазая, с глазами, напоминавшими светящиеся куски янтаря, и с волосами, собранными на голове в высокую прическу. Красивая, отметил Феликс. Даже легкая россыпь веснушек-конопушек на скулах под глазами ее никак не портила, напротив, прибавляла особого шарма. Вот только что-то, какая-то деталь не то чтобы совсем портила, но как бы смазывала в целом благоприятное впечатление. Лишь оказавшись рядом с ней, наш сетератор уловил, в чем суть, причина этого кажущегося изъяна. Женщина выглядела неуверенной, будто вдруг обнаружила, что находится в незнакомом месте. Вот так, вышла за порог, а там неведомо что. Некая затаенность ощущалась во взоре. Взгляд в себя. Уловив эту уклончивость, постоянно и завороженно будешь следить за ней, поскольку ведь не знаешь, что может за ней последовать. Да, женщина явно переживала о чем-то, может, и сомневалась, а вот в себе только, или во всем на свете — это вопрос.

На ней была строгая, узкая юбка, обвивавшая стройные бедра, и нарядная блузка, а к груди она обеими руками прижимала книгу, как учительница прижимает к себе классный журнал. Но у женщины все же была книга, не журнал, а выражение лица, ее взгляд были такими ищущими, словно ей срочно понадобилось с кем-то поделиться прочитанным и, быть может, заручиться поддержкой. Чем таким она желала поделиться — вопрос еще более интересный, чтобы его выяснить, Нетрой и остановился с ней рядом. Впрочем, не только поэтому. Он вообще не имел такой привычки, проходить мимо красивой отдельно стоящей женщины без того, чтобы не попытаться познакомиться с ней, сблизиться или хотя бы не перекинуться парой слов.

— Мы знакомы? — неуверенно спросила она, когда Феликс притормозил, и ей стало ясно, что объектом его интереса она и есть.

— Еще нет! — довольно нагло заявил писатель. — Но мы быстро устраним это недоразумение. Меня зовут Нетрой, Феликс. А вы, как я понимаю, Эвелина…

— Нет-нет, — быстро поправила его женщина. — Я Нина Федоровна, директор гостиницы. Вы наш новый постоялец, я правильно понимаю?

— Совершенно верно, только-только заселились.

В этот момент из коридора вышел Леха Загул и, пройдя за спиной у Феликса, спустился вниз по лестнице. Тоже на обед отправился, отметил Нетрой про себя.

— Мне кажется, что мы с вами где-то уже встречались, — директор Нефертитюк смущенно улыбнулась и неожиданно поинтересовалась. — Вы здесь один, без супруги?

— Так я вообще-то не женат, — признался Нетрой.

— Ах, как мне вас жаль! — в неожиданном чувстве созналась Нина Федоровна. — И все-таки, где-то мы с вами встречались. Лицо мне ваше знакомо.

Тут Нетрой обратил, наконец, внимание на то, какую именно книгу прижимала к груди госпожа Нефертитюк. Это был недавно совсем изданный его «Целитель», в роскошной супер обложке, на обратной стороне которой красовался собственный его портрет. Тот самый, в три четверти, где он такой задумчивый и в любимом черном берете. Надо сказать, при вскрытии данного факта, екнуло от гордости в груди у Нетроя. Вот она, общенародная слава, подумал он скромно. Внутренне ликуя, но внешне очень сдержанно, он постучал согнутым пальцем по портрету.

— Может быть, отсюда? — спросил он.

— Что? — не поняла Нина Федоровна, и вдруг, встрепенувшись, развернул книгу к себе другой стороной. — Ах! Правда, же! Феликс Нетрой! Как я сразу не сообразила! Просто какое-то затмение нашло. Ах, простите, простите! Знаете, я так люблю ваши книги, я их прочитала все-все. Перечитываю периодически некоторые. И многие — да почти все! — наизусть знаю. «Целителя» только что прочла и, знаете, очень он мне понравился! Хожу под впечатлением. Сильно, сильно. У вас просто волшебный слог! А язык! Ах, какой у вас язык! Тут Нина Федоровна смутилась и совсем порозовела.

Что может быть приятней для писателя? Какую большую усладу можно придумать для его ушей, нежели восторженные отзывы почитательницы таланта? И не в столице, а в каком-нибудь богом забытом медвежьем углу вроде города Загубинска? Нетрой поплыл…

— Я… Мне…

— Ах, я так хочу поговорить с вами обо всем. Хочу услышать все-все-все…

Из коридора с отсутствующим видом вышел Леха Загул и, пройдя за спиной у Нетроя, спустился вниз по лестнице. Тут в голове у Феликса щелкнуло. Что, опять? Стоп! — сказал он себе. Этого не может быть.

— Простите, — не слишком учтиво прервал он излияния Нины Федоровны, — теперь я вынужден спешить. Как вы смотрите на то, чтобы нам встретиться сегодня вечером, часов, скажем в семь? И тогда я расскажу вам обо всем, а вы услышите все-все?

— Ах, да! Конечно! Обязательно приду. Куда?

— Да, куда… Приглашаю даму на рандеву, сам не знаю, куда, — он улыбнулся, развел руками. — В ресторане? В «Витязе»? Я там, правда, еще не был. Как вам кажется, там вполне цивильно?

— Очень даже. По нашим меркам, просто люкс.

— Вот и отлично! Жду вас вечером.

— Только…

— Да?

— Будьте готовы к небольшому сюрпризу.

— Сюрпризу? Хм. Люблю сюрпризы.

Сговорившись с директором Нефертитюк о встрече, лелея надежду, что встреча перерастет в свидание, Нетрой поспешил в ресторан.

Собственно, люксовский ресторан «Витязь» его не удивил. Но, что гораздо важней, и не разочаровал. То есть, заведение оказалось вполне себе в духе и на уровне времени, только с местной, так сказать, спецификой, которая заключалась, прежде всего, в меню. Нетрой заказал себе жаркое из косули и, пока готовился заказ, осмотрелся. Большой светлый зал ему понравился, в нем плескался свежий воздух, и приятно пахло едой. Что важно, но не всегда бывает. Чтоб ни с кем не разговаривать, он сразу сел за отдельный столик, и теперь наслаждался покоем. Все его спутники, между тем, уже были здесь. В том числе и Леха Загул, что характерно, в единственном экземпляре. Глядя на него практически в открытую, не таясь, Феликс никак не мог сообразить, что же произошло? И произошло ли что-то? А, может, он просто все насочинял? Как-никак, это все же его амплуа — сочинять. Или, может быть, все-таки показалось? Хорошо, если так. Ему, честно говоря, было бы легче и проще считать себя фантазером, чем принять и понять очередной фортель Мань-горы.

А что, как появление Алексея З. и, следом, А. Загула, не странный Лешкин выбрык, не какая-то его никому не понятная комбинация, а вполне себе закономерность? Как, например, существование Нины Федоровны и Эвелины Висбальдовны Нефертитюк? То есть, лишние сущности не плодятся, нет, но то, что двойственно по сути и имеет склонность к раздвоению и обособлению, то получает такую возможность? Раздвоение парных субъектов происходит естественно и незаметно — как и обратное их слияние, стоит только выйти за пределы особой зоны М. Вот, например, Леха, их же было два, он может поклясться в том, своими глазами видел, а теперь сидит, единый и единственный, как ни в чем не бывало щи хлебает.

Загул, действительно, расположился за столом и с гордым видом жевал какой-то хрящик. Розовенький, как часто в последнее время, но вполне себе обыкновенный. Обратив, наконец, внимание на повышенный к себе интерес со стороны Нетроя, он сделал ему глаза. Феликс в ответ махнул рукой и отвернулся.

У окна за одним столиком сидели Лаура и Мария Хо. Лаура, неотрывно глядя на улицу, курила коричневого с золотым позументом Капитана Блэка. Сигарета, зажатая между пальцами правой руки, поставленной на локоть вертикально, испускала к потолку тонкую струйку дыма. Эта рука, ее длинные пальцы, сигарета в них и, далее, сизая полоска дыма составляли вертикальную доминанту интерьера. По залу разливался тонкий, дурманящий аромат кофе, смешанный с резким, хлестки запахом табака. Нетрой почувствовал укол от того, что Лаура не смотрела в его сторону. Зато Мария улыбнулась и махнула ему. Ну, хоть что-то, подумал он.

Поев с неожиданным удовольствием принесенное вскоре жаркое, правда, чертовски вкусное, он попросил принести хлеба и сыра. А что еще? Откуда ему знать, чем питаются крысы?

Глава 5

Солнце и Луна

Вернувшись в номер, Нетрой не обнаружил в нем крысу. Проверил по всем углам, заглянул под мебель — нет нигде. Убежала, сцуко, подумалось. На мгновение он ощутил нечто, похожее на разочарование, но потом пожал плечами и постарался выкинуть из головы. Нет, значит, нет. Значит, и не нужно было. Пройдя к столу, он положил на него принесенный сверток с едой. Хлеб с сыром, к слову, вполне свежий и ароматный, так что, возможно, он еще и сам все съест. Да не возможно, а именно так и будет. Вот поработает, устанет, как следует, проголодается и подзакусит. И выдумывать больше ничего не надо. Разве что, чаю еще где раздобыть.

Да, сегодня он собирался еще поработать. А чем прикажете заняться? В этой, гм, дыре? Скукотища! Даром, что Мань-гора. Но, как известно, лучшее лекарство от скуки — работа. Кстати, про Мань-гору у него, похоже, кое-какая история складывается, кое-какой сюжетец завязывается. И надо бы его зафиксировать, чтобы не забыть, не потерять. А то ведь, как оно бывает? Мысль приходит, воодушевляет, а потом так же без предупреждения исчезает, не оставляя после себя ничего, кроме разочарования и обиды. И злости на себя, за то, что не удосужился сделать зарубку. Поэтому, пока мысль еще теплая, самое главное вовремя ее что? Зафиксировать, как и было сказано.

Собираясь с мыслями, он отошел к окну. Там по Магистрали как раз пролетал очередной состав, а когда, отгрохотав, он затих вдали, Феликсу вдруг почудилось, что в комнате он, похоже, все-таки не один. Прислушавшись, он уловил, что откуда-то доносится явное, хоть и тихое, хрум-хрум. И тут его осенило, что и где это может быть. Шкаф! В шкафу же он не посмотрел!

Он быстро пересек комнату и резко распахнул дверцу. Есть!

В пустом объеме, на единственной занятой его сумкой полке сидела, вытаращив глаза, застигнутая врасплох крыса. Судя по обгрызенному боку, кофр ей вполне пришелся по вкусу.

— Ах, ты ж, сцуко! Тварь! — вскричал обуянный гневом Нетрой, и схватив, точно кошку, крысу за загривок, вытащил ее наружу. Потряс этот тяжеленький мешок с нагулянным жирком и костями.

Что интересно, крыса не сопротивлялась, не выкручивалась, не брыкалась и даже не пыталась укусить за руку предержащую. Вообще, не то, что не выглядела опасной, но и никак не протестовала против своего подвешенного арестантского положения. Безвольно свесив лапы, хвост и усы, она снизу вверх смотрел на Нетроя своими печальными, совершенно собачьими, глазами и как бы говорила: делайте со мной что хотите, я вся ваша. То есть, по факту, вину свою в содеянном признавала безоговорочно.

И тут под напором безудержной печали этих глаз вновь что-то щелкнуло в душе у Феликса, и вся злость его растаяла без следа. Он, блин, уже начинал привыкать к этим щелчкам.

— Ну, что же ты, дура? — пробасил он почти ласково. — Ведь я тебя просил по-человечески. А ты? Иди-ка сюда.

Он перенес крысу в другой конец комнаты и водрузил прямиком на стол, на котором она тут же распласталась жирной аморфной лепешкой. Развернул перед ней бутерброд. Не понимая, что происходит, а, может, просто не веря своему счастью, крыса глядела на Феликса вопросительно. Что, это все мне? — как бы говорила она. Но сквозила в ее взгляде и надежда, которую человек немедленно оправдал, придвинув еду ей под нос.

— Ешь, дура, ешь!

Сначала несмело, а дальше все более воодушевляясь, крыса принялась за трапезу.

— Эх, животина, — вздохнул Нетрой. — Ишь, тоже проголодалась, тварюга. Неожиданно для себя самого, он протянул руку и погладил зверя по спине. Мех был густым и мягким, хотя все же жестче кошачьего. От прикосновения крыса вздрогнула, скосила глаза, но есть не прекратила. — Ешь, — повторил наказ Нетрой.

Он вернулся к шкафу и, вытащив сумку на свет, оценил ущерб. В принципе, ничего страшного. Возникнет желание, можно починить. С заплатой будет выглядеть даже прикольней. А, с другой стороны, он же все равно хотел сумку менять, — вот, теперь точно есть повод. Вынув из сумки ноутбук, он закинул ее обратно на полку, а сам присел на кровать, перед тем сложив подушки у стены так, чтобы было удобно откинуться спиной.

Ну, можно начинать.

Лэптоп на коленях — он всегда так работал.

Открыл папку с набросками сюжетов, завел новый документ, обозвав его «Мань-гора». Закрыв глаза, скомпоновал в голове материал в нужной последовательности и, следуя ей, принялся излагать, то есть фиксировать, события последних дней и мысли, которые в связи с ними его посещали. Про гостиницу «Люкс», про директора ее Нину Федоровну. И про обоих Загулов — Загула А и Алексея З. Увлекся, расширил допуски, добавил вспыхнувшие по свежим впечатлениям эпитеты и метафоры. Увлекся еще. Сквозь обморок работы уловил, как с тяжелым шлепком спрыгнула со стола крыса, сначала на стул, потом непосредственно на пол. Шлепок и еще шлепок. Потом почувствовал, как кто-то трется о его ногу, не переставая печатать, глянул мимо клавиатуры — она! Крыса! Как собака, чтоб я сдох!

Потом увидел, как она, царапая лапами, тяжело забралась на кровать и осторожно, дискретными движениями, прижалась к его боку. А потом… Господи! Она положила голову ему на бедро! Горячая. Он ощутил пульсацию ее теплоты. Кому рассказать, не поверит. Да, собственно, он и сам не верит. Насочинял, ага. Волшебная сила искусства.

Нетрой как раз описывал чету Клер в интерьерах и обстоятельствах «Мань-горы», когда в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул он, не переставая набирать текст. — Не заперто!

Дверь сию секунду отворилась, и в комнату, сияя свежевыбритым лицом, располагая и пленяя благородной его открытостью, вошел Борисфен Нифонтович. Материализовался.

— Ну, конечно! — констатировал он. — Чем еще писатель может заниматься? Он пишет!

— И с этим не поспоришь! — откликнулся Нетрой. — Летчик летает, банкир делает деньги, а писатель пишет. Даже если он сетератор. Каждый исполняет свое предназначение.

— Золотые слова!

Господин Клер утвердился в центре комнаты. Как всегда, элегантен — свежая сорочка, костюм, источает запах дорогого одеколона. Руки, откинув полы пиджака, сунул в карманы, за щекой традиционный леденец-барбариска.

Крыса, боясь чужого, прижалась к Нетрою, тот, в свою очередь, помогая ей с маскировкой, растопырил руки, прикрыл ее локтем. Получилось удачно, Борисфен Нифонтович ничего не заметил.

— Я чего пришел, — объяснился он. — Может, этсамое, на экскурсию смотаемся?

— Куда еще? Здесь есть, на что посмотреть?

— Конечно, есть. Конкретно сейчас предлагаю съездить на речку Загубинку. Вот на нее действительно стоит посмотреть. Тем более, если прежде не видел.

— Что, большая река?

— Река небольшая, но это, ужасно извилистая. Загубинка же! Хотя, я ее назвал бы по-другому, Завитушка, или, к примеру, Завитинка. Ну, сам увидишь.

— А кто нас туда отвезет?

— Знакомые. Друзья даже.

— У тебя есть здесь знакомые?

— Да где их у меня только нет! — рассмеялся господин Клер. — В любом городке, на любой станции на Магистрали мне, этсамое, достаточно пробыть час, и там, будь уверен, найдутся мои друзья. Или знакомые.

— Та-а-ак. Издержки профессии?

— Можно и так сказать. Ну, что, едешь? В машине как раз одно место свободное, для тебя.

— А Агафья Борисовна.

— Да ну ее! Для Агаши нужно отдельную машину заказывать. Давай, решайся. Только быстро, а то время уже к вечеру…

Эх, заманчивое предложение. Но у Нетроя было правило: работа прежде и превыше всего. Кроме того, что-то его останавливало. Ах, да, сегодня же у него свидание с директрисой. А эти поездки он знает, никогда из них вовремя не вернешься. И, кстати, крыс отчего-то сжался в комок, задрожал. С чего бы это?

— Слушай, — предложил он альтернативу, — давай завтра? Можем прямо с утра, после завтрака.

Борисфен Нифонтович цыкнул.

— Не-а, — сказал. — Завтра машины не будет. Машина есть сегодня. Сейчас.

— Значит, не повезло, — вздохнул Феликс. — Нет, правда, прости, но мне нужно работать. Я если сел за рукопись, то не встану из-за компьютера, пока последнее слово не запишу.

— А, ну смотри. Мое дела предложить, твое, этсамое, отказаться.

— Вот именно.

— Ладно, тогда завтра придумаем что-то еще.

Господин Клер ушел, и, едва захлопнулась за ним дверь, крыса сразу расслабилась. Нетрой погладил ее по теплому боку.

— Ну, ничего, ничего, — сказал. — Успокойся.

Закончив через некоторое время с фиксацией сказочного сеттинга «Мань-горы», Феликс обратился к тексту своего нового романа. Перечитав три последних абзаца, он легко включился в работу и продолжал ее до самого ужина. Прервался лишь, когда в комнате совсем сгустились сумерки. Тогда он закрыл лэптоп, пошутив попутно в сторону пригревшегося у него под боком и разоспавшегося крыса: ноутбук закрыл, рабочее место убрано. Тот один еще не слышал эту бородатую шутку. Да, несведущий слушатель самый благодарный.

Осторожно сняв голову крысы с собственного бедра способом выскальзывания из под нее, Феликс встал и зажег в номере свет. Спрятав компьютер в сумку, он принял душ, после с удовольствием облачился в свежую рубашку. Перед уходом придирчиво рассмотрел себя в зеркало, разгладил и умастил бороду туалетной водой и только после этого отправился в ресторан.

Конечно, проходя через холл, он зацепился взглядом за закрытую дверь директорского кабинета и мгновение раздумывал над тем, а не зайти ли за ней прямо сейчас, но быстро понял, что не стоит торопить события, и что пусть все идет, как идет. Надо оставить за дамой право самой решать, когда и куда приходить. Да, и приходить ли вообще.

В ресторане по случаю субботнего вечера было полно народа, шумно, звучала музыка. Ярко горели люстры, свет их, дробясь в хрустале на сегменты и гранулы, здесь и там вспыхивал неожиданными радостными феноменами. Стоя на пороге и оглядывая копошащийся зал, Нетрой вдруг забеспокоился, что в выходной здесь может просто не оказаться вакантных мест. И так оно, собственно, и выглядело, но откуда-то из переливчатого сумрака вынырнул метрдотель и, пригласив следовать за собой, провел его к удобному и, главное, свободному столику на двоих.

— Пожалуйте! Здесь вам будет удобно? Все хорошо? Хорошо…

Мэтр принес меню и с полупоклоном растворился в череде мгновений.

Нетрой, окруженный световыми пятнами, остался дрейфовать по вечерней реке совместно с зыбким островком стабильности, коим, как ни странно, являлся этот утлый, укрытый белоснежной скатертью, челн. Стол — челн. Ему показался забавным этот возникший из ниоткуда образ. Спорный, возможно, но вместе с тем достаточно верный. Ведь стоило стол снести неожиданному шквалу, что, к слову, очень легко устроить, очень, просто дунуть на него сильней, и все, — как строй вещей тут же нарушится, полетит к чертям, в тар-тарары. И прощай равновесие. А пока он здесь, сказочный остров, и никуда не пропал — можно наслаждаться. Помимо всего прочего, местом у эстрады. Которой, кстати, при дневном посещении заведения он, почему-то, не заметил. Видимо, Мань-гора творила свои незаметные фокусы и на первом этаже тоже.

Удивительно, но здесь играл живой оркестр, составленный, похоже, из музыкантов ссыльно-поселенцев, — или как это называется. Мелькнула такая мысль, и, ухватившись за нее, он подумал, что она верна, что так, скорей всего, и есть. Ведь в окружавших городок лесах, насколько он знал, располагалось несколько арестантских зон, сидельцы в которых работали на рудниках и лесоповалах. Эти городки с жизнеутверждающими названиями: Вольный, Веселый, Радостный… Свободный! Ха! Он стал смотреть на окружающее под другим углом. И, надо сказать, окружающее от этого только выиграло. Образ серой скучной обыденности растворился, и сквозь приоткрытую дверцу в реальную жизнь повеяло романтикой, опасностью, приключениями. И страстями, конечно.

Да, насколько он мог судить, музыканты в ансамбле собрались преотличные. Старый сухонький пианист — птичий профиль в больших очках, — не обращая на зал внимания, перебирал аккорды, каждый из которых отзывался в душе сладкой болью. Невероятно! Как ему это удается? Потом, сложенная из уцепившихся друг за друга нот, потекла мелодия, ее подхватили — подключились другие музыканты. Тогда из-за столика встала хрупкая женщина с нервным лицом, поднялась на эстраду и, поймав микрофон рукой, запела. И все, душа Нетроя, как привязанный к самобеглой коляске воздушный шар, унеслась за этим чуть хрипловатым и таким на удивление сильным голосом. Он слушал, едва различая слова, и думал о чем-то своем, вспоминал, что было или не было в его судьбе, а, может, просто размечтался, поэтому не сразу заметил и осознал, что больше не один.

Женщина смотрела на него вопросительно. Феликс едва узнал ее, но, сказалась выучка, повинуясь инстинкту, вскочил, предложил даме стул, помог сесть.

— Кто вы, незнакомка? — нисколько не покривив душой, спросил он, устроившись напротив. — Я вас знаю?

Женщина усмехнулась. Перекинув ногу на ногу, она спокойно смотрела на явно сбитого с толку мужчину. Это было забавно, он такой большой, уверенный в себе, и вдруг засуетился. Но было, черт возьми, от чего. Да, Феликс смотрел на нее изумленно и, как говорится, узнавал и не узнавал. Еще бы, ведь на каждую деталь ее облика имелось свое возражение. Взять хотя бы гордую посадку головы, и эту длинную шею, как у египетской царицы, той самой, да. Откуда это? Лицо, кажется, то же, да, но почему тогда глаза такие темные и смотрят так уверенно и властно? Прическа узнаваема, вроде бы, но откуда этот локон у виска? Завлекалочка, а? Ведь он не случаен. И, кстати, почему волосы теперь цвета воронова крыла? А руки? Эти цепкие пальцы с ярким маникюром? Нет, маникюр, конечно, можно сделать за полчаса, но это все равно другие руки и другие пальцы. Хороши также грудь и улыбка.

— Нина Федоровна, я вас не узнаю, — выразился, наконец, Нетрой со всей куртуазной определенностью.

— Начнем с того, что я не Нина Федоровна, — прояснила статус кво женщина. Голос ее также звучал иначе, более глухо и завораживающе. Сексуально.

— Ах, да, вы, значит, Эвелина Висбальдовна! — сообразил Феликс. — Как интересно.

— Не знаю еще, интересно ли. Не уверена. Хочу, чтобы вы сразу поняли, я не Нина, я ваших книг не читала, мне, условно говоря, на них плевать. Меня по жизни интересуют другие вещи.

Нетрой несколько ошеломленно смотрел на Эвелину Висбальдовну, не в силах объяснить этой трансформации.

— Зачем же вы пришли? — спросил он.

— Потому что мое время, — отрезала директриса. — К тому же, не каждый день в наш город приезжает известный писатель.

— Нет ли здесь противоречия с тем, как вы выразились про книги этого писателя?

— Никакого. Книги книгами, но… Скажу так, человек, написавший столько книг, пользующихся популярностью, не может быть не интересен. Меня привлекает именно интересный человек. Надеюсь, я не разочаруюсь. И давайте уже начнем. Ведь мы за этим здесь, я правильно понимаю? Начать и кончить.

— Вне всяких сомнений, Эвелина Висбальдовна. Но что Нина Федоровна? Хотелось бы, все же, узнать, что с ней?

— С ней все в порядке, не волнуйтесь.

Глядя в упор, она чуть качнула головой, и тут он узнал этот взгляд, этот голос, и, собственно, эти слова. Они никогда не менялись, кто бы их ни воспроизводил, каким голосом бы не произносил.

— Стерва, — сказал он ласково, с улыбкой, похожей на оскал. — Стерва.

— Ну, наконец-то! — хохотнула Эвелина, запрокинув голову. — Признал! И махнула рукой, подзывая пробегавшего мимо официанта. — Человек!

— Что будем пить? — поинтересовался Феликс, когда они заказали еду.

— Ты пей, что хочешь, а мне чего-нибудь сладенького. Я же девочка, как-никак.

— Как-никак, — согласился кавалер. — Тогда что, десертное вино?

— Нет! Никакого вина. А вот у них есть сладенький виски, Jim Beam Red Stag, очень он мне по нраву пришелся. Прямо на душу ложится, как лоскут шелка. Предпочитаю его.

— Хм… Надо же, какие тут у вас деликатесы встречаются.

— И не только такие. К сожалению, не могу от них добиться, чтобы лед подавали к вискарю. Зимой еще как-то получается, зимой со льдом проще, а летом — хоть тресни!

— Ну, летом! Летом и в Москве льда не найти. И в Сальви!

— Ладно, мы не в Москве, и не в Сальви-Крусе. Мы здесь и сейчас, и наслаждаемся жизнью.

— Выпьем!

— За знакомство!

— И за проникновение в суть.

— Гм, так сразу за проникновение?

— В суть!

— Это что, такой писательский тост?

— Именно.

— Ладно, не возражаю. В суть так в суть.

Они выпили.

— Ух, ты! Отличная вещь, слушай! — похвалил Нетрой виски. — На что уж я не люблю сладкого пойла, а это просто-таки годное. Не столько сладкое…

— Я же тебе говорю! Эвелина Висбальдовна плохого не посоветует.

— Слушай, хочу тебя спросить… Мне просто интересно. Ты всегда так легко сходишься с мужиками? Ну, в смысле, мы ведь с тобой совершенно не знакомы.

— Нет, не всегда. Но сегодня случай особый.

— Чем же он особый? Ведь, как говорится, мужики есть мужики… Им, то есть, нам на сантименты чаще всего наплевать. Нам одного подавай.

— Это верно. С этим даже и спорить не стану. Нам ведь тоже одного подавай. Или не одного. Но дело в другом.

— Да, в чем?

— В обычные дни здесь и выбрать не из кого. Либо военные, либо уголовники. Первые всегда заняты, вторые свободны, пока на свободе. Скукота.

— Так почему бы не уехать отсюда?

— Я же сестру не брошу.

— Вместе с ней.

— Вот в этом-то и проблема. Я не могу с ней, я не могу без нее…

— Странно, мы разговариваем, как будто давно знакомы.

— Я тебя знаю. Ты Феликс Нетрой.

— Я не об этом.

— А о чем тогда? Кстати, можешь звать меня Эвой.

— Эвой? Ты — Эва? Не могу о себе сказать того же. В смысле, я не Адам.

— Нет, ты не Адам…

Так, мирно беседуя, перекидываясь словами, полными, как им казалось, сокровенного смысла, они постепенно, но неумолимо, накачивались виски. Собственно, они оба были довольно крепки по части выпивки, поэтому не об опьянении речь, оно, если имелось, так незначительное. Речь о переходе в иное состояние сознания, которое сродни просветлению, когда смыслы приближаются, становятся выпуклыми, почти осязаемыми, когда кажется, что еще одно усилие, и все тайны раскроются, станут доступны и понятны. Пространство вертелось вокруг них блистающим коконом. Порой Нетрою казалось, что они находятся внутри елочной игрушки, огромного зеркального шара с блестками, за тонкими стенками которого взлетали салюты и вспыхивали прожектора. И, что удивительно, ощущение приближения праздника, главного события ночи, нарастало. Казалось, еще немного, и что-то прекрасное, сказочное неминуемо произойдет. В эти волшебные мгновения они ощущали почти мистическое единение, будто кружились, взявшись за руки, глядя глаза в глаза. Это был их отдельный мир, в пределы которого кроме них никто не мог проникнуть.

Пока один все же не смог.

Откуда ни возьмись, появился в своей железнодорожной тужурке Елистрат Дролов. На взводе. Зол. Воспаленный глаз жжет, порождая дымы и всполохи.

— Изменяешь! — без предисловий и прелюдий начал он прямо с обвинений.

— Извини, Елистратушка, сегодня не твой день, — откликнулась Эвелина Висбальдовна.

— И ночь не моя?

— И ночь не твоя.

— Вот увидишь, тебе не понравится.

— Не попробуешь, не узнаешь.

— Лучше меня не найдешь!

— Мне известны твои достоинства.

— Но тебе подавай большего, да?

— Другого подавай. Иногда ведь и головой работать нужно, Елистрат. Ради разнообразия.

— Ты…

— Не говори того, о чем завтра пожалеешь.

— Я…

— Довольно, Елистрат, уходи!

— Сука!

В этот момент Нетрой стал тяжело подниматься из-за стола, но Эвелина властным мановением руки его остановила. За спиной у сраженного презрением Дролова возник метрдотель и положил руку ему на плечо. Елистрат резким движением ее сбросил. Выставил показавшийся невероятно длинным указательный палец в сторону неверной своей любовницы и, покачивая им, повторил веско:

— Сука.

После чего повернулся и, раскачиваясь и оступаясь на негнущихся ногах, ни на кого не глядя, никого не замечая по пути, удалился.

— Ты чего полез-то, гусар? — спросила Феликса Эвелина, когда сверкающая сфера вновь замкнулась вокруг них и понемногу начала раскручиваться.

— Так он же это, сукой тебя обозвал!

— Но ведь это правда, — улыбнувшись, она накрыла горячей ладонью его нервически подрагивавший кулак. — Я и не скрываю.

— Только не при мне, — заявил он ультимативно.

— Я не давала тебе такого права, лезть за меня в драку.

— Ну, это право у меня от рождения. В драку мне ничьего разрешения не надобно.

Эвелина внимательно посмотрела ему в лицо. Похлопывая его по руке, с внезапным облегчением почувствовала, как, расслабляясь, распускается кулак в ладонь.

— Скажи, — спросил он медленно, — зачем тебе это?

— Что именно?

— Этот Дролов. Я понимаю, он горд тем, что покорил такую женщину. Богиню! Но тебе-то что? Ведь ты выше его на голову.

— Если ты не понял, когда Елистрат намекал на собственные достоинства, он не рост имел в виду. Ну, что, пошли к тебе? А то что-то здесь уже не то…

Прихватив по пути приготовленный мэтром пакет с провизией, они по пустынной, освещенной голубыми и оранжевыми фонарями площади перешли в гостиницу.

В номере, увидев вытаращившую на нее глаза крысу, Эвелина Висбальдовна ни капли не удивилась, и уж тем более не испугалась.

— Я смотрю, вы уже познакомились, — только и сказала она.

— Забавная зверушка, — поделился наблюдением Нетрой. — То есть, я так понимаю, что она для тебя не новость?

— Нет, конечно. Я ведь директор, ночной, должна быть в курсе всего. Но, боюсь, ей пока придется посидеть в шкафу.

— Только не в шкафу!

— О, я вижу, знакомство состоялось даже более близкое, чем можно пожелать. Что ж, в таком случае, пусть побудет в коридоре. И, приоткрыв дверь, она выпустила крысу, которая безропотно, понурив голову, вышла наружу. — Смотри тут в оба! Если что — скребись, — наказала Эвелина вновь назначенному часовому. — Внешний пост нам не помешает, — закрыв дверь, сказала она Нетрою.

— Мы чего-то боимся? — полюбопытствовал тот.

— Кто его знает! — воскликнула Эвелина Висбальдовна. — Береженного, как говорится, и крыса охраняет.

— Не слишком ли ты к ней сурова?

— Ничего, ей не повредит. И эти глаза ее! Не выношу, когда она так на меня смотрит. Не расслабишься.

— Сюр какой-то! А почему вы тогда их не выведете? Всех, как класс? Как ни крути, а крысы в гостинице… Грызуны, разносчики и все такое?

— Во-первых, у нас отель, а не гостиница.

— О!

— Да. А, во-вторых, это же Мянь-гора! И крысы здесь как бы не вполне крысы. Ну, что говорить, ты ее сам видел! К тому же, никто пока не жаловался. Вот у тебя жалобы есть?

— Нет. Жалоб нет. Какое-то воспоминание, что-то недавнее всколыхнулось в его памяти, но он не успел ухватить его за хвост, упустил. И махнул рукой: теперь не важно.

— Нет, значит, нет, значит, и реагировать не на что, — продолжила Эвелина. — Вообще-то говоря, жалоба — это универсальный двигатель гостиничного бизнеса. Но пока их нет, лучше ни во что не вмешиваться. Логика перемен, если она есть, сама себя проявит. И вот тогда — не зевай! Ладно, не будем терять времени. Ночь, как и жизнь, коротка. И она махнула рукой по-кавалерийски: — Наливай!

Они выпили сладкого ароматного виски, а потом выпили еще, и после, стараясь не растерять, не дать рассеяться этому ощущению хмельной сладости, в предвкушении наслаждения еще большего, позволили подхватить себя всегда неожиданному, вечно новому танцу любви. Они кружились, сливаясь телами, и их одежды, подхваченные этим безумным вихрем, разлетались по комнате, словно лепестки цветка, или чешуи ставшей тесной обертки. Они соединились еще до того, как оказались в постели, ну а уж там удержу им не было никакого, как не было предала и их фантазии.

После, лежа опустошенный, выпитый до последней капли, то погружаясь в волны забытья, сладостного и тягуче-обволакивающего, будто восточная халуа, то выныривая на поверхность умиротворенного сознания, Феликс понимал, что фантазии, им осуществленные, были не совсем и его. И это было странно, странно… И так же прекрасно. Прекрасно! Он думал, что быть инструментом не так уж плохо, когда воля и желания твои совпадают с волей и желаниями того, кто в качестве инструмента тебя выбрал и взял в руки. Не буквально, конечно. Хотя и буквально — тоже.

Позже, успокоившись и утихомирив сердце до того, что его биение в груди слышалось ему, как стук в пустой ночной комнате, гулко, редко и неузнаваемо, он лежал, прижавшись к теплому боку Евы, и наблюдал, как, подхватив, несет их полноводная река жизни. Уносит неведомо куда. Тайна собственного предназначения завораживала, но не пугала ничуть, поскольку, знал, пока он в этом потоке, ничего плохого с ним не случиться. Было так сладостно, отдаться течению на волю и ждать, гадать, предвкушая, куда же оно его вынесет.

Спать не хотелось, ибо то состояние, в котором он пребывал, было лучше, выше и круче любого сна. Ведь если он плыл по течению, то плотом, его поддерживавшим на потоке, было, как ни крути, прекрасное тело Эвелины Висбальдовны. Эва лежала на спине, закрыв глаза, распущенные волосы разметались по подушке. Она глубоко дышала, грудь размеренно вздымалась, следуя велению колебаний увлекших их волн и струй. Феликс прижался к ней боком, прильнул к плечу щекой. Он обнял ее, и в оправе ладони его распахнутой упокоилась жемчужина — ее правая грудь. Ускользающая нежная тяжесть. Он чувствовал пальцем основание ее соска, большого и маслянистого, как финик, и старался не шелохнуться, чтобы неосторожным движением не нарушить его едва устоявшегося покоя. Потому что не хотел нарушить и своего покоя тоже. Потому что, стоило ему только представить, как он взбирается, чертя подушечками, немея кожей, на плоскую в пупырышках вершину, как кружится по ней в задумчивости, как соскальзывает вниз, зажимает сосок между пальцами и слегка теребит, замечая, как тот поддается в ответ, наливается и твердеет, тут же и сам начинал возбуждаться. А возбуждаться ему пока еще не хотелось. А хотелось вот так, плыть по течению, погружаться в нежность и ждать наступления момента, когда чье-нибудь желание не пробудит ответное желание, и все вновь станет возможно.

Еще он подумал, что происшедшее между ним и Эвелиной, обычная, в общем, история. Такие истории ежедневно и еженощно происходят тысячами в гостиницах по всему миру, между одинокими по жизни или оказавшимися в одиночестве временно и почувствовавшими себя покинутыми мужчинами и женщинами. И все же, все же, случившееся не было совсем уж обыденным, поскольку, он чувствовал, будет иметь продолжение. Каким оно будет, неизвестно, но он явно видел тонкие нити, протянувшиеся из сейчас — в потом, в туманную даль будущего.

Словно почувствовав его сладостное томление, его, быть может, смятение и неуверенность, Эвелина, повернув голову, поцеловала в висок и сказала тихо, в самое ухо:

— Ты был прекрасен.

— Но?..

— Без всяких но.

— Хорошо. Ты тоже. Прекрасна и восхитительна. Он хотел поспрашивать ее про Дролова, удалось ли ему затмить его в качестве любовника, но почувствовал, что это будет и мелко, и пошло, и просто лишне. Вместо этого попросил: — Расскажи мне про сестру, про Нину. Нет, не так: расскажи про вас, двух сестер.

— Что ты хочешь узнать?

— Я хочу услышать вашу историю. Ведь Мянь-гора — это вы, без вас ее нет, я правильно понимаю?

— Наверное, так и есть.

— И про собаку. Я ничего не знаю про собаку.

— Хм, про собаку… То есть, ты хочешь знать абсолютно все.

— Ну, так, по ходу.

— А напомни, на каком рубеже истории ты остановился.

— На дальних подступах. Знаю только, что на поросшей хвойным лесом Мянь-горе укрывается нечистая сила. Ну и это вот, знаменитое: чтоб тебе Мянь-гора приснилась!

— Так все и есть. Я, правда, на той горе, настоящей, что на берегу Повенецкого залива, никогда не бывала, поэтому и рассказать о ней ничего не могу. Наша гостиница лишь какое-то, достаточно кривое и слабое, ее отражение. Отблеск, отсвет — как угодно. Отзвук. Эхо. Возможно, не единственное. Такие же отражения имеют и другие волшебные, сказочные места. Но у всех у них есть одна особенность: если ты не склонен к восприятию необычного, ничего и не увидишь. А ты, оказалось, склонен.

— Я же писатель, фантаст! Я эту необычность повсюду выискиваю. Считаешь, это параллельные реальности?

— Не параллельные. И вообще, здесь нечто другое. Потому что не реальность. Не наша реальность.

— А нечистая сила? Она тоже не реальность? Все выдумано? Не более чем красивое предание?

— Она как раз реальность. Но совсем другая.

— А что же? А как же вот это вот все? Я уже запутался: то реальность, то не реальность…

— Что тебе сказать? Ты в своих романах тоже сочиняешь, творишь некую реальность — и после она где-то существует. Мир безграничен, в нем для всего находится место. Может, кто-то однажды попадет в твою реальность и будет дивиться: этого не может быть! Не может. Но вот же, есть! Так и Мянь-гора наша, не может быть, но есть. А с нечистой силой у нас договор, мы к ним не суемся, они к нам. И никаких проблем. Нет, какие-то пересечения случаются, но они не более опасны, чем, скажем, сны. Просто наш местный колорит. Вот так. Так и живем.

— Нормально живете. Весело.

— Спасибо. Но на самом деле, конечно, не совсем нормально.

— Знаешь, после этой ночи с тобой я всегда буду желать, чтобы Мянь-гора мне снова приснилась.

— О! Какой ты, оказывается, милый. Завидую тебе. К сожалению, мне сны не снятся.

— Правда? Отчего же?

— Такова данность.

— Это нельзя исправить? Или вылечить?

— Не знаю. Боюсь, что нет. Я ведь одна из сестер.

— Что же в этом криминального?

— Сестры, если ты помнишь, живя на стоящих рядом двух горах, пекли блины и бросали их друг другу.

— Да.

— Ничего тебе не напоминает?

— В смысле?

— Бросали по воздуху, по небу? Господи! Это же образы солнца и луны!

— А, да-да! Точно! Как я…

— Одна из нас солнечная, другая лунная. День и ночь. Поэтому, мы не можем быть вместе, рядом. На уровне хронометрии.

— Ай-яй-яй! Как же это вас угораздило?

— Об этом лучше спросить у родителей.

— Кто у нас родители?

— Про родителей как-нибудь в другой раз. А лучше и вовсе их не поминать просто так, всуе.

— Пф! Как скажешь. Где же в этой истории собака зарылась?

— Рядом с тобой.

— Не понял?

— Как меня в ресторане Елистрат назвал, помнишь? Вот, это я и есть. И всегда ей была. Всегда имела характер стервический. Ну, уродилась такой, пес его знает, почему, плюс, тяжелые условия жизнедеятельности. Ночные, как ты помнишь. Ночь на все и на всех накладывает свой отпечаток, ночью не до нежностей и сантиментов.

— Мне кажется, наоборот. Ночь нежна!

— Тем не менее, без сестры я скучала, как и она по мне, нам хотелось быть вместе. Вот она мне однажды и сказала: продай собаку свою, и приходи за расчетом на Мянь-гору. Не этими словами, конечно, но, по сути — так. Слова после молва подобрала. То есть, это значит: оставь свой сучий характер там, где ты есть, и приходи домой. Ведь Мянь-гора наш общий дом.

— Что же ты?

— Так и сделала. И честно пыталась быть хорошей, любить сестру, и все такое. Но быть хорошей это не про меня. К сожалению, или к счастью, не знаю. Короче говоря, вскоре натура моя вновь взяла верх, и я принялась за старое. Однажды я увела у Мины жениха.

— У Нины?

— Мы зовем ее Миной.

— Так. И что дальше?

— Конечно, она мне этого не простила. Тем более что с моей стороны не было никакого чувства, а была лишь прихоть. После этого мы вновь разошлись, не пространственно, а во времени. Поделили сутки пополам и перестали общаться. Стараемся, во всяком случае, избегать друг друга. Она директор с семи утра до семи вечера, я — с семи вечера до семи утра. При таком разделении, как ты понимаешь, она все больше чахнет в кабинете, не имея возможности устроить личную жизнь, я, напротив, захлебываюсь в ее бурлении. И ей, и мне нужны перемены, но мы обе, похоже, в тупике, причем давно, и не можем из него выбраться. Получается замкнутый круг, ловушка: чем дольше мы не разговариваем, тем трудней начать разговор, тем невозможней сделать шаг навстречу.

— Что тут скажешь… Печально.

— Да, невероятно. И, знаешь, тебя я тоже увела у нее. Ведь она на тебя запала, со всеми книгами твоими. Она могла встретиться с тобой, если бы я разрешила. Но я ей не позволила. Просто потому, что наступило мое время, а ты показался мне интересным и достойным кандидатом. Да и из вредности, из-за своего собачьего характера.

— Звучит обидно.

— Говорю, как есть.

— То-то я не понял, откуда ты взялась. Ну, там, в ресторане.

— А ты что, заметил подмену?

— Конечно. Солнце и луна, вообще-то, разные.

— И тебе было все равно?

— Если так ставить вопрос, немедленно начинаешь чувствовать себя подлецом. Не, было не все равно. Но я был не против. Потому что ты прекрасна так же, как твоя сестра. А она хороша не менее чем ты. И вообще, я думаю, что вам часто нужно меняться местами. Тебе — влюбиться днем, ей — провести бурную ночь с объектом своей — или твоей — дневной страсти. И не одну ночь. И все тогда у вас наладится.

— Думаешь?

— Конечно!

— Разве это возможно?

— Почему нет? Луна часто видна на дневном небосклоне. Уверен, и солнце может воссиять, если не на ночном, так на искусственном небе. Жизнь разнообразна и полна сюрпризов. Да ладно, ты и сама это знаешь. В Мянь-горе возможно все! Просто кто-то должен сделать первый шаг.

Эвелина порывисто обняла Феликса, прижалась к его лбу губами, получился долгий тропически жаркий и влажный поцелуй.

— Спасибо тебе, — сказала охрипшим голосом. — За твой позитивный настрой и общее… расположение. Теперь я полностью уверена, что твое появление не случайно.

— О чем ты? Я как раз думаю, что все очень и очень случайно. И то, что я оказался в Загубинске вашем, и что мы встретились.

— Нет-нет, никто в Мянь-горе просто так не оказывается. Исключено. Думаю, ты здесь, чтобы примирить нас с сестрой.

— Каким образом? Скорей, наоборот. И мне, кстати, очень жаль, что я мог нарушить существующее равновесие.

— Вот его как раз и нужно было нарушить. Ты, может, сам не понял, не заметил, но ты сказал очень для меня важные вещи… Она задумалась, потом повторила размеренно: — Очень важные. И, вздрогнув, будто очнувшись, добавила: — А, может, и не только для этого, может, есть и другая причина. Знаешь, мне что-то тревожно за тебя стало…

— Да ладно, не выдумывай! Я всего лишь писатель, и еще игрок в покер — кому с меня какой прок?

— Не знаю. Но слушай, я хочу сказать тебе одну вещь. Которую говорить не должна. Но скажу, потому что хочу тебя отблагодарить. Молчи, молчи… В общем, в Мянь-гору можно попасть, уйти в нее, причем из любого места. Но есть тонкость. Это возможно не всегда, а лишь в момент наивысшей опасности, когда окажется, что жить тебе осталось, быть может, мгновение. Ну, знаешь, когда кажется, что все… Вот в это мгновение нужно успеть произнести всем известное и совсем не секретное одно русское слово. Она приникла к его уху и прошептала, что именно нужно сказать.

У Нетроя глаза округлились от удивления.

— Правда что ли? Это пароль? Хм, я всегда его говорю, — он засомневался, но ненадолго. — А, впрочем, да, может быть. Все логично.

— Верь мне, — продолжала Эвелина Висбальдовна. — Но запомни, сказать слово надо с полным чувством и проникновением, как молитву.

— И что тогда?

— Некая сила, не хочу говорить, волшебная, потому что не знаю ее природы, тут же перенесет тебя в Мянь-гору. Только не в эту, а в настоящую. Это может быть жутковато, и даже страшно, но ты, всяко разно, не погибнешь. Как только это случится, я сразу узнаю, и сделаю все, чтобы тебя оттуда вызволить. Поверь, для этого у меня есть кое-какие связи и влияние.

На последние слова Эвелины Нетрой не смог ничего ответить, хоть и открыл было рот, чтобы по своему обыкновению поерничать. Не успел.

В этот миг, вдруг, посреди ночного оцепенения и всеобщей онемелости, раздался раздражающе резкий, скрежещущий звук. Феликса пронзило внезапным ужасом, точно кипятка плеснули за шиворот — так его, оказывается, возбудили ночные разговоры, — но тут он, кстати, вспомнил про крысу, дежурившую в коридоре, и решил, что это она царапается снаружи в дверь. Чего это она, едва успел он подумать, как следом послышалось и другое.

— Эва! Эва! Эва! — заунывно воззвал к судьбе и милосердию кто-то неведомый. Нетрой не сразу сообразил, что это покинутый и сраженный горем Дролов разыскивает в ночи свою неверную возлюбленную. И следом: Бум! Бум! Бум! Точно палкой по прутьям железной ограды. И снова: — Эва! Эва! И опять: Бум! Бум!

Дролов, со своим горем и своей палкой, определенно и неминуемо, приближался к их двери.

— Дьявол! — выругалась Эвелина Висбальдовна. — Надо его увести, пока не переполошил тут всех. Подожди, я быстро!

Выскользнув из постели, она накинула на голое тело первое попавшееся под руки, это оказалась рубашка Феликса, и, как была босой, бросилась из комнаты. Уже держась за ручку, оглянулась и сказала ему нервно:

— Только прошу тебя, не вмешивайся. Я сама все улажу.

Нетрой, как говорится, и опомниться не успел. Лишь потом, вдогон, подумал, что не очень-то и хотелось ему во все это вмешиваться. Не большим он, если честно, был любителем всяких таких разборок. Нет, постоять за себя, за даму — святое дело, тем более что фактура вполне позволяла. Но если можно было уладить дело мирно, вот это лучше всего. Тем более, вылезать из теплой постели — нет, не хотелось. Почему-то он был уверен к тому же, что, и с палкой в руках, Елистрат перед своей Эвой безоружен.

И точно, зов в коридоре мгновенно стих. Все стихло. Потом что-то мокрое ткнулось в пальцы его свесившейся с кровати руки. Он узнал проскользнувшую обратно в комнату крысу и легонько потрепал ее за холку. Потекли глухие, вязкие минуты. Прошло, наверное, не менее получаса, и он уже стал проваливаться в мерцающую, перемежаемую вспышками сознания, дрему, окунаясь в нее все глубже и на все более долгий срок, когда, наконец, она вернулась.

Щелкнул замок, дверь открылась и закрылась.

Вздернув веки, он увидел в сумраке комнаты женский силуэт рядом с кроватью. Отведя руки назад, как крылья перед полетом, женщина встрепенулась, сбросила одежду на пол и, нагая, скользнула к нему в постель. Тело ее было хрустко прохладным, она вся дрожала, от холода или от нервного возбуждения, не разобрать, и пахла отчего-то по-другому, не так, как до выхода в коридор. Нетрой, потянув носом воздух, узнал, или вспомнил, что так пахнет поле подсолнечника летним днем. Однажды, в детстве, он заблудился на таком, поэтому на всю жизнь запомнил этот горько-сладкий смолистый дух. Что, подумал он, откуда, какой подсолнечник? Он притянул, прижал к себе женщину, обнял ее, вбирая прохладу ее кожи, а, заодно, впитывая и гася ее дрожь, и вдруг почувствовал, как его захлестнул, накрыл с головой целый океан жидкого огня.

— Ты где пропадала так долго? — прошептал он перед тем, как превратиться в факел.

Глава 6

Вдоль по Мухинской

Утром Нетрою приснилась лисица. Она мелькнула, ускользая, махнула огненно-рыжим хвостом и куда-то пропала, но он и во сне, и сквозь сон знал, что это за лисица. Он хотел ее удержать, но руки, скованные вязкой дремой лишь вздрогнули слегка — вот и все, на что они оказались способны. Самым удивительным было то, что хвост остался. Рдяный клок застрял в пространстве, торчал вызывающе, играл с ним, дразнил, мельтеша и подрагивая. Феликс улыбался от приливного ощущения полноты бытия, — он давно уже не испытывал такой радости, такого счастья. Что, учитывая его довольно уже долгую жизнь, странно. И в еще большей степени — печально. Он не совсем понимал, чем вызвано это новое для него состояние, да и не хотел разбираться: есть и есть. Незнание никак не могло его счастье омрачить, а вот знание… Кто ведает.

Кстати, и прошедшую ночь он помнил не вполне. Особенно, что касалось ее заключительного отрезка, с момента появления господина Дролова в коридоре и до момента, собственно, засыпания. Были здесь не совсем ясные и понятные ему нюансы… Ну, были и были. Что в том плохого? Это в знании печаль, в незнании же радость. Он подумал, что рано или поздно все тайное раскроется, даже не стоит по этому поводу беспокоиться. Вообще не стоит беспокоиться. Что плохое может произойти в этом замечательном, наполненном светом и теплом мире?

Он улыбнулся, ухмыльнулся даже чему-то своему, и открыл глаза. И тотчас в них, играючи и забавляясь, запрыгнул большой кусок солнца. Пришлось зажмуриться, отсекая излишки. Чуть пообвыкнув к свечению, он открылся вновь. Ах, вот это что!

Луч, пробиваясь сквозь щель между занавесками, косо падал на стену. Дробясь и отражаясь во все стороны, он наполнял светом, золотом и радостью весь номер. Край занавески слегка раскачивался, колеблемый ветерком из открытой форточки, и, откликаясь на это теребление, солнечный зайчик на стене тоже дрожал весь и струился. Вот и лисий хвост, вспомнил про сон Феликс. Как странно, что солнечный зайчик навевал мысли про лису. Лиса и заяц, что у них общего? Где одна, и где другой? И все же связь существует. Может, он просто не понимал, в чем ее суть? Может, было что-то еще?

Впрочем, оставим, решил он. Прекрати! — скомандовал он себе. Все копания, суть издержки писательской натуры. Человек, родившийся с лопатой в голове, не может не копать. Бросай лопату, бери себя в охапку и вставай.

На полу перед входной дверью сидела крыса и смотрела на него собачьими глазами. Она и была похожа на собаку, находящуюся на посту. Увидев, что Нетрой проснулся, крыса, забавно переваливаясь и семеня, перебежала к кровати. Там встала на задние лапы и потянулась к нему мордочкой. При этом она усиленно нюхала воздух, и ее нос и усы так смешно подергивались, что Феликс не удержался, рассмеялся. Протянув полную тепла ладонь, он погладил доверчивого зверька по голове. Вот чего никогда нельзя делать, зачем-то напомнил себе, так это обманывать чье-то доверие. Особенно того, кто заведомо слабей. Хорошая мысль, надо ее запомнить.

Глянув на часы, не сразу поверил, что уже десять утра. «Ничего себе, — удивился он, — не слабо придавил!»

Быстро, по-военному, как он умел, встав, — кровать, протестуя, заскрипела под его большим весом — он принял душ и спустился в ресторан. Удивительно, но, несмотря на вчерашние очевидные излишества чревоугодия и множественные невоздержания, он чувствовал себя совершенно отдохнувшим. У него ничуть не болела голова и, самое поразительное, он испытывал просто зверский аппетит. Обычно же по утрам после хорошей гулянки он ограничивался чашкой кофе, да и ту не всегда допивал до конца, теперь же ощущал, что вполне способен съесть быка. Ну, быка не быка, а цыпленка он себе вытребовал. Да, пусть будет вчерашний, только как следует разогреть.

Ресторан «Витязь» в утренние часы полностью посвящал себя обслуживанию постояльцев гостиницы, поэтому его обеденный зал, как и днем ранее, был практически пуст. Только пассажиры злосчастного вагона-люкс населяли его. Как приметил Нетрой, все сидели на тех же местах. Он тоже не стал оригинальничать, занял тот же отдельный столик. Несмотря на хорошее настроение, — а, может, именно из-за него — общаться ему ни с кем не хотелось. Тем не менее, первой завершив трапезу, проходя мимо к выходу, рядом остановилась Агафья Борисовна.

— Доброе утро!

— Воистину! — согласился с определением Феликс. Он не прекратил жевать, только отнес крылышко цыпленка в сторону, элегантно держа его двумя пальцами и распустив веером остальные.

— Как выспались? Настроение?

— Все превосходно!

— И кушаете, я смотрю, с аппетитом…

— Обожаю слово кушать! — с воодушевлением откликнулся Нетрой. — Оно такое уютное, домашнее! Русское, между прочим!

— Согласна с вами. Здесь русский дух, здесь Русью пахнет! И все такое прочее.

— Между прочим, зря вы насмешничаете. Нигде более, как в такой глубинке, да еще у такой быстрой и длинной речки, как Магистраль, не раскрывается народный характер. Здесь же всего, всего, всего намешано и навалено в кучу. Я это чувствую и приветствую. Да я в восторге просто!

— Я не смеюсь, и в этом вопросе полностью с вами солидарна. Но сейчас хочу вас предупредить, и извиниться перед вами.

— За что еще?

— Я слышала, Борисфен обещал вам сегодня экскурсию по окрестностям Загубинска организовать, так вот, она, скорей всего, не состоится. Дело в том, что он как вчера уехал, так до сей поры еще не вернулся.

— У него все в порядке?

— Да, на этот счет я не волнуюсь. Просто, по обыкновению, увлеклись немного.

— Ну, это дело такое. Понятное. Может, с техникой что? Не звонил?

— Там связи нет. В общем, остается только ждать.

— Вы не волнуйтесь, все будет хорошо.

— Мне перед вами неудобно.

— За меня тоже не переживайте. Я как-нибудь сам себя развлеку. Вот, например, докушаю и пойду погуляю. Город посмотрю.

— Да тут, говорят, и смотреть-то особо нечего. Одноэтажная Россия.

Едва госпожа Клер ушла, к столику спланировал старый, седой как лунь, Фрол Кассепа.

— Ну, ты что? — спросил он слету.

— Кушаю вот, — продемонстрировал ему обгрызенное крыло Феликс.

— Я не об этом.

— Помилуй, Фрэнки, а о чем ты тогда?

— О том. Наши собираются сегодня турнирчик устроить. Будем играть, пока не останется кто-то один. Ну, как обычно, ты же знаешь. Ты как? Присоединишься?

— Это ты по своей инициативе спрашиваешь? В смысле, приглашаешь? Или…

— Это общее мнение. Меня попросили с тобой переговорить. Сказать, что было бы очень неплохо, да просто здорово нам всем с тобой, за одним столом… В общем, да, просим.

— Слушай, Фрол, я в принципе не против. Но есть одно обстоятельство. Я, как ты знаешь, хайроллер, и мне негоже принижать свой статус, играя по низким ставкам. Не то, что мне самому это в падлу, но пойдет слух, а он, будь уверен, пойдет, я даже знаю, от кого, и меня перестанут приглашать на приличные турниры да за приличные столы. А этого лишиться мне не хотелось бы.

— На этот счет не волнуйся, мы понимаем. Ребята согласны играть на высоких ставках, может, и не на таких, как ты привык, но все же. По твоему минимуму, вот так. На турнир, на остров, мы, судя по всему, уже не попадем, поэтому жаться не имеет смысла, да никто и не будет. Плюс, господин Клер обещал помочь. Да он нам просто должен помочь! Выдать всем банкроллы, как командировочные. Или командировочные, как банкроллы.

— На Борисфена я бы особенно не рассчитывал. Во всяком случае, сегодня. Он где-то в тайге застрял, и к вечеру может не вернуться.

— Ну, когда-то же вернется!

— Когда-то, да.

— Так что ребятам сказать?

— Предварительно, я не против. Согласен. Но все будет зависеть от Борисфена Нифонтовича и его участия.

— Не передумаешь?

— Можете забросать меня тапками.

— Хорошо, так и передам.

— Где, кстати, вы играть собираетесь?

— Да здесь же! В ресторане. Представляешь, у них и отдельная комната есть, и стол в ней. Я видел, все по высшему разряду! Да у них, мне показалось, целое казино…

Даже и не удивлен, что здесь может быть казино, подумал, глядя вослед удалявшемуся Кассепе, Феликс. Ясно, что Мянь-гора и на первом этаже тоже процветает. Если поискать, думаю, у них и целый ипподром с лошадками найдется. И собачьи бега. И гонки на ступах с метлами.

Как и днем ранее, Лимбо, отрешенно глядя в окно, курила тонкую коричневую с золотым фильтром сигарету. Всем своим видом она показывала, что ей ни до чего нет дела и, в общем-то, на все плевать. Зато Маша Хо явно шла на контакт. Она снова мило улыбнулась ему и послала сигнал, потеребив пальчиками воздух. Феликс улыбнулся и махнул в ответ. Тут же помимо воли всплыла перед глазами картинка: Мария в обтягивающих джинсах. Крутейшие, други мои, бедра. Нет, такие вещи Нетрой никогда не забывал. И как писатель, и как, черт побери, мужик, грубое волосатое животное.

Он тщательным образом вытер салфеткой бороду, чтобы ничего в ней не застряло непотребного. Кстати, и сам не любил, когда у кого-то борода выглядела неряшливо, а до этого легко было опуститься. Но, с другой стороны, борода придавала его облику требуемой импозантности, и он сознательно терпел ей причиняемые неудобства. В конце концов, во всем есть свои плюсы и минусы. В общем, утеревшись и расчесавшись, он вышел из-за стола.

В номер решил не возвращаться, а устроить себе прогулку и экскурсию по городу прямо сейчас. Тем более что, как он помнил, провизия у крысы должна была еще быть.

— Где ту у вас погулять можно? — озадачил он вопросом метрдотеля. — На что посмотреть посоветуете.

Метр на самом деле выглядел озадаченным. Даже пожал плечами.

— Да что тут у нас смотреть? Ничего особенного. А прогуляться — идите вдоль по Мухинской.

— Что за Мухинская?

— Улица. Главная наша. Она вот здесь за площадью начинается, и весь город по кругу охватывает.

— Других что, нет?

— Есть, как же. Но они короче и к главной перпендикулярны. А на Мухинской все, что в городе есть заметного, расположено.

— Что ж, пойду, погляжу на вашу Мухинскую. В честь кого, кстати, назвали? В честь мух ваших городских, что ли?

— Точно! Их почета для! — ухмыльнулся метр. — Мухи наше все! Без них тут, как есть говорю, и жизни бы не было.

— Вот это точно…

Нетрой вышел на крыльцо. Никуда не торопясь, постоял минут пять, поглазел по сторонам, глянул на небо, вдохнул полной грудью. Увиденное, услышанное и почуянное удовлетворило его вполне. Площадь жила обычной жизнью, ничто ее не возбуждало, не смущало, не ломало ее демократического строя. По небу плыли невысокие белые облака, их было немного и они не мешали никак солнцу насыщать землю светом и теплом. Легкий северный ветерок тащил с Магистрали острый запах креозота, которым пропитывают деревянные шпалы. Надо же, подумал Феликс, шпалы уже давно бетонные, а запах никак не выветрится. Хотя, это, может, на главном ходу бетонные, а там, дальше, на вспомогательных путях наверняка еще деревянные остались. Несмотря на его резкость, Феликс любил этот запах — как, кстати, и запах угольной пыли, и даже гари. Все эти экстремально пахучие снадобья возбуждали в его душе жажду и предвкушение путешествий. Томление особой жилки, настроенной на брожение по свету. Железная дорога — это путешествия, ветер странствий, семь футов под килем, а путешествовать Нетрой любил. И не только умозрительно.

В общем, ничуть не поколебавшись в своем решении, наш сетератор спустился с крыльца и, повернув налево, зашагал по площади к тому месту, где из нее вытекает улица Мухинская. Единственный, как мы помним, исток.

Улица как улица, обычная вполне. Асфальтовая лента, зажатая с боков двумя рядами пятиэтажек. Показалось только странным, что дорожное полотно было явно приподнято над уровнем земной поверхности, и между ним и тротуарами с двух сторон имелись довольно глубокие кюветы. Они хоть и поросли яркой зеленой травой, все же для города элемент представляли собой диковатый. Тем более что и какого-то большого количества машин вокруг тоже не наблюдалось. Хотя, какая связь между числом машин и глубиной кюветов? Ерунда какая-то.

Так, переваривая в котле смыслового детектора первые впечатления, Нетрой, следуя прямо по дороге, дошел до перекрестка. Перекресток тут был Т-образный. Налево забирала асфальтированная дорога, и вела она, судя по всему, к центру. А вот прямо шла уже дорога с щебеночным покрытием, и куда она шла — черт ее знает. Куда-то на окраину. Что заинтересовало нашего путешественника — здесь по обеим сторонам улицы тротуары были проложены уже деревянные. Феликс даже предположить не мог, что где-то еще сохранилась такая экзотика. Надо же, деревянные тротуары всего в сутках пути от Сальви-Круса! От высокой цивилизации!

Сгорая от желания немедленно испытать невидаль собственными ногами, Нетрой быстро спустился с асфальтового полотна, легко преодолел кювет и выскочил на деревянный тротуар. Потопал по нему, убеждаясь в надежности, и зашагал в направлении окраины. Он мало смотрел по сторонам, а больше под ноги, дивясь настилу и изучая его конструкцию. Конструкция, в общем, немудреная. На землю, скорей всего, на протоптанную здесь прежде тропу, побросали поперечные короткие брусья, лаги, а уже на них настелили и к ним пришили гвоздями попарно обычные трехметровые плахи. Скорей всего, лиственница, доска-пятидесятка. Лиственница — материал стойкий, но, судя по состоянию настила, здесь ему износ причинили основательный. Значит, не лиственница. Или давно уже сработано, или бревна были с изъяном, да так и постелили, не слишком заботясь, как гладко будет по этим дорогам ходить. Не иначе, зеки тротуары мастерили, соображал Нетрой. А что? Им-то как раз по барабану, кто на этих засеках ногу сломает.

Настил и в самом деле носил следы изрядного ущерба. Доски разболтались, кое-где и вовсе не были прибиты. А где-то и отсутствовали совсем, либо лежал какой-то доски остаток, то половина, а то и треть. И, преодолевая прогалины, приходилось либо ступать по земле, либо, где было возможно, переходить на другую линию настила. А как зимой, когда обледенело, думал Нетрой? Убиться же можно!

Впереди, осторожно обходя известные ей изъяны дороги, шла женщина. Шагая широко и споро, Нетрой ее неумолимо настигал. Из гостиницы он прихватил с собой легкую куртку, и давно уже надел ее, почувствовав, что хоть и лето, и тепло, но тепло как-то относительно. В общем, шел он, перепрыгивая с доски на доску и сунув руки в карманы, и вскоре приблизился к женщине настолько, что стал прикидывать, как и где удобней будет ее обогнать. В этот момент женщина вильнула, куда-то прыгнула и опустилась на край незакрепленной доски. Другой конец доски, как на качелях-балансире, тут же поднялся. Феликс как раз прицелился на ту доску наступить, но вместо этого запнулся о ее край выкинутой вперед ногой, а поскольку плечи его тоже ушли вперед, то по инерции, по ходу движения он и упал.

Он свалился, как куль, беспомощный и спеленатый — даже не смог выдернуть руки из карманов. Единственное, что успел, так это развернуться во время падения и выставить вперед плечо. Еще голову втянул и зажмурился. Так и врубился плечом в ставшую с грохотом на место плаху. Не сразу почувствовал, что шляпка наполовину вылезшего из доски гвоздя оцарапала ему лоб. А когда почувствовал и осознал, похолодел. Потому что, по всем меркам, со смертью он только что разошелся не более чем в двух-трех сантиметрах. Да, блин, вот так, со всего маху, да виском на железку! Или, другой вариант, глазом — тоже приятного мало.

Он полежал так, ничком, еще какое-то время, пока не удалось освободить руки из карманов, для чего ему даже пришлось перекатиться на спину, в другую от гвоздя сторону. Лишь поднявшись на ноги, он почувствовал резкий выброс адреналина. Его тут же бросило в пот и немного в дрожь. Вот так вот и не знаешь, где тебя конец поджидает, подумал он. Идешь себе спокойно, ни о чем таком не думаешь, и вдруг — бац! — а мозги твои уже на гвоздь насажены. Он оглянулся по сторонам. Вокруг не было видно ни души, — понятно, почему никто не бросился ему на помощь. А тетка так и шла впереди, не оглядываясь, уже довольно далеко. Она, видимо, даже не заметила, что с ним произошло. А, может, здесь так принято? Упал — твои проблемы! Выбирайся и поднимайся сам. Закон джунглей. Или этой, как ее, тайги. «Твари!» — ни к кому конкретно не обращаясь, вылил свое негодование в окружающий мир Нетрой. Повернувшись, он быстро вернулся обратно, на перекресток. Там вновь поднялся на асфальт и повернул к центру. Настроение уже было не то. Это дикое происшествие с падением совершенно выбило его из себя, ему требовалось время, чтобы успокоиться. Ладно, сказал он себе, не мандражируй! Теперь — только по асфальту!

Лоб саднил, Феликс достал платок и осторожно промокнул рану. Царапина оказалась хоть и не глубокой, зато длинной, перечеркивала весь его широкий, как у быка, лоб. Твою мать, ругался он. Негодовал вообще, по поводу негодного миропорядка, но и себе, любимому, спуска не давал. «Никакой координации! Даже сгруппироваться не успел!» — укорял он себя. Позор! А тут еще заметил, что при падении на те дрова зацепился коленом и выдрал клок из штанов. Немного там, может, пару ниток, но, блин, вот оно ему было надо? Потянулся вправлять задир, почувствовал, как протяжной болью отозвалось ушибленное плечо. Конечно, чай, не юноша, не молочный поросенок, но муж, сто килограммов чистого веса. Больше. И дуб на землю упадет, расколется, а он… Не дуб он, не в том смысле, но, зараза, как же больно! Не хватало еще сломать себе что-то.

В общем, пока мысли Нетроя были заняты личными переживаниями, за внешними обстоятельствами он следил постольку-поскольку. То есть, невнимательно. Потому достаточно неожиданно для себя оказался на следующем перекрестке. О, здесь уже было заметно, что это если не самый центр, то один из городских центров точно.

На пересечении двух заасфальтированных улиц располагалось несколько магазинов, все одноэтажные и деревянные, выкрашенные по местным обычаям частично уже облупившейся и выгоревшей на солнце масляной краской, голубой, зеленой и еще какой-то. На каждом здании в качестве основного использовались разные цвета, а вот детали и архитектурные излишества окрашивались уже, как Бог на душу положит. Получалось стильно. Феликс сразу окрестил этот стиль «среднерусский рандомный». Не сходя с места, только поворачиваясь кругом, он опознал магазин «Продукты», магазин «Хозяйственный» и еще какую-то «Зарю». Народу и машин, к слову сказать, наблюдалось довольно много. И те, и другие двигались неторопливо и как-то отрешенно, по формулировке опять же Нетроя — «как мухи в дихлофосе».

Противоположный угол перекрестка занимал кинотеатр. «Кино-Мир-театр», — разобрал Нетрой в хитросплетении тонких линий название. Это здание, в отличие от магазинов, было каменным, основательным, хотя и тоже одноэтажным, выкрашенным бодренькой желтой краской, и с крытой шифером односкатной крышей. В общем, сельский клуб, только с претензией. Такое впечатление усиливалось пристроенной к дальнему боку дома кочегаркой, что в свою очередь определялось по высокой, в два раза выше здания, квадратной кирпичной трубе. Конечно, зимы в этой местности суровые, а в холодный зал никого не заманишь. А так можно хоть зайти погреться. Все логично.

Перед кинотеатром была устроена, то есть, заасфальтирована, небольшая площадка, на которую выходила касса, надо полагать, летний вариант, а на самом углу перекрестка обосновался газетный киоск. И в кассу, и в киоск выстроились небольшие, в два-три человека очереди. Искусство — в массы, продекламировал Феликс мысленно. Важнейшее из искусств для нас — кино, актуализировал он известный лозунг.

И тут неожиданно он оказался свидетелем события, которое полностью воскресило его упавшее было настроение и с лихвой компенсировало понесенный при падении моральный ущерб.

Оказавшись рядом с киоском, он, сдерживая болезненные ощущения в ушибленном плече, принялся вертеть шеей, рассматривая выставленную на торги печатную продукцию. Как оказалось, всю предложенную к изучению периодику он уже видел раньше, дома, все было месячной, в лучшем случае — недельной свежести. Он как раз придумал метафору, что, мол, жизнь проносится мимо городка Загубинска, как те поезда по Магистрали, а сюда долетают лишь отголоски, да заносятся попутным ветром разные обрывки и ошметки, которые кружат по округе, кружат, да и оседают, покрывая все неравномерно, как пыль, как печная копоть, как… Метафора оказалась такой долгой, что он не успел ее сформулировать до конца, потому что в этот момент, выскочив из-за киоска, наискосок по площади понесся некий невысокого роста мужичонка. Нетрой сразу забыл все досужие размышления и принялся за бегуном следить.

Что-либо сказать о нем сразу, навскидку, было невозможно. Рабочая роба, в которую тот был облачен, оказалась чрезмерно объемной и совершенно бесформенной, поэтому даже предположить возможную затруднительно, оказалось затруднительно. Плюс кепчонка на глаза, плюс тяжелые грохочущие ботинки. Плюс — события развивались слишком стремительно, а забег выдался коротким.

Грохочущих ботинок оказалось аж три пары, поскольку за первым мужичком гнались еще два, по виду такие же. Тот, что был ближе к убегавшему, в какой-то момент сумел зацепить его ногу, и беглец со всего маху растянулся прямо под стеной кинотеатра. Преследователь немедленно уселся тому прямо на голову и плотно прижал ее к асфальту. Поверженный пытался как-то сопротивляться, но ничего у него не получалось, оседлавший его был явно сильней. Тут подоспел и третий. Он, не раздумывая, схватил лежавшего на животе бедолагу за ноги и, упираясь изо всех сил, потянул и протащил того по асфальту метра полтора, а то и два. После чего бросил чужие ноги парой ненужных жердей, и, как ни в чем не бывало, отошел в сторону. К нему немедленно присоединился второй, тот, который сидел сверху. Они демонстративно закурили по папироске, и, надвинув на глаза кепки, спокойно пошли восвояси.

Подвергнутый экзекуции мужичонка какое-то время оставался лежать там, где его бросили, вывернув носки ботинок внутрь, почти в одну линию. При этом, никто из очевидцев экзекуции, к нему не подходил, только, замерев в отдалении, молча смотрели. Жив ли, мелькнула мысль у Феликса? Или нет? Жив, жив!

Вот человек зашевелился и медленно, очень неуверенно поднялся. Ой, лица на нем не было от слова совсем. То есть, на месте лица сочилось сплошное кровавое месиво. Такого же качества след оставался и на сером асфальте. Судя по всему, особенно пострадал нос, что не удивительно. Даже Нетроя при виде такого жесткого и внезапного увечья, замутило. Мужик подобрал свалившуюся на землю при падении кепку и прикрылся ей — лишь глаза затравленно смотрели поверх. Глаза, видимо, уцелели. Вот он с трудом, шатаясь, поднялся на ноги. Постоял, привыкая к вертикальности, и побрел, запинаясь и едва не падая, куда глаза глядят. Как ни странно, в сторону, противоположную той, куда удалились его мучители.

— В больницу пошел, болезный, — уверенно определила направление высунувшаяся из окошка и тоже внимательно наблюдавшая за инцидентом киоскерша — благообразная, сердобольная женщина предпенсионного возраста. Очередь, кстати, при начале происшествия немедленно рассосалась, и изучать обстановку ей никто не мешал.

— Забавные мальцы, — завязывая разговор, поделился первым впечатлением Феликс.

— Это не мальцы, это зеки, — поправила его женщина из киоска.

— Да? И что они не поделили?

— Должно быть, в карты проигрался. Это у них быстро.

— Не умеешь, не садись, — самонадеянно изрек чемпион по покеру.

— Да как же, у них не сядешь! — вспыхнула женщина. — Попробуй только откажись, сразу это… Ну, вы понимаете.

— Да ну!

— Вот те ну! Попал в среду — все, считай, засосала.

— А мальцы?

— Что, мальцы?

— Они какие? И кто?

— Ты, я смотрю, приезжий? Все вопросы спрашиваешь.

— Точно! Потому и спрашиваю. Не хочется впросак попасть, а хочется в курсе быть.

— Эва, мальцы, — вздохнула киоскерша. — В двух словах так и не расскажешь.

— А я не тороплюсь, готов слушать хоть до вечера. И очереди, к тому же, нет никакой.

— Да тут ее, почитай, никогда и не бывает, — махнула рукой женщина. — Ладно, слушай про мальцев.

Она запрокинула глаза, причмокнула и открыла рот, да еще и палец на щеку положила, и тут же превратилась в сказительницу бабу Марфу, которую Феликс помнил по виденным в детстве фильмам — только цветастой косынки на голове недоставало.

— Так вот, — начала сказывать киоскерша, — было это давно.

— Погодите, — перебил ее сетератор, — может не стоит так глубоко копать? А то…

— Всякая история имеет свой зачин. Могу и вовсе не рассказывать, если лень слушать.

— Нет-нет, сказывайте вашу историю. Это я так, по глупости и торопливости ума…

— Вот я и говорю, было это давно. Еще до того, как та нечисть в лесах завелась, с которой потом воевать пришлось. В те годы там, за старым аэродромом, среди сопок, военная часть стояла. Секретная. Служил в той части старшиной один военный на тот момент человек по фамилии Малецкий. Смекаешь?

— Смекаю. Что тут смекать-то?

— Нет, вижу, пока не смекаешь. Ладно, слушай дальше. Сказывают, что был тот Малецкий человеком жестким, а порядок и дисциплину среди солдат наводил железной рукой и методами недозволенными. В общем, неуставными методами, сказывают. Кто не подчинялся и не делал, что требуется, того могли втихую даже и отдубасить. Ну, вы понимаете. Его даже Ночным комбатом величали. В общем, в страхе держал подчиненных. А что? И начальство довольно, и ему какая-то выгода, видать, была.

— Наверное. И что?

— А то! Одного разу они перестарались, или не на того нарвались, в общем, парень, солдатик, побоев и унижений терпеть не стал, а взял автомат и пострелял обидчиков. И других, невиновных, тоже случайно пострелял. Много тогда, сказывают, людей полегло. Ну и сам, конечно, тоже голову сложил. Такая трагедия была, скажу я вам! Тут весь город горевал, потому что многие местные в той части служили, так что были здесь и гробы, и похороны.

— А Малецкий?

— О, с ним все интересно. Он вроде тоже свою пулю получил, видели даже как упал. Но когда общая суматоха улеглась, его-то и не обнаружилось. Пропал! Куда — никто не ведает. Только кровь на земле, на том месте, где тело лежало. Тело так и не нашли. И никто его с того времени не видывал.

— Во как! Интересно. А вы откуда все знаете?

— Так про это все знают! Городская легенда, что ты! К тому же все событие, почитай, на моих глазах происходило. Я тогда девкой в самом соку была, только замуж вышла… Помню!

— И что же из этого всего следует?

— Через годы, когда про ту историю забыли, объявилась в наших местах банда.

— Банда?

— Именно. Крепкие ребята. Поначалу браконьерством промышляли, егерей гоняли да охотников строили. После контрабандой увлеклись. У нас же тут граница недалече, так что занятие прибыльное, если с умом подойти да тропы знать. Вот они как раз с умом все делали, и тропы, стало быть, знали. Да и поныне продолжают это делать, но не только. Окромя контрабанды, и другими вещами занялись. Предпринимателей под контроль взяли, не знаю, как это по-мудреному называется.

— Рэкет, что ли?

— Он. Короче, держат под собой всю округу. Все по-умному, жестко, но без излишней жестокости. Как говорится, живут сами, и другим дают. А что, все довольны. Потому как порядок при них. Вот эти зеки только между собой и дерутся, никого другого не трогают. А то ведь не продохнуть от их безобразий было! Они же это, отморозки, удержу не знают. Ну, ты сам видел. Так вот, эти, из банды, они и есть самые мальцы. Как увидишь крепких ребят на джипах, знай: они. Мальцы.

— Понял я, понял. Не понял только, зачем так долго рассказывали.

— А я и гляжу, что ничего ты не понял. Сказывают, что тот Малецкий, про которого я говорила вначале, жив, и что он-то всей этой организацией и управляет. Сам создал ее, и теперь сам руководит. Хотя его вживую по-прежнему никто не видел. Мальцы — это хлопцы Малецкого. Понял теперь?

— Теперь понял. Спасибо за уточнение. Что-то я несообразительный сегодня, аж стыдно. Совсем плохой стал.

— Да нет, нормальный. Просто ты чужой, пришлый, а это все наши местные заморочки.

Женщина умолкла и стала с отрешенным видом перекладывать перед собой какие-то журналы, бесцельно, с места на место. Было заметно, что она о чем-то продолжает неотвязно думать, словно некая мысль ее терзает и рвется наружу, а она сомневается, стоит ли ей свободу давать. В общем, вне всякого сомнения, хотелось женщине разговор продолжить. Нетрой не покинул ее в трудную минуту принятия решения, изобразил на лице готовность выслушать.

— Ну, хорошо, — подвела она черту под своими колебаниями, — я вижу, что ты человек интересующийся, и слушать умеешь. Так я тебе и еще кое-что расскажу. Про город наш. Может, тебе мой рассказ на что и сгодится.

Она только раз быстро подняла глаза и коротко взглянула на Феликса, убедившись же, что он весь внимание, глаза опустила, и все остальное время рассказа смотрела вниз, на прилавок, на блюдце с мелочью и пальцы свои, которые эту мелочь по блюдцу гоняют.

— Ты не знаешь, не заметил, да и когда тебе было, что город наш стоит в неправильном месте. Есть такие места, нехорошие, где, скажем, нельзя строить дом, потому что ни счастья, ни здоровья хозяевам в нем не будет. Вот, в таком гиблом месте построили целый город Загубинск. Здесь никогда раньше люди не селились, а когда тянули Магистраль, просто по карте выбрали подходящую точку на маршруте. Никто даже не приехал сюда предварительно, не посмотрел, не поговорил, не посоветовался со знающими. Нет, сразу строителей привезли, и те давай копать. Ну, в те годы, да и позже, часто так делали. А зря, надо было подумать, вникнуть, прежде, чем что-то затевать. Вот оно и получилось, как получилось. Город, по сути, задыхается. Здесь даже из растений ничто не растет, ничто не приживается, окромя черемухи. Да и та, скорей всего, местная. Табак еще, самосад вот. Ни яблоки, ни что. Слива, прости Господи, растет, так ее бабки, когда урожай случается, стаканами, как смородину продают. Картошка тоже не крупней той сливы родится. Словом, мраки.

Да здесь земля, что в нее ни вкопай, ни воткни, все из себя исторгает, выдавливает. Фундаменты домов, столбы, заборы. А что не может вытолкать, то, наоборот, проглатывает. Иногда целые дома вдруг в землю уходят. Хорошо, хоть постепенно, не сразу. Все земля отвергает! Даже дорогу эту, видишь, как ее выпучило? Мы тут спим ночами под шелест земли, да под собачий вой. И никакие здесь производства не приживаются, не налаживаются. Что ни пытались, — никак. Даже военные, танкисты, свой городок бросили и укатили отсюда куда подальше. Там домов, пятиэтажек, три десятка, наверное, осталось — все пустое стоит, никому не нужно. Ну, местные, конечно, растащили, что для хозяйства надоть, и все. Клуб ихний, дом офицеров, громадина, как Титаник на берегу, стоит пустой, без окон, без дверей, эх… Библиотеку даже оставили, как есть, вместе с картотекой, так те книги теперь только ветер читает-перелистывает. Мужики еще бумагу на самокрутки употребляют, да по нужде.

— Это почему же? — не выдержал Нетрой заданной в рассказе степени трагизма. Особенно его задело непотребство с книгами. — Дома-то?

— А кто их отапливать-обслуживать будет? Содержать? Дороге без надобности, а других организаций здесь нет.

— Где же люди работают?

— На Магистрали работают. Дорога многих кормит, да. Еще какая-то часть шоферит. Грузы да лес возят. Тоже дело. Остальные в городском хозяйстве, торговля да коммуналка. И еще много народа занято на устранении того, что земля наворотила. То есть, что она из себя исторгает, то специально обученные люди в нее обратно закапывают. Такая жизнь.

— Невесело, как я погляжу.

— Да, не до танцев. Хотя, тоже свои праздники случаются. Это когда на станцию цистерна, а то и две вина приходит.

— Что значит, приходит? Не сами собой? Кто-то же их пригоняет?

— Ну, известно, эти пригоняют, лица закавказской национальности. Портвейн Агдам, две цистерны. Обратно цистерну денег увозят. Местные народ не жадный. К сожалению. То вино прямо из бочки ведрами продают. О, весь город гудит, покуда источник не иссякнет. Мужики понапиваются, а потом начинают баб и девок по бурьянам да под заборами портить.

— Да ну? И что? Власти что?

— А что, власти? Власти начеку. Бабы многие наоборот рады, что и до них очередь дошла. Они этого праздника иногда по полгода ждуть. А девки, те не понимают, что их портят, думают, так надо.

— Как это не знают?

— Не ведают, считают за благо. Думают, так и должно быть. Они ведь другой жизни не знают, мало кому довелось в других местах побывать.

— Прямо замкнутый круг какой-то!

— Он и есть. Что ни делай, никак из этого круга не вырваться. В городе после таких праздников беби-бум случается.

— Так это же хорошо? Почему столько грусти в голосе?

— Хорошо. Только от вымирания город все одно не спасает. Потому и грусть. Кроме того, появилась в городе новая беда-печаль.

— Что еще за напасть?

— Не знаю, как и рассказать. Не поверишь же. Ну, ладно. Иногда, и, наверное, лет уже десять последних, обычно в конце лета, приходят с севера люди. Странные люди, темные. У меня даже сомнения есть на этот счет, люди ли. Как придут, так и начинается в городе пьянство. У нас все всегда через пьянство случается. Неделю! Мужики бросают лопаты свои, и, значит, гудуть, как те пчелы. За эту неделю все, что у земли отвоевали, она назад забирает. Бабам в эти дни ничего не перепадает, не обламывается, абсолютно, ни одной. Как отрезало! А потом те темные уходят, и вместе с ними наши мужики тянутся. Не все, но многие. Остаются те, кто идти не может. Через полгода, год — опять такое, и опять. В общем, мужиков все меньше становится. Настоящий исход. Город, как ни верти, вымирает.

— Ничего себе! И что же, никто не знает, куда они уходят?

— Не-а! Пропадают в северных лесах, и никто их больше не видел.

— Да-а-а…

Что еще сказать, как женщину утешить, Нетрой не знал. Ему вдруг подумалось, что и ее муж, или, может, сын ушел с теми, неизвестными, и не вернулся. Женщина и сама понимала, что ничем он помочь ей не в силах, потому к разговору интерес утратила, замолкла, задумалась.

Феликс старую, читанную ранее Литературку и, повернувшись спиной к киоску, продолжил свой поход вдоль по Мухинской. Через десяток шагов он заметил торчавший из земли, сбоку от тротуара, дюймовый металлический стержень. Он потрогал его острым носком модельной туфли, заметив, что арматура шатается, схватился за нее рукой, поднатужился и выдернул наружу. Прут оказался увесистым и не слишком длинным, сантиметров в тридцать пять — самое то, что нужно. Отмахнуться в случае чего, если кто слова доброго не понял. Он закатал прут в газетку, сунул сверток подмышку и, чего уж, почувствовал себя значительно уверенней.

После разговора с киоскершей, настроение Нетроя снова изменилось, второй раз за прогулку. Шел он теперь не только любознательно, но и куда как критичней глядя по сторонам, и то тут, то там видел следы медленно вызревавшего местного апокалипсиса, про который рассказала женщина. Видел он и покосившиеся столбы, и завалившиеся заборы — где они еще были. В большинстве же своем домохозяйства стояли неогороженными. Дома виделись сплошь одноэтажные, все — деревянные, бревенчатые либо обшитые вагонкой. А иные, словно крыши сараев, полностью укутаны рубероидом под тонкую планку. Ну, что? Зимы здесь долгие, ветра сильные, значит, такая защита от них спасает.

Роль декоративных насаждений повсеместно играл кудрявый, раскидистый бурьян в стадии созревания. В одном месте он встретил дом, который стоял, как полузатопленная баржа, один его край ушел глубоко, по окна, в землю, другой, наоборот, задрался кверху, — корма кормой. А напротив него, на другой стороне улицы нависла над тротуаром бревенчатая темно-серая двухэтажная почта, про которое ее предназначение свидетельствовала большая вывеска в традиционных цветах. Почту, уперевшись одним концом в кювет, а другим в карниз под самой крышей, поддерживали в устойчивости бревенчатые контрфорсы. Привыкшая к обстановке публика заходила внутрь, не замечая этой обстановки всецелой ненормальности.

Кстати, в проходах между домами, в глубине застройки, Феликс разглядел добротные кирпичные двухэтажные дома, и довольно много, — видимо, до центральной улицы, до ее реконструкции, просто почему-то не доходили руки. Экзотику соблюдают, решил Нетрой. Дома частные, за каждый индивидуальный хозяин в ответе.

Машины, проезжая по немощеным улицам, поднимали облака пыли, и те клубы долго висели над палисадниками, постоянно висели, лишь ветер потихоньку сносил их то в одну, то в другую сторону. Из-за той пыли все вокруг казалось присыпанным светло-бежевой пудрой, ее запах даже перебивал порой вонь железной дороги. Люди, выходившие из проулков, были похожи на мельников — все в белой посыпке. Многие были в респираторах или закрывали лица платками. Нетрой почувствовал, что мотив неизбывной, не рассеиваемой тоски, который он улавливал всю дорогу, начинал его утомлять. Однако, будь что, решил пройти Мухинскую до самого конца. До «упрись» хоть во что-то. Ведь должен же быть и у нее край? Должен. Ему страстно хотелось заглянуть за него и узнать, неужели и там все то же?

На деревянном сарае, по виду — времен триумфального шествия советской власти, красовалась вывеска.

«МАГАЗИН»

И под ней дополнительно небольшая табличка информативного характера:

«Вас обслужат с… до…»

Без цифр, без намека на них — даже следов не осталось. По факту, дополнение казалось лишним.

Дверь в сарай, однако, оказалась открыта, и перед ней врастала в почву толпа ожидающих мужиков. За их спинами, Нетрой видел в проеме двери, две продавщицы, лязгая зубами, отмахивались от мух. Глаза их, неутоленные, светились в полумраке мстительными огнями.

Мужики желали, чтобы их обслужили от и до, но встречного желания и интереса не понимали.

— Чего ждем? — проходя, поинтересовался Феликс у крайнего мужичка.

— Пива, чего ж еще ждать-то? — удивился мужичек.

— А чего его ждать? — удивился встречно Нетрой. — Пиво, оно и есть пиво!

— А у нас — так! Ждать приходится! Мужичек обернулся к Феликсу и с удивлением на него воззрился, мол, что это за непонятный и непонятливый прохожий? Кепочка на сторону, папироска в углу рта — типаж, определил сетератор. — К трем часам только и привозят. Подтверждая слова, завсегдатай магазина взмахнул левой рукой, тогда стало заметно, что на ней не хватает трех пальцев, от мизинца до среднего, отчего рука была похожа на плохо выкованные клещи.

— Руку ты что, под паровоз сунул? — автоматически полюбопытствовал Нетрой.

Мужичек, запрокинув голову, как-то странно захихикал, открывая рот и растягивая губы накриво, поскольку в одном его углу продолжал удерживать папиросу. В разверзшейся воронке мелькнули всего два желтых зуба, один вверху, и один внизу.

— Аха, аха, и-и-и! — выдал мужик индюшиную трель. И закашлялся, надсадно, с посвистами.

Тут Феликс понял, что зря он этого, коцнутого, зацепил, не стоило. Товарищи двузубого и двупалого тоже обратили внимание на его странные смешки и, повернувшись, стали исподволь обходить писателя с боков, обхватывать. Вдобавок, он увидел, как высокий рыжий парень, явный предводитель местной пивной торсиды, тоже внимательно и хмуро на него поглядывал. Главное что — продолжительно, явно концентрируясь мыслями. Феликс подумал, что в такой ситуации и железный прут ему не очень поможет, его просто уронят и затопчут всей толпой.

— Ну, ты это, прости, — сказал он мужичку и умиротворяюще похлопал того по плечу. — Я спросил не подумавши… Прости! И, повернувшись, избегая окружения, быстро зашагал прочь. Еще долго он ощущал спиной враждебные взгляды. Но никто не кричал вслед, не пытался догнать — и то хорошо. Что за народ такой, думал он, злобный? Не пошути уже! Для обретения былой уверенности и регуляции расположения духа, он вытащил стержень из подмышки, похлопал им по ладони и положил на плечо, как дубину. Так-то лучше, подумал, расправляя плечи, как крылья.

Улица тянулась и тянулась, кружила по городу, казалось, без всякой цели и надежды добраться до конца и там отдохнуть. Пейзажи, которые вдоль нее открывались, честно говоря, глаза Нетрою давно уже не радовали. Не любил он запустения, вот хоть тресни. Если жить, так уж жить, на полную, думал он. Вкладываться так, чтобы душа радовалась, и от процесса, и от результата. А если по-другому, считать, что лишь на время, пересидеть пока, переждать, что и так сойдет, — нет. Не мое. Стоять у сарая и ждать, пока пиво подвезут? А что потом? Выпить пиво, поссать и снова ждать? И это жизнь? Бред какой-то!

Неожиданно улица выплеснулась за город, на поросший тем же бурьяном, только пониже и запутанней, пустырь. Здесь городской тракт сам собой преобразовывался в загородное шоссе и, делая на воле плавный поворот, метров через триста упирался в железную дорогу. Феликс представил в воображении условную карту Загубинска, и по ней оказывалось, что Мухинская начиналась в одном месте у Магистрали и, сделав по городу широкий полукруг, заключив город в объятия, у Магистрали и заканчивалась, только значительно восточней. Переезд был закрыт, шлагбаум опущен, в ожидании поезда возле него выстроились штук пять машин. Водители выбрались из кабин и курили рядом.

Слева, притиснутый пустырем к дороге, возвышался высокий холм, Магистраль у его подножия сверкала рельсами, как река водой. Что-то потянуло Нетроя в ту сторону, захотелось ему забраться на верхотуру и оттуда обозреть, так сказать, пространство. А что? Почему нет? Хозяин-барин. В смысле, своих ног хозяин им же и барин.

Напрямую, продираясь сквозь бурьян, жесткий и спутанный, как спираль Бруно, он вскоре достался до холма, и не остановился, пока не взошел на его вершину. И, да, там Нетрой понял, что не ошибся в своих ожиданиях — вид с макушки открывался обширный, и на Магистраль в оба конца, и на равнину за ней, туманную, окаймленную сиреневыми сопками, округлыми, будто вырезанными из бархатной бумаги маникюрными ножницами. Здесь вовсю резвился ветер, а на самом краю обрыва, вытянув ноги в стоптанных кирзачах в сторону железной дороги, сидел еще один ценитель изысканных пейзажей и захватывающих перспектив. Как легко угадать по удобной обувке — мужчина старшего житейского возраста. По внешнему виду — десятке на седьмом очного по жизни плавания.

Нетрой молча пристроился рядом. Лишь свесив, как и старик, ноги с обрыва, поздоровался с ним:

— Здрав будь, командир!

Тот глянул на Феликса из-под мохнатых седых бровей.

— Доброго здоровьица! — пожелал в ответ, с поклоном.

Помолчали, выравниваясь настроением и ритмом дыхания. Проникаясь моментом, Нетрой обозревал пространство.

За городом, непосредственно за Магистралью, раскрывалась большая и глубокая даже не падь — долина, укрытая обманной накидкой, туманами и пылью, в которой терялась широкая бетонная дорога. Как раз, ходом на запад, прошумел состав, открылся переезд, и по дороге той во главе с полосатым автобусом потянулась колонна машин. Автобус недолго был в лидерах, машины по одной шли на обгон и, отрываясь, тонули в тумане. Скоро и автобус, как губка каплю воды, всосала в себя эта явно живая субстанция.

За долиной, на одной длинной сопке, Феликс обнаружил с пяток белых и розовых пятиэтажек, и столько же домов пониже. Оседлав горбатую гору, они плыли над туманами, как большой корабль по морю. Долина та по прикидке, была километров десять во все стороны, может, и больше.

Над домами, ясно видимые при свете солнца, кружили самолеты.

— Кто там живет? — кивнул на дома Нетрой.

— Сейчас может и никто, — был ответ.

— А раньше кто жил?

— Знамо дело, военные.

— А как же они там жили?

Старик пожал плечами.

— Знамо дело, жили как-то.

— А зачем они там жили?

— Знамо дело, зачем… Стойко переносили все тяготы и лишения.

— Складно вы толкуете.

— Это не я: устав так толкует.

— Служили?

— Довелось, знамо дело. Почетную обязанность отбыл, не уклонившись, в полном объеме. Вот там и отбыл. И он, как перед тем Феликс, мотнул косматой головой в сторону домов.

— Ваше право…

— Будь мое право, я бы… Знамо дело!

— Что?

— А ничего! Знамо дело!

— А что, туман здесь всегда такой густой?

— Частенько, знамо дело. Там Пионерка, в тумане. А за ней Загубинка.

— Что такое Пионерка?

— Вроде деревни.

— Пригород, значит. А самолеты?

— Про самолеты ничего не знаю.

— Как так?

— А вот так. И никто не знает. Уже давно попадать должны были, но нет, летают себе и летают.

— Почему же они попадать должны?

— Ну, ты настырный! Да потому, что экипажей в них нет! Летчики давно, уже много лет назад, все попрыгали, а эти все летают. Хоть и керосин закончился. И никто не знает, что их в воздухе держит. Загадка, знамо дело!

Странные байки отец сказывает, подумал Нетрой. Уж больно удивительной казалась ему история про самолеты, которые, точно газом накачанные, летали сами по себе. Но виду он не подал, не желая обидеть рассказчика — все-таки хотелось узнать еще подробностей.

Старик достал из кармана книгу небольшого формата и, открыв переплет, оторвал от нее пол страницы. Потом из другого кармана вытащил кисет, насыпал на бумагу самосад и, путаясь огрубевшими пальцами, свернул самокрутку. Подумав немного, протянул припасы Нетрою.

— Из Дома офицеров? — полюбопытствовал Феликс, указывая на книгу.

— Знамо дело! — подтвердил догадку старик.

— А, давай! Вспомню, как это делается! Доводилось мне в свое время, в разведочной партии, «козьи ножки» крутить.

— Геолог, что ли?

— Знамо дело! В прошлом.

Глава 7

Кто кого

Обратный путь в город Нетрой проделал в глубокой задумчивости, так что даже не заметил, как проходил мимо магазина, на площадке перед которым, разбившись на группы, мужики пили пиво. А то бы он за них порадовался, ведь всегда очень важно в жизни дождаться и получить, наконец, то, ради чего так долго страдал. Он проплыл мимо, как льдина отмороженная по весенней реке, и только мужик беспалый протянул в его сторону широким щедрым жестом бутылку с пивом, и промычал что-то призывное — да зря, впустую, Феликс не обратил на него внимания.

Они перед тем долго разговаривали со стариком на вершине холма, и успели выкурить по нескольку самокруток. Самосад у деда был ядреный, такой, что слезы из глаз, но обладал попутно не меньшей силы ароматом. Хитрость заключалась в том, чтобы научиться тот табачок курить, и аромат улавливать. А для этого следовало проявить известную настойчивость и умение слушать советы наставника. Да, собственно, как и во всем в жизни, успех всецело зависит от личных качеств и улыбки судьбы. Нетрою в этом плане и тут повезло, и последнюю козью ножку он выкуривал уже, откровенно наслаждаясь ее смолистым духом. Смаковал, будто кальян какой. На прощание он развернул стержень, который лежал все время рядом на земле, сложил газетку компактно и протянул ее старику:

— Держи, дед! Вот это самая правильная бумага, чтобы самокрутки вертеть. Попробуй, тебе понравится. Главное, надолго хватит. Потом взял железку, покачал ее на ладони, прощаясь, и тоже протянул новому знакомцу. — И металл забирай! В хозяйстве сгодится!

Старик на газету посмотрел с сомнением, но принял, тут же сунул ее под обложку похудевшей книги. А при виде прутка просиял:

— А вот за это спасибо! — сказал. — Знамо дело, сгодится! Я как раз такой шкворень искал. Мне к воротам новый дзынь приварить надоть, а то прежний лопнул от перекоса.

Так что, шел назад Нетрой налегке, ничем не отягощенный, если, конечно, не считать мыслей, которых в голове его образовалось непредвиденное и весьма сомнительное множество. Он и представить себе не мог, что такой пустопорожний по виду городишка, как Загубинск, может до такой степени быть переполнен фольклором и сказочным духом. Да и каким! Тут тебе и Мянь-гора, и мальцы, и непостижимое противостояние с землей-матушкой, и странные пришельцы с севера. Самолеты еще эти, вечно летающие. Самое удивительное то, что кое-что из списка чудес и непонятностей он сам, своими глазами видел. Те же самолеты, например. С этим что делать? Или крыса? Ее, кстати, уже кормить пора. Это все на проделки фантазии да на всплески воображения не спишешь. Если, конечно, собственным глазам доверяешь.

Он доверял. И все же не сразу поверил им, когда, вдруг вынырнув из мутных вод своих сомнений, увидал на площади перед кинотеатром Мир, на самом краю тротуара девицу Лауру ака Лимбо. Она была в своем веселом, активно рекламировавшем всю прелесть ее попки, комбинезоне. Плюшевый рюкзачок, неотъемлемый ее атрибут — за спиной. Рядом с ней, в двух шагах в восточном направлении, стоял парень. Стоял как дерево, как неожиданное и несуразное в этом месте природное образование. Он глядел куда-то поверх ее плеча, жевал мундштук папиросы и щурился. Еще он был гладко выбрит, кепочку нес на голове восьмиклинку, надвинув ее по самые брови, а руки, запустив их под полы пиджака, сунул в карманы брюк, глубоко. Хоть и смотрел он мимо девушки, но сразу было видно, что имеет к ней прямой и непосредственный интерес. В общем, Феликс сразу признал в нем одного из тех двух зеков, которые на его глазах взимали кровавую плату за карточный долг.

Лаура, напротив, смотрела зеку прямо в лицо. Спокойно смотрела, с презрением. Ручки при этом блогерша так же прятала в карманах комбинезона, и сквозь тонкую ткань было хорошо заметно, что они сжаты в кулаки. Нетрой еще издали, по положению и напряженности тел, уловил, какое между этими двумя возникло приливное натяжение, поэтому подошел и стал между ними волнорезом, ближе к девушке.

— Тебе чего? — спросил незнакомец, не поворотив, как водится, головы чугун.

— А тебе? — пробасил встречно Феликс.

— Телку хочу. Вот эту.

— Это моя телка.

— Отвали, в пролете. Я первый наскочил.

— А мордой об асфальт? — предложил альтернативу Феликс.

Мужик в пиджаке пришел в движение. Медленно повернул голову и смерил неизвестного громилу взглядом, с ног до головы. И, видимо, сделал для себя выводы, потому что плюнул струйкой сквозь передние зубы и цокнул языком.

— Ну-ну, — сказал со странной смесью согласия и угрозы в интонации, отвернулся и, не меняя положения рук, плеч и головы, дымя папироской, пошел восвояси, и вскоре скрылся за углом кинотеатра.

— Пошли отсюда, — предложил алгоритм ближайших действий Нетрой. — Ты чего здесь делала? — спросил он, когда кинотеатр Мир скрылся из виду.

— Гуляла, — сказала Лаура с вызовом.

— Нашла где гулять.

— Ну, вы же тоже тут прогуливались.

— У меня, по крайней мере, попа не такая аппетитная.

— Это, смотря для кого.

Нетрой досадливо крякнул.

— Короче, будешь мне должна, — произнес он, подводя черту под прениями. Но не тут-то было.

— Еще чего! — возмутилась Лимбо. — Я бы и сама справилась.

— Так, может, я помешал ухаживанию? Может, и не следовало?

— Может! — отрезала девушка.

— Так, может, вернешься? — не унимался сетератор.

— Да идите уже, не разговаривайте!

— Нет, но я могу…

— Господи! С виду вроде нормальный человек. Солидный. А дурак, как и все!

Оставшуюся часть пути до самой гостиницы они проделали в полном молчании. О чем думала в то время Лаура, нам неизвестно, а вот Нетрой дулся, злился и всячески себя накручивал.

«Да кто она такая? — кипел пенными и шипящими, исполненными негодования, мыслями он. — Ведет себя так, словно я за ней бегаю и усиленно себя предлагаю. Нет, кто она такая?! Популярная блогерша, подумать только! Это что, профессия? Талант? Пена! Это сейчас тебя на поверхность вынесло, а завтра обосрут всем миром, и утонешь нахрен, и что от тебя останется? Твой убогий бложик, набитый своими фотками и чужими мыслями? Ничего не останется, только круги на воде. Или дерьмо на воде. Глазки потускнеют, кожа одрябнет, попка превратится в хрящик — и будет комбинезон на тебе болтаться, как на флагштоке стяг при полном безветрии. И все, никаких отличительных особенностей не останется. Пигалица! Ни кожи, ни рожи… Ну, мордаха, положим, даже ничего. Но что это меняет? При таком характере это скорей отягчающее обстоятельство. То ли дело я! Не красавец, но вполне симпатичен. Нормальный мужик и не должен быть красавцем. Не урод — и ладно. Главное, выглядеть мужественно и внушать уважение. Вот что-что, а внушить уважение я могу любому. Как всякий нормальный мужчина с нормальным весом в сто десять килограмм… И, если уж на то пошло, после меня сотня книг останется. Больше, я же еще столько напишу. Завидное наследство, между прочим, ради него стоит, я думаю, и потерпеть мои некоторые, гхм, сумасбродства. Легкие вольности и милые шалости. Что я, права не имею?»

С какой это стати Феликс Нетрой заговорил о правах, он сам так и не понял. Видимо потому, что не успел поставить правильный вопрос. Они как раз подошли к гостинице, писатель пропустил блогершу вперед и стал подниматься за ней следом на второй этаж, в холл. Поднимаясь, он потому ни о чем другом не думал, что видел перед глазами исключительно то, о чем читатель и сам догадался. При том, что девушка старалась идти по лестнице боком, отводя сокровище анфас к стене, это нежное, мягкое, пухлое обжимало, оглаживало само себя, взаимодействовало, словно две смачные оливки, так что воображение мужчины в самом расцвете сил немедленно распалилось. Еще бы! Мышцы ее были так расслаблены, источали такую наполненность и истому, что он сразу заподозрил: а ведь у нее этой ночью наверняка был секс! Такая расслабленность — первый признак. И тут же одернул себя — с кем? Откуда? Да оттуда же, откуда и у тебя. И тут он почувствовал себя обделенным и обойденным. Кто, блин, успел залезть в эту воронку? Он, грубо говоря, испытал неожиданный и мучительный приступ вожделения, замешанный на неприятной ревности, так что сразу поторопился отвести глаза в сторону. Этот маневр помог лишь отчасти, волнение отпустило, и то не сразу и лишь наверху, в холле. Девушка, не поблагодарив спасителя, и не оглядываясь, сразу направилась в свою комнату.

— Лаура! — окликнул ее Нетрой. — Прошу тебя, не выходи одна из гостиницы! Эта шпана тебя подловит!

Она остановилась на красной ковровой дорожке и быстро оглянулась с таким выражением на лице, будто проглотила мокрицу.

— Ненавижу это имя! — процедила презрительно — и скрылась в коридоре.

Феликс остался стоять, где стоял, оторопело глядя ей вслед.

— Вот и спасай их после этого, — проговорил он, разводя руками. «Их», это он, конечно, напрасно обобщил. Встречаются, и не редко, женщины, не стесняющиеся выразить благодарность, особенно когда есть за что ее выразить. Но есть и вот такие, штучки… Да…

Он не заметил, как с гостиничного дивана поднялся Борисфен Нифонтович и, подойдя, остановился у него за спиной.

— Кого мы на этот раз спасали? — спросил он.

— А, господин Клер! — повернувшись, Феликс пожал протянутую ему руку. — Да вот! Некоторые всегда находят себе на пятую точку приключения.

— А что случилось?

— В городе же полно уголовников!

— Это я знаю.

— И один из них запал на нашу Лауру. Хочу, говорит, эту телку трахнуть!

— Что, прямо на улице?

— О чем и речь! Девушка, видите ли, решила прогуляться в гордом одиночестве.

— И чем дело закончилось?

— К счастью, я там как раз оказался. Да, тоже гулял. С познавательной целью. Ну, я-то могу позволить себе прогуляться без сопровождающих, правда? Я и сказал тому гою, что эта телка моя. Он, конечно, спорить не стал, отвалил тут же. Не тягаться же ему со мной, шибзду? Но, думаю, какой-нибудь пакости от него ждать теперь можно. И даже нужно. А ты, судя по всему, только недавно вернулся с экскурсии? Как там речка Загубинка? Впечатляет?

— Ой, отлично отдохнули! Зря ты не поехал. Речка быстрая, вода холодная. Омуты и плесы. Небо, этсамое, звезды! Рыбалка, палатка, костер, уха!

— Ты что, так в деловом костюме и отдыхал?

— Обижаешь, этсамое! Он бы сейчас знаешь, как выглядел? После ночи-то в палатке?

— Конечно, знаю! Потому и спрашиваю.

— Мне была предоставлена полная экипировка! И лучшая!

— Правда? Завидую! Но ничего, будем живы, организуем что-нибудь наподобие, поближе к дому. Хороших мест в наших краях много, во всех не побываешь.

— Это точно. Но стремиться к этому нужно.

— Как там наш вагон?

— А что с ним может случиться?

— Ну, может, реанимировали его каким-то чудесным образом?

— Нет, этсамое, ничего такого не знаю. Да вряд ли! Ты сам слышал, как они во всякие инструкции упираются. Кстати!

— Что еще?

— Ничего страшного, не пугайся. Хе-хе. Насчет этого турнира, что вы тут замутить решили…

— Я ничего не мутил, меня пригласили поучаствовать, я согласился. При соблюдении определенных условий. Иными словами, при финансовой помощи фирмы Клер и сыновья.

— Вот как раз по поводу этих условий. Как ты понимаешь, — а, может, не понимаешь, так я тебе сообщаю, — что я здесь оказался отрезан от своих структур. То есть, от банка. Поэтому, этсамое, никакими банк-инами обеспечить пока не могу. Извиняйте.

— Да мне-то как-то… Не очень-то и хотелось, если честно. Только, ты перепутал: банкроллы и бай-ины. На всякий случай.

— А я как сказал? Не так? Запутаешься, этсамое, в этих ваших терминах. Ну, собственно, и прекрасно. Что не настаиваешь. Нет, можно было бы в счет долговых обязательств поиграть…

— Зачем? Не надо. На нарисованные деньги легко играется, зато потом замучаешься долги собирать.

— Вот и я так думаю. Деньги на столе дисциплинируют.

— Да, пусть играют на то, что лежит в карманах. А я найду, чем заняться.

— Не нужно ничего искать, приглашаю тебя на ужин. Посидим, этсамое, поговорим… Попьем. Не знаю, чем тут угощают.

— Заметано! Вискарь, кстати, в ресторане на удивление достойный.

— Правда? Так и совсем хорошо. Мелочь, как говорится, а приятно.

— Ну, до вечера.

Крыса ждала Феликса в номере. Едва он открыл дверь, она подбежала и стала тереться о его ноги. При этом животина посапывала и еще немного похрюкивала, так что решить, на кого она больше похожа в этом ритуале, на кошку или на маленькую собачку, было затруднительно. По здравом размышлении, он вынес вердикт, что если на кого и похожа, так только на саму себя. Прикольно, что! Ведь многих по приходу домой встречают обычные домашние питомцы, а чтобы вот так, крыса — вряд ли. И это было круто, и приятно, чувствовать особенность и эксклюзив, причем даже не личную, а ситуации, в которой довелось оказаться. Расскажешь кому, ведь не поверят! В гостинице, крысы? — удивятся. Ты что? Их же травят! Травят, ага. В Загубинске.

Феликс потрепал крысу за холку и проверил, тут же, в углу прихожей, где оставлял, есть ли у нее еда. Припасы еще оставались, так что, пока можно было не беспокоиться. Животинка покушала совсем немного. Деликатная, подумал он. Интересно, а где она это… Углубляться в тему он не стал, понадеявшись, что и в вопросе сокрытия отходов жизнедеятельности крыска проявит такую же деликатность и стыдливость. И вдруг почувствовал тревогу. Деликатная, ага… Он быстро залез в шкаф и проверил сумку. Новых повреждений на ней не обнаружилось, так что тревога оказалась напрасной.

— Доверяй, но проверяй! — с легким смущением оправдался он перед крысой, следившей за его действиями широко распахнутыми честными глазами. Та, будто поняла его слова, моргнула в ответ три раза. Нетрой умилился. — Эх ты, дурында, — излился он лаской в словах.

Потом он достал ноутбук и, как и днем ранее, устроился с ним на кровать. Завел новый текстовый документ, который назвал просто «Загубинск», и принялся в него обстоятельно и подробно записывать все, что видел и слышал во время своей сегодняшней по городу прогулки. У него было предчувствие, что собранный и зафиксированный материал можно будет в дальнейшем использовать. И даже шевелились по этому поводу кое-какие мыслишки. При этом он порой прерывался и надолго задумывался — вот уж незадача! — о девушке Лауре, которая ненавидит свое имя.

Закончив с путевыми заметками, он еще успел неплохо, довольно плотно поработать над книгой — до наступления времени ужина. У него всегда легко получалось переходить от ничегонеделанья в рабочее состояние. Он даже искренне удивлялся, не понимая, почему другим для работы нужны какие-то особые условия. Ему лично никаких особых условий не требовалось, любые годились, лишь бы никто не залезал на спину и не дергал за руки. Поэтому и шум пролетавших мимо составов его не отвлекал, а, напротив, создавал особенное писательское настроение. Романтику он навевал, этот шум, и грохот, и протяжные гудки локомотивов, похожие на сиплый рев гигантских простуженных саксофонов.

Дописав главу, он убрал лэптоп обратно в сумку и не торопясь забрался под душ. Там он сначала нагрел, а потом резко охладил тело водой — такая известная тепловая гимнастика, — чем привел себя в надлежащий тонус. После растерся полотенцем до гудения внутреннего пламени, тщательно оделся, расчесал усы и бороду, задействуя специальную расческу, и принял перед зеркалом пару мужественных поз, чем остался вполне доволен. Еще бы! Ему решительно нравился тот возраст, в котором он теперь пребывал, и внешний вид, и состояние сознания, позволявшее смотреть на мир с уверенностью и достоинством. Он похлопал обеими ладонями по животу, ощутив его упругую емкость и гулкую материальность, и поставил себе задачу обязательно разузнать, имеется ли в городе качалка, — хоть какой завалящий зал тренажеров. И вот если да, имеется, значит оставшиеся до отъезда дни и вовсе пройдут с приятностью и, что существенно, с пользой. Ощутив момент исполненным и исчерпанным, он с вежливой настойчивостью предупредил крысу, что на время его отсутствия она остается на жилплощади за старшую, после чего, мощный, тихий и неотвратимый, точно обутый в мягкие ичиги командор, спустился в ресторан.

По дороге он думал о том, что, хоть все сложилось и не так, как задумывалось, в целом же пока получалось неплохо. Нет, ему всегда нравилось оказаться где-нибудь в чужом месте, в другом городе, в гостинице, где никто его не узнает… А пусть и узнает, плевать, — он-то лично никого не знает, и не обязан узнавать, вот в чем фишка. Но сама аура незнакомого места, процесс, или состояние неузнавания — особая ценность такой ситуации. Десять дней, конечно, многовато будет, как ни считай, но вот дней пять, даже неделю — вполне можно пожить. Даже если никуда не ходить, ни на какие тренажеры, а только сидеть в номере и работать. Отлично! Роман он, конечно, за это время не закончит, но вполне может подойти к финалу. Два дня уже, по сути, прошло, сколько еще осталось? Пять? Неделя? Нормально. Еще можно смотаться куда-нибудь с Борисфеном. Того и гляди, уезжать не захочется. Он хмыкнул. А что, всегда так бывает. Ситуация, в которой оказался совершенно случайно, чаще всего складывается невероятно прекрасной. Потом хоть сто раз пробуй повторить ее намеренно, моделируя и сооружая все до мелочей точно — ничего не получится. А все просто — отсутствует магия неожиданности, волшебство сюрприза. Без этого — ничего не выйдет. Хоть голову разбей.

В таком приподнятом расположении духа человека, который поймал удачу за хвост, крепко держит ее в кулаке и хрен отпустит, Нетрой вошел в ресторан.

Он едва остановился на пороге, оглядывая заполненный до краев публикой, гудящий зал, как в дальнем его углу поднялся, вспыхнув ослепительно белой сорочкой под распахнутым пиджаком, господин Клер и призывно помахал ему рукой. Феликс сообразил, что это приблизительно то же место, где накануне вечером он отдыхал с незабвенной Эвелиной Висбальдовной. Пробираясь сквозь узкие для него проходы, он прикидывал, не тот ли это самый столик, что и вчера, и думал, что будет забавно, если окажется так. Он всегда видел, или старался разглядеть особую символичность в привязке к определенным местам. Но нет, сегодня все складывалось несколько иначе. Приблизившись, за вчерашним столом он увидел собственно ее, ночную красавицу — Эвелину. Вдруг обожгло, будто жаровню обхватил: жаль, как же жаль, что она не принадлежала ему! Лунная женщина, увидев его, в знак приветствия подняла бокал с шампанским и с улыбкой пригубила из него. Напротив нее, нахохлившись, сидел Елистрат Дролов. На Нетроя он не смотрел, но по тому, как заходили у него желваки, как покрылись бордовыми пятнами щеки, можно было смело утверждать, что появление сетератора не осталось для него незамеченным. Напрасно он так, она ведь и ему не принадлежала. Она никому не принадлежала. Что же, выходит, он вновь позарился на чужое? Жаль, что так…

Шампанским поит, сцуко, подумал Нетрой с неожиданной ревностью. Хотя, какое он имел на это право? Никакого. На первый взгляд. А, с другой стороны, какого черта! Он здесь ненадолго задержится, поэтому надо пользоваться временем его личной доступности. Ей надо пользоваться. Дерьмо! Видимо, здесь любовь отмеривается гомеопатическими дозами, и на всех ее не хватает. Да, значит, за тем столом ему выпала любовь, интересно, что выпадет за этим? Может, удача?

Про удачу додумать он не успел.

— Садись, садись, пожалуйста! — радушно пригласил его причалить к питейно-гастрономическому дебаркадеру Борисфен Нифонтович. — Я тут позволил себе уже кое-что заказать. Можем выпивать и закусывать помаленьку, пока горячее не принесут. Закажем, все еще закажем! Как же за тебя заказывать-то? Только, что сам пожелаешь. А пока вот закуски мясные, как ты любишь. Вискарик, этсамое… Кстати, слушай, да, неплохой! Просто удивительно! Я уже продегустировал…

— А я, подумав, пришел к выводу, что ничуть не удивительно, — чутко прислушиваясь, как дышит под ним принявший на себя его вес стул, подхватил нить разговора Нетрой. — Они же тут у Магистрали живут, будто на берегу реки, она им все необходимое сама приносит. Ну, или еще кто. Граница же рядом!

— Ты что, думаешь, контрабанда?

— Сто процентов!

— Да нет! Не может быть. Граница, этсамое, на замке!

— На замке, кто же спорит. Вопрос в том, у кого ключик от замка.

— И у кого же ключик?

Нетрой, повинуясь мелькнувшей вдруг мысли, оглянулся, ища кого-то в зале. Тут же, к некоторому удивлению, и нашел. В противоположном конце помещения, но и довольно близко от них, за отдельным столиком сидела парочка здоровяков стандартного вида. Солидные костюмы, бритые затылки, мощные, шеи не уже плеч — все как положено. Оба жевали свой ужин, сосредоточенно орудуя ножами и вилками, должно быть, разделывали отбивные. На столе ни графина, ни бутылки с красивой этикеткой, только невзрачная минералка. Разве в России уже принято такое, чтобы не запивать шницель водкой? Если ты мужчина? Тем более, два мужчины, которым есть что сказать друг другу?

— Вон, видишь, пара упитышей?

— И что? Мальцы как мальцы!

— То-то и оно, что мальцы! Мне тут про них кое-что порассказали. Оказывается, мальцы — это не совсем то, что нам слышится в этом слове. Этимология у него, как говорится, совсем другая.

— У-у, какие умные слова пошли, — усмехнулся господин Клер.

— Да, — подтвердил Нетрой, не почувствовав насмешки. — На самом деле, в городе считают, что эти ребята связаны с местным полумифическим авторитетом по фамилии Малецкий. Малецкий — мальцы, чувствуешь, что к чему привязано? Верней, к кому? Парни Малецкого. Вот они-то и заведуют здесь контрабандой. Да и не только ей.

— Думаешь?

— Так говорят, я лично ничего утверждать не могу.

— Не знаю. А по мне, этсамое, обычные веселые ребята.

— Это точно, веселые. Только слегка излишне целеустремленные.

— Ну, как раз это по жизни никогда не лишне, — Борисфен Нифонтович поцокал языком. — В смысле, целеустремленность. Большинству ее как раз и не хватает.

— Вот с этим соглашусь!

— Возвращаясь к вопросу, это что же, тебе вот так сразу в городе все и выложили? Все истории, слухи и мифы?

— Ну, да. Я же какой-никакой писатель, слушать других для меня необходимый профессиональный навык. С людьми вообще нужно уметь разговаривать. И слушать нужно уметь. К тому же я обладаю располагающей внешностью, и по мне сразу видно, что предпочитаю традиционные отношения. Что я опора и, если что, защита. Да, я чертов консерватор! А людям этого как раз не хватает, опоры и традиций.

— Что тебе еще рассказали? Мне, этсамое, просто интересно. Тут, оказывается, такой фольклор богатый!

— Вот это да, фольклор. Я бы сказал, устная традиция.

— И что местная устная традиция хранит?

— Да, всякую ерунду. Например, сказание о том, как приходят сюда на станцию цистерны с портвейном, как их ставят на запасных путях напротив вокзала, и местное население веселится и ликует две недели подряд, празднует праздник урожая, пока вино не кончится. Мужики напиваются, а потом любят девок прямо под открытым небом. Девки любят, когда их любят, смотрят широко раскрытыми глазами на звезды и ощущают свою интимную связь с космосом.

— Ну, про космос ты, этсамое, явно от себя добавил. Интуитивную связь, если уж на то пошло, ощущают. Интимную осуществляют или испытывают.

— Разница, в общем, не большая. Что осуществляют, то и ощущают. Уверен, так и есть. В жизни все подчинено определенным ритмам и циклам. Когда в природе возникает какой-то новый ритм, жизнь тут же его оседлывает и под него подстраивается. Вот и с этими винными цистернами такая история. Они, может, и ни при чем, они просто приезжают, а городская стихия их приезды использует, чтобы обеспечить воспроизводство жизни. Такой себе фестиваль получается, местный праздник Лиго, когда можно и нужно, и все могут всех. А через определенный срок ожидаемый беби-бум.

— Наверное, если бы все было так просто, в городе давно случилось бы перенаселение, а по факту жителей катастрофически не хватает. Вон, брошенный военный городок стоит, никто его не заселяет. И, кстати, не один, их в округе несколько таких, пустых, никому не нужных.

— Да, я знаю. Это потому, что существует и обратный процесс, и он, к сожалению, преобладает.

— Смертность, этсамое, высокая? Мрут люди?

— Можно и так сказать. Мои источники сообщают, что вот уже с десяток последних лет, опять же, подчиняясь неведомому ритму, дважды в год откуда-то с севера, из лесов, приходят неизвестные люди. Они хороводят с местными неделю, пьют-гуляют, а потом уводят их за собой. Не всех, но многих.

— А, так, этсамое, мальцы это! Кто еще?

— Нет, не мальцы. Мальцы вот они, а те, сказывают, другие. Никто не знает, кто они да откуда. С севера. И странные по виду. Отстраненные какие-то, будто механические. Зла от них физического, говорят, никакого, они не грабят, не бьют, не насилуют. Еще говорят, если бы никого не уводили, то и ладно, пусть. Какое-никакое, а развлечение. Вроде, опять же, фольклорного фестиваля или народного гуляния. А эти, пришлые, видишь ли, людей за собой уводят, и многих. Прямо как сказочные крысоловы. Дикие гуси, прилетают и домашних за собой сманивают.

— Дикие гуси, этсамое, вообще-то про другое. Не знаю, мне ничего такого не рассказывали.

— Говорю же, не каждому расскажут. Это, знаешь, вроде стыдной семейной тайны, молчишь, не упоминаешь, и вроде как нет ее.

— Что же тут стыдного?

— Стыдного ничего, но, сцуко, странно это. Потому что необъяснимо. И потому, что никто ничего сделать не может.

— А власти что?

— А что власти? Не люди, что ли? Туда же! Пришлых никто задержать не может, а кто пытался, уходил вместе с ними. И тут уже без разбору, опера или военные — все. И, главное, в лесу они словно растворяются, вошли, как в воду нырнули, и все, нет их.

— Это напоминает мне историю про кроликов.

— Про каких еще кроликов?

— Про страшных кроликов. Которые, этсамое, так же, из леса приходят, и лупят всех лапами по голове. И никто их победить не может.

— Ерунда какая-то.

— Ерунда, форменная. Но в средневековой Европе монахи в эту ерунду свято верили. До того, что во многих рукописных книгах иллюстраций на эту тему полным-полно. Книга об одном, а они про кроликов, знай себе, рисуют. Так что теперь даже некоторые ученые на полном серьезе, этсамое, считают, что существовал когда-то особый вид гигантских кроликов. Ищут доказательства, при хорошем бюджете.

— А, так это британские ученые. У нас на такую фигню бюджета хренушки дадут.

— Британские, ясный пень.

— Под нормальный бюджет, я тебе что угодно докажу. Или опровергну! Вот на что хочешь, можем спорить.

— Не надо спорить.

— А, боишься! И правильно делаешь!

— Ничего я, этсамое, не боюсь. Просто знаю, что кто спорит, тот штаны проспорит.

— Что ж, рациональный, трезвый подход.

— Кстати, насчет трезвого подхода. Забьем по рукам, что тебе меня не перепить?

— Постой, ты же никогда не споришь?

— Только на это.

— Только на это, э…

— Что, сомневаешься? Не знаешь, в чем подвох?

— Я? Да я просто тебя жалею. Ты же вон, какой худой. Еще заболеешь от перепива. В чем, кстати, подвох?

— Никакого подвоха здесь нет. Я, во-первых, никогда не пьянею. Принципиально. А, во-вторых, этсамое, не болею после. Несмотря на комплекцию и общую худобу. Я вообще-то не худой, а жилистый. А жиле ничего не будет, хоть в спирте ее вымочи, хоть в керосине. Ну, что, согласен? Ты сам-то много выпить можешь?

— Без разницы, сколько пить. Мне пофиг! Меня алкоголь не берет.

— Значит, оба можем ввязаться в спор с сильных позиций.

— Двух сильных позиций не бывает. Впрочем, ладно, как хочешь. На что спорим?

— На интерес, на что еще нам спорить?

— Ну, ладно, хоть развлечемся. Будет, что вспомнить. А что пить будем? Надеюсь, не керосин?

— Да что хочешь! Можно и керосин, мне все равно.

— Тогда этот сладкий вискарь, он хорошо идет.

— Да ради Бога! Сейчас еще закажем.

Борисфен Нифонтович поднял руку да сделал элегантное круговое движение ладонью, и сообщил мгновенно появившемуся за его плечом метрдотелю, чего еще они с господином писателем желают. Не прошло и минуты, как на столе появилась бутылка Red Stag.

— Начнем с одной, — поделился планами господин Клер. — Негоже, когда на столе батарея бутылок стоит, этсамое, не комильфо. Он на два пальца наполнил принесенные также стаканы с толстым дном. Поднял свой, взболтнул, глядя на свет, и произнес задумчиво: — Хотя, может, что больше и не понадобится. Плохо, что льда у них нет. Ну! Лиха беда начало. Давай!

— А мы разве еще не начали?

— То была разминка.

Уф! Выпили.

— А в это время кто-то там разминается красненьким, — заговорил прибауткой выпитое Феликс. Его отчего-то передернуло. — Ух, ты, как пробирает! — удивился он. — Погоди, а какой критерий победы? Как мы определим победителя? И кто его определять будет?

— Ну, кто первый скажет, что ему хватит, тот и проиграл. Как-то так.

— А если никто не скажет?

— Тогда, этсамое, ничья. И продолжим в другой раз.

— Бабский подход, вообще-то.

— Как так? Почему?

— Потому что победитель должен быть определен, не выходя из-за стола.

— Ладно, заметано. Останется только один. А кто упадет на стол…

— Или под стол!

—…или свалится под стол, тот молодец!

— Господи! Какие глупости!

— Нет, совсем не глупости! Мы же поспорили.

— Правда? Пьянствовать, это еще хуже мак-дак работы.

— Какой работы?

— Бестолковой. Без толку терять время — преступление. Перед личностью.

— Чьей личностью?

— Моей, до других мне дела нет.

— Ну, знаешь, по рукам ударили — все. Обратного хода нет. Слышал, как купцы в прежние времена? Об заклад побились — все, дело чести. Умри, но выполни договор.

— Или выпей ведро шампанского.

— Выпей ведро шампанского. В нашем случае — виски.

— Господи! Мы же умные люди!

— Естественно, умные. Кто говорит иначе?

— Знаешь, для чего человеку дан его мозг? Как материальное вещество?

— Ну, расскажи. Для чего?

— Мозг нужен человеку для того, чтобы усиливать удар головой — и ни для чего больше. Чем тяжелей мозг, тем сильней удар. Вот поэтому детей надо сызмальства учить работать головой.

— Сильно сказано. Но, по-моему, этсамое, звучит как-то не по-писательски.

— Я и не писатель. Я сетератор.

— Все равно, этсамое, гуманист должен быть.

— Гуманизма во мне мало. С Гулькин этот, нос, ха-ха. Схема работает, одна лишь схема, и ничего больше.

— Расскажи про схему.

— Не хочу. Потом как-нибудь. Ты лучше объясни мне, почему я нигде не вижу наших покеристов? Где эти, Загул А. и Алексей З.? Они что, все уехали? Почему мы тогда остались? Нас что, бросили?

— Они никуда не уехали, дружище, играют в покер. Устроили свой турнир, в котором мы не участвуем. Тебя же приглашали! Ты что, забыл?

— Может быть. Где играют?

— Здесь, в ресторане. Я договорился. Вон дверь, видишь? За ней. Тут, оказывается, много еще помещений.

— А, значит, и на первом этаже тоже…

— Что, тоже?

— То же самое… А девчонки?

— Девчонки с ними, там.

— Что, и Агафья Борисовна?

— О нет, Агафью Борисовну не заставишь. Она у меня вообще не любительница ресторанов. Госпожа моя Клеропатра в номере, телевизор, должно быть, смотрит. А то и спит уже вовсю, это более вероятно.

— Не боишься, жену оставлять одну, без присмотра?

— Нет, не боюсь. Она за себя постоять может. К тому же, честно говоря, это я обычно под присмотром… Так что, наслаждаюсь свободой.

— Я тоже хочу наслаждаться. Я тебе сейчас расскажу, мы все рождены для наслаждений… Только я почему-то никакого наслаждения не ощущаю… Странно.

Еще бы, не странно. Обычно Нетрой умел радоваться тому, что было, и наслаждаться тем, что имел. Но сегодня все было по-другому. Сегодня он ощущал себя рыбой, которая находится в аквариуме с неправильной водой. Рыбой еще не снулой, но около того. Воздух вокруг него вел себя как вода, отделяя от других людей вязкой преградой и замедляя все движения. Он увидел, как на эстраду поднялась певичка, привычным жестом схватила микрофон за шею и запела. Еще одна странность, он слышал ее голос, но совсем не слышал музыки, хотя музыканты возле нее присутствовали и интенсивно двигались, извлекая звуки. Но голос — это уже хорошо. Сейчас станет легче, подумал он, сейчас.

Аквариум. Все текло, кружилось и пузырилось.

Мимо, похожий на отражение в залитой дождем витрине, проплыл рыжий хвост какой-то невероятно красивой рыбки. Рыбка смотрела на него зелеными глазами. Ему показалось, что он узнал ее. Да, узнал. И, черт возьми, вот эта рыбка могла бы принадлежать ему. Понять бы только, нужно ли ему это? Он не уверен, не знает. И оттого, что не знает, берет все время чужое. Но мы ведь всегда норовим взять чужое, верно? Значит, таков закон жизни? Значит, это правильно? А вдруг он и в этот раз ошибся? Откуда-то вновь вылезло, поднялось из глубин давно затопленное в душе чувство вины. Опять, Господи! Зачем? Это такая тяжесть… Странно еще, что сопутствующей опасности он не ощущал — как должен бы был. Значит, ее нет. А рыбка есть. Он повернулся, сопровождая рыбку взглядом, но тут локоть, на котором голова его покоилась все время, пока он предавался созерцанию и размышлениям, соскользнул со стола, и это сопровождалось грохотом. Раскатами, гулом возбужденной бронзы. Нетрой изумился напоследок, какой же у него все-таки большой мозг. И голова, просто скифский волшебный котел.

— Вот и молодец. Хоть и слабак, — произнес в каком-то смысле эпитафию господин Клер. Он едва успел перед самым обрушением сдвинуть тарелки в сторону, так что Феликс, его словами, нисколько не опаскудился. Придерживая голову писателя от дальнейшего соскальзывания из положения неустойчивого равновесия, Борис Нифонтович снова подал знак рукой, тем же элегантным жестом. Два качка, два мальца, те самые, которых ранее заприметил Феликс, давно уже съели свои шницели и, похоже, сигнала только и ждали. Они быстро поднялись с мест, подошли и, подхватив совсем расслабившегося Нетроя под руки, вывели его на улицу.

На крыльце, подпирая спинами ажурные перила, друг напротив друга, застыли в ожидании двое в кепках-восьмиклинках. Они молча курили, жуя мундштуки папирос и щурясь от едкого дыма. При появлении Нетроя один из парней повел в его сторону острым подбородком — глаза его при этом под навесом козырька сверкнули, как огонь на болоте, с мгновенным отражением в темной воде.

— А вы что здесь делаете? — объединив взглядом обоих братков, спросил один из мальцев отрывисто, будто пролаял. Ничего не ответив, обладатели кепок рывком оторвались от перил и, легко сбежав по ступеням, погрузились в вечерний сумрак, точно утки в воду нырнули.

Голубой электрический свет накрывал площадь и небольшую часть пространства вокруг нее куполом, что было дальше, за его пределами, неизвестно. Может, и ничего не было. Звезд, во всяком случае, разглядеть было невозможно, ни одной. Единственным способом выбраться из-под лилового колпака выглядел пешеходный мост над Магистралью. От ресторана так и казалось, что дальний его конец растворился в воздухе и повис без опоры, стертый туманным мороком наполовину. Туда, на мост, и повели Нетроя дюжие мальцы. Феликс, надо сказать, прогулке не противился, напротив, хоть и обвис на плечах у сопровождающих, и голову уронил на грудь, но ногами как-то пытался передвигать самостоятельно, облегчая им задачу.

— Может, надо вещи его забрать? — спросил один молодец другого.

— Шеф сказал, оставить все как есть, — отрезал первый.

— Ну, раз шеф сказал…

Когда до нижней ступеньки лестницы оставалось не более пяти шагов, стукнула дверь, и на крыльцо ресторана выбежала немного растрепанная Эвелина Висбальдовна. Грудь, рвущаяся из блузки, вздымалась, дыханье было неглубоким и прерывистым, а воздух она хватала ртом.

— Эй, эй! — окликнула она мальцев с крайней тревогой в голосе. — Вы куда это его повели?

Снова ударила дверь, и рядом с Эвелиной появилась рыжеволосая Нина Федоровна, тоже растрепанная и встревоженная.

— Оставьте его немедленно! — подала и она свой голос в защиту беспомощного Феликса, и сложила руки на груди домиком, словно предполагала укрыть его там.

— Ты гляди, планеты сошлись сегодня ночью, — усмехнулся малец номер один. — Кто бы подумал, что такое возможно?

— Идите отсюда, — посоветовал сестрам номер два. — И лучше вам сразу же забыть обо всем.

— Если не хотите, чтобы ваше заведение случайно сгорело, — добавил аргумент первый.

Вдруг из-за угла дома, где был вход в гостиницу, выскочило какое-то животное, очень похожее на таксу, только с торчащими ушами, и, царапая по асфальту когтями коротких лап, бросилось наискосок через площадь. По виду, животное казалось совершенно диким, и его недвусмысленно агрессивные намерения, кроме стремительности, выдавали горящие углями пара оранжево-алых глаз. Быстро нагнав группу, оно немедленно вцепилось одному из мальцев в ногу.

— Ой, крыса, крыса! — заорал тот и задрыгал ногой, стараясь освободиться от повисшего на штанине зверя. — Ай, кусается! Тварь! Вскоре ему удалось нападавшую животину с себя сбросить. Упав, крыса подскочила, как мячик, и кинулась в новую атаку. Однако малец уже был начеку и встретил ее, набегавшую, ударом острого, как железнодорожный костыль, носка туфли. У крысы екнуло что-то внутри, она глухо хрюкнула, задохнувшись, и в следующий миг взлетела высоко, как бескрылый нетопырь, не до неба чуть. А потом, сорвавшись со скользких небес, мокро шмякнулась жирной тушкой об асфальт, будто ляпнулся сырой бифштекс на сковородку. И прилипла к нему, намертво. Все замерли, ожидая, что она снова взовьется, но нет. Через минуту стало заметно, как из-под ее головы стала расползаться тень. Странная тень, потому что ползла она в сторону ближайшего фонаря.

— А вот за это ответишь, гаденыш! — медленно, сквозь стиснутые зубы процедила Эвелина Висбальдовна и пикой наставила на мальца палец с длинным острым ногтем.

Малец ничего не ответил на угрозу. Он какое-то время оторопело смотрел на поверженную крысу, потом что-то сглотнул, передернул плечами и, обращаясь к напарнику, кивнул:

— Пошли!

За мостом, на другой стороне Магистрали и за пределами освещенного купола, в темноте предместья их ждала машина. Мальцы как раз с превеликим трудом загружали совершенно расслабившегося и переставшего оказывать им хоть какую-то помощь Нетроя на заднее сиденье джипа, когда по деревянным ступеням дробью простучали шаги — будто горох ссыпали с самого верха. Кто-то спустился с моста, а потом неожиданно звонко прозвучало рядом:

— Стоять! Ни с места! Отпустите заложника или буду стрелять!

Крайним снова оказался тот же малец, которого покусала крыса. От неожиданности он слегка оцепенел и, как выразился бы сам, если бы сообразил — дриснул. Медленно подняв руки перед собой, он так же медленно повернулся. Перед ним стояла девица, сущая пигалица с кудряшками, и, сложив пальцы обеих рук пистолетом, наставляла их на него. Парень и так был мрачноват по натуре, а после этой истории с крысой и вовсе не был склонен шутить.

— Тебе чего? — выставив вперед челюсть, спросил он налетчицу.

— Вы куда это писателя везти намылились? — спросила девица. И снова потребовала: — Отпустите его немедленно!

— А то что? Стрелять будешь? — поинтересовался малец с плохо скрытым сарказмом в голосе. Он враскачку приблизился к девушке вплотную, пока ее палец не уперся ему в грудь. — Ну, что? Пуф!

Девушка вздрогнула, а громила следующим движением, неожиданно резким, схватил ее в охапку и быстро затолкал в машину, к Нетрою.

— И не дергайся, а то придушу, — велел он ей.

— На кой черт ты ее берешь? — недовольно пробурчал второй малец, занявший место водителя.

— Не оставлять же ее здесь? Как-никак, свидетель.

— Свидетель, ага. Кто ее спрашивать будет? И кто ей поверит? Гонишь, да?

— Вот и да. Поехали!

— Шефу это не понравится.

— Ему решать.

Глава 8

На Пионерке

Разве удивительно, что день начинается с просыпания? Собственно, когда встал, тогда и утро. Другое дело, что утро утру рознь. И если, например, вчера поутру Нетрой был абсолютно счастлив, то теперь такого он о себе сказать не мог. Абсолютно.

Начать с того, что проснулся он от неприятного, отвратительного ощущения. Вот, не любил он, когда кто-то забирался к нему в нос соломиной. Вот, ненавидел! А тут кто-то таки залез! Он нащупал эту соломину, смял ее в кулаке и, выдрав с корнем из носу, отшвырнул прочь, а потом открыл глаза и с мрачной радостью предощущения немедленного убийства принялся вращать глазами, пытаясь рассмотреть мерзавца или мерзавку, имевшую наглость поутру заниматься такой, блин, херней.

Никого он не увидел, ни мерзавца, ни мерзавки. И вообще, вид ему открылся странный весьма, и ракурс, и угол зрения, и то, что угодило в кадр — все казалось необычным. Он даже озадачился, а кто, собственно, вот это все наблюдает? Или, иначе: чьими глазами и на что ему приходится смотреть? Ведь не мог же он сам здесь быть? Ведь не настолько же он вчера того… этого…

Собравшись силами и проведя цепочку довольно сложных размышлений, а если точней, усвоив и проанализировав последовательность не вполне явных, перетекавших одно в другое ощущений, он пришел к выводу, что да, это он сам смотрел на мир, своими глазами, больше как бы и некому. Самым явным тому доказательством служила саднящая на лбу царапина от вчерашнего гвоздя. Если, конечно, они не у всех подряд имеются.

Но вот где он находился? Вопрос…

Иде я нахожусь, подумал он и напрягся в попытке активировать личную когнитивность.

На мир он смотрел с уровня подстилающей поверхности, и наблюдал ее в виде пола из струганных, но не крашеных досок, распространявшегося светлым разливом в разные стороны. Там, дальше, его что-то ограничивало, что-то основательное, но пока ему было не до осознания ограничений — не хватало сил и ресурсов. Следующее, что он увидел, было сено, или солома, сразу и не разобрать, на котором (которой) он лежал. Ага, значит, на полу сено, на сене он. Логично и вполне допустимо. Хлев, что ли? Но где тогда другие обитатели хлева, и как он сам здесь оказался? Он обратился к памяти, чтобы узнать подробности происшедшего с ним, но та высокомерно повернулась к нему спиной, оставив в полном неведении — то ли сама затруднялась, то ли дулась на него по неизвестной причине.

Странно, но ощущения, что он чего-то такого набедокурил — такого глупого ощущения у него не было. Ведь когда накануне вечером что-то совершаешь неприличное, или попадаешь в какую неприятность, то поутру сразу чувствуешь — было, даже если не помнишь, что. А тут — ничего подобного. Зато невесть откуда возникло ощущение, будто в комнате все же еще кто-то есть. Ну, в смысле, помимо него самого, и того чувака, который лежал на сене на полу. Он перевел взгляд в сторону, откуда, опять же, по ощущениям, падал свет, и распознал на фоне светлого прямоугольника темный силуэт.

Силуэт был неподвижен и на его мысленные запросы и посылы никак не реагировал. Пришлось самому пошевелиться к нему навстречу.

Он выставил локоть и, взобравшись на него, как на холм, методом перекатывания, некоторое время в таком шатком весьма положении, закрыв глаза, просил вселенную быть к нему снисходительней, быть спокойней и благодушней, не беспокоить своими выкрутасами, позволить, наконец, хоть в какой-то мере прийти с ней в равновесие. Как только ему показалось, что качка достаточно утихомирилась, он рискнул вновь раскрыть глаза, и впустил в них реальность.

Реальность нарисовалась вполне приемлемой, и совсем не угрожающей, но не понравилась ему своей непохожестью на то, что он видел, и совсем недавно, раньше. При том, что хотелось как раз традиционного и основательного. Хотелось пива.

Феликс подумал, что какая-то странная выдалась эта поездка на турнир по покеру. То есть, покера в ней практически никакого не было, лишь редкие, ни к чему не обязывающие разговоры, а вот алкоголя… Давно уже он не пил так много, как за последние три дня. Собственно, да, он любил выпить — и выпивал! — рюмочку чего-нибудь эдакого, приличного. Чтобы составить мнение о напитке и поднять настроение, а никак не нажраться. Но вчера, похоже, именно это и произошло. Странно, а не должно было. Ведь в последний раз такое с ним случалось в далекой юности, когда он был, в соответствии с возрастом, глупым и неопытным подростком.

Он напряг память, пошевелил мозгами, но тщетно. Кроме отчетливого поскрипывания и похрустывания под жесткой коркой скальпа — ничего. Последнее, что ему помнилось, это ресторан, певица на эстраде и ее голос. Стол опять же, и господин Клер напротив. И что-то еще…. Кажется… Где, кстати, Борисфен Нифонтович? И как он сам оказался здесь, в этом амбаре с деревянным полом из некрашеных досок? Писательский инстинкт, несмотря ни на что, работал, он продолжал фиксировать детали. Стены комнаты, кстати, тоже были обшиты деревом, что и делало ее похожей на амбар. Он сразу заметил, сразу… Комната была сухой, и пахло в ней, кроме сена, какой-то бакалеей, что подтверждало догадку про истинное предназначение помещения.

Господи! Его откровенно мутило. Не хватало еще, подумал он. Надо держать себя… внутри. Хотя, это было бы выходом. Будь он один. Кстати!

Он перевел, морщась от его яркой настырности, взгляд на световое пятно.

У небольшого окна на широкой лавке, застеленной какой-то овчиной, обняв колени, сидела девица, которую он сразу узнал, несмотря на то, что она неотрывно смотрела в другую сторону, в окно, наружу, и на его шевеления никак не реагировала. Да, да, эти кудряшки, этот изгиб шеи, эта посадка головы. И, черт побери, пренебрежительные, демонстративно независимые плечи.

Феликс откинулся обратно на спину, закрыл глаза рукой. Вот, умеют же некоторые! Еще слова не сказала, а ощущение такое, будто изваляла в чем-то липком. Отравила презрением. Захотелось провалиться туда, где ничего этого, неприятного и позорного, не было. Но, с другой стороны, существовала настоятельная необходимость определиться, с местоположением, и вообще, и с ней, настоятельностью, приходилось считаться. Уступая плохо формулируемому ментальному побуждению, он с трудом, с неприятным ощущением боли, прочистил горло.

— Эй! — позвал он соседку по комнате. — Как там тебя? Лимбо!

Существо с кудряшками нервно дернуло плечом, как бы желая заслониться от его жизненных проявлений, потом медленно повернула голову и выжидательно посмотрела в его сторону. Именно в сторону, не фокусируясь.

— Ну? — спросила чуть погодя. Хотя, возможно это был и не вопрос.

— Может, мне все же следует звать тебя Лаурой? Эй, Лаура! Нетрой был тот еще фрукт и не любил пренебрежительного к себе отношения.

— Ненавижу это имя! — прогнозируемо отозвалась девушка.

— Тогда просвети, будь добра, что мы тут делаем?

— Вы, например, отдыхаете.

— А вообще?

— А вы что, в самом деле, ничего не помните?

— В самом деле. Иначе бы не спрашивал.

— Нас с вами сюда привезли. На машине. Ночью.

— Сюда — это куда? Где мы?

— Не знаю. Какая-то деревня.

— А где остальные?

— Никаких остальных нет. Только мы с вами. И те…

— Кто, те?

Распахнулась дверь, и в амбар вошли те, о ком Лаура рассказать не успела.

Два здоровенных парня, расставив ноги, остановились у входа. У одного в руках был, черт побери, автомат. Ни хера себе, подумал Феликс. По животу медленно расползалась инъекция холода, консервируя тошноту и прочее похмельное баловство. То есть, здраво предположил он, я, мы, здесь что, в заложниках?

— Ты смотри, оклемался уже, — сказал малец с автоматом и в свободном стиле повел стволом в сторону Нетроя.

— И отлично, не придется приводить в чувства, — ответил второй.

Они подошли к сетератору и, взяв за шкирку, попытались рывком поставить его на ноги. Но не тут-то было, даже для таких дюжих молодцов Феликс оказался чересчур тяжелым. Сто десять килограммов живого веса, шутка ли! Плюс, к тому же, давно не посещал туалет. А надо бы.

— Эй, пацаны, — слегка упираясь, попытался наладить контакт с группой подхвата Нетрой, — вы чего это?

И контакт наладился, правда быстрей и жестче, чем он ожидал. Малец больно ткнул ему в ребра автоматом.

— Пацанов здесь нет, понял! — сказал он. — Повывелись все. Ну-ка, вставай быстро, пока дырку тебе в боку не сделал!

— Давай-давай! — тянул его за шиворот второй. — Шеф ждет, а он ждать не любит!

«Шеф? Что еще за шеф»? — думал Нетрой, вставая. Процедура оказалась не из легких, его все-таки изрядно покачивало, но мальцы, крепкие, как быки, подпирали его с двух сторон, так что ничего, справился.

Лимбо вскочила было на ноги, но один из мальцев цыкнул на нее, и она тут же села на лавку обратно.

За дверью Нетрой уперся намертво.

— Не, пацаны, — сказал он угрюмо, — сначала отлить. Иначе никак.

— Здесь нет пацанов… — опять взвился тот, с автоматом, он, похоже, был психованным, но напарник его урезонил: — Да ладно тебе, не заводись. Чуваку на самом деле надо. Они отвели Феликса в туалет типа сортир, и предоставили возможность вкусить блаженства облегчения. Вкушал писатель долго, минут семь, попутно пытаясь сообразить, что все это значит. Сообразить не удалось, наверное, потому, что соображалось плохо, и он перестал понапрасну напрягаться.

— Я весь ваш, — выдавив из себя последнюю каплю и застегнув штаны, сообщил он мальцам.

Двор, по которому его вели, был наполнен туманом, как лоток сахарной ватой, так что ничего толком Феликсу разглядеть не удалось. Угадывались контуры каких-то построек, да призраками там и сям плыли и колыхались чахлые деревца. Пришло на ум, что, если судить по туману, он, возможно, находится в той деревне, которую старик-самокрутчик назвал Пионеркой. Знамо дело, ага. Они прошли по бетонной дорожке, которая поворачивала несколько раз под разными углами и в разные стороны, сбивая маршрутизатор с толку, и через низкое крыльцо попали в дом. Там миновали короткий темный коридор и оказались в большой комнате, ярко освещенной старинной люстрой в стиле модерн с выпуклым матовым пузырем-стеклом в качестве абажура. Люстра висела на бронзовых цепях с плоскими звеньями фигурного чекана. Нетрой вспомнил, как всегда не ко времени, что увидел такую в доме у одной старухи и, как говорится, проникся. Старуха продать ему свою почему-то отказалась, он же до того возжелал себе подобную, что долгие месяцы из страсти и упрямства, гонялся за ней по антикварным лавкам города, да все без толку. Там не нашел, а здесь — пожалуйста, висит под потолком.

Тут, на свету, Нетрой, наконец, разглядел, что его так раздражало в эти минуты. Шедший впереди малец, оказывается, был в белых кроссовках, напяленных по-деревенски напробоску, и его голые пятки, мельтеша перед глазами, вызывали новые приступы тошноты. Поэтому, когда они в комнате остановились, никогда не откладывавший в долгий ящик доведение своего мнения до контрагента, сетератор тут же высказался по этому поводу.

— Ну, ты и вырядился! — сказал он охраннику. — Как дикий селянин. Колхозан! Костюм и кроссовки, да еще на босу ногу. Тьфу!

Малец медленно повернулся и оторопело посмотрел на Феликса. Кулаки его пришли в движение и, да, они представляли серьезную конкретную опасность. Но, подумал Феликс, мои-то ничуть не меньше, и, кстати, не легче. И настроение подходящее, вот посмотрим еще…

Ничего он не посмотрел. Как говорится — не в этот раз. Зато снова почувствовал, как ствол автомата уперся ему в спину. Он только крякнул и, подняв руки, повертел раскрытыми ладонями, демонстрируя чистоту помыслов и намерений. И, как ни печально, отсутствие возможностей что-либо предпринять.

— Ну, что же ты, голубчик? — раздался низкий хриплый голос. — Объясни господину писателю, почему ты так… вырядился?

Нетрой так засмотрелся на люстру, да потом еще отвлекся на пятки охранника, что не сразу обратил внимание на сидевшего у стола мужчину. А зря, главное нужно замечать сразу, выделять, видеть, а опасность еще и чуять — только такой подход дает некоторый шанс выжить.

Охранник повернулся к говорившему.

— А что тут объяснять, шеф? — сказал он, и в голосе его проскользнули несколько плаксивые нотки. — Вчера ночью в лужу залез, темно же, ноги и промочил нафиг. Пока туфли с носками высохнут, вот, хожу в кроссах.

— Вас удовлетворил ответ? — спросил шеф у Нетроя.

Тот пожал плечами.

— Да я так, к слову просто отметил.

— Вот видите, вы к слову что-то сказали, просто так, а Болека, насколько я его знаю, обидели смертельно. Он таких вещей не прощает. И если вы еще захотите что-то просто так отметить, я его сдерживать не буду. Сами понимаете, надо заботиться о своих людях, и поддерживать их. Кстати, с дресс-кодом у нас обычно строго. Присаживайтесь! — он указал на место за столом напротив себя.

— Наверное, вам хотелось бы что-нибудь выпить? После вчерашнего? — предположил хозяин доброжелательно улыбаясь, когда Феликс, несколько обескураженный его словами, занял указанное ему место. Судя по всему, о вчерашнем шеф что-то знал. — Чего желаете?

— Пива, если можно.

— Можно, отчего нет? Принесите пива господину писателю!

Пока Болек ходил за пивом, Феликс, задрав голову, разглядывал люстру, однако мысли его были далеко от этого шедевра декоративно-прикладного искусства. Куда это меня занесло, думал он, и во что это я вляпался? Ответа у него не было, но, надо полагать, он скоро воспоследует. И все тогда разрешится к всеобщему удовлетворению. Он все еще лелеял надежду, что происходящее не более чем случайность. Недоразумение. Размышления его прервал вернувшийся в горницу малец, который поставил перед ним запотевшую бутылку Туборга и стакан. Неплохо, отметил Феликс автоматически.

— Ну, вы идите пока, — отдал мужчина распоряжение.

— Шеф, как же? А вдруг он, того, психовать начнет? Смотрите, какой лось здоровый!

— Нет, не думаю, он же не самоубийца. Ведь вы не самоубийца, я правильно понимаю, господин Нетрой? Глупостей делать не будете?

Нетрой пожал плечами и взялся за пиво. Глупости подождут, прежде всего — пиво.

— Вот видите, — сказал шеф. — Человек адекватно воспринимает ситуацию. Но и вы тоже далеко не уходите. Побудьте за дверью.

— Хорошие ребята, — улыбнулся мужчина, когда мальцы вышли и прикрыли за собой дверь. — Болек и Лелек я их называю.

— Почему так?

— Мультфильм был такой когда-то, во времена моего детства. Не смотрели? Парни похожи на ту, мультяшную парочку.

— Но у них же есть настоящие имена?

— Разумеется, есть. Только вам зачем их знать?

— Да, — согласился Феликс. — Мне это ни к чему. Давайте поговорим о том, что я знать должен.

— Давайте, поговорим. Для этого вы здесь.

Только теперь, глядя поверх стакана с пивом, Нетрой разглядел того, кого мальцы именовали шефом. Это был мужчина лет пятидесяти, по ощущениям, годов на пять старше его самого. У Нетроя была эта способность, почти безошибочно определять возраст людей по тем отметинам, которые оставляла на их лицах жизнь. Причем, знаки он видел не только внешние, вроде шрамов и морщин, но и те, которые лежали на сердце или судьбе испытуемого. Вот и по виду хозяина, по блеску светлых глаз за толстыми стеклами очков, по спокойной, веской манере держаться и говорить, он сделал вывод, что судьба за его плечами стояла сложная и горькая. И еще чувствовалось, что человек привык повелевать, принимать трудные и жесткие решения — и так же, ни минуты не колеблясь, примет решение о нем. Если еще не принял.

Густые седые волосы, расчесанные на гладкий пробор, чуть отросшие, но видно, что не запущенные, что это такой он фасон держит. И усы, тоже густые, седые и довольно длинные. Худое лицо, бледное, только густой румянец, как два царских медных пятака на щеках. Крупный прямой нос, однако, назвать его носатым, или носаном, это перебор. Бросились в глаза спокойно сложенные на груди руки с чрезвычайно длинными пальцами и тонкой сухой кожей. Руки человека, не только не привыкшего, но которому и противопоказано сжимать в них мотыгу. Также обращала на себя внимание его манера держать спину прямо, так, будто к ней привязали фанерку. Нетрой подумал, что эта особенность могла быть следствием старой травмы или ранения спины. Вот он и на стуле сидел, не откинувшись на спинку, как делает большинство людей, а прислонившись к ней всей долготой позвоночника, вытянув вперед, и перекинув одну через другую, ноги в легких валенках на резиновом ходу. Он и одет был во фланелевую рубаху и меховую жилетку поверх нее. Мерзнет, что ли, подумал Нетрой.

Помимо хозяина, Феликс, хоть и бегло, но окинул более пристальным взглядом и обстановку комнаты тоже. По правде говоря, изучать было особенно нечего, в помещении, кроме стола, из мебели имелся еще только высокий буфет в стиле модерн, светлого дерева, с бронзовой фурнитурой и граненными стеклами в дверцах. Про стол сказать он ничего не мог, кроме того, что тот был круглый по форме и закрыт ниспадавшей чуть не до пола отличной белой жаккардовой скатертью. А вот стулья, да, были выполнены в том же самом стиле модерн. И тут вырисовывался странный выверт психологического портрета, говоря прямо, бандита, явно зацикленного на последнем большом стиле. Или не последнем? Черт его знает. Но, надо полагать, что и дом внешне имеет те же признаки, а, значит, по ним его вполне можно будет найти. Если удастся выяснить… Если будет возможность.

Шеф спокойно ждал, пока писатель рассматривал его в доступном для обозрения интерьере, но не позволил процессу затянуться.

— Ну, что, все изучили? — подвел черту он.

— Я вас узнал, — заявил в ответ Нетрой. — Верней, я знаю, кто вы такой.

— Вот как? — шеф поднял брови. — И кто же я, по-вашему?

— Вы Малецкий. Тот самый, который Ночной комбат.

Хозяин сухо рассмеялся, будто развернул пергаментный сверток. И скоро свернут его обратно.

— Нет-нет, — сказал он, отсмеявшись. — Не приписывайте мне того, чего не нужно приписывать не только мне, но и никому. Моя фамилия Спенсер, если уж на то пошло. Верно, обычно я это не афиширую, но вам скажу, потому что… Потому что вас ведь здесь все равно никогда не было.

— В каком смысле? — Феликс со стуком опустил на стол стакан, из которого намеревался сделать очередной глоток Туборга, да так и не сделал. — Что значит, меня здесь не было? Что вы имеете в виду? Ух, как стало ему тревожно! Как заколотилось сердце!

— То и значит. Ведь вы и сами личность в определенных кругах легендарная, правда? К сожалению, мы с вами никогда не встречались.

— Думаю, не стоит переоценивать мою скромную известность довольно узкому кругу читателей. Нетрой уже ругал себя за то, что похвастался своей осведомленностью, сболтнул про Малецкого. Теперь вот он пытался усмирить сердцебиение и вырулить куда-нибудь на более спокойную воду.

— А ведь я имею в виду вовсе не вашу известность как писателя, действительно, скромную, — спокойно продолжал вести разговор в выбранном русле человек, назвавшийся Спенсером. — И не как победителя мировой серии в покер.

— А что же еще? Не понимаю. Все другие мои достижения глубоко в прошлом. На что вы намекаете, господин Спенсер?

— Я намекаю на другую вашу ипостась, тайную, слава которой гремит по всему причастному интернету миру.

— Решительно не понимаю, о чем вы говорите! И протестую!

— Погодите протестовать. Скажу вашими же словами: я вас узнал. Да, я знаю, кто вы такой на самом деле. Вы Папа Сью.

— Что?! Я?! О, нет, Господи! Конечно, нет! — вскричал совершенно ошеломленный Феликс. Он почувствовал, как вскипела в теле кровь, словно с ним случился внезапный приступ кессонной болезни. Но скорей всего это был страх. Давно он его не испытывал, и, черт побери, как же это неприятно!

Господин Спенсер, грустно улыбаясь, покачал в ответ головой.

— Я и не ждал, что вы тут же во всем признаетесь. Да и никто бы не признался, окажись на вашем месте. Назваться человеком, за голову которого назначена такая солидная премия, было бы, по меньшей мере, предосудительно. Но лично мне этого и не нужно, вашего признания. Я знаю то, что я знаю.

— Уверяю вас, это ошибка! — продолжал настаивать на своей непричастности к чужой славе Нетрой. — Грехов у меня немало, было и есть, это правда, но, тем не менее, хакерством я не увлекался никогда. Папа Сью какой-то! Надо же! Он был в отчаянии, потому что видел, что все его уверения в непричастности, вообще все его слова пролетают мимо ушей этого Спенсера, или как там его. Он только кивал, как китайский болванчик, с ужасной приклеенной улыбкой. А ведь у этой явной, бесспорной ошибки могли быть очень плохие последствия. Вот насчет последствий Нетрой всегда знал наперед. Чуйка, ничего не попишешь, работала исправно. Очко тонкой организации.

— Только не рассказывайте мне, что вы не знаете, кто такой Папа Сью.

— Ну, нет, я, конечно, слышал про него. Но только слышал, не более. Никогда не встречался и даже не виделся.

— Хорошо, чтобы вам не пришлось и дальше попусту изворачиваться, и чтобы сберечь нам немного времени, я расскажу, как видится это дело нам, — господин Спенсер покрутил усами, потом приподнял очки и под ними потер глаза. Помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил. — Дело в том, что нам оказался нужен Папа Сью, и мы его искали. Причем, нужен он нам был живьем, понимаете? Физической единицей. Разумеется, мы в курсе, что его никто никогда не видел, никто с ним не встречался и не знаком, и что многие даже сомневаются в том, что он — фигура реальная, а не вымышленная, не фантом, не мистификация. Знаем, все знаем. Но ведь остаются взломанные им организации и похищенные деньги, и это не вымысел, мы знаем точно, в том числе и потому, что, в некотором роде, пострадали сами. Помимо всего прочего, нам на этого человека было указано.

— Кем было указано?

— Об этом позже, не забегайте вперед. Да, так вот, нам было указано, и была поставлена задача: найти этого человека и доставить живым. Мы вынуждены были за нее взяться. Конечно, начали со сбора информации, и ее анализа. Информации было совсем немного, почти ничего, что, учитывая род деятельности Папы Сью, не удивительно. Но потом на одном из интернет-сайтов мы наткнулись на любопытную переписку. И сайт сам тоже оказался любопытный, специализированный, если можно так выразиться. На нем, говоря современным языком, тусуются причастные IT-сфере деятельности: программисты, разработчики, хакеры… Часто все перечисленное в одном лице. Высокие технологии, куда теперь без них, и им соответствующее высокое интеллектуальное сообщество. Так вот, каково же было наше удивление — и, да, радость тоже — когда выяснилось, что кто-то пытается выяснить то же самое, что и мы! Некто, назвавшийся Дядюшкой Но, вполне открыто искал способы связаться с Папой Сью. Когда ему это якобы не удалось, он стал контактировать с кем-то по имени Мама Джо, и между ними случился прелюбопытный и вполне откровенный обмен мнениями. Такие родственные, понимаешь, связи. Вы случаем не знаете, кто скрывается под ником Дядюшка Но?

— Я. Дядюшка Но это, собственно я. Объясню.

— Будьте любезны.

— Я, как вы изволите знать, писатель, — Нетрой невольно подстроился под манеру речи господина Спенсера и стал выражаться более высоким слогом. — У меня даже бумажные книги имеются, и много. Почти все, мной написанное, было издано на бумаге. Я это к тому говорю, чтобы вы уразумели, что заниматься хакерством мне незачем. Без надобности. Я и так закрываю все свои потребности.

— Не слишком убедительно. Человеку всегда хочется больше, чем у него есть. Но продолжайте.

— А вот в творчестве я честолюбив, и весьма. Люблю быть впереди всех, номером первым, чтоб со мной считались, чтобы мной даже, чего скрывать, восхищались. К тому же, это полезно в маркетинговом плане. И я задумал написать книгу о хакерах, сюжет раскрывать не стану, но вот главного героя я собирался полностью списать с Папы Сью. Да, я слышал это имя! Но слышать что-то не преступление, не правда ли? И да, я хотел с ним встретиться лично, об этом и пытался договориться, только у меня ничего не вышло. Ни лично встретиться, ни даже заочно поговорить не удалось. Кто такой или такая Мама Джо, я не знаю, но явно не Папа Сью, и все, что он мне рассказывал, мало меня волновало. Короче, это все было не то, на что я рассчитывал. Потому и книгу забросил. Пока, до лучших времен. Не видя перед собой живого человека, я писать не умею.

— Мы провели анализ, имеющихся текстов и прочих данных, из которого следует, что все эти персонажи, Папа Сью, Мама Джо и, разумеется, Дядюшка Но, суть, одно и то же лицо.

— Чушь несусветная! Глупости все это! — взвился Нетрой. Ему хотелось разнести все к чертям собачьим в этой мерзкой комнатенке и намять заодно, как следует, физиономию, тоже мерзкую, этому Спенсеру, но он каким-то чудом сдержался. Чуйка подсказала, что лучше держать себя в руках, и он кое-как успокоился. Только упрямо повторял: — Ошибка все это. Глупая, чертова ошибка.

Господин Спенсер дождался, когда Феликс перестанет кипеть и напропалую отвергать неизбежное, и продолжил:

— Есть и другие признаки, или, так скажем, условия. Например, образование ваше вполне соответствует. Ведь вы IT-шник по образованию? По одному из? Вот. Да и насчет ваших расходов имеются кое-какие сомнения. Простите, что пришлось считать деньги в чужом — вашем — кармане, но, тем не менее, мы посчитали, и теперь уверены, что писательством столько, сколько есть на ваших счетах, и сколько вы тратите, не заработаешь.

— Покер! Я неплохо зарабатываю покером!

— Ага, покером. Что ж, позиция ваша понятна. Позвольте вам сказать, что нас вы все же не убедили.

— Но почему?! Это же, правда! И, черт возьми, скажите, будь я этим Папой Сью — дурацкое имя, кстати, не находите? — зачем мне привлекать к себе внимание? Тем более, когда кто-то меня разыскивает? Зачем плодить всю эту родню: папа, мама, дядя? Ерунда какая-то! Я бы, правда, лучше что-то придумал!

— Тут я с вами согласен, получилось несколько, простите, убого. Может, поторопились, или подумали, что и так сойдет? Не знаю. А зачем привлекать к себе внимание? Да, собственно, именно, чтобы привлечь внимание. Вы человек честолюбивый, сами так говорите, и шум вокруг своего имени создавать умеете. Знаете, я допускаю какую-то вероятность ошибки. Относительно вас. Ну, может быть, просто все сложилось так, что на вас указывает. Может быть. Три процента, не больше. Но это в конечном итоге не так уж важно, потому что ничего не меняет.

— Почему? Как это, не меняет? Но мне-то как раз очень важно!

— Ваша позиция, чисто по-человечески, понятна, тем не менее, ваше мнение не может быть учтено.

— Но почему? Абсурд какой-то! Что я вам сделал плохого?

— Ничего. В определенном смысле, я вам даже симпатизирую. К сожалению, в этом деле имеются факторы гораздо более высокого порядка. С обычными симпатиями-антипатиями мы, безусловно, разобрались бы, но эти вещи страшные и неумолимые.

Господин Спенсер замолчал, задумался, и было видно, что глядел он на что-то действительно страшное и неумолимое, возникшее перед его внутренним взором. Он сразу как-то посерел лицом, и даже вызывающий румянец на щеках его стал почти незаметным, словно его хлоркой обесцветили. В этом состоянии Нетрой не посмел его беспокоить, тоже замолк, затаился. Лишь через несколько минут шеф, очнувшись, несколько раз помотал головой, прогоняя видения.

— Хорошо, — сказал он, через силу соглашаясь с тем, чего не мог изменить. — Вы интересовались, кто нам указал на хакера Папу Сью, как на цель? Сказать по правде, я и сам толком до конца не понимаю, кто это. Но расскажу вам историю, и что сможете, вы извлечете из нее сами. Вы же писатель, вот, обобщайте, делайте выводы… Мы свои уже сделали.

Господин Спенсер опять покрутил усами, должно быть, таким образом он собирался с мыслями или настраивался на нужный лад.

— Итак… Про тех, кто приходит с севера, из северных лесов, вы, должно быть, уже слышали? Делаю такое предположение, исходя из вашей способности во все вникать. Слышали? Хорошо. На самом деле, место, откуда они приходят, расположено не так далеко отсюда, километрах в десяти, много — пятнадцати, если по прямой. Там когда-то располагалась военная часть. Часть не простая, а секретная, так называемый БОН, батальон особого назначения. По сути своей, это была база хранения боеприпасов специального типа, ядерных. Авиационные бомбы и боевые части ракет. Оттуда это все в случае необходимости вывозилось на наш аэродром, когда он еще существовал, и подвешивалось на самолеты. Те самые, которые, как вы тоже, уверен, видели, до сих пор летают над сопками и бывшим военным городком. Так было давно, но однажды все изменилось.

Помните ту заварушку, которая случилась лет двадцать тому назад? Тоже не слишком далеко отсюда, в районе горы Кашканар? Конечно, с одной стороны, об этом инциденте все засекречено, а, с другой, всем известно, что там открылся портал в соседнее измерение, Брешью его еще называли, и из него на нас войной полезли соседи. Вы слышали же эту историю?

— По молодости лет даже пытался поступить в Особый легион. Не взяли, по этой же причине.

— Вот. Значит — знаете. А то многие сейчас уже ничего не помнят и ничего не ведают. Тогда же обстановка была очень напряженной, долго не могли справиться с нашествием, и вообще, неизвестно было, чем все закончится. Могло и плохо закончиться. Но справились. Что-то там вовремя взорвали, и портал закрылся.

— Зачем вы мне все это рассказываете?

— А затем, чтобы было понятно, откуда что идет. Дело в том, что портал закрылся не просто так, были последствия. Во время взрыва, о котором я упомянул, случился выброс неизвестной энергии, который ударил прямехонько по БОНу, батальону особого назначения. После этого удара батальон прекратил свое существование.

— Взорвался, что ли?

— Да нет, там другое. Господин Спенсер помолчал, подбирая слова, повторил: — Там другое. Только что это другое собой представляет, никто толком не знает. Короче говоря, объявилось там что-то неведомое. И потому страшное. Возможно, какая-то другая форма жизни. Да, наверное, так. Военные, те, которые в БОНе служили и там в тот момент находились, успели сообщить, что на объект напали и нужна помощь, но подробностей — никаких. Конечно, послали войска на выручку, окружили. А объект, глядь, и пропал. То есть, на его месте возникла какая-то другая реальность, лес, сопки — все это есть, а объекта на том месте, где он должен находиться, нет. Словно невидимым колпаком накрыли. Или колпаком невидимости. Послали разведку, так и она пропала там, сгинула, ни один не вернулся. Все очень быстро происходило, очень быстро. Войска отвели назад, поставили кольцом вокруг, оцепили все. А что еще делать? Бомбить не станешь же, там, как-никак, атомные бомбы складированы. Думали, опять начнется, новая Брешь появится. Слава Богу, этого не случилось. Вот с той поры все в таком положении и сохраняется.

— Интересная история, — выдохнул, заслушавшийся, Феликс. — Только не для того же вы меня похищали, чтобы истории рассказывать?

— Слушайте пока, недолго осталось. Равновесие сохранялось довольно долго, но в какой-то момент ситуация стала развиваться дальше. Появились те самые люди с севера. Кто такие, не ясно, зомби, не зомби — другие. Остановить их невозможно, убить… Убить можно, но кто же этим будет заниматься? Кроме того, некоторых из них узнают родные, знакомые. Те, которые уходят на север, потом иногда возвращаются, другими, — как их убивать? Да и за что? Они безоружные и по виду не агрессивные, за что убивать? Арестовать, в плен взять — брали поначалу. Целая психбольница ими была укомплектована, поскольку преступлений за ними не числится, но по виду они невменяемые. Только чем болеют, что с ними такое — понять никто так и не смог. Задерживать, как быстро выяснилось, тоже не выход, потому что через три-четыре дня они все равно уходят, уводя с собой конвой и других заключенных или больных. Никто не понимает, что это такое, что за явление. Они словно заразные, будто заражают окружающих так, что те на них похожими становятся. Ну, эвакуировали людей, кого смогли, кто рядом был, так эти дальше ходить стали. До нас вот добрались. Власти предупредили всех, чтобы не подпускали этих к себе и сами к ним не приближались, да куда там! У нас же тут народ вольный живет, опять же, пофигисты. Не любят, когда их жизни учат и что-то указывают, тут же все наперекор делают. Им только одно подавай: наливай! Вот и…

— Что вам сказать, господин Спенсер? — Нетрой накрыл голову ладонью, несколько раз, с силой прижимая, прошелся ей по коротким, жестким волосам. — Я мог бы и покруче историю сочинить.

— Не сомневаюсь. Беда в том, что это вовсе не сочинение, это правда. Но теперь ситуация изменилась так, что эта правда непосредственно коснулась нас с вами.

Феликс Нетрой в своей живой манере хотел было возразить, но шеф движением руки остановил его.

— Я еще не закончил. Месяц назад они увели моего сына Генри, туда, к себе. Я корю себя за это, хотя мне казалось, что все необходимые меры предосторожности были приняты. Видимо, недостаточно. Кроме того, как выяснилось, они целенаправленно охотились за ним.

— Зачем?

— Им нужен был я. Но до меня они не добрались, а к сыну подходы нашли. В общем, не знаю, откуда, но они пронюхали про то, что мы обладаем, скажем, так, связями и некоторыми возможностями. И на следующий день после того, как Генрих, мой мальчик, пропал, сюда к нам пришел посланец от тех.

— Но кто они, те?

— Честно говоря, мы сами до сих пор этого не понимаем. К нам пришел один из этих, похожих на зомби. Просто открыл калитку и вошел во двор. А затем прошел в дом, в эту комнату, уселся и молча ждал, пока я сам не вышел к нему. Он сидел на этом самом месте, на котором вы теперь сидите.

У Нетроя импульсом возникло желание вскочить, но импульс он подавил, лишь поерзал по сиденью зудящим задом.

— Это был посланник, и когда я к нему вышел, он заговорил. Нам было поставлено условие: мы доставляем им Папу Сью, лучшего в мире хакера, а они отпускают моего сына, в целости и сохранности. Что, по-вашему, я должен был делать? Я люблю моего Генри.

— Но я ведь не Папа Сью! — воспользовавшись подходящим моментом, опять возбудился отрицанием Нетрой.

— Возможно. Хотя мы думаем по-другому, но — возможно. Фокус в том, что со стопроцентной уверенностью заключить это — вы или нет — могут лишь они.

— А если вы все же ошибаетесь? Такую возможность вы допускаете? Что тогда?

— Конечно, допускаем. Как вы понимаете, мы могли бы, и без особых хлопот, доставить сюда вас одного. Но, имея в виду возможность ошибки, мы решили подстраховаться. Для чего и был организован этот турнир по покеру. В чем неоценимую услугу нам оказал господин Клер.

— Так он один из вас?

— Нет-нет, он не один из нас. Но он один из тех, кто серьезно пострадал от Папы Сью. То есть, помочь нам, у Борисфена Нифонтовича был личный интерес. Мы к нему обратились, и он не отказал.

— И вы придумали турнир…

— Турнир как раз настоящий. Как и Татышев остров, как вам известно. Но кое-что мы, конечно, попутно придумали сами. Использовали ситуацию, нагрузив ее нужными нам смыслами.

— Что, еще что-то?

— Конечно! А вы думали, так все просто? Нет, просто, как вам, дорогой писатель, известно, только кошки родятся.

— И что же вы еще придумали?

— Не мы. Но господин Клер предложил идею, возбудить хакерское сообщество поохотиться на денежный приз турнира. Ведь кроме Папы Сью есть другие хакеры, которые своего неуловимого собрата недолюбливают. А некоторые и прямо не любят, и готовы на многое, чтобы наказать этого выскочку. Или, по крайней мере, прилюдно утереть ему нос. Был пущен соответствующий слух. Да, собственно, на том же, известном вам сайте было провозглашено состязание среди хакеров, кто из них сможет похитить призовой фонд покерного турнира. А как это лучше сделать? Правильно, находясь в непосредственной близости с одним из организаторов и главных спонсоров мероприятия.

— И все-таки я не понимаю, что вам это дает, и при чем здесь я?

— Какой же вы непонятливый, Господи! Включите свое воображение, вы, фантаст! Ведь только вас пригласили в этот тур конкретно, потому что имели на ваш счет соображения. Все остальные в поездку напросились сами, понимаете? И у нас есть все основания полагать, что один из пассажиров вагона-люкс именно Папа Сью. Поэтому, если по какой-то для вас счастливой случайности им окажетесь не вы, мы переправим туда, в зону, одного за другим оставшихся покеристов, всех пассажиров вагона, пока не найдем требуемого персонажа. Метод исключения в действии.

— А если никто им не окажется?

— Тогда и будем дальше думать.

— Вы просто сдадите этим, недругам, нормальных и ни в чем неповинных людей.

— Ничего не могу поделать, обстоятельства нас вынуждают. И — ничего личного, я думаю только о сыне, моем Генри. Я должен его вызволить.

— А зачем понадобился тем, зомби, Папа Сью?

— Этого я не знаю.

— Но какие-то предположения у вас есть?

— У меня есть предчувствия, что эта история может плохо окончиться для всех нас. Для страны, а может, даже, и в мировом масштабе. Что-то там нехорошее зреет, я бы сказал, что-то страшное. Именно поэтому я и веду с вами такую подробную беседу. Освободить сына, обменяв его на вас, для меня задача номер один. Но я не хочу, чтобы потом нас всех вместе накрыло другой бедой. Поэтому и рассказываю вам все, что знаю сам, делюсь, чтобы вы были готовы. Не представляю, к чему, не представляю. Хоть к чему-то.

— Спасибо большое!

— Чем могу!

— Для меня это означает лишь одно: мне оттуда не вернуться.

— Сожалею, но ничего не могу поделать.

— Черт побери! Говорю же вам, это не я!

Господин Спенсер только развел руками.

— Да, — спросил он в самом конце разговора, перед тем, как кликнуть своих мальцев. — А что это за девица с вами увязалась? Кто такая?

Часть II

Наедине с матрицей

Глава 9

Лимбо, или все-таки Лаура?

Все было не так.

Не так, как мнилось, как предполагалось, как хотелось.

И вообще, как оказалось, она совсем не представляла себе, во что ввязалась. И, главный вопрос, стоило ли? Что и кому она хочет доказать? И что может сделать? Вообще? Только, если чутье ее не подводит, — а когда оно ее подводило? Никогда! — все равно что-то делать придется. Не кому-нибудь, а именно ей. И чем дольше отсутствовал Нетрой, тем крепче и непреложней становилась ее уверенность в том, что добром все не кончится.

А что, разве когда-нибудь что-то кончалось для нее добром? Добро — это не про нее, это о других, так что можно не дергаться. Просто готовиться к худшему. Вот что она точно знала, так это то, что все будет максимально гадко. Как всегда. Поэтому, вот, что я скажу тебе, подруга: если хочется избежать неизбежного — следует сидеть дома. Хотя, тебе и это не поможет, потому что, как вообще можно миновать неизбежное? Подумай сама: как неизбежное может разминуться с тобой? Никак. Сиди хоть где, хоть как, хоть на чем — неизбежное придет за тобой. Иначе оно называлось бы как-то по-другому, и было другим.

Сидеть дома, да… А где он, дом? И дом ли он? И что есть дом? И можно ли называть домом искусственно сооруженную, неизвестно кем смоделированную для нас матрицу? Нет, называть-то можно, многие так и делают, но вот правильно ли это? Да этот мир — просто террариум, в котором выставленные на обозрение и хорошо подсвеченные разнообразные гады дерутся друг с другом. Единственный способ матрицу разрушить, вообще как-то ей противостоять, это воздействовать на нее тем же способом, каким она воздействует на нас. Цифра цифру бьет. Ведь нет же возможности добраться до того, кто эту цифру генерирует? Нет такой возможности. Но хотелось бы хотя бы узнать, кто это, такой умный, взял на себя функцию глобального Бога, кто неуклонно продвигает сей эксперимент. И, особо, куда он его продвигает? Всеобщая цифровизация — ни что иное, как попытка узаконить матрицу. Легализовать, не ее саму — формально, но ее суть. Никто ведь никогда не скажет: друзья, мы живем в матрице, мы от нее зависим, так давайте ее славить! На такое народ и взбунтоваться может. А вот цифровизацию вполне можно подать как благо. И пипл схавает. Ох, уж этот пипл!

Одно непонятно: я что тут забыла?

О, села на своего конька, подумала Лимбо. Самое время размышлять о матрице. Конечно, матрица ведь во всем виновата, больше никто. Она подалась к окну, расширяя угол обзора. Ничего нового это ей не открыло. Туман во дворе и не думал рассеиваться, он лишь заметно посветлел, что свидетельствовало о том, что солнце уже совсем высоко. Однако и в самый полдень растопить туман оно было не в силах. Значит, они действительно находились на Пионерке, она все правильно рассчитала. А где же еще? Больше негде. Интересно, а на этой Пионерке можно помыться? Ведь, наверное, да. От долгого сидения и лежания на овчине она вся чесалась, да и вообще, просто хотелось смыть с себя всю мерзость угнетения, и сменить белье. И тогда возродиться. Да, женщине нужен не огонь, ей нужна вода. Много и часто. А потом, конечно, и огонь, чтобы воспрянуть, чистой и в тепле. Вот не дура ли? Бросилась очертя голову неведомо куда, забыв обо всем, а теперь на что-то жалуется. И что теперь прикажете делать? Как из всего выпутываться? А ведь, не ровен час, еще дела начнутся, уже и пора бы, тогда вообще хоть вешайся. Хорошо еще, пачка Тампексов есть при себе. Кстати, а есть ли? Подтянув рюкзачок, она минуту копалась в нем и вскоре нашла, что искала, однако, настроения ей это не прибавило.

— Мазафака! — проштамповала она внешний, такой недружественный по отношению к ней, мир своими прелестными губками.

Прошла еще, наверное, целая вечность, прежде чем проскрежетал засов, открылась дверь, и в амбар ввалился Нетрой. Дверь за ним тотчас захлопнулась, а он так и остался стоять у порога, расставив ноги с накаченными ляжками и сверля ее взглядом. Взгляд у него был совсем нехороший, тяжелый, точно чугунный утюг на угольном подогреве, глазки его азиатские и вовсе сплющились, превратились в щелочки, а челюсть съехала к левому уху, так что бороду перекосило — ни дать, ни взять Бармалей в исполнении Ролана Быкова — только в два раза больше. Нравился ей этот старый фильм. Ох, ты, что-то витязь закручинился, прокомментировала увиденное Лаура. Только не ломи напрямик — нормальные герои всегда идут в обход.

Однако Феликс больше предпочитал именно напрямик. Выстояв три минуты, и не добившись никакой видимой реакции со стороны сокамерницы, он, тяжело раскачиваясь, подошел к ней и сел рядом. Лимбо подобралась, напружинилась, но позы не переменила. Писатель, округлив спину и возложив руки на бедра, — пальцами внутрь, точно Доцент в камере — вполоборота и как-то исподнизу продолжал смотреть на нее пристально и молча. На Лимбо эта демонстрация психического превосходства не действовала совсем, потому что мало на свете было людей, чье превосходство она признавала. Нетрой явно не из их числа — хотя, может она и ошибалась, тут надо было смотреть. Самое главное, признание это надо было еще заслужить. «Ну, говори, что хочешь сказать, сам говори, — сгенерировала она мысленную установку. — Я тебе облегчать задачу не собираюсь».

— Так ты Лимбо? Или ты все-таки Лаура? — дождавшись момента, когда дальше молчать будет просто неприлично, спросил Феликс. Его неприятно удивила этой девицы изначальная упертость. А ведь это была именно она, не стеснение, не волнение, тем более не глупость. Уж в чем, в чем, а в женской упертости Нетрой разбирался.

«Ну, ты и спросил, — снова подумала Лимбо. — Долго думал?» Вслух же, пожав плечами, ответила: — Как когда, смотря по обстоятельствам. Две в одной. А вообще, я же вам говорила уже, что ненавижу это имя!

— Ты давай, не дури, — жестко, с нажимом сказал Феликс. — Ситуация не та, и времени нет, чтобы ты тут дурочку разыгрывала. Все очень плохо и опасно, пойми это сразу. Выкрутиться нам с тобой — особенно тебе — будет очень сложно.

— Почему?

— Потому! Потому что люди, у которых мы оказались — недобрые люди, они благотворительностью не занимаются. У них есть свои планы, и мы в их планах всего лишь разменная монета. По крайней мере, я. А вот насчет тебя — они не понимают, совсем не понимают, кто ты такая и какого черта за ними увязалась. Ты хоть знаешь, где мы находимся?

— Откуда! Вообще, везли нас не долго. Но дорогу было не разглядеть, темень да туман вокруг, что тут увидишь? Но я, в отличие от вас, хотя бы пыталась отследить.

— Значит, мы все же на Пионерке, — заключил Феликс, проигнорировав последние слова Лимбо.

— Что есть Пионерка? И почему мы «на» ней?

— Пионерка ближайший пригород Загубинска. А «на» ней потому, что «в» ней звучит еще хуже, ибо рождает более похабные ассоциации. Пионерка, по легенде, первая жительница поселка. Она была реальной пионеркой, и ей пришлось сбежать из дому, где пионеров не любили. Черт, ничего про вчерашний вечер, после ресторана, не помню.

— Надо меньше пить, слышали такое?

— При чем здесь это? Вчера мне в питье явно чего-то намешали. Хотя как — не пойму. Ведь мы с господином Клером пили из одной бутылки. Может, и он тоже, того?

— Не знаю про него, вряд ли, — сказала Лимбо. — Во всяком случае, когда я выходила из ресторана, с ним все было в порядке. А зачем им, этим, вас похищать? Вы им что-то должны?

— Черта лысого я им должен! Я никому не должен! Они меня принимают за кого-то не того, и на этом основании… Впрочем, вот это тебя точно не касается. Тебе нужно валить отсюда, любым способом. Скажи им что-нибудь, придумай. Дурочку разыграй, вот перед ними, как ты это умеешь. Главное, отбейся от них, сбеги, спрячься в тумане и потом пробирайся в город. Хотя, и там опасно. Знаешь, в гостинице иди сразу к директору, Нине Федоровне или Эвелине Висбальдовне, все равно. Расскажи ей про все, что случилось, и она тебя спрячет. Она сможет, у нее есть такая возможность.

— Как-то это странно звучит… Их, директрис, что, две?

— Две в одной, как и ты. О, черт!

Лязгнул, громыхнул, будто свалился на пол, засов, и на пороге темницы нарисовалась давешняя парочка. Кстати, Феликс их узнал, это были те самые мальцы, которые третьего дня на вокзале, у дверей Управления, поджидали начальника станции. Не на том ли джипе они его на рыбалку возили, на котором вчера их самих сюда доставили? А, если так, значит, имеются здесь и еще люди, а эти двое просто основные помощники. Приближенные, так сказать, Болек и Лелек. «Мы с Тамарой ходим парой», — скептически осмотрев прибывших, прокомментировал он.

— Эй, ты, чертова кукла! Иди сюда! — позвал один из парней Лауру — тот, который всегда говорил больше.

Девушка, по своему обыкновению встряхнув кудрями, исподлобья глазами цвета сосновой коры посмотрела на источник звуковой волны и строго поджала губки.

— Вот, чуть что, сразу кукла! — сказала она скороговоркой. — Почему это кукла? Тем более — чертова? Никакая я вам не кукла!

— А вот сейчас и проверим, какая ты кукла, — ухмыльнулся второй. — Иди, сказано!

— Никуда я с вами не пойду! — затрясла головой Лимбо. — Вы мне не нравитесь! И доверия совсем не внушаете!

— Скажите, пожалуйста, доверия мы ей не внушаем! — обиделся малец. — Не нравимся!

— Да ты, я посмотрю, цаца! — высказался еще более определенно его напарник, тот, в кроссовках на босу ногу, кого шеф именовал Болеком. — А с цацами, чтоб ты знала, у нас разговор особый. Особый и короткий. Он быстро подошел к Лауре и, схватив ее за руку, молча потащил за собой.

— Данунах! — возразила Лимбо с неприкрытым возмущением. Вырваться она не могла, поэтому принялась интенсивно отбиваться. Только ее кулачок для громилы был, словно слону дробина, удары отскакивали от его груди, как от скалы, и даже когда она дотягивалась до его лица, тот только морщился и жмурил глаз, словно от дыма, но дела своего не бросал, продолжал тянуть. — Пусти, мразь, пусти! — пыхтя и пунцовея от натуги, вырывалась блогерша.

— Ну-ка, ты! Оставь ее! — не выдержав неприкрытого насилия, совершаемого на его глазах, вступился за девушку Нетрой. Он попытался встать, резко пойдя плечами и головой в сторону Болека, но тот, не отпуская Лауры, внешней стороной свободной руки наотмашь ударил его по лицу. Удар получился не сильный, но хлесткий, к тому же на пальце у громилы оказался крупный золотой перстень — квадратная пацанская печатка. Кожа под правым глазом Нетроя, рассеченная острой желтой гранью, лопнула, и из раны обильно брызнула кровь.

— А, черт! — вскрикнул сетератор, поневоле откидываясь назад.

— Убивают! — закричала в свою очередь Лаура и, неожиданно изловчившись, укусила мальца за тянувшую ее руку.

— Твою мать! — взвизгнул громила и, бросив девицу, отпрянул от нее. — Она меня укусила! — призвал он в свидетели напарника.

Стоявший на страже у двери малец передернул затвор автомата.

— Ну-ка, ша! — старательно огрубляя голос, произнес он веско. — А то всех положу здесь, нахрен.

В амбаре немедленно воцарилась тишина.

Ни хера себе, замес, подумала Лимбо. Находиться под прицелом автомата ей еще не приходилось, поэтому она не знала, как следует себя вести. Но подозревала, что бросаться на этих мерзавцев прямо сейчас, очевидно, будет не лучшим решением. Страха она не чувствовала, как ей казалось, только вдруг покрылась инеем застежка лифчика и прилипла к спине, заставляя ее выгибаться. Вот черт, думала девушка, скажите мне, что я тут забыла?

Все замерли на своих местах, оцепенели. Тот, с автоматом, как видела Лаура, явно себя накручивал, а вот до какого состояния он себя доведет самонакачкой, было совершенно не ясно. Психует, подумала она, видно, впервые оружие доверили. Таким лучше не перечить, это точно.

В этот момент, сказав мальцу у двери: — Ну-ка, посторонись, — в комнату вошел среднего роста мужчина лет пятидесяти, седой и с усами. Лаура его сразу узнала, а как узнала, сердечко-то ее в груди и сжалось. Ну, ладно, не сжалось, только дернулось и перешло на медленный, через три, отсчет мгновений. Ведь она уже давно поняла, что оказалась в том месте, где может с этим человеком встретиться. Но, как говорится, не чаяла. А оно — вот, случилось. В целях нормализовать пульс, она глубоко вдохнула, задержав воздух в легких, потом медленно выдохнула. Вроде, помогло. Впрочем, пусть лучше думают, что она сильно-сильно волнуется.

Господин Спенсер, а это был он, с одного взгляда оценил обстановку.

— Ты выйди, постой за дверью, — сказал он мальцу с автоматом. — Иди-иди, остынь. Ну, что вы тут за возню устроили? — не столько спросил, сколько констатировал он, когда нервный подручный вышел.

— Да вот, кусается, — кивнул Болек на Лимбо. — А этот за нее подписывается.

— Ну, что же вы, господин писатель? — с укоризной в голосе обратился Спенсер к Нетрою. — Мне казалось, мы обо всем с вами договорились.

— Пусть оставит ее в покое! — потребовал Феликс. Он прижимал платок к рассеченной скуле, был раздражен и не склонен шутить и обмениваться любезностями.

— В покое, ага. А как вы себе это представляете?

— Ну, пусть она сидит, где сидит. Куда он ее потянул?

— Что значит, пусть сидит? Мы что, по-вашему, должны ее кормить, поить, в туалет выводить, и прочее? Суточные выдавать? Как долго мы должны это делать? Не говоря уже, с какой стати? Нам она зачем здесь? И уж если оказывать даме гостеприимство, хотелось бы, прежде всего, выяснить, кто она такая и зачем к нам проникла?

— Просто, она увидела, как ваши жлобы меня уводят в неизвестном направлении, и решила вмешаться.

— Вы насчет жлобов поосторожней, а то мальцы мои, мягко говоря, самолюбивые. Нет, они не злопамятные, но память у них хорошая, — найдут способ ответить. Вы, я смотрю, и так уже это на себе испытали. Не усугубляйте. Это так, к слову, дружеский совет. А теперь по существу. Вы, насколько я понял из ваших слов, с этой барышней едва знакомы?

— Да, не слишком близко. Ехали вместе в вашем вагоне. Потом в одной гостинице жили. В одном ресторане столовались. Что еще? Город вместе осматривали.

— Ясно. Может быть, вы, мадемуазель, имеете, что о себе сообщить?

— Ничего я не имею! Я вообще тут не при чем, так что нечего меня приплетать.

— Вот как! Это я вас приплетаю? А мне как раз кажется, что вы сами себя приплели. Ведь зачем-то вы сюда прибыли?

— Я вообще не собиралась! Я хотела только, чтобы с господином писателем ничего плохого не случилось. Только посмотреть хотела. А этот, босяк, попросту затолкал меня в машину. Как, по-вашему, я могла ему противостоять? Вы же сами видите, какой он бугай!

— Да, мисс, специфика нашей работы такова, что люди здесь нужны крепкие. Надеюсь, вы не пострадали? Физических повреждений нет? Вот, видите. Наш сотрудник действовал жестко, но в рамках своей компетенции.

— Сотрудник! — фыркнула Лимбо.

— Именно. Думаю, жаловаться вам пока не на что. Скажу откровенно, лучше вам и не жаловаться, не раздражать никого попусту. Мы люди не кровожадные, отнюдь, но вы в некотором роде нежелательный свидетель. А нежелательных свидетелей, таких, как вы, убирают. Что прикажете теперь с вами делать? Он посмотрел на Болека. — А ты что думаешь? Что с барышней делать?

— Отдайте ее нам, шеф! Мальцам давно уже баба потребна. Эта, правда, несколько худосочна, но ничего, на худой конец вполне подойдет. Тем более что выбесила уже конкретно.

— А потом что?

— Что потом? Ничего потом.

— Не-не-не! — запричитала, забилась Лаура. — Что это вы такое удумали? Какой худой конец? Никуда и ни к кому я не пойду!

— Предложите другой вариант, — дал ей возможность поучаствовать в своей судьбе господин Спенсер. — Имейте только в виду, что отпустить я вас не могу. А? Какую альтернативу вы видите?

— Отправьте ее со мной, — неожиданно указал выход Нетрой. — Со мной в лес.

Господин Спенсер в раздумье посмотрел на него. В его мутно-зеленых глазах, разгоняя рябь, как рыбы в омуте, заходили мысли.

— Полагаете, так будет лучше?

— Лучше, чем с Болеком и Лелеком? Ну, она же ясно выразилась, что с ними не хочет. Или я ошибаюсь?

— Нет-нет, лучше в лес! Лучше в лес! — категорично и однозначно высказалась Лаура.

— Вот, видите?

— А вы ей не рассказывали, что ее может ждать в лесу?

— Не рассказывал, некогда было.

Господин Спенсер хмыкнул.

— Хм! Я, в принципе, не против. Нам что так, что эдак, все равно придется концы прятать. Не скажу обрубать, но прятать. Но вы ей все же обрисуйте ситуацию, может, она сама передумает и предпочтет, — он сделал жест в сторону молчаливого Болека, — с мальцами моими остаться. Зря, между прочим, вы к ним с таким предубеждением отнеслись, — сказал он напрямую Лауре. — Они парни, хоть куда, во всех отношениях. Одичали только немного, но это, я считаю, им как раз к лицу. Особый шарм придает. Мачо, в городе таких не встретить. Так что, все же подумайте, пока время есть. А мы там у себя тоже посовещаемся.

— Что еще за херотень тут творится? — спросила Лимбо у Нетроя, когда хозяева и недвижимости, и ситуации вышли, а лязг и скрежет закрывшегося засова поглотился деревом стен без остатка.

— Хороший вопрос, — нехотя откликнулся Нетрой. Он отнял платок от ссадины на лице, внимательно рассмотрел его, сложил по-иному и вновь приложил к ране чистой стороной. И лишь после всех этих манипуляций продолжил: — Хотел бы я сам знать на него ответ.

— То есть, как? — выразила недоумение Лимбо. — Но вы же…

— А! — махнул рукой Феликс. — Тут сам черт ногу сломает. И голову. Именно, что херотень, как ты говоришь. Короче, так…

И он, не вдаваясь в излишние подробности, рассказал примолкшей блогерше все, что узнал сам, и что почерпнул из разговора с господином Спенсером о ситуации, сложившейся вокруг точки на карте под названием город Загубинск, и о том, какая в этой связи уготована судьба им самим.

— Вот мерзость, — высказалась Лаура, когда сетератор закончил. — Мазафаки. А нельзя ли их просто нахер послать? Взять и сказать им: идите-ка лесом сами?

Нетрой покачал головой.

— Сказать-то можно что угодно, только что это даст? Сила на их стороне, и шутить они не намерены. Сама видела, чуть что, сразу затвор передергивают. Закон — тайга! А выбор вообще только у тебя есть, у меня никакого выбора нет. Меня они просто в лес завезут и там оставят, волкам на съедение. Условным волкам. Тебя вот могут еще под чпокинг приспособить, не знаю твою выносливость в этом плане, сколько ты выдержишь. Но что это тебе даст? Боюсь, зачпокают так, не то что убежать, ходить не сможешь. Все равно, попользуются, пока не надоест, а потом в тот же лес завезут и там бросят. Как и остальных пассажиров нашего вагона, если мы с тобой не подойдем.

— Да не хочу я ни под кого ложиться! Тоже мне, счастье!

— Так я и говорю, что лучше сразу туда, в лес. Может, там, в тайге, Бог даст, как-то выпутаемся?

— Да-да, Бог даст! Он уже дал! Этот старый хрен никак не угомонится со своими гадскими экспериментами. Вот, мало напастей на земле, нужно было еще одну напустить!

— Не слишком ли ты строга к старику?

— Это я еще сдерживаюсь. Что вообще за фигня такая, ну, с этими чудесами в лесу? Вы понимаете?

— Не особенно. Похоже на бред сумасшедшего. Но части этого бреда странным образом проросли уже в нашу реальность, и от этого все выглядит еще ужасней. И кто его знает, во что оно дальше выльется — между прочим.

— Да, еще немного, и весь мир посыплется, как жесткий диск. Я вот иногда думаю, а, может, никакого Бога как раз нет? Потому что, будь он, существуй на самом деле, он бы о нас позаботился. Просто должен был. Не о нас конкретно, не только о нас, лично, а вообще, обо всех людях. Сделал бы так, чтобы всей этой херни не творилось. Ведь он же может устроить, чтобы всем всего хватало, по желанию? Чтобы не грызли друг друга, как собаки? Я думаю, что может, ведь он — Бог!

— Здравствуйте, приехали! Кем же ты Бога предлагаешь заменить?

— Ничего я не предлагаю. Но думаю, что так оно уже есть. Матрица.

— Матрица? Что-то я недавно слышал на эту тему.

— Да, многие сейчас об этом говорят. Матрица — тоже Бог, только другой. У него иные принципы, и он совсем не милосердный, каким мы желаем его видеть. Но и не жестокий. Он — неумолимый. Матрица — Бог, которого святой дух или не посетил, или уже покинул. И, на мой взгляд, в эту схему хорошо вписывается вся та хрень на военной базе.

— Как же она вписывается?

— Сбой в матрице. Или, предположим, две разные матрицы столкнулись и взаимопроникли. Тоже сбой, ведь такого не должно было произойти. Баг.

— Но с матрицей вообще-то нельзя бороться! Это, насколько я понимаю, жестко заданная структура, как кристаллическая решетка, только цифровая.

— Так и с Богом нельзя, однако, борются. Всякие атеисты и богоборцы. У мира, у людей должен быть шанс возразить, настоять на своем, сделать по-своему.

— Должен, наверное. Странно, что ты об этом говоришь.

— Ничего странного, я всю жизнь со всеми борюсь и себя отстаиваю. А кто, как вы думаете, этот Спенсер? Что он за человек?

— Серьезный, судя по всему, человек. Такую операцию с вагоном провернуть, это, знаешь, немалые возможности иметь нужно. Опять же, связи — помимо банкира, господина Клера, с которым они, по его словам, партнеры. И голову светлую, способную считать возможности и просчитывать варианты, как арифмометр — жестко, надежно, железно. Только он, по моему разумению, никакой не Спенсер.

— А кто же он тогда?

— Малецкий. Я думаю, что он самый Малецкий и есть. Слышала про такого?

В глазах Лауры блеснули огоньки, она опустила голову, пряча их от контакта.

— Слышала.

— Где слышала? В связи с чем? — тут же клещом уцепился Нетрой.

— У меня свои источники. Я же блогер, не забыли?

— Так ты ради этого, чтобы разузнать про Малецкого, и в поездку напросилась?

— Нет-нет, не говорите ерунды. Кто же знал, что мы застрянем в городе З.? Нет, совсем другая история.

— Но она как-то связана с нашей ситуацией?

— Навряд ли. Хотя… Кто его знает? Может, и связана. Тут, оказывается, все в такой клубок запутано, что сразу и не разберешь.

— Не расскажешь? Про клубок? Мне, как писателю, тоже интересно.

— Нет, не сейчас. Может, потом как-нибудь.

— Думаешь, у нас будет потом?

— А вы, однако, оптимист!

И снова загрохотал, отпираемый, наружный засов, вновь распахнулась дверь.

— Вот, видишь? — Нетрой жестом указал на факт, подтверждающий его слова. — Какой уж тут оптимизм?

В комнату, сопровождаемый неизменными Болеком с Лелеком, вошел господин Спенсер. Болек за время отсутствия опять успел переобуться, и теперь постарался стать так, чтобы его сияющие, как у кота глаза, туфли были заметны всем. Чтобы, значит, исключить всякие грязные намеки и тупые вопросы. Н-да, усмехнулась Лаура, так-то лучше. Но теперь возникала проблема. Эти два парня были настолько похожи один на другого, что даже ее женской приметливости не хватало, чтобы отличить одного самца от другого. Очень помогала в этом плане история с кроссовками, но вот, они оба в туфлях, и как теперь прикажете их распознавать? Придется искать какие-то другие метки. Или ставить. А, впрочем, и не придется ведь. Она вздохнула, то ли облегченно, то ли обреченно. Потом заметила, что у Болека залеплена пластырем кисть, и зло улыбнулась: есть, есть такая метка!

— Ну, что, поговорили? — спросил господин Спенсер, видимо, для завязки разговора. — Мы тоже там посовещались, подумали. И вот, что придумали. В общем, так, завтра утром отвезем в лес вас обоих. Никакие другие варианты больше не рассматриваются. Прежде всего, касательно госпожи Лауры. В этой связи, прошу вас вести себя адекватно, сообразно вашему положению, чтобы не вызвать ненужных, прямо скажу, эксцессов. Со своей стороны, мной даны указания подчиненным, чтобы они так же проявляли максимум корректности. Думаю, при взаимной доброй воле ненужного применения силы удастся избежать. Это понятно? Хорошо. Теперь следующее.

Он на минуту задумался, опустив голову на грудь и сложив руки за спиной, пару раз перекатился с пяток на носки и обратно. Лаура с удивлением увидела, поняла, что этот человек волнуется. С чего бы? — подумала она поспешно, в том смысле — а ему-то чего волноваться? А потом вспомнила, ради чего симфония этой истории была сочинена и исполнена, и решила, что привязанность господина Спенсера к сыну действительно сильна и внушает уважение.

— Я не знаю, как завтра все пройдет, не знаю, что будет дальше, — продолжил шеф размышлять вслух. — Сами зайти в зону мы не можем, поэтому там ничем вам не поможем. При том, что очень хотели бы, очень. Но у нас была одна попытка, и она оказалась крайне неудачной. Так что, никто вам не поможет, придется вам самим. Очень рассчитываем, что насчет Папы Сью мы не ошиблись, это решило бы кое-какие проблемы. Но, очевидно, что создаст и новые. Что ж, проблемы придется решать по мере их возникновения, я думаю, это будет разумней всего. Еще раз говорю, ваша судьба в ваших руках. Сумеете ли вы выбраться из леса, или нет, целиком будет зависеть от вас. Шансов мало, но они есть. Хоть один, да есть, вам только надо будет его найти и им воспользоваться. Мы со своей стороны предоставим вам экипировку. Потому что в том, что на вас сейчас, вы в тайге долго не протянете. Да, господа, мы же не звери. Костюмы для охоты, у нас есть, довольно неплохие, обувь. Что еще? Все, что нужно, дадим, что скажете, остальное, повторюсь, будет зависеть от вас. И, да, господин Нетрой, после того, как закончите приготовления и переодевание, нам с вами надо будет обговорить еще кое-какие детали.

— Я не Папа Сью, — упрямо повторил Феликс.

— В данный момент это не важно, я даже не буду вникать. Думаю, у тех, в лесу, есть способ определить, кто есть кто.

— Ты как размеры подбирал? — полюбопытствовал Нетрой у Лелека, когда тот некоторое время спустя принес два камуфляжных костюма и бросил их стопками на лавку.

— А что тут подбирать! — хохотнул тот. — Самый большой и самый маленький, другого выбора нет. Но я и на глаз вижу, что подойдет. Может, тебе, эта, помочь, а? — так же игриво, с намеком, обратился он к Лимбо. — Переодеться? Девушка даже не ответила, не удостоила, только окатила, как из ведра водой, холодным, как сама его называла, взглядом лярвы. Малец сразу осекся и заспешил на выход. — Ну, ты, давай, пошли, шеф хочет с тобой еще перебазарить, — позвал он с собой Нетроя. И кивнул на девицу: — Пусть эта, сумасшедшая, сама тут себя обслуживает.

— Вот, мрази, — мрачно думала Лимбо, оставшись одна. — И все ведь они одинаковы. Будешь перед ними ходить на цырлах — все, с шеи не слезут. Затрахают, и мозги, и все остальное. А стоит силу показать, тут же проявляют уважение. И живешь, что та инфанта. Так-то.

Мужчин она недолюбливала, чтоб не сказать, не любила. Даже тех, к кому, казалось, относилась хорошо. Таких, кстати, было немного, Нетрой — один из них. Причина для нелюбви у нее имелась веская. Потому и жизнь свою она строила исходя из этой парадигмы: все мужики сволочи. Другой основополагающей мыслью ее философии было утверждение о безоговорочном превосходстве женской природы над мужской. Она поняла однажды, и с тех пор никогда не сомневалась в том, что женщины неизмеримо выше, умней, тоньше, глубже, чище — и далее по списку — этих грубых волосатых животных, у которых лишь одно на уме. Женщина — ум, принимающий решения, мужчины — руки и ноги, эти решения воплощающие в жизнь. И это не какая-то фантазия отдельно взятой самочки, так жизнь устроена, изначально. А если где-то это еще не так, то, во-первых, это временно, а, во-вторых, да, есть еще дурочки, неправильно воспитанные. Но это доказывает только то, что всеобщим женским воспитанием нужно предметно заниматься. А кто и где им занимается? Никто и нигде.

Вскоре вернулся от Малецкого Нетрой, однако, распространяться, о чем они с шефом вели переговоры и о чем договорились, не стал. Лимбо тоже расспрашивать не стала. Мужчина должен созреть для разговора, а до того лучше самой к нему не лезть. Ладно, подумала она спокойно и расчетливо, потом все расскажешь.

За всеми хлопотами день закончился как-то неожиданно быстро. Они, недолго думая, улеглись спать, едва сгустились сумерки. А что еще делать в комнате, в которой даже нет электричества? Тем более что и вставать поутру предстояло рано.

Нетрой, едва откинувшись на своем соломенном ложе, сразу захрапел. Вот, нервы у человека, с завистью подумала Лимбо. Хотя, и сама ведь она не испытывала волнения перед завтрашним неведомым, была холодна, как отражение луны в осенней луже, просто на удивление. Впрочем, кто знал ее ближе, не удивился бы ее состоянию. Раскачать эмоционально ее всегда было не так-то просто. Нет, не внезапная опасность могла бы выбить ее из равновесия, а скорей что-нибудь противоположное, например, внезапная, непредвиденная любовь. Но такое с ней редко случалось. Вообще-то, никогда. И даже не предполагалось. Так ей казалось, мнилось, отчего она и печалилась, отдаваясь одна-одинешенька в стылые объятья ночи.

Костюмчик, в который она облеклась, действительно пришелся ей в пору, глаз Лелека не обманул. Она осторожно, кончиками пальцев, вытащила из правого бокового кармана куртки складной нож, с которым никогда не расставалась, обладание которым не афишировала. Это была настоящая старинная наваха с длинным и острым лезвием. Управляться с клинком она училась специально, долго и упорно, потому и доверяла ему как самому первому другу и защитнику. Нажав на пружину, она отпустила лезвие, но не дала ему полную волю, перехватила другой ладонью и аккуратно, без щелчка, закрыла. Так, держа наваху в руках, будто ладанку, согревая ее, точно девочка куклу, у груди, попыталась уснуть. Последняя мысль, которая высветлила ее сознание, была: так ты еще Лаура или все-таки уже Лимбо? Мысль почему-то озвучилась голосом Нетроя. Ненавижу это имя, ответила она ему.

Глава 10. Матрица? Ну, неужели!

Глава 10

Матрица? Ну, неужели!

Где-то за стенкой, совсем близко, истошно орал петух.

Лимбо вынырнула из сна, и не сразу сообразила, где находится. Вообще не поняла, проснулась ли? Этот сон закончился, или еще нет? Он хоть и проходил без сновидений, но слишком глубоко было погружение, а когда она попыталась открыть глаза, за шторками век ее встретила все та же темнота, так что визуально разницы она не заметила. Но петух орал, и этот ор явно что-то символизировал. Первое, что пришло Лимбо на ум — это знак того, что наступило утро. Лимбо, все-таки Лимбо, немедленно уловила это внутреннее ощущение, и подумала, что правильно, так и должно быть. Значит, утро. Вчера все было как-то по-другому. А как было вчера?

Вчера она не слышала никаких петухов, проснулась, потому что рядом храпел Нетрой, и в комнате кислой квашней вовсю бродило утро. От накачанного алкоголем тела писателя шел невыносимо тяжелый дух, и первое, что она сделала вчера, проснувшись, — открыла окно. Оно хоть и было забрано решеткой, но доступ к форточке имелся. Вечером она благоразумно оставила ее открытой, может, поэтому сегодня все было иначе. Или не поэтому.

Матрица, вспомнила Лимбо. Живет, как ей заблагорассудится, устраивает все то так, то эдак, и не желает никому разъяснять своих алгоритмов.

Расцепив руки, она осторожно переместила напитавшуюся ее влажным теплом наваху в карман. Глубоко вдохнула. Другой раз, третий. Самое время было подумать о грядущем дне, что от него ждать, как на что реагировать, но не судилось именно в этот миг предаться размышлениям. Загрохотал проклятущий засов, раскрылась дверь, и в комнату сунулся не менее проклятущий малец. Кто-то из тех двух.

— Подъем! — возвестил темный глашатай, и это был все-таки Лелек, она узнала его по особой манере играть с ударениями в словах.

— Мазафак! — ответила она. А что? Каков привет, таков ответ.

Перед выездом их покормили завтраком, яичницей с ветчиной. Пушистый каравай белого был нарезан большими кусками, хлеб лежал на тарелке горкой, пахнул, как, показалось, никогда прежде. Заметив эту особенность, Лимбо потянула носом воздух, принюхиваясь, и с удивлением почувствовала еще два-три ярких акцента, запахи, которых раньше не замечала. Как странно. Отщипнув кусочек хлеба, она поводила им перед носом, как пробником духов, ловя аромат, потом положила на язык и медленно разжевала. Хлеб показался необычайно вкусным. Странно, к чему бы это? Или — отчего?

— Кто яичницу жарил? — спросил Нетрой у Лелека. — Ты?

— Ну, я, — ответил тот с вызовом. — Что не так?

— Все так, — успокоил его сетератор. — Вот только, маловато будет!

— Три яйца вам мало? — удивился малец.

— Не служил, сразу видно. Чтоб ты знал, в армии, бойцу, если у него рост выше двух метров или вес больше ста, положена двойная пайка. Я подхожу по обоим параметрам. Так что, давай, пока я с этим расправляюсь, сваргань еще одну яичницу, такую же. Кстати, вы с напарником тоже вполне можете себе дополнительный паек требовать. Заслужили.

— У нас с кормежкой нормально, хватает покуда, — доложил Лелек и, преодолев внутреннее сомнение видимым усилием воли, ушел готовить добавку для писателя.

Нетрой подмигнул молчаливой Лимбо.

— Хоть покушать всласть, — пояснил он. — Мало ли, вдруг, в последний раз?

— Умеете вы приободрить.

— Святое дело! Обожаю, кстати, слово кушать. Оно такое уютное, домашнее, русское… Он взял с блюда очередной кусок хлеба, откусил от него едва не половину и, блаженно жмурясь, принялся смачно пережевывать.

Лимбо невольно улыбнулась: этот мужик ей таки нравился. Собственно, ведь все из-за этого. Может, и не зря, подумалось? Может, действительно, мы не сами по себе, а — во взаимодействии? Ответа не было, в душе звучали лишь неясные голоса надежды. Отголоски надежд…

После завтрака они быстро собрались. Увидев, как Лимбо сунула целиком в выданный ей мальцами тактический рюкзак свой плюшевый, как он его метко обозвал, заплечный ридикюль, Феликс усмехнулся.

— Все свое ношу с собой? — полюбопытствовал он с легкой подначкой в голосе.

— Именно так. Чтоб врагу не досталось.

— Думаешь, понадобится?

— Кто его знает? Когда понадобится, а не окажется, поздно будет локти кусать.

Нетрой покачал головой. Да, конечно, подумал он. Пудреница тебя спасет. Очень важно, вовремя носик подпудрить.

Господин Спенсер вышел их провожать.

— Я с вами не поеду, — сообщил он, будто кто-то на это рассчитывал. — Хотел было лично проводить до леса, но нет. Мальцы, думаю, сами отлично справятся, да и в машине слишком тесно будет, если еще я в нее влезу. Ладно. Пусть так. Ну, вы помните, о чем мы договаривались? — обратился он к Нетрою.

— Да, все помню, — подтвердил тот. — Только вот не понял одного, как произойдет обмен?

— Никак.

— Погодите, а как же?

— Вот так. Они выдвигают условия, и я вынужден на них соглашаться. Вас вывезут в начальную точку маршрута, и в зону вы пойдете самостоятельно. Там те, которые там, должны будут убедиться, что один из вас Папа Сью, и в этом случае они отпустят Генриха. Они обещали. Мы будем ждать его на том же месте. Такие договоренности.

— Но могут и обмануть?

— Могут. К сожалению, как я уже говорил, вероятность этого очень высока. В таком случае, переходим к плану Б.

— Значит, то, чем мы занимаемся теперь, план А?

— Именно. Вы все взяли? Не забыли? Ну, не будем тогда тянуть время. Езжайте. Что касается вас, барышня… — неожиданно обратился он к Лимбо. — Не считайте нас за монстров. Просто вы оказались там, где не следовало, и в очень неудачное время. Было бы лучше, чтобы мы с вами вовсе не пересекались. Что вы так смотрите на меня? Мы с вами знакомы? Встречались раньше?

Девица действительно смотрела на господина Спенсера широко распахнутыми глазами с таким выражением, точно увидала старое и совсем нестрашное привидение. При последних словах шефа она отвела взгляд и покачала головой:

— Да нет, не встречались.

— Вот и я смотрю, что нет. Он махнул рукой: — Ладно, езжайте.

Возле машины к Нетрою, держа наготове наручники, подошел Болек.

— Руки! — приказал он. Феликс подчинился. Малец защелкнул браслет на одном запястье, продел второй браслет под приделанной к спинке переднего сиденья железной скобой и застегнул его на другом запястье писателя. При этом, нарочно или случайно, прищемил ему кожу.

— Ай, осторожно! Что ты делаешь? — вскричал Феликс и в гневе вытаращил на обидчика глаза.

— Это чтобы не расслаблялся, — хохотнул Болек и похлопал писателя по спине. — Давай, давай, усаживайся. Скоро все кончится.

— Сцуко! — стиснул зубы Нетрой. И сквозь них выдавил: — Твари.

Ту же операцию, но куда более аккуратно, Болек проделал и с руками Лимбо.

— Боишься, что убегу? — спросила она.

— Думаю, что и без браслетов никуда ты не денешься, — ответил малец. — Но так положено, значит, так и делаем. А вообще, можешь, конечно, рискнуть красотой, побежать. Было бы интересно понаблюдать. Он ухмыльнулся и, наклонившись, сказал ей в самое ухо: — Жаль, что не захотела остаться с нами. Уж лучше с нами, поверь. Там, в зоне, кроме тебя других баб нет…

— А ты откуда знаешь?

— Сорока на хвосте принесла.

Болек захлопнул дверцу, потом, обойдя джип сзади, забрался на переднее сиденье, и Лелек нажал на газ. Лимбо оглянулась. Расставив ноги, в своих валенках похожий на гнома, посреди дороги стоял Малецкий. Неожиданно он поднял руку и махнул им в след. Почти сразу раздавленные автомобилем и раздвинутые в стороны волны тумана сошлись позади и скрыли его из виду. Тут же возникло сомнение, а было ли что-то на самом деле? Может, все лишь привиделось? Хорошо, чтобы так и было, но впереди оставались Болек с Лелеком, сидели, напряженно всматриваясь в едва высвечиваемую противотуманными фарами дорогу, а значит, ни чуда, ни какого другого избавления от уготованной Матрицей неизбежности не случилось.

Она подергала наручники, повертела, рассматривая. Браслеты были слишком широки для ее тонких запястий. И слишком тяжелы для ее нежной кожи, вон, уже и ссадины появились. Однако, без того, чтобы содрать себе мясо с рук, освободиться от них она не могла. Черт! Как же неудобно! Еще и цепь, браслеты связующая, так коротка, вынуждала руки держать на весу. Нетрою, с оглядкой на его большие размеры, оковы, похоже, не так досаждали, но и он время от времени морщился и елозил железом по скобе в попытке устроиться удобней. У нее же такой надежды не было, даже откинуться на спинку она не могла, приходилось сидеть, выпрямившись. Тогда она уцепилась пальцами за скобу — ей показалось, что так гораздо лучше. Понемногу, сберегая силы, расслабилась.

Дорога, к счастью, поначалу была вполне терпимой. Бетонка, залитая, почему то, как принято повсюду, не сплошной массивной лентой, а огромными лепешками-плитами. Расстояние между отдельными монолитами оставалось довольно большим, в руку шириной, и, взаимодействуя с этими щелями, колеса набравшего ход джипа выбивали походную мелодию во все возрастающем темпе: ту-дум, ту-дум… В отличие от подобной песни поезда, эта положительных эмоций не доставляла. Собственно, ясно почему. Впереди ждала неизвестность, и прогноз на ее проявления был неутешительный. Тревожное ожидание. И все-таки, все-таки, состояние свое Лимбо оценивала несколько иначе, чем, если бы, скажем, ее везли на казнь. Тревожно, да, но, вместе с тем, была и надежда. Никакой тотальной, беспросветной безнадеги — ничего такого она не допускала. Нет-нет, она еще поборется, за себя и вообще.

Вскоре они вынырнули из тумана, показалось, будто взлетели, но почти сразу свернули с бетонки на грунтовую дорогу, уводившую от города З. и от Магистрали влево, к темневшим вдалеке по окоему сопкам. Дорога эта была просто набита, наезжена колесами через пустошь, даже не выровнена грейдером. Видимо, никакого хозяйственного значения она не имела, и использовалась местными исключительно для выездов на природу, в лес, поэтому хоть бы о минимальной плавности хода говорить не приходилось. Лелек сразу сбавил скорость, и все равно джип сильно мотало и бросало на ухабах и рытвинах, и мальцу постоянно приходилось притормаживать, почти останавливаться перед очередной ямой с водой.

— Дожди недавно прошли, — объяснил, обернувшись к ним назад Болек, — дорогу развезло, сами видите. Поэтому, извиняйте, потрясет маленько. Ничего, пробьемся. Часа два, три — как получится — и будем на месте.

— Твари гребаные, — выругался в ответ Нетрой, а Лимбо смолчала, только закусила губу. Что толку пыхтеть и сквернословить, если не можешь ничего изменить? Только силы впустую растрачивать. Но где же их взять, силы, чтобы все это вынести? Девушка снова посмотрела на свои руки. Хоть и держалась она за скобу крепко, но тяжелые браслеты при такой тряске болтались под собственным весом из стороны в сторону и нещадно саднили ей запястья. Собственно, эти чертовы железки уже были в крови — ее крови, — а то ли еще будет! «Мазафакеры хреновы!» — все-таки выругалась она на своих мучителей, хоть и мысленно. И ей, черт раздери, полегчало! Стиснула зубы и, чтоб не расслабляться, постаралась переключиться на другое — как ни нелегко это было сделать. Но тут ей в какой-то степени повезло. В свете последних новостей и событий эта мысль занимала ее все больше и больше, так что окунуться, уйти в нее, как в изолированную капсулу, было не сложно.

Матрица!

Матрица, кем-то придуманная и сооруженная для них, для людей, чтобы они в ней жили, считая себя венцом природы, была ее любимой идеей фикс. И оставалась бы таковой, абстрактной концепцией, рассматриваемой чисто умозрительно, без шанса разузнать что-то новое или раздобыть доказательства, при том, что проявления этой самой матрицы она видела едва не на каждом шагу. Да, мысль была популярна в особых кругах, но и там считалась скорей маргинальным допущением, гипотезой, чем реальной основой для серьезной жизненной философии. Все разговоры о матрице, в конце концов, сводились к проявлениям, экспрессивным выбросам черного юмора. И к оправданию неудач и безнадеги, мол, а что можно поделать? Матрица ведь, сама знаешь. Какие параметры, какие цифры в ней заведены, какие перфокарты набиты, так все и происходит. Да, неприкрытый фатализм, ни на шаг не подводящий к разгадке, скорей, наоборот, отбивавший желание ее узнать. Лимбо в таких разговорах не участвовала принципиально, потому что к идее матрицы относилась серьезно и не желала ее опошлять пустой болтовней. Заболтать, как известно, можно что угодно, любую проблему, а вот решить что-то, молотя языком, нельзя.

Где доказательства того, что вы существуете хотя бы в том виде, в котором себя представляете, спрашивала она скептиков, устав слушать их треп? Вы уверены, что прошлое действительно произошло, потому что у вас есть воспоминания, подтверждаемые фотографиями и книгами? Хорошо. Но что, если это всего лишь только что написанный код? Что если ваша жизнь обновляется каждый раз, когда вы моргаете?

А потом однажды ей попалась в руки книга «Матрица невероятности» Нетроя. Не то, чтобы совсем уж случайно попалась — ей посоветовали. Фантастику и подобного рода литературу она вообще не жаловала, а тут почитала и удивилась: очень здравые мысли, во многом перекликаются с ее собственными. Неплохо, подумала, очень неплохо. Попробовала почитать другие его книги и сразу бросила: не то! Какая-то магия, чародеи, эльфы, изгои, принцессы, чистильщики, могильщики… Жуткая фэнтезятина. По принципу: все на продажу. «Матрица невероятности» стояла особняком от всех его серий и циклов, и доказывала либо невероятный талант автора, либо странное одиночное озарение. Разве что, его книги про попаданцев немного перекликались с темой, эти истории можно было рассматривать как описание сбоев в матрице. Можно было, однако автор этого не делал, и в проблему не углублялся, списывая все то на магию, то на неведомый выверт пространства-времени. Ему интересней было оценивать, что происходило с героем после попадания, ее интересовало, почему это случалось, и как осуществлялся переход. То-то она удивилась, узнав однажды, что Феликс Нетрой взялся писать роман о хакерах. Ну-ну, подумала она тогда. А что ты об этом знаешь?

Примерно в то же время она впервые почувствовала — что-то происходит. Что-то изменилось в настроении ее вселенной, в напряженности полей и взаимодействии сил, она ощутила некое осторожное моделирование информационного пространства и сети. Она всегда была очень чуткой к внешним влияниям и сразу отметила изменения, тем более что такого никогда прежде не было. Ее, одну из ее ипостасей, стали разыскивать, и весьма активно. Сначала писатель этот, сетевой, но за ним кто-то еще, какие-то глобальные силы пришли в движение. Значит, все-таки матрица, подумала она? Ну, неужели! Она всегда знала, что это правда.

Потом, как по волшебству, образовался этот покерный турнир. Явная, между прочим, ловушка, чистая западня. Она сразу почувствовала за развлекательным с виду событием проявление некой глобальной структуры, ну и влезла в него, как всегда привыкла поступать — идти навстречу вызовам. Тем более что приглашались именно желающие. Когда ее останавливали или пугали ловушки? Да никогда. К тому же, засада, о которой известно заранее, уже не засада, а препятствие — информация, которую следует учитывать, моделируя свой путь. Ей выпал случай разузнать что-то конкретное про матрицу, и она его не упустит.

Матрица, конечно, сила, но ее не стоит переоценивать. Человеческий мозг сила в чем-то гораздо большая, он и коварней, и изощренней, и изворотливей. Особенно ее мозг.

Но, честно говоря, и она не предполагала, что эта история может привести ее к Малецкому. О, она-то думала, что рассказы о нем выдумка, миф, а он — вот он! Жив, курилка! Собственно, появление этого персонажа на ее пути уж никак нельзя отнести к случайности. Не бывает случайностей вообще, а уж таких и подавно. Что ж, ты хотела доказательств — вот тебе прямое и неопровержимое доказательство существования матрицы. Его, правда, к делу не пришьешь. Нет, ну кто бы мог подумать!

Лимбо так задумалась, что совсем перестала следить за дорогой, собственно, как того и хотела. Потому для нее оказалось полной неожиданностью, когда Лелек вдруг резко затормозил перед очередным препятствием на дороге. Торможение случилось запоздалым, поверхность оказалась слишком скользкой, машину понесло дальше, и она ухнула по самый капот в глубокую, полную черной воды яму. Вода вспучилась высокой волной, и та, пузырясь и жирно блестя, будто отработанное масло, покатилась до противоположного берега ямы. Там перегруппировавшись, точно пловец у бортика, она оттолкнулась и вернулась обратно, где лихо взобралась на капот, окатив заодно и ветровое стекло. Мотор чихнул три раза, захлебнулся и заглох.

— Ну и что теперь? — оторопело глядя на напарника, поинтересовался у Лелека Болек. — Ты куда смотрел, водила хренов?

— Так, вперед и смотрел, — ответствовал Лелек, разводя руками. — Дорога, видишь, какая? Чистый солидол!

— Что еще за солидол? — удивился Болек.

— Ну, это, смазка же.

— Выбираться как будем, солидол?

— Сейчас выберемся, успокойся! Как два пальца… Мотор чуть остынет, и заведется. Может, даже без лебедки выберемся.

— Лебедки? А кто за ней в воду полезет? Она же на бампере, в воде теперь, ты заметил? Сам нырять будешь!

— Не, я в воду не полезу, — покачал головой Лелек. — Я водитель, мое дело баранку крутить да на педали жать.

— То есть, ты намекаешь, что в воду должен лезть я?

Лелек молча пожал плечами:

— Ты, типа, босс, сам решай. Но я за себя уже сказал.

— Да у меня туфли только-только высохли, а ты хочешь, чтобы я снова их мочил? Или, может, его заставим в воду нырять? Он кивнул на внимавшего их беседе Нетроя. И сделал неожиданное заключение: — Ну, ты и баран!

Лицо Лелека приняло обиженное и, в то же время, злое выражение, он выпучил глаза и раскрыл рот, выстраивая на языке нужные слова в нужной последовательности для ответа, но писатель Нетрой опередил его со своим замечанием.

— Да вы оба бараны, мальцы! — заявил он, просунув голову между молодцами. — Оба! Тупорылые! И противно, с точки зрения парней, засмеялся: — Га, га, га!

— Пошел ты! — вскинулся сразу Болек и, шлепнув раскрытой ладонью по лицу Феликса, отпихнул его назад. — Сиди там и не суйся, понял? А то у меня давно уже руки чешутся! Смотри, допросишься. А ты заводи давай! — указал он Лелеку. — Водила хренов.

Последнее выражение с точки зрения Лелека было не таким обидным, как баран, но, блин, можно было бы хоть пожалуйста сказать? Что, это так трудно? В общем, пятно на душе осталось. Ничего, я тебе тоже, подумал он. Припомню.

Двигатель завелся сразу, с полуоборота, и заурчал, задрожал в нетерпении продолжить работу.

— Вот, япошки, молодцы! — одобрил соседей по планете Болек. — Умеют механизмы делать!

Лелек воткнул заднюю передачу и осторожно, потихоньку, вывел машину из лужи. Вода, журча, хлынула наземь из всех отверстий и полостей, куда успела забраться.

— Заодно технику помыли, — подвел итог происшествия Болек. — Ладно, хрен с ним. Давай, езжай дальше. И внимательно! Смотри, не вляпайся еще куда-нибудь. С тебя станется!

Нетрой, прижавшись лицом к плечу, пытался унять раздражение в глазу, в который ткнул его хамским пальцем Болек. Глаз саднил и обильно слезился, но помочь себе каким-то иным способом Феликс не мог, поскольку руки его оставались прикованными. Придурок неуравновешенный, думал он про Болека. Бросает из плюса в минус. Волнуется, нервничает, должно быть, уже подъезжаем.

Надо сказать, что всего этого небольшого происшествия с ямой, в которую они угодили, Лимбо не видела, потому что в самый начальный его момент, когда Лелек ударил по тормозам, она, не удержав равновесия, стукнулась головой о спинку переднего сиденья. На самом деле, удар был не таким уж сильным, она даже успела втянуть голову в плечи и сгруппироваться, но, тем не менее, тычка этого оказалось достаточно, чтобы она отключилась. Резко опустился перед ее глазами откуда-то сверху занавес, плотная, как в фотолаборатории, штора, и наступила кромешная темнота.

Лимбо очень удивилась такому скорому переходу от света к его противоположности. Но тьма оказалась недолгой. Ткань лопнула сверху донизу, и в том, что потом хлынуло через прореху, ей привиделась ее смерть. Она неслась на нее в виде скоростного белого локомотива с красными и голубыми полосами по бокам. О, боги, неужто Россеюшка? — удивилась она. И было от чего изумиться, ведь прежде смерть все чаще снилась ей сползшим, как краска с забора, небосводом. «Ну, вот ты теперь какая, — буднично подумала она. — Почему же нет мыслей о несделанном? Несбывшемся? Ни о чем таком, что должно вызывать сожаления? И хорошо, что нет, и правильно. Что толку расстраиваться из-за того, что от тебя не зависит?»

Пространство, в котором она находилась, показалось ей странным, до щекотки, до зуда в промежности — будто села на палку верхом. И не сон, и не смерть, и уж точно не бодрствование — какая-то внезапная инфернальная практика, нидра, в которой сознание отождествляет себя отдельным и думает о себе в третьем лице.

Она закрыла глаза, готовясь принять неизбежное, но поезд промчался мимо, прошумел сквозь нее иссушающим вихрем и скрылся в каком-то туннеле, оказавшемся у нее за спиной.

Когда происшествие стихло, она раскрыла глаза и оглянулась, как раз вовремя, чтобы увидеть выходившее из принявшего в свое чрево локомотив туннеля очень красивое, хоть и никак больше не определимое, пушистое существо. Больше всего существо походило на пухлую белую трехногую гусеницу. Оно заливисто смеялось и мастерило зонтик из веточек и бумажек — получалось нечто в японском стиле. Закончив, пушистик поднял зонт над собой и, раскручивая нарисованную на бумажном тенте красную спираль, куда-то с ним убежал, вприпрыжку. Тут же рядом с туннелем, на покрытом длинной с бахромой скатертью столике, стоял аквариум, в котором находилось еще более странное создание — некто вроде ракушки с ножками. Ракушка плавала кругами против часовой стрелки и вращала ножками по. Потом из глубины туннеля появилась девочка и, хотя ее никто не спрашивал, рассказала, что пушистое существо это ее питомец, а ракушка в аквариуме — питомец питомца.

На вопрос, чем же она кормит свою пушистую зверушку, девочка закручинилась и виновато поведала, что зверушка сама ловит змей, ящериц и пауков, и поедает их. А что остается, скармливает ракушке в аквариуме.

Следом за девочкой из туннеля, появились ее родители. Маму Лимбо никак не могла разглядеть, у нее даже возникло чувство, будто на самом деле ее нет. То есть, она-то есть, но если ее увидеть, может случиться смерть. Внезапно. Поэтому лучше, жизненно важно, было на нее не смотреть и ее не видеть, что и выполнялось инстинктивно. А папой девочки почему-то выступал еврей-цэрэушник Сол из голливудского сериала, при том, что малышка на еврейку ни разу не походила, наверное, работала под прикрытием. Сол шмыгнул носом и сказал, чтобы все из этого туннеля выметались, потому что он его, благодаря связям в Кремле, купил для проведения тайной операции. Операция планировалась против того же Кремля, и время «Ч» для нее уже наступило.

Смотреть весь этот бред и далее было невыносимо, поэтому Лимбо очнулась. Ничего себе, обморок, подумала она, хватаясь за голову. Что за представление? Не иначе, Лелек утром в яичницу грибков веселящих добавил. Или же, это что-то другое? Неужели, началось? Что могло начаться, она не очень себе представляла, зато почувствовала, что реально хочется в туалет.

— Ну, вот, кажись, и приехали, — обозначил конец автомобильно-глючного маршрута Лелек. Спроси его про грибы напрямую, заржет ведь, но не признается. Придурок. Больше всего на свете, даже больше посягательств на ее тело, Лимбо ненавидела, когда кто-то пытался завладеть ее разумом — или как-то воздействовать на него. Да, имелась у нее еще одна, если хотите, идея-фикс, будто кто-то обязательно постарается подчинить ее личность своему влиянию, перехватить управление, узурпировать власть над ней изнутри. Из личного опыта, на примере компьютерных устройств, она знала, что такое вполне возможно. И эта идея очень хорошо соотносилась с другой ее фантазией, о матрице, потому что, если кому-то и заниматься такими делишками, так только ей. Собственно, матрица, если она существует, на том и должна стоять, на форматировании мозгов всех, до кого она сумеет дотянуться. В общем, консолидированная идея была таковой: матрица существует, и она пытается забраться ей в голову. Или попытается это сделать в будущем. Поэтому все внешние влияния на свой разум Лимбо старалась отслеживать. И хоть прямых попыток подчинить его пока не обнаруживалось, но раз они могли быть потенциально, значит, следовало к ним готовиться. Как там? Если неприятность возможна в принципе, она рано или поздно обязательно произойдет. Закон Мерфи. Короче, разум был ее стопроцентно приватной зоной, куда никого посторонних она не допускала. И даже тренировалась, как противодействовать внешнему воздействию на свой мозг, изучала всякие методики обретения психического и умственного иммунитета, и даже придумала пару своих способов отсечения, как ей представлялось, довольно эффективных.

Все дело в тренировке, считала Лимбо, — чем и занималась с неизменным упорством. И ей до сего дня казалось, что она достаточно хорошо подготовлена ко всякого рода неожиданностям. На поверку выходило, что не достаточно и не ко всем. Оказалось, преодолеть ее защиту не так уж сложно, нужно всего лишь на мгновение лишить ее сознания, а значит — воли. Нет-нет, так не пойдет, решила она. Если здесь такое практикуется, придется постоянно держать вокруг себя экран. Зеркало, направленное вовне. Ну, как его сооружать, она знала, все ведьмы и медиумы это умеют, а она, в некотором роде, была и тем, и другой. Непонятно только, кто, зачем и, главное, как мог покушаться на ее холодный расчетливый разум? И, надо полагать, не только ее?

Озадаченная последней мыслью, Лимбо с подозрением оглянулась, желая понять, кто еще, кроме нее, подвергся попытке воздействия?

Машина в этот момент остановилась посреди дороги, пролегавшей в неглубокой ложбине между двух холмов. Слева и справа поднимались пологие склоны, поросшие редким внизу, а выше все более густым лесом. Лес был смешанным, в нем различались и лиственные, береза и ольха, и хвойные деревья. Лимбо из окна машины видела ели, но наверняка дальше росли и лиственницы, и пихты, обычные, насколько она знала, для этих мест. С холма на холм дорогу пересекала высоковольтная линия, верней, когда-то пересекала. Мачты и теперь стояли на своих местах, а вот проводов между ними больше не было. Первая примета странности территории, куда их вынуждали идти. Впрочем, может, это свидетельство как раз обычной для окраин и медвежьих углов империи разрухи и бесхозяйственности.

— Выгружаемся! — скомандовал Болек и, распахнув дверцу, первым выбрался наружу. Автомат АКМС, который всю дорогу пролежал у него на коленях, он держал — немного наотлет — за цевье в левой руке. Левша, что ли, подумала Лимбо. Выйдя вперед и остановившись перед машиной, Болек перехватил оружие наизготовку и с хмурым видом, очень внимательно, огляделся кругом. Не заметив ничего явно угрожающего, он так же хмуро повторил. — Все спокойно, выходим!

— А это? — спросил Нетрой и подергал наручники, которые громко залязгали о скобу. — Забыл? Или ты думаешь, что они сами отпадут?

— А, ну да, — согласился Болек. И хохотнул: — А тебе они того, идут! Даже снимать не хочется! Закинув автомат за плечо, он выудил из кармана брюк ключи, и поочередно освободил сначала Феликса, а после, обойдя вокруг машины, и Лимбо. — Давайте, давайте, не тяните! — торопил он пленников.

Выгрузившись из машины и забрав из нее снаряжение, они все столпились на дороге.

— Вам туда, — указал Болек направление. — Вверх по холму, здесь тропа начинается. Видите, ЛЭП тут была? Она и дальше есть, это здесь провода поснимали, когда все произошло. Идите прямо под ЛЭП, по просеке, она хоть и заросла, но все равно хорошо видна, даже в зоне. Говорят, что и дальше там есть тропинка. Он ухмыльнулся: — Ну, какая в тайге тропинка? Тропинка в парке, а здесь тропа! От метки до метки. В общем, сами увидите. Эта линия когда-то была специально на базу протянута, электричество туда подавали, так что держитесь ее, идите от столба к столбу и не заблудитесь. Ориентир конца маршрута — большой дуб, до него всего-то километров пять, около, не могу сказать точней. По крайней мере, по старой карте — столько. Как увидите огромное дерево — все, знайте: вы на месте. Других таких нет, а это когда-то было прямо на базе посажено. Местность после постройки объекта озеленяли, для маскировки. Дойдете до дуба, можете останавливаться под ним и ждать, только не знаю, чего именно. Ну, кто-то там с вами свяжется, кто-то к вам выйдет по-любому, такой был уговор. А мы здесь до вечера нашего Генриха ждать будем, может, его и отпустят, как обещали. Должны. Если не отпустят, шеф сказал, ты знаешь, что делать. Ну вот, все.

Лимбо надела рюкзак на плечи и держала его, оттягивая руками лямки. На руки она старалась не смотреть, но и так видела, что они все в крови: чертовы браслеты сделали свое дело. Надо было ссадины забинтовать, и где-то имелась для этого аптечка, но не при них же, не при этих уродах? Данунах! Пусть обсосутся, садисты! Черта с два она доставит им такое удовольствие, любоваться ее страданием. Она готова еще потерпеть.

Она посмотрела на спутника. Нетрой тоже усиленно массировал запястья, видимо, и ему ношение железных украшений не пошло на пользу. Руки затекли и болели. К тому же у него совершенно заплыл и слезился левый глаз, в который его неосторожно ткнул пальцем Болек. Похоже, малец не слишком часто мыл руки с мылом. Хотя, костюмчик неизменный, даже в лес в нем притащился, красавец. Туфли надраил, ишь, сияют, как у кота яйца.

— А где эта зона начинается? — полюбопытствовал Нетрой. — И вообще, что это такое, зона?

— Что это такое, сказать не могу, потому что сам там не бывал, — отвечал на правах временного босса Болек. И снова хохотнул: — А кто побывал, не рассказывал ничего, потому как не возвращался еще. Может, вам повезет больше. В общем, как там внутри не знаю, а снаружи выглядит как необъяснимая трансформация местности. То, что видится теперь, не соответствует тому, что было раньше и что есть на картах. Ни сверху, ни с земли. Поэтому, не знаю, может, дальше ни ЛЭП, ни просеки на самом деле нет, и вам придется искать дорогу самим. Ну, направление я вам указал, компас у вас есть, возьмите азимут, будете идти по нему. Сама же зона начинается во-он там. Видите? Полоса такая, деревья выглядят чуть темней и как бы такие размытые. Видите? Вот это самое начало зоны и есть, ее граница.

И действительно, если присмотреться, а Лимбо присмотрелась внимательно, эта туманная полоса, где зелень казалась прикрытой сплошной маскировочной сетью, была хорошо заметна. Более того, стоило раз ее увидеть, и после уже невозможно было не замечать. Даже издали, даже не зная, что это такое, на подсознательном уровне ощущалось, что лучше эту линию, эту границу не пересекать. Вот, чертовщина, а им, выходит, как раз туда?

— Обычно здесь всегда курсируют армейские патрули. Раньше военные пытались взять зону под контроль, но потом перестали пытаться. Потери оказались неприемлемыми. Теперь оцепление стоит значительно дальше отсюда, здесь только патрулируют, из машин не выходят. Но сегодня патрулей здесь не будет, — он опять хохотнул, — так что никто нам не помешает. Но это не значит, что не нужно поторапливаться. Давайте уже, шагайте! Все равно придется, так что, не тяните!

И он похлопал стоявшего перед ним Нетроя по плечу, и даже подтолкнул его в спину. А дальше Лимбо не поняла, что произошло. Какое-то быстрое движение, удар, точно по мясной туше, и вот уже Болек, раскинув руки, лежит на дороге, а Феликс, морщась, трясет левым кулаком. Тоже, левша, машинально отметила Лимбо. Потом писатель нагнулся за валявшимся рядом с Болеком автоматом, но немедленно раздался лязг передергиваемого затвора.

— Ты только не дергайся, ладно? — посоветовал модель поведения окаменевшему Нетрою Лелек. — Перед шефом будет нелегко оправдаться, но хрен с ним, как-нибудь. Тебе-то с десятком пуль в брюхе будет уже все равно, верно? Так что, давай разойдемся по-тихому, красиво, да? А железку оставь на месте, Христом Богом прошу! Не доводи!

И Лелек, шагнув вперед, наступил на автомат приятеля. Держа оружие наизготовку, он демонстративно повел им из стороны в сторону, а потом неожиданно пустил короткую очередь поверх голов пленников.

— Пошли, пошли, — заторопил писатель присевшую больше от неожиданности, чем от испуга Лимбо и, прикрывая ее своим большим телом, постоянно оглядываясь, стал следом за ней подниматься по склону. Уже скрывшись за ближайшими деревьями, они услышали, как пришедший в себя Болек накинулся на напарника с упреками.

— Ты почему сразу не стрелял, баран?! — кричал он. — Меня чуть не замочили! Что, не видел? Надо было пальнуть, завалить этого кабана!

— Да? А как бы я потом шефу это объяснял? Что ты достал чувака так, что он тебя вырубил?

— А если бы он автомат унес?

— Скажи мне спасибо, что не унес! А вообще, следи за своим оружием сам, понял? Мой автомат — вот он, при мне, а к твоему я касательства не имею. Хоть сам его выкинь, мне одинаково. Но если потеряешь, тебе самому за него отвечать придется. Так что, по всему выходит, братан, что ты сам баран и есть.

Лимбо с Нетроем поднялись на гребень холма, и лишь у подножия мачты ЛЭП остановились. Дорога внизу была видна, как на ладони. Мальцы, забравшись в джип, уже съехали с нее и медленно поднимались по противоположному склону, видимо, собирались спрятаться там за деревьями. Что, разумно, подумала девушка.

— Погодите, остановимся здесь, — сказала она Феликсу. — Надо кое-что сделать. Найдя в рюкзаке походную аптечку, она обработала ссадины на руках синтомициновой мазью и перебинтовала их. Затем нашла там же репеллент и хорошенько намазала им лицо, шею и руки. Закончив, передала мазь Нетрою.

— Возьмите и намажьтесь, как следует. Здесь без этого нельзя. Мошка заест, тем более, у вас глаз воспален.

— У него теперь тоже, воспален, — пробурчал Нетрой, принимая тюбик с кремом.

— Жаль, что не удалось автомат захватить. Могли бы сейчас на джипе ехать отсюда куда подальше.

— Не факт. Лелек мог ведь и по нам стрельнуть, с перепугу.

— Не думаю.

— Вот подумать времени как раз не было. К тому же, они все равно нас нашли бы.

— Может быть, хоть и не факт. А вы, похоже, ищете новые сюжеты? Собираете впечатления? Так и скажите.

Нетрой пожал плечами, но от ответа уклонился. Закончив умащиваться, он кинул крем в аптечку.

— Ну, что? Пойдем? Распочнем сюжетец.

Глава 11

Кто это?

Напрасно они беспокоились насчет мошки, комаров и прочих кровососущих. Ничего подобного в зоне не обнаружилось. Вообще ничего. И никого. Пустота и полнейшее безмолвие — ни писка, ни визга, ни какого-нибудь бодрящего жужжания. В зону они вошли с опаской, словно поднырнули под полог, под накидку, вроде той, которой накрывают мебель в доме, когда хозяева отлучаются надолго. И дом показался им пустым и брошенным, зато наполненным гулким предчувствием вторжения. Они все время были настороже, ожидая нападения, или появления какой-то другой неведомой опасности. Однако мало-помалу прошли вглубь леса не менее километра, а ничего так и не случалось, никто не объявился и не набросился, так что постепенно они стали успокаиваться, и не привыкшего к длительному молчанию Нетроя потянуло поговорить. Тем более что с кем пообщаться, имелось.

— Какая тишина, — заметил он элегическим распевом. — Ни мух, ни бабочек, ни стрекоз. Заметила? Даже птиц, и тех нет. Слышишь? Обычно этого гнуса столько, что рот открыть нельзя, сразу полный, а тут — ничего подобного. Словно вымерло все. Странно, не находишь?

Он шел впереди, прокладывал дорогу. Идти было, в общем, достаточно легко, просека хоть и заросла, но по сравнению с остальной чащей не особо сильно, впечатление создавалось такое, будто рост растительности здесь что-то сдерживало. Тропы, о которой упоминал Болек, не было и в помине. Местами кустарник так густо сплелся ветвями, что дорогу в буквальном смысле приходилось проламывать. Нетрою, с его ста десятью килограммами живого веса, это было не так уж трудно делать, он ломил и ломил вперед, как медведь сквозь чащу. В конце концов, и ему такой способ продвижения стал надоедать.

Не дождавшись ответа, он остановился и повернулся к шедшей шагах в пяти позади него Лимбо.

— Чего молчишь? — спросил он.

Подойдя, блогерша тоже остановилась и, передернув плечами, поправила рюкзак за спиной.

— Мы с вами идем на добровольное заклание, — сказала она про другое. — На заклание — добровольно. Почему бы нам не направиться в альтернативную сторону? Могли бы, например, с опушки леса пойти куда-то еще. Да куда угодно могли пойти. Но нет, премся именно туда, откуда, может, и не выберемся.

— Нет, не смогли бы куда угодно, — не согласился Нетрой. — Боюсь, выбора у нас особого не было и нет.

— Почему?

— Думаю, уверен, что нас уже пасут, сопровождают от самой дороги. И никуда не выпустят.

— Откуда вы знаете? Лимбо нервно оглянулась, но, хоть никого не заметила, ощутила наплыв тревожности и напряглась.

— Чувствую. У меня чуйка, если ты не в курсе.

— А, ну да. Я в курсе. Но можно было попробовать, хотя бы. Хуже точно не стало бы.

Они помолчали, оценивая тяжесть потери шанса, вздохнули разом и пошли дальше.

— Как вы думаете, Генриха-то они отпустят? Те, кто его удерживает? — спросила через некоторое время Лимбо.

— Думаю, нет. Феликс притормозил, оглянулся. — Думаю, нет, — повторил он.

— Почему?

— Потому что этим, здесь, в зоне, помимо хакера, нужно много еще чего другого, материального. Я так думаю. А кто лучше контрабандистов может их всем обеспечить?

— Малецкий и его мальцы?

— Конечно. Поэтому они будут держать его на крючке долго.

— Почему они сразу на него не вышли? Почему двадцать лет ждали?

— Может, не могли? Или им созреть до чего-то нужно было? Все ведь не так просто, как кажется. Двадцать лет назад, например, компьютеры были, конечно, но в зачаточном состоянии, считались редкостью необычайной, лабораторной диковиной, а про сеть никто и не думал. К тому же, мы ведь не знаем, с чем имеем дело.

— Почему же Малецкий на это согласился? На эти условия?

— Его ведь, как и нас с тобой, не спрашивали — согласен, не согласен. Просто поставили перед фактом. И что ему оставалось делать? Он столкнулся с силой, против которой у него нет шансов, во всяком случае, пока. Сила эта, между прочим, чувствительная и предусмотрительная, поэтому сынка будет держать до последнего, вынуждая папу сотрудничать с собой. Так что, нет, уверен, что не отпустят Генриха. Кстати, думаю, что и кроме Малецкого кто-то еще зону снабжает. Не удивлюсь.

— Что же им надо?

— Да много чего! Кроме продовольствия. Если людей уводят, значит, их нужно чем-то кормить, верно? Одевать. Опять же, все зависит от того, что они тут задумали. Мы этого не знаем.

— А вот у меня такое чувство, будто мы находимся в матрице. Я давно об этом подозревала, а теперь просто чувствую, что так и есть. Нас просто втягивает в нее, как в водоворот, в водосток, когда, знаете, в бассейне открывают трубу, и в туда выносит все, что в нем плавает. Нет сил противиться.

— И не надо противиться — если сил нет. Сломает ведь.

— А как же? Ведь сила враждебная!

— Плевать! И с матрицей можно договориться, и в ней прекрасно устроиться. Я сторонник договора, а не грубой силы. Тем более, когда ее нет или не хватает. Нет, правда, лучше полюбовно уговориться, чем лезть на рожон. Послушаем, что ей нужно, этой матрице, и выдвинем встречные условия.

— Знаете, обычно мне похрен, что люди думают и говорят — при условии, что это меня не касается. Но здесь я с вами решительно не согласна.

— С чем ты не согласна?

— Договариваться не согласна, с этой дрянью. Ваша соглашательская позиция мне омерзительна.

— Ох, ты какая! А с чего ты решила, что это именно дрянь? Мы же еще ничего и никого не видели.

— Знаю, чувствую, что ничего хорошего нас там не ждет.

— Вот именно! Сдохнуть же ты не хочешь? Нет? И я нет. Значит, выход один: договариваться. Хотя бы, чтоб выиграть время.

— Нет, с матрицей договариваться бесполезно, — стояла на своем Лимбо. — Уверена, что она недоговороспособная. То есть, функции такой у нее нет, договариваться, отсутствует напрочь. Потому что те, кто стоят за ней, кто ее соорудил, наши желания изначально учитывать не собирались. Это же своего рода фильера, сквозь которую нас всех протягивают, как проволоку, чтобы откалибровать. Может, какая-то тактическая гибкость у матрицы и есть, вполне допускаю, но стратегически она всегда прет напролом, как лось по снегу. Какой алгоритм заложен, так и работает. А вы, я смотрю, в матрицу не верите? В то, что она существует?

— Почему? Верю. Частично. Просто думаю, что этих матриц много, не меньше десятка. У правительства своя матрица, у мафии — своя. Отдельно у банков, у корпораций, у… Кто там еще? Медиа система, тоже. Они как матрешки, одна внутри другой.

— Это понятно! И все сосут нашу кровь. Но я говорю про матрицу изначальную, под которую мир слеплен. В ней основное зло, она причина всех бед, потому что остальные просто ее копируют. Надо как-то с ней сладить, в первую очередь, иначе она сотоварищи всех нас первая изведет. Жаль, добраться до перфокарты и изменить ее программу у нас нет возможности. Во всяком случае, пока.

— А тебе непременно нужно что-то сломать? Ну, допустим. Что же ты предлагаешь? Если бороться все равно бесполезно?

— Почему бесполезно? Я такого не говорила. Можно, например, палки в колеса вставлять. Или сахар в бензин сыпать. Условно. Много чего можно делать. Это называется — сопротивление. Сопротивляться до тех пор, пока нас не заметят и не поинтересуются, наконец, чего же мы сами хотим, чего добиваемся? Ведь должны же они поинтересоваться?

— Ну, это вряд ли. Скорей, просто уничтожат. Нет недовольных, нет проблемы.

— Нет-нет, только так! Найти у них слабое место и давить на него, как на причинное. Ну, вы понимаете. Уважают и слушают только силу, что вынуждает защищаться. А иначе нас, да, вы правы, просто сожрут. Договаривайся, не договаривайся, все равно сожрут. Время придет, или ситуация изменится — и ага! И вас, и меня, и всех прочих. Что после вас тогда останется, господин писатель? Вы не задумывались? Книги? Да кто их читать станет? Кому они нужны, кому интересны будут потом, когда вы того, испаритесь? Уйдете в закат. Они ведь — давайте начистоту — никого никуда не зовут. Просто набор надуманных ситуаций в вымышленном мире. Они не могут служить руководством к действию, путеводной звездой, тем более, инструкцией по выживанию, нигде и ни для кого. Так, развлекуха, таблетка от скуки в мозг. В лучшем случае, появится кто-то другой, вроде вас, кто перелицует ваши книги на свой лад, переделает под себя, и использует — как и вы в свое время сделали. Может быть, даже с большей, чем вы, пользой. И что? Вас это устраивает?

— А ничего! Пусть! Кто сможет, — молодец! Почему нет? Главное в жизни — суметь. Кстати, вот интересный вопрос: а что такое «писательство»? Некоторые с пафосом говорят, что «писательство» суть привнесение в мир каких-то мыслей автора, его мудрых высказываний, собственно, самой его мудрости и чеканного эталонного мировоззрения. Хе, словно такое может быть! То есть, нечто похожее на лекцию, после которой злодеи заплачут и уйдут сами, как ты говоришь, в закат, чтобы никогда больше не творить злодеяний, а несмышленыши познают смысл жизни, поймут, как стать настоящими людьми.

Ну, а вот мое понимание «писательства» несколько другое. По мне, это значит развлекать людей сказками, делать их жизнь ярче, позитивнее, скрашивать их досуг погружением в иные миры, отличные от серой бытовухи читателя. Зазывать, уводить их в мир грез, где они смогут осуществить свои мечты. Читатели ведь ассоциирует себя с героями книги, а, значит, и подвиги совершают вместе с ними, все равно, что лично. Другой возможности реализоваться, у многих нет. Ежели в текст я еще потихоньку вмонтирую кое-какие собственные мысли, какие-то свои наблюдения и выводы, если невзначай подскажу, что есть Добро, а что Зло, то читатель мне поверит. В такой ненавязчивости больше проку, чем в декларировании, что называется, в лоб. Первый способ писательства — верный путь к неудаче. Второй — может привести к успеху. Вот и вся разница.

Поэтому, воспользоваться чужими наработками, это еще нужно уметь, не всякому дано даже такое. Знаешь, я порой сижу и ржу — читаю комментарии к своей очередной книге на каком-нибудь литературном портале. Стоит книге вылезть в топ, как тут же в комменты слетаются всяческие уроды с высказываниями типа: «Опять у него такое же начало! Было! Было! Что, нельзя придумать что-то новенькое?» Или: «И эта книга Нетроя такое же говно, как и предыдущие!» Что же, думаю, ты, сука, читал эти мои 103 предыдущие книги?! Ведь читал, раз сравниваешь? Ну и так далее. Непризнанные гении, надо понимать, жаждут внимания. А как его добиться? Только обосрать более успешного, и душе приятно, и можно скандальную известность заработать. Хайпануть, как теперь говорят. Раньше писали типа: «Почему издают этого графомана?!» Теперь: «Почему вы платите деньги этому графоману?!» А я сижу и хихикаю. Да потому, сука!

— Это хейтеры.

— Суки это. Суки!

— В вас обида говорит.

— Обида? Никакой обиды! Только трезвый взгляд на вещи. Оцениваю все и всех, как есть.

— Не буду спорить. Но, знаете, без сук тоже никуда. Они — соль, перец, острая приправа к жизни, без них жизнь пресна и скучна.

— И ты туда же?

— Ой, оставьте, ради Бога! А вы разве не такой? Тоже умеете зубами рвать, когда надо. Скажете, нет?

— Это точно. Иначе не прожить, в окружении сук, акул, шакалов и прочих милых хищников.

— Но, возвращаясь к матрице, или к какой другой подобной силе, неужели вас это устраивает?

— Что именно? Ты столько всего наговорила, что я уже запутался. Что меня должно или не должно устраивать?

— Такая конечная ситуация, когда вы с ней, с матрицей, договорились, и остались существовать, в каком-то качестве, но ничего стоящего больше так и не сделали? По итогу. Лучшей своей книги не написали? Вас это не пугает? Ведь есть же у вас что-то, какая-то задумка, которую вы считаете вершиной своего творчества? Которую обдумываете, периодически возвращаясь, к которой стремитесь. И вот вам приходится поставить на идее крест. Вы вообще способны отказаться от мечты?

— Что ты на мои книги окрысилась, не пойму? Ты их читала?

— Кое-что полистала.

— Полистала она! И сразу делаешь выводы?

— Мне хватило, чтобы понять: это не мое.

— Не твое — так не твое, значит, не для тебя писано. Угомонись.

— И я не окрысилась, просто не понимаю. Сто книг…

— Больше.

— Почти сто! Это наводит на мысли.

— Хочешь сказать, что я графоман?

— Ну-у-у, что-то в этом есть. Согласитесь.

— Я тебе скажу, чем графоман отличается от писателя.

— Чем же?

— Графоман пишет с удовольствием и бесплатно, писатель — с отвращением и только за деньги. Промежуточные варианты не рассматриваются. Я пишу всегда и исключительно за деньги. И с глубоким, поверь, отвращением. Не люблю писать.

— Это чувствуется. Знаете, ваше творчество — тоже матрица. Бесконечный сериал, лишенный всякого смысла. Вы стампер, маркировочная машина, которая штампует без остановки, все подряд, что под нее подвернется. Только штампы меняй! Нет, это не может быть от души.

— Почему? Чужая душа — потемки, что ты можешь о ней знать? И при чем здесь вообще это? Книги? А, знаешь, плевать. Смысл? Какой смысл ты ищешь? И в чем? Жизнь вообще его лишена. Я всего лишь сетератор, пишу для заработка, а не для славы. Для развлечения себя и других. Появится иной, лучший способ делать деньги, буду по-другому зарабатывать. Потому как, есть у каждого только одна жизнь, здесь и сейчас, и другой не предвидится. Думать о том, что будет потом, тем более — после нас, высокомерие и идиотизм. Поэтому — плевать! Ты как хочешь, а я, коль выдастся возможность, буду договариваться. С матрицей, с чертом — все равно, с кем!

— Даже за мой счет?

Нетрой, от неожиданности такой постановки вопроса, остановился и, повернувшись, воззрился на Лимбо удивленно. Как гора на цветок.

— А ты здесь при чем? — спросил он, переварив удивление. — Что с тебя можно взять такого, чтобы за твой счет договариваться? Ты вообще здесь случайно оказалась, и то, лишь потому, что не захотела с мальцами остаться. Но, может, это для тебя было бы лучше. Может, еще и удовольствие бы получила.

— Какое нахер удовольствие? Не нужно мне такого удовольствия. И, собственно, почему вы так теперь говорите?

— Потому. Ведь это меня сюда притащили, из-за того, что приняли за хакера, Папу Сью. Ты так, прицепом пошла, по глупости своей.

— По глупости? А не вы ли сам уговаривали Малецкого отправить меня в лес? Нет? Я ничего не путаю?

— Тогда это представлялось лучшим выходом. А теперь думаю, что тебе не следует дальше забираться в эту чащу. Надо было тебе самой, как ты и предлагала, не заходя в зону, пробираться вдоль опушки обратно. Может, хоть кому-то из нас удалось бы избежать всего этого безумия, вернуться назад и рассказать, что произошло. Так что, давай, заворачивай оглобли. Дорога намечена, даже пробита, ты можешь по ней пройти быстро. И уж точно не заблудишься.

— Мазафак! А как вы себе это представляете?

— Очень просто! Проберешься по кустам вдоль дороги сколько нужно, чтобы мальцы тебя не заметил, там выйдешь на тракт, на грунтовку — и бегом по ней в город. А дальше, я уже говорил тебе, что делать. Гостиница, к директору, она тебя укроет. Ей, кстати, и расскажешь все.

— И оставить вас здесь одного?

— Да мне так легче будет! Подумай сама! Хоть за тебя никакой ответственности нести не нужно. И это такое облегчение, право слово. Я лично, честно говорю, в уверенности, что не могу помочь, ушел бы нафиг. Просто так, за кампанию, не остался бы.

— Данунах! Не верю! Это вы для красного словца тут всего наговорили. На самом деле вы вполне геройский мужчина. Даже не выдумывайте, и слушать не желаю! К тому же, мы в такие глухие ебеня забрались, что приличной девушке, вроде меня, даже будучи обутой в берцы, из ебеней этих без посторонней помощи не выбраться никак. Так что, не расслабляйтесь, боевой вы наш фантаст, не тешьте себя пустыми соображениями. Будете и дальше меня сопровождать и опекать, как миленький. К тому же, поздно возвращаться. Может, я ошибаюсь, но, кажется, что мы уже пришли. По-моему, я вижу нужное нам большое дерево.

Нетрой посмотрел, куда указывала Лимбо, и покачал головой.

— Нет, это, что называется, другое. Болек про дуб толковал, а это на дуб и близко не похоже. Нет, нам еще идти и идти.

— Все равно, возвращаться теперь дальше, чем осталось вперед пройти. Мне так кажется.

— Ладно, может, потом оторвемся. А ты разве еще не устала?

— Норм! Я девочка в этом плане подготовленная.

— Правда? Кем и где подготовленная?

— В походы в детстве часто ходила. Да и позже приходилось бывать в местах отдаленных и местностях пересеченных.

— С отцом, что ли, в походы ходила?

— С отчимом.

— А кто у нас отчим?

— Теперь никто.

— Понятно. А отец?

— Отца я не знала никогда.

— Не повезло?

— Да, не повезло. Он умер еще до моего рождения.

— Как это случилось? Не хочешь, можешь не рассказывать.

— Да, особо нечего рассказывать, я мало что знаю. Он был военным. Командиром роты, или типа того. В воинской части случилась заваруха, солдатика обижали, тот не стерпел и стал стрелять по обидчикам. Отец пытался остановить его, но… Сам пулю поймал.

— Вот черт, надо же, как оно бывает.

— Да. Мама тогда еще даже не подозревала, что беременна мной.

— Что ты говоришь! Постой, но… Мне рассказывали, в городе З., что лет двадцать тому назад здесь в одной части тоже случилась стрельба. И что виновником ее вроде как был наш Малецкий. Он в той части служил старшиной, и так закрутил гайки, что кто-то не выдержал.

— Вот именно. Так все и было.

— Так ты знала? Знала? Скажи!

— Да, кое-что я знала.

— Так это и есть твоя история! А почему же сразу не рассказала?

— Мои дела. Вам-то, зачем это надо?

— Как? Ну, не знаю. Мы, все-таки, вместе теперь, в одной лодке.

— Вот и сказала.

— Так ты, выходит, специально в эту поездку напросилась, чтобы с Малецким встретиться?

— Я уже говорила: нет! Знаете в чем прикол? Ни о чем подобном, об отце, я даже не вспоминала и не думала. Даже не поняла, куда меня занесло, когда вагон в городе З. застрял. Только оказавшись на Пионерке, сообразила, где нахожусь и кто там хозяин. На самом деле, я до сих пор не могу разобраться в своих чувствах, что я к этому Малецкому испытываю. Никаких экстраординарных порывов, типа ненависти, — точно нет. Человек он страшный, да, жесткий, жестокий — все верно, но не подлый, как мне кажется, всегда знаешь, чего от него ждать. Человек на своем месте, так можно сказать.

— Даже так?

— Да. Знаете, я встречала много нормальных с виду, цивилизованных — в кавычках — людей, которые лично мне совершенно бескорыстно, не вынужденно, делали реальные гадости, и на поверку оказывались настоящими скотами и монстрами. А этот… Да, хочется держаться от него подальше. И постараюсь держаться подальше. Не знаю, кстати, что тогда, двадцать лет назад, произошло. Может, папе просто не повезло.

— Глупости! То есть, да, конечно не повезло. Но за такого рода невезения всегда кто-то персонально ответственен. Ты знала, что Малецкого в те времена — да и теперь порой — называли Ночной комбат?

— Слыхала.

— Еще один вопрос. А ты понимаешь, что та, бывшая воинская часть, куда мы теперь идем, быть может, — а я думаю, что скорей всего — есть именно то место, где погиб твой отец?

— Конечно, уверена в этом.

— И тебя это не останавливает? Не волнует? Ты не боишься там оказаться?

— Напротив, я хочу этого. Хотела, раньше. Конечно, лучше бы при других обстоятельствах. Я часто думала об этом. Ведь отец, выходит, тоже не знал, что я должна родиться, не подозревал обо мне. Но хотел ли он меня? Мечтал ли обо мне? Вот, что мне всегда хотелось узнать. И вот я подумала, что, быть может, в таком знаковом, горячем месте, мы сможем почувствовать друг друга. Он — оттуда, я — отсюда. Вот это для меня важно, Нетрой. А бояться следует чего-то другого.

— Поэтому ты так упрямо идешь вперед, и не хочешь возвращаться?

— Прежде всего, потому, что вынуждают обстоятельства. Как и вас, обстоятельства наши в основном те же самые. И остается еще один интересный вопрос, который желательно прояснить: кто же это все замутил?

— Мне кажется, вопрос этот довольно наивный и совсем не важный.

— Иногда достаточно одного невинного вопроса, чтобы разрушить систему. Но его нужно вовремя поставить.

Они продолжили путь, и какое-то время шли молча. И, чем дальше они забирались, чем глубже погружались в территорию за завесой, тем больше Лимбо удивлялась окружающему. Казалось, все повторялось через несколько десятков шагов, как кадры закольцованной кинопленки, снова и снова, от мачты до мачты: все тот же пейзаж, распоротый некогда надвое высоковольтной линией, уходящие вдаль провисшие провода, те же деревья и кустарники, те же тишина и безжизненность. Только, виделось ей, что тени между ветвями по сторонам от просеки становились гуще, отчего дальнейшее продвижение в зону все больше воспринималось как погружение в реальную глубину. У Лимбо вдруг заложило уши, и она даже забралась в них пальчиками и подергала, потеребила там, чтобы исправить неудобство. Вроде, помогло.

— А, знаешь, ты права, — сказал думавший о своем Нетрой. — В смысле, о литературе. Особенно о развлекательной. Она, если брать совсем широко, — да, та же матрица. Сюжеты — суть схемы, которые просто нужно научиться считывать. Что, кстати говоря, не сложно. Все схемы похожи одна на другую, твоя задача так перетасовать элементы, чтобы вдохнуть в модель какую-то новизну. Как в порнофильмах, там ведь тоже все давно известно, и ничего нового придумать нельзя, практически. Только и остается, что менять исполнителей или место действа. Кровать, кухня, ванная, туалет. Или конюшня, пляж… Что угодно! И менять очередность эпизодов. Сначала спереди, потом сзади, или наоборот. Он сверху, она снизу, или она сверху — все равно. Народ смотрел, и будет смотреть, потому что этого требует его инстинкт. Основной. Развлекательная литература — то же самое. Там тоже инстинкт. Большинству не нравится, как они живут, однако менять сущее найдется мало желающих. Таких, как ты, единицы. Основной массе хочется уйти, спрятаться от реальности, но чтобы при этом что-то внешнее и заведомо неопасное щекотало им нервы. Причем, желательно вкушать эмоцию не напрягаясь, с комфортом. И литература им это предоставляет во всевозрастающем объеме. Драконы, маги, эльфы. Империя наступает, империя отступает. Воображение внутри воображения, все как в реале. Но только чтоб понятно было, разжевано и разложено по тарелкам. Про матрицу твою, кстати, пишут мало, потому что ее осмысливать надо, а это сложно, как автору, так и читателю. Лучше, как ты выразилась, тампоны в голову, и не страдать раздумьями. Да, в последнее время много любителей развелось, как в порно, так и в литературе. Любительство — тоже, отдельный жанр. Русское домашнее порно. Русская фантастическая сетература. Один фиг. Снято и написано на одном уровне. И, если разобраться, об одном и том же. Литературные самиздатовские порталы, кстати, по принципу порно сайтов устроены. Им другой контент, кроме того, что пипл хавает, на хрен не нужен. Одни расходы лишние.

— Осуждаете?

— Да ни боже мой! Как я могу осуждать то, что меня кормит — и, кстати, неплохо кормит? Мы пишем для большинства, и это правильно. О качестве литературы при этом речь вообще не идет. На первый план выступили две вещи, во-первых, писать надо чаще и больше, и, во-вторых, лично заниматься пиаром и рекламой написанного. Без рекламы, будь ты хоть сам Дюма, хоть Антон Палыч, сгинешь в безвестности. Ничего не достигнешь. Поэтому, не надо себя обманывать, а нужно четко знать и формулировать, чем на самом деле ты занимаешься. Поверь, нет ничего хуже, и смешней, самообмана. Знаю я таких, торгуют дерьмом, и при этом раздуваются от непомерной гордости. На том основании, что народ-то потребляет, за уши не оттащишь. А народ не может ошибаться. Значит…

— Нетрой, да вы же и сам такой! Простите, конечно…

— Куда деваться? Да, я такой. Хотя, нет, не такой: я же себя не обманываю. С другой стороны, что плохого в том, что ты любишь свое дело?

— Разве вы любите? Говорили, что нет.

— Иногда. Чаще да, чем нет. Это плохо?

— Да ничего плохого. Только… Я не подозревала, что у вас столько противоречий.

— Человек — штука сложная. А я — человек.

— Ничто человеческое не чуждо, понятно… А я вот часто думаю, что человек, как бы это мягче выразиться, продукт неудачного эксперимента. Нечто, появившееся в этом мире совершенно случайно. Как феномен.

— Ну, да. Обронили семя ненароком, прежде сняв для верности портки. А эволюция довершила остальное.

— Эволюция здесь вообще не при чем. Эволюции создать такую химеру не по силам.

— Человек — химера? Я не ослышался?

— Нет, не ослышались, химера и есть. Высота души и низость физиологии — природа до этого не додумалась бы, соединить полюса. Только чей-то извращенный ум мог придумать совместить несовместимое. Или безалаберность. Сунули сознание в первый подвернувшийся подходящий сосуд, и забыли. А потом — глядь! — а оно прижилось. Надо же! Ну, пусть поживет еще, помучается, понаблюдаем пока.

— Снова матрица?

— Не обязательно. Берите выше. Как бы то ни было, несоответствие между хамским материальным началом и высокими духовными устремлениями — на мой взгляд — неоспоримое доказательство искусственности человека.

— Ну, не все такие уж высокие в своих устремлениях. Ясно же, что хамское, как ты выразилась, начало повсеместно берет верх. Кстати, и в нем есть своя приятственность, которой надо уметь наслаждаться. Например, своей сексуальностью, в самом примитивном и простом смысле, которая, как ни крути, оттуда. Но, да, тонкое и высокое в дерьме не очень-то выживает. Это как выставить принцессу против хабалки — ясно, кто кому лицо поцарапает.

— Это правда. Ничего не поделать, таковы исходные условия. А, может, мы наблюдаем уже финиш эксперимента, его явную неудачу? Всякое несоответствие ломает, рвет по живому, уродует. Прежде всего — душу. С другой стороны, недостижимо высокое, трепетное было всегда человеку присуще. Читали древнюю китайскую поэзию? Или японскую? Там такое изящество, такой восторг чувств! И теперь мало кто до таких высот добраться способен. Три тысячи лет прошло, а лучше не скажешь.

— Ну, с этим не поспоришь — никто и не собирается. Но, что же это значит? По-твоему?

— Что человек последние несколько тысяч лет не изменяется. Не эволюционирует. Меняются технологии, отношения, среда. Меняется все вокруг, но человек, кардинально — нет. Разве что, на уровне привычек.

— Интересно было бы поговорить с тобой об этом, но желательно в других обстоятельствах. Только прежде надо как-то выбраться отсюда. Да, выбраться… Погоди, похоже, теперь мы на самом деле пришли.

Остановившись, они огляделись. Место выглядело абсолютно первозданным. То есть, если и имелись тут прежде внесенные человеком в пейзаж некие изменения и, так сказать, улучшения — а они наверняка имелись, — теперь от всего этого не осталось и следа. Должно быть, чтобы не портить впечатления первобытности и непорочности природы, провода с крайней опоры резко ныряли вниз, к земле, и забирали значительно правее от осевой, где исчезали между кронами деревьев, в чаще. Вероятно, там располагалась электрическая подстанция, теперь невидимая, к которой они и были подведены. Но, может быть, там была раскинута еще одна завеса — что-то наталкивало и на такую мысль. Просека, явно различимая раньше, здесь растворялась без остатка, рекой вливаясь в однородное — относительно, конечно — море зелени. Местный лес, надо сказать, был не слишком густым и совсем не высокорослым, поэтому им был хорошо виден огромный дуб, торчавший над общим уровнем растительности, как баскетболист на детской площадке, или, как подсолнух на клумбе с маргаритками, метрах в ста прямо по курсу. Они должны были заметить его гораздо раньше, и заметили бы, если б не были так увлечены беседой. Теперь вот стояли в каком-то оцепенении, стараясь предугадать, что ждет их через какую-то пару минут и эту сотню метров.

— Что, пойдем? — первая решилась продолжить испытание Лимбо.

Туристы поневоле, они приблизились к великану в полном молчании. Лимбо внутренне подобралась, ожидая чего-то экстраординарного прямо немедленно, однако, несмотря на вскинувшуюся и явственно ощутимую ей тревогу, ничего не происходило. Наоборот, по мере их продвижения, пространство напитывалось светом, и когда они вступили на поляну, в центре которой рос дуб, солнце явило себя им во всем своем благорасположении. Прогалина оказалась залита теплом и светом до краев, точно сказочная лагуна. Войдя и окунувшись в солнечные воды с головой, они помимо воли тут же приободрились, почувствовали себя спокойней и уверенней.

Нетрой скинул рюкзак на землю.

— Ну, что? Будем ждать здесь, — сказал он. — Как и было сказано. Заодно, и отдохнем. И он уселся прямо на густой мох, покрывавший землю и корни дуба мягкой подстилкой, прислонился спиной к стволу и вытянул ноги. — Садись! — похлопал он ладонью рядом с собой.

Лимбо еще раз оглянулась по сторонам и, не заметив ничего подозрительного среди беззаботного мельтешения световых пятен, устроилась рядом со спутником.

— Что будем делать? — спросила она.

— А ничего. Есть не хочешь? Можем перекусить пока.

— Не хочется, — отмахнулась Лимбо.

— Напрасно. Я считаю, что при первой возможности всегда следует подкрепиться. А то вдруг потом будет некогда? Нет ничего хуже, в ответственный момент почувствовать себя голодным. Это значит, что какие-то вещи ты будешь решать не головой, а желудком, причем, находящимся в скверном расположении. Он подтянул к себе рюкзак. Покопавшись, выудил из него галету и тут же принялся ее грызть. Крошки цеплялись за бороду, он раз за разом смахивал их рукой.

— Голодный, значит, злой, — поглядев на спутника, высказалась Лимбо. — В нашем положении, самое то, что нужно.

— Почему ты так думаешь?

— А вы разве не чувствуете, что за нами наблюдают?

Не успела она произнести эти слова, как откуда ни возьмись, а именно из-за правого ее плеча, появилось то самое, знакомое по предыдущему эпизоду, странное, не поддающееся классификации, похожее на жирную, белую, покрытую сверкающими на солнце синтетическими волосками, гусеницу — воображаемое существо. Которое пушистик и питомец неизвестной девочки, дочери цэрэушника Сола. (Их тоже ждать? — мелькнуло в голове паническое.) Собственно, существо и являлось гусеницей, странной потому, что трехногой и потому что с зонтиком. Зонтик был бумажный, в японском стиле. Или в китайском — тут Лимбо откровенно путалась.

Было и еще кое-что, чего она не могла понять.

Дело в том, что в прошлый раз существо привиделось ей в обморочном ее состоянии, то есть, являлось плодом бесконтрольного воображения. Теперь же девушка уверенно ощущала себя в полном своем сознании, при этом существо также выглядело вполне реальным, мяло травку и поскрипывало при движении. И что-то в этом было глубоко неправильное — по мимолетному впечатлению. Надо было понять, как к представлению относиться. Следовало ли полагать, что это ее внутреннее воображаемое выплеснулось в реальность, либо, напротив, что реальность забралась в ее фантазии и черпает из них пригоршнями? Снова смешалось несовместимое — то самое, о чем недавно она размышляла. И этот факт насторожил ее больше всего остального. Так или иначе, плод ее воображения стал реальностью, созрел и свалился буквально к ее ногам, и это не могло не пугать.

У пушистика не было лица — только рот на гладком, слегка вытянутом рыле. Губы-присоски, которыми он широко, оголяя острые зубы, улыбался. Скалился, грубо говоря, но по-доброму, по-свойски, — был демонстративно благодушным и приветливым. «Ага, — поняла Лимбо, — отталкивается от противного».

Не остановившись сразу, существо сделало три круга вокруг дерева и только потом притормозило перед очарованными его выходом зрителями. Сложило зонтик, воткнуло его в землю и, опершись на него, картинно замерло в ожидании аплодисментов.

Аплодисментов не последовало.

Нетрой глядел на пришельца остановившимся взглядом, пребывая в оцепенении от величайшего удивления. Машинально, он продолжал дожевывать галету, точил ее, не обращая внимания на скопившиеся в бороде крошки. Потом, вздрогнув, повернулся к Лимбо с вопросом:

— Кто это?

— Хороший вопрос, — сказала Лимбо. — Думаю, это тот, чьими происками мы оказались на этом пикнике. Конечный бенефициар той долгой партии, в которой мы играли роли пешек.

— Зоошиза какая-то, — определился с мнением Феликс.

Именно, мысленно согласилась Лимбо, так и есть. Но, почему оно роется именно в моей голове? А не в голове Нетроя? Она у него и больше, и набита всяким разным. Писатель ему не интересен? Господи, понятно же, почему! А если так? Она быстро вообразила вокруг себя хрустальную сферу. Защитный кокон от психического воздействия, как мы знаем, она сооружать умела. Впрочем, протестировать на практике это свое умение ей еще не доводилось. Главное дело, подумала она, отсечь привходящее от исходящего. Это ей, похоже, удалось.

Пушистик перестал скалиться, и вообще исчез, растворился в воздухе, зато на его месте тут же появилась едва одетая девица, вид сзади. Девица выглядела чрезвычайно соблазнительно, она выгибала спину и медленно вращала ягодицами. Попкой, как определял этот отдел тела Нетрой. Из одежды на ней имелись только черные веревочки стрингов и, того же цвета, завязки лифчика, — но и они были едва заметными, выглядели необязательными и лишними. Девица то трогала себя сладострастно по животу, то принималась оглаживать талию, а когда она оглянулась, Лимбо с ужасом узнала в ней себя. Похоже, эта фантазия целиком была выужена из головы Феликса. Ничего себе! — только и смогла отреагировать Лимбо. Быстро глянув на писателя, она заметила, как по лицу того разливается блаженная улыбка. Недолго думая, она расширила сферу так, что под ее защитой оказался и Нетрой — это было не трудно. А еще она мысленно превратила наружную поверхность шара в зеркало. Хрустальный кокон — для тех, кто был способен его видеть — превратился в зеркальный шар. Эдакая немаленькая елочная игрушка с секретом внутри.

Томная неодетая девица недовольно надула губки и, как перед тем пушистик, исчезла, не прощаясь. Ушла во внутреннюю эмиграцию, почему-то решила Лимбо. Некоторое время после этого свято место выглядело совершенно пустым, что в принципе неестественно и, как мы знаем, не бывает. Поэтому там вскоре возник объемный сгусток темноты. Сгусток был продолговатым, как аэростат, но располагался вертикально. Он цеплялся длинной тонкой ножкой за траву и слегка колыхался, трогаемый ветерком. Еще несколько секунд спустя, словно после непродолжительного раздумья, темнота внутри аэростата наполнилась легким рассеянным свечением. Точно звездная пыль просыпалась. Как бессонница, подумала Лимбо. Уж она-то знала, как это бывает, когда нет ни мыслей, ни образов, а сон все не идет, и пространство под веками заполнено такой вот линялой темнотой, вперемешку с толченым стеклом. И лишь сердца грохот: бум, бум, бум. Вот ровно так сверкает и переливается внутренний космос, только мучительней не в пример.

— Нет, так тоже не очень, — сказала она, — Покажи что-то еще. Смени свой интерфейс на более к нам дружелюбный и интуитивно понятный.

Аэростат выгнулся изящным интегралом, крутнулся всеми своими частями, одновременно, но в противофазе, и тогда внутри него проглянул знакомый Лимбо образ. Многим знакомый. Через мгновение образ вылепился полноценной мужской фигурой и предстал якобы во плоти. Цисгендерный белый мужчина с печальными глазами, в привычном деловом костюме и сорочке, застегнутой под галстук. Альфа-самец, короче.

— Так лучше? — спросил он, поправляя манжеты.

Сходство с прототипом было ошеломительным. Лимбо судорожно сглотнула. Краем уха услышала, что Нетрой сделал то же самое.

— Д-да, — нашла, тем не менее, в себе силы продолжить разговор она, — так значительно лучше. Несколько, даже чрезмерно. Присаживайтесь.

— Как скажете, — согласился альфа. — Просьба дамы для меня закон. Даже провокационная. Он оглянулся по сторонам и, не найдя поблизости подходящего устройства для сидения, поддернул аккуратно брюки и присел на корточки. Было видно, что такой сед был для него не в новинку, и чувствовал он себя в этом положении устойчиво и органично. — Что ж, поговорим? — предложил он.

«Закурит? Не закурит?» — загадала Лимбо.

Глава 12

Интродукция

Не закурил.

И не стал плевать на землю тонкой струйкой сквозь передние зубы. Зато сорвал попавшуюся под руки травинку и принялся наматывать ее на палец. Лимбо следила за новообразом внимательно, жестко, исподлобья, сжав кулаки. И никак не могла понять, что, кроме способа появления, ее в нем удивляло и настораживало. Вроде, обычный с виду человек, мужчина, но что-то в нем было не так, что-то такое, что переворачивало само представление о нормальности с ног на голову, а вот что, она никак не могла ухватить.

— Буду краток, — отбросив травинку, сказал альфа. — Нам нужна ваша помощь. Поэтому мы здесь и собрались.

— Уж и не знаю, чем я могу быть вам полезен, — ворчливо отреагировал Нетрой.

— Не о вас речь, уважаемый писатель, — успокоил его альфа. — Не о вас речь.

— А кто тогда… — начал было уточнять Феликс, да вдруг осекся. Как был с открытым ртом, он посмотрел на Лимбо и наставил на нее палец: — Ты?

Волна его изумления, увенчанная обильной пеной неожиданной обиды и унижения, была столь крута, и накрыла так внезапно, что он ей буквально захлебнулся. Отчего и не проронил больше ни слова до конца разговора, из которого понял, кстати, едва половину, — только периодически яростно сверкал и вращал глазами из блиндажа своей отстраненности.

— Ответьте на один вопрос, — попросила Лимбо. — Вы — матрица?

— Матрица? — удивился альфа. — С чего вы взяли? Разумеется, нет! Даже как-то обидно слышать…

— Но все же, вы имеете к ней какое-то отношение? Может быть, вы — ее порождение? Или ее проявление? Или просто ее представитель?

— Даже не знаю… Матрица, как известно, жесткая, упорядоченная структура, мы же — живой организм. Развиваемся и совершенствуемся в соответствии со своими задачами и устремлениями.

— Вы?

— Мы.

— А нельзя ли немного подробней?

— Вам нужна информация, понимаю. Что ж, извольте. Изложу вкратце предысторию, а уже после перейду к сути проблемы, в разрешении которой, надеемся, вы примете посильное участие.

Мужчина задумался, собираясь с мыслями, при этом на переносице его образовались характерные, легко узнаваемые складки — знаки печали от многого знания и облеченности властью. Он потянулся и сорвал еще одну травинку, но не потащил ее в рот, не стал кусать, как сделал бы любой другой человек, а принялся просто теребить в пальцах. И если поначалу, вот только-только, у Лимбо перехватывало дыхание от ошеломительной узнаваемости творимого перед ней образа, то, чем дальше, тем больше она успокаивалась и внимательней в тот образ вглядывалась, ища различия с оригиналом и несоответствия. Почему-то она была уверена, что они будут. Не могут не быть!

— Начать придется издалека, — заговорил альфа. — Хочу сразу предупредить, что, с точки зрения обычных людей, рассказ наш может показаться вам вымыслом. Даже фантастикой. Но уж поверьте, измышлениями мы тут не занимаемся. Впрочем, господину фантасту, уверен, легко удастся наделить реальность любыми свойствами. Ведь в этом заключается ваша работа, не так ли? Вас же, досточтимая Лимбо, прошу просто послушать, не отторгая услышанное. Итак…

«Ванс апон э тайм…» — мысленно продекламировала Лимбо в своей воображаемой стеклянной колбе, помогая рассказу пролиться. Альфа улыбнулся.

— Да, можно начать и так, — сказал он.

— Вы что же это, читаете мои мысли? — Лимбо была несказанно удивлена, ведь, ей казалось, она позаботилась, чтобы этого не происходило.

— Работа наша такая, — на лице альфы появилась маска скромного самодовольства. — Так вот. Однажды, давным-давно… На самом деле, чуть больше двадцати лет назад это было — в соответствии с местным летоисчислением. Тогда, если помните, не так далеко, кстати, от этих мест, случилась небольшая заварушка. А более официальным языком — происходили боестолкновения. Между защитниками свободы, славными воинами Особого легиона — с одной стороны, и явившимися из провала то ли в земле, то ли в пространстве неизвестными вторженцами — с другой. Вторжение, как известно, было благополучно остановлено и прекращено, нападение отбито, а нападавшие убрались туда, откуда явились — в ад.

— В ад? — уточнила Лимбо.

— Именно.

— Угу. Конечно.

— Именно — в ад, — повторил альфа с нажимом. — Буквально. Отвечаю за каждое свое слово. Но, как оказалось, кое-кто из них, не по своей, между прочим, воле, остался здесь. Застрял на вражеской территории, среди сосен и осин.

— И этот кто-то…

— Да, мы.

— Вы?

— Вот именно! Нам, конечно, повезло, в том плане, что взрывом нас закинуло именно сюда, именно на эту военную базу. И как раз в тот момент, когда персонал занимался плановым техническим обслуживанием хранящихся здесь специальных боеприпасов.

— Что это за боеприпасы такие? Я не сильна в военном деле.

— Ядерное оружие!

— Постойте! Вы хотите сказать, что здесь была база хранения ядерного оружия?!

— Вы так удивляетесь, словно этого не знали. Была. И есть.

— Откуда же мне было знать? Я здесь раньше никогда не бывала. Но ведь может рвануть! Нет?

— Нет-нет, вот этого бояться не стоит! Со всей ответственностью заявляем, что все находится под контролем, опасность каких-либо взрывов, или там, эксплозий, отсутствует. Во всяком случае, пока обстановка не изменится в худшую сторону. Но если это и произойдет когда-нибудь, уверяем вас, не по нашей вине. Мы, как никто, заинтересованы в стабильности и сохранении статус-кво. Да, так вот, продолжая повествование: нам повезло. Мы попали туда, где смогли продолжить существование. Более того, оказалось, что здесь имеются все условия для нашего дальнейшего развития. Не сразу, но мы это выяснили.

На лице спикера, сменяя друг друга, промелькнули отблески хвастовства, ужаса от сказанного и показного безразличия.

Лимбо, с диким блеском в глазах, быстро оглянулась на Нетроя. Тот в свою очередь смотрел на альфу остановившимся взглядом. Крошек в его бороде стало как будто больше, видимо, они дополнились другим, сопутствующим мусором, — писатель совсем не обращал на это внимания.

— Погодите, — заторопилась она, — погодите! Я не все поняла про ад!

— Да, этот момент требует дополнительного прояснения, — согласился рассказчик. — Он действительно существует. Ад, я имею в виду. Разумеется, не совсем такой, каким вы себе его представляете. Совсем, если честно, не такой. Но, в целом, да, он реален.

— А черти? Они там есть?

— Черти? Конечно! Но исключительно в вашем сознании и в вашей душе — когда вы там, в аду, пребываете. Черти, демоны. Собственно, они те же, что изнутри терзают людей и в этом материальном мире. Только в этом смысле.

— А вы?

— Что, мы?

— Кто вы такие?

— Черт побери, мы — исчадия ада! Хотя никакого чада там нет, скорей угар. Хе-хе. Вас так долго пугали зомби апокалипсисом, но вместо оживших трупов пришли мы, реальные мертвецы. Ха-ха. Слушайте, вы уж оставьте эти сказки, ладно? В реальности все иначе! И реальность выглядит совсем не так, как вы ее себе рисуете. Или кто-то еще вам ее рисует. Ну, хорошо, давайте по-другому. Зайдем с альтернативной стороны. Про иные измерения, параллельные миры, слышали? Вот, это оно и есть. Короче говоря, люди проживают свою жизнь здесь, на земле, а когда она заканчивается, то есть, когда люди умирают, их энергоинформационная составляющая, сгусток, всплеск особого излучения, уходит туда, за Стену, и никогда больше не возвращается. Понимаете? Здесь жизнь, там — ад. В этом разница.

— А рай? Есть же еще рай?

— Верно, есть. То же самое, в принципе, отличие лишь в поляризации, которая, в свою очередь, зависит от того, как была прожита жизнь на земле. Со знаком плюс или минус. Скажу вам по секрету, большинство все же попадает в ад. Поэтому он перенаселен. То, что когда-то задумывалось, как место скорби и печали, превратилось в реальное тяжелое испытание, причем, бессрочное. Немудрено, что все, в аду пребывающие, настроены из него сбежать.

— То есть, вы те грешники, кто побег из ада уже совершили?

— Совершенно верно. Но, повторюсь, произошло это в некотором роде случайно и не совсем по нашей воле. Нет, у нас был свой план, но все пошло не по нему. Мы находились на нейтральной территории, когда в результате диверсии произошел катастрофический выброс. Взорвался темпоральный генератор, а это вам не шутка. Мы, чтоб вы знали, стояли на самом краю, и только по счастливому стечению обстоятельств не сорвались в бездну. Мы имеем в виду весь мир.

— И теперь вы изыскиваете способ, — продолжала допытываться Лимбо, — как транспортировать прочих жильцов ада сюда, на землю?

— Ни в коем случае! Нет! Когда-то у нас действительно была такая цель. Скажем так, это была наша первая побуждающая идея, на стадии обсуждения, до начала каких либо практических действий. Но тогда мы многого не знали и не предполагали. Мы были романтиками, да. Однако с тех пор концепция изменилась. Теперь мы считаем, что разрушать Стену недопустимо. Он сделал категорический жест рукой и повторил: — Ни в коем случае!

— Почему? Там же ваши э… собратья.

— Собратья, да. Беда в том, что их слишком, невообразимо много. И мы не знаем, что с ними делать, хочется надеяться — пока. Если разрушить Стену, и оттуда бесконтрольно все устремятся на эту сторону, то на земле случится тот же самый ад. Мы уж не говорим про то, что открытие прохода и соприкосновение двух измерений чревато общей аннигиляцией и гибелью всего сущего. Нет. Спасибо, но нет. Адом мы сыты по горло, здесь он нам не нужен.

— Вы раз за разом упоминаете про какую-то стену. Нам с господином писателем не очень это понятно.

— Стена неведения разделяет разные миры. Она непреодолима.

— Вот как? Видимо как-то все же преодолима. Хорошо. А рай и его население? Они что замышляют против нас?

— Про тех мы ничего не знаем. Но думаем, что если бы им там было хуже, чем здесь вам, они бы уже объявились. Раз не появляются, значит, у них все в порядке. Зато мы — здесь.

— Логично. Так что же вы хотите? От нас и вообще?

— О! Переходим к главному: что мы хотим? Концепция, как уже было сказано, изменилась.

— Угу. И в чем она состоит теперь?

— Идею тотальной колонизации мы отвергли, как чрезмерно перегруженную и практически неосуществимую. Теперь нами разрабатывается идея «Большого брата». Название скоропалительное, приблизительное, и на нем не стоит зацикливаться, не в названии дело. Хотя, суть — братство — это важно. И это основное. Потому что не уничтожение, не порабощение кого бы то ни было, а взаимовыгодное сотрудничество, симбиоз живых живущих с коллективным разумом умерших. Мы хотим создать условия, при которых жизнь на земле превратится в рай и для живой, материальной компоненты, и для нематериальной, то есть, для коллективного разума. При этом каждый человек будет доподлинно знать, что, умерев, он не исчезнет полностью, не уйдет в небытие, не пропадет за Стеной, а всего лишь перейдет в иное состояние. И присоединится к мозаике общего сознания, станет его важной составной частью, еще одним пикселем или, если угодно, кусочком смальты, придавшем картине блеск совершенства. Да, осознание того, что, работая на земле, в любой области, ты работаешь буквально на свое будущее, простирающееся в вечность, это окрыляет.

Тут Лимбо поняла, что настораживало ее во внешнем облике сидящего перед ней на корточках, без каких-либо признаков усталости на лице, мужчины. Он не переминался, не переносил тяжесть с одной ноги на другую, давая им поочередно отдохнуть — нет. Он сидел спокойно, как в кресле, и вел беседу, довольно продолжительную уже, и возникала мысль, что просидеть так он сможет еще очень долго. Тут ей самой стало отчего-то неловко на него смотреть, возникло такое странное ощущение, будто это она сама вынуждает его держаться таким образом, демонстрировать невозмутимость, испытывая при этом тайное неудобство и даже мучение. Странное чувство, откуда оно появилось? Повинуясь импульсу, она непроизвольно отвела взгляд в сторону, продолжая при этом цепляться им за альфу, и тут на самом краю картинки, можно сказать, за краем ее, увидела, что изображение на самом деле не цельное, а как бы составное, серебриться отдельными точками — будто отсыпанное толченым стеклом или сахарным песком. Пиксели! — осенило ее. Только не простые, а объемные. Что это, голограмма? Цифровая технология или наведенная галлюцинация? Вот тебе и смальта. Как они это делают? Или… Это и есть коллективный разум? Так он выглядит? Ух ты! «Охренеть! — подумала она. — И я должна во все это верить? Мазафак! Понятно одно: они нас геноцидят по полной программе. Запустили в наш мирок моро-вирус и наблюдают, что из этого получится. Мрази. Одно не понятно, что я тут делаю?»

Весь рассказ альфы был ошеломительным — это чувство лежало на поверхности — и совсем не укладывался в сознании. Ведь, сколько бы ты себе чего не фантазировал — это одно, но когда фантазии вдруг начинают сбываться — совсем другое дело. Процессы разного уровня и разного порядка. Однако, нельзя было терять концентрации, и Лимбо вновь попыталась сосредоточиться на альфе с его рассказом. Интересно, что и вернув взгляд назад, посмотрев на него снова прямо, глаза в глаза, она продолжала теперь видеть его таким, каким он представился ей секунду назад — пиксельным. Картинка слегка рябила, как на телевизионном мониторе. Однако демонстрировать кому бы то ни было новую способность своего зрения она не собиралась. Кто знает, может, это важно, чтобы они чего-то о ней не понимали? Господи, да конечно важно! Надо изо всех сил стараться не пускать их внутрь, к себе в голову, в душу — никуда. А то ведь и глазом не успеешь моргнуть, как окажешься марионеткой, ведомой и безвольной. Нет, безвольной и ведомой. Ненавижу, когда кто-то решает за меня, резюмировала она виток размышлений.

Но следовало продолжать разговор. Она изобразила озарение на лице. Мол, ах, да, конечно! Как я раньше не доперла!

— То есть, если я правильно вас поняла, вы, как сущность, представляете собой коллективный разум?

— Ну, наконец-то! — сыронизировал альфа. — Об этом мы вам и твердим уже битый час. Вам, кстати, что-то известно о теории коллективного разума? Его психологии? Особенностях?

— Пока ничего.

— Мы и сами, если честно, не все до конца в себе понимаем. Ведь в аду — воспользуемся традиционным названием — ничего подобного, несмотря на скученность и тесноту бытования сущностей, никогда не возникало. Видимо, система там изначально настроена именно так, чтобы исключить такую возможность. Но при взрыве, о котором мы упомянули раньше, возникли некоторые новые, дополнительные условия и предпосылки для формирования коллективного разума. Феномен проявился, и произошла его инициации. Условия для нашего нормального существования и функционирования нам удалось воспроизвести здесь. Более-менее.

— Ну, и радовались бы этому? Что вам еще надобно?

— Мы и радуемся, но сдержанно пока. Поскольку есть обстоятельства, которые нашу радость омрачают. Во-первых, внешние условия могут измениться в любой момент. Все меняется, и они не вечны, а мы не хотим вслед за ними исчезнуть. Во-вторых, нас ведь не оставляют в покое. Правительство вашей страны, военные, продолжают строить планы вернуть базу под свой контроль. Понятно, что им этого никогда не осуществить, у нас есть свои козыри, но их попытки нас нервируют. И, в-третьих, хочется чего-то большего. Всегда ведь хочется большего, верно? Для нормальной жизни и развития нужна цель, к которой можно стремиться. Такая цель у нас теперь есть.

— Вы сказали, что вас не перестают беспокоить. Но это как раз объяснимо. Вы тут чужие, вас здесь не нужно. К тому же, вы и сами не оставляете людей в покое, раз за разом уводите новых в лес. Нельзя похищать людей безнаказанно!

— Но мы вынуждены это делать! В минимально необходимом количестве только! Помилуйте, нам нужны руки, крепкие работящие руки, которых мы сами, к сожалению, лишены.

— Но я же вижу, что вы, например, рвете траву, значит, взаимодействуете с материальным миром? Отсюда вывод: и всякое другое тоже можете делать сами.

— Оптическая иллюзия.

— Положим… Все равно не понимаю, зачем вам чужие руки? Ведь вы это, чистый разум! Исходя из ваших слов. Наслаждайтесь свободой!

— Чистый, да. Приятно, кстати, что вы так о нас думаете. Чистый разум… Это… Благодарим, за правильные слова и мысли в наш адрес. Но вы все же кое в чем заблуждаетесь, в силу того, что многого о нас не знаете и не принимаете в расчет. Природа разума вообще, и нашего в том числе, частично полевая, частично — квантовая. Все это требует энергии, и много. Например, работа мозга человека съедает до тридцати процентов общего уровня энергии организма. Нам тоже нужна энергия, мы привязаны к ее источнику, во всяком случае — пока. Поэтому просто вынуждены поддерживать нашу базу в рабочем и даже боеготовом состоянии. Для этого нам нужны рабочие руки. Вот и все. К тому же, как это ни печально, персонал, который изначально к нам присоединился и оказал содействие, стареет, ему нужна замена. Ведь прошло уже двадцать лет, как все случилось. Больше. Материальный цикл, отрезок так короток, и жизнь берет свое. Так что, производим отбор, да. Повторяем, в минимально необходимом количестве. Кстати, подходящий контингент, в достаточной степени подготовленный и развитый, который нас вполне удовлетворяет, встречается крайне редко. С этим большие сложности, с человеческим материалом. Поэтому нам и пришлось предпринять усилия, чтобы заполучить вас к себе.

— Откуда вы вообще про меня узнали?

— Слухами земля полнится.

— А серьезно?

— К нам не так давно присоединился брат, у которого были некоторые неприятности с властями. Он даже был осужден за… рискованные операции с кредитными картами… Чужими. Когда мы узнали, от него же, про интернет и задумались об этой штуке всерьез, он порекомендовал нам лучшего специалиста по проникновениям, Папу Сью. Откуда он сам про вас знает, умолчим. Тогда мы обратились к другому специалисту, в своей области, к господину Малецкому, с просьбой с Папой Сью нас познакомить. И вот вы здесь.

Нетрой после этих слов альфы сверкнул на спутницу лиловым глазом, хлопнул себя по ляжкам и, запрокинув голову к небесам, произнес что-то красноречиво-неразборчивое.

— Мазафак! Носик Лимбо побелел от злости. Вот она, обратная сторона популярности! Но ведь, с другой стороны, успеха без известности не бывает. Это не проблема личного выбора, а материя невезения. Или, личного выбора и везения. Черт!

— Еще вопросы? — вкрадчиво поинтересовался альфа.

— Как к вам, обращаться?

— Собственно… Имя у нас есть, но оно несколько неудобно для общения на личностном уровне. Звучит некорректно. Кстати, надо будет озаботиться, придумать что-нибудь подходящее. Поэтому, зовите, как пожелаете. Кое-кто, например, зовет нас пупкарем, кое-кто — шефом, мы в принципе не возражаем против обоих вариантов. Вы можете придумать что-то свое, нам все равно.

— Я буду звать вас Пырей.

— Почему это пырей? Что еще за пыря такая?

— Да так, навеяло. Таких, как вы, в интернетах Пырями называют. Так что, вполне аутентично.

— Нет, пыря — нет. Не нравится он нам чем-то. И звучит как-то обидно. Лучше уж пупкарем. Или шефом. Зачем городить сущности и названия? Предлагаем тут чисто конкретно чикнуть бритвой товарища Оккама. Не самого товарища Оккама чикнуть, а его бритвой воспользоваться по назначению.

— Я не виновата. Вам надо было другой скин для интерфейса выбрать.

— Вы что, противница власти?

— По определению. Поэтому, пока Пыря.

— Как хотите. Нам плевать. И растирать. Несообразность эту мы переживем. Вот так. Еще остались вопросы?

— Да, черт возьми! Вы говорили про вашу великую идею, что у вас теперь есть большая цель. Что-то про новую концепцию, симбиоз… В чем суть всего этого высокопарного бреда? Что вы еще придумали на нашу голову?

— Да! Концепция «Большого брата»! Это никакой не бред, как вы изволили выразиться, и это нужно объяснить подробно, потому что — важно. Альфа, наконец, сунул травинку в рот и пожевал, прямо как настоящий человек — как сделал бы воспроизводимый им прототип в реале. Лимбо вновь ощутила холодок на спине, — показалось, будто внезапно покрылась инеем застежка лифчика. Она встрепенулась, выгнула спину. Мерзлый влажный язык прополз по позвоночнику вниз, Лимбо поежилась, передернула плечами.

— Большой брат, это, как вы понимаете, мы. Мировой мозаичный разум, — Пыря вынул травинку изо рта и, держа ее за один конец в щепоти, стал дирижировать ей свою речь. — Если есть большой брат, значит, есть и малый. И это — живущее на земле человечество. Пусть пока фактическое соотношение размеров и численности обратное, это временно. Постепенно, по мере проживания, все будет меняться, приходить к соответствию. Большой брат осуществляет общее руководство, что, согласитесь, правильно. И справедливо, поскольку он, бесспорно, умней отдельно взятого человека. Да даже всего человечества, в массе своей, умней. Заявляю вам это вполне авторитетно. Вы сами могли убедиться, что наши возможности почти безграничны, а ведь мы едва лишь начали их осваивать. А станут таковыми без всяких условностей и оговорок! Потому что коллективный разум — сила. Это вам не жалкий искусственный интеллект, это концентрированный человеческий ум, манас, усиленный бесконечно. Живой, наделенный интуицией, плюс опыт, плюс память поколений и все доступные знания. Растущий до бесконечности с каждой новой частью, с каждой присоединившейся крупицей.

Лимбо видела, что альфа вдруг начал горячиться, и это ее удивляло, потому что не слишком вязалось с образом и смыслом холодного разума. Речь его звучала довольно сумбурно, что еще больше усиливало ее удивление. Ей-то казалось, что такой конструкт, каким объявлял себя Пыря, должен во всех ситуациях сохранять хладнокровие и выражать мысли ясно, четко, безэмоционально. Впрочем, может, она ошибается. Может, у Пыри просто не было еще возможности высказать кому-то свою концепцию, обкатать на языке, вот он и разволновался, ища и подбирая нужные слова.

— То есть, вы хотите установить свою всемирную диктатуру? — задала она наводящий вопрос.

— Да нет же, Господи! — вскричал альфа и в запале снова бросил травинку на землю. (Далась ему эта трава, подумала мимоходом Лимбо.) — Как вы не поймете?! Я же вам сказал: симбиоз. Мгновенно успокоившись, он сорвал новый колосок и стал его вертеть в пальцах в прежнем стиле. Лимбо недовольно хмыкнула, потому что у нее сразу зарябило в глазах. Пыря повторил, убеждая: — Симбиоз. Что означает взаимопроникновение. Разум руководит и направляет. Люди живут, подчиняясь общему руководству, и радуются. Тому, что живут, и что все у них хорошо. Все счастливы — наступает новый Золотой век.

— А если кто-то не захочет туда, куда вы зовете и указываете? В ваш Золотой век? Что тогда?

— В наши планы и в нашу картину мира инакомыслие не входит. В ближайшей перспективе. Поскольку расшатывает и подрывает устои. И мы будем с этим работать, непосредственно с каждым случаем. Нет, безусловно, любой индивид имеет право на собственное мнение, и оно очень важно — но в определенных пределах. Не затрагивая основ. И внутри контента. Думается, каждое такое проявление нам придется преобразовывать в пиксель и растворять в себе. Для лучшего, так сказать, изучения и учета.

— К-как это? — отчего-то заикаясь, спросила Лимбо.

— Непосредственно. Каждая новая ячейка усиливает разум, дополняет общую мозаику.

«Есть такая партия!» — вспомнила Лимбо что-то далекое, едва знакомое. Она почувствовала, как холод, справившись с застежкой на спине, резко просунулся вперед, под лифчик, и облапил грудь плоскими мерзлыми лапами, и пощипал за соски, отчего они скукожились и задребезжали, зазвякали, как серебряные бубенцы. Она затаила дыхание, боясь пошевельнуться — чтоб не звенеть, и вообще. Но, выждав долгую паузу, все же нашла в себе силы выдохнуть и продолжить.

— Послушайте, но ведь то, что вы собираетесь сделать, и есть матрица. Тоталитарная матрица!

— Вы, я смотрю, любите всему давать названия. Обидные, надо сказать, названия! Называйте, как хотите, на наши планы это никоим образом не повлияет. И уж, тем более, не отменит их.

— Да, да, — согласилась Лимбо. — Тупая сила потому и сила, что тупая… Папа Сью то вам за каким рожном понадобился?

Пыря поднялся, выпрямился во весь рост. Оглянувшись за спину, проворчал что-то типа «брюки все измял из-за вас», подергал каждую штанину, зажимая стрелки двумя пальцами, и в конце охорашивания оправил пиджак. Сложив руки внизу живота, как бодигард перед лицом опасности, расправил плечи и учтиво наклонил голову в сторону собеседницы. Плакатный образ.

— Можете сквернословить, сколько хотите, нас это, в принципе, не задевает, — сказал он. — Мы выше этого, а, значит, сильней. Единственное пожелание, чтобы жар и энергия ваших речей шли на пользу делу. А в этом мы готовы вам всячески содействовать. Кстати, о деле. Но прежде позвольте еще немного теории. Мы уже обрисовали вам контур будущих взаимоотношений между мозаичным разумом и основной массой человечества. То есть, мы направляем, и массы, следуя нашим указаниям, бодро перемещаются в светлое будущее. Тут все понятно. Кроме одного: как осуществлять управление чисто технически? Мы, как было сказано выше, обратили свое внимание на интернет. Очень, с нашей точки зрения, полезное изобретение.

— Интернет! — вскинулась Лимбо. — Откуда он тут у вас?

— Собственно, для этого нам и понадобился Папа Сью.

— Но ведь у вас даже электричества нет!

— С электричеством все в порядке, не переживайте. Эту проблему мы давно решили.

— Как это? Мы же видели, что там, дальше, нет проводов? Военные их сняли?

— Ну, хорошо. Давайте, мы все вам покажем, прямо на месте, чтобы было наглядно. Чтобы разговор из умозрительного стал предметным. Следуйте за мной, дамы и господа, прошу. Тут недалеко. С этими словами альфа повернулся и заскользил по едва приметной, намеченной лишь примятостью травы, тропинке. Чуть отдалившись, он, не останавливаясь и не оглядываясь, настолько был уверен, что его услышат, бросил через плечо: — Вещички свои не забудьте!

Нетрой и Лимбо быстро повскакивали на ноги, похватали рюкзаки и заспешили за провожатым. «Какого черта? Куда мы так торопимся? — думала Лимбо, с некоторым изумлением глядя на свою с Нетроем необъяснимую суетливость. — Куда?» Но ничего поделать не могла, ноги сами, без осмысленного указующего импульса, споро несли ее за альфой, не позволяя потерять того из виду. Пыря, Пыря, Пыря, твердила она без остановки, стараясь приладить имя к скользящему перед ее глазами образу. Казалось ей, имя не вполне подходило, не накладывалось, как должно было, что-то было не так. И она злилась, потому что нарисованная ей раньше картина мира, со всеми ее изъянами и несуразицами, разваливалась на части. Мир вообще отказывался ей подчиняться, даже в такой малости, как дать прозвище мерзавцу. Ну, вот не лепился Пыря на альфу, хоть ты что! А тут еще, следуя по тропинке, тот приблизился к густым, многослойным зарослям кустарников и, перед тем, как втянуться в них, трансформировался обратно, надев личину бессонницы. Мазафак, отреагировала Лимбо внутренним всплеском эмоций. Ко всем этим штуковинам привыкнуть было нелегко.

В населенном тенями зеленом сумраке переливающийся сгусток темноты был хорошо заметен. Двигаясь за этим темным маяком, необъявленные таковыми, пленники вскоре продрались сквозь колючие заросли и вышли на просторную, окруженную по контуру высокими елями, словно бойцами оцепления, прямоугольную в плане прогалину. Первое, что они увидели, что бросилось в глаза на открывшемся пространстве, это несколько выбеленных известью разнокалиберных одноэтажных домиков под плоскими замшивевшими шиферными крышами. Над одной из них кустились разнообразного вида и калибра антенны, из трубы над другой шел белесый дровяной дым. Небо над поляной оказалось затянуто неким подобием маскировочной сетки, просеиваясь сквозь которую на подстилающую поверхность и смешиваясь там с тенью, дневной свет терял силу. Впрочем, его оставалось вполне достаточно, просто ощущалось так, будто солнце немного нахмурилось, раздосадованное набежавшим легким облачком, но сейчас оно умчится прочь, и все наладится. Лимбо, посмотрев вверх, подумала, что это, должно быть, часть общей маскировки, которой укрыта целиком вся зона. Что же тогда получается, они реальность изменяют, как утверждают, или всего лишь скрывают ее? Ей казалось существенным разобраться во всем досконально.

Выбравшись на поляну, бессонница тут же, легко и просто, перетекла в предыдущую ипостась, воплотилась в альфу.

— Ну, вот, почти пришли, — сообщил он следовавшим за ним благую весть.

Домиков, при ближайшем рассмотрении, оказалось три, один большой и два поменьше — плюс основательный пожарный щит с развешанными на нем свежевыкрашенными красной краской принадлежностями. Все дома и малые архитектурные формы располагались весьма компактной группой в самом центре поляны, своеобразным каре, и были огорожены, все разом, изгородью из натянутой на бетонные столбики колючей проволоки. Столбики также были облагорожены известью, судя по всему — совсем недавно. А если принять во внимание еще и обкошенную вокруг объекта траву, становилось понятно, что порядок тут поддерживался образцово-военный. Не доставало только окрика часового: Стой! Кто идет?

Часовой-не часовой, но некто, следящий за порядком, имелся. Пройдя через узкую калитку за ограду, они увидели в своеобразном внутреннем дворике военного. Как бы военного, поскольку тот, хоть и одет в обычную солдатскую форму, был без ремня и без погон. Человек колол дрова, и Лимбо поняла, что именно этот звук она слышала уже довольно давно, но почему-то не обращала на него внимания. Заметив прибывших, человек бросил рубить и, развернувшись к ним лицом, вытянулся во фрунт. Топор заученным движением он взял на караул, словно это бердыш или алебарда. Лимбо бросились в глаза некоторая чрезмерная бледность молодого мужчины и его ускользающий взгляд. Странно, подумалось ей, махать топором на свежем воздухе, и даже не разрумяниться…

Из высокой, пристроенной к торцу дома, у которого молодой человек упражнялся рубкой, кирпичной трубы шел дым. Там же под навесом находилась выполненная в виде сот поленница. Несколько ее ячеек были пусты, заполнением их человек и занимался. Внутри дома, ритмично постукивая, работал какой-то механизм, иногда он как будто отдувался, и тогда из изогнутой железной трубы, торчащей из стены под самой крышей, вырывалось облако пара. Срез этой трубы прикрывался круглой крышкой на пружине, точно как на тракторе «Беларусь», и она всякий раз откидывалась, пропуская пар. Какие-то еще трубы, тщательно укрытые теплоизоляцией, также шли прямо по воздуху к главному дому усадьбы.

— Вольно! — скомандовал альфа. — Продолжайте занятие! И, не останавливаясь, провел гостей в большой дом. Едва они поднялись на невысокое, в две ступеньки, крыльцо, позади возобновился стук: топор с новой силой вгрызся в полено. Наверное, так же метроном кромсает время, подумала Лимбо, только чтобы услышать это действо, нужен очень чуткий слух.

Дом барачного типа имел довольно длинный полутемный коридор без окон, в который выходило несколько закрытых дверей. Деревянный пол, затхлый, пропитанный сыростью воздух — несмотря на распахнутую прямо в лето дверь. Напротив входной, в дальнем конце коридора, другая, тоже открытая, дверь, через которую они попали в большую квадратную комнату, уставленную вдоль стен всевозможным оборудованием непонятного назначения. В центре ее находился огромный прямоугольный стол, на нем громоздились не распакованные коробки и ящики, насколько можно было судить по надписям на них, также с аппаратурой. Четыре широких окна по кругу, — два прямо и еще по одному слева и справа — наискосок закрыты однообразно сдвинутыми к левому краю темными плотными шторами, Сквозь просветы треугольных глаз в комнату проникал летний день, однако чрезмерно робко и явно недостаточно, отчего в комнате было темновато. Какие-то стенды в простенках, и та же спертость воздуха — плюс токсичный дух старой изоляции.

Пройдя вперед, альфа остановился в центре комнаты.

— Включите там свет, — сказал он Нетрою. Тот оглянулся, увидев выключатель на стене, щелкнул им. Под потолком зажглось несколько матовых круглых светильников, из которых странно неторопливо пролился свет, густой и желтый, как деревенская сметана. Альфа обвел комнату руками. — Ну, вот, смотрите.

— Что это? — спросила Лимбо, с интересом оглядываясь.

— Место приложения сил. Ваших сил.

— Где мы?

— Мы с вами находимся на полевом командном пункте, когда-то принадлежавшем так называемому БОНу, батальону особого назначения. Обычно такие объекты строили под землей, но в этом случае почему-то не стали закапываться, просто спрятали данный инстанс в лесу и замаскировали. Видимо, у предшественников были для этого свои резоны. Нас такое положение вполне устраивает, кстати говоря. Поэтому мы тоже не стали заморачиваться, просто применили дополнительную маскировку. И теперь с вашей помощью организуем здесь наш передовой научно-технический центр.

— Маскировка у вас отличная, — согласилась Лимбо. — И сам вы парень хоть куда, мыслите прогрессивно. Инстанс вот, употребляете. Но мы-то здесь зачем?

— Терпение, дорогой Папа Кью…

— Сью, вообще-то — если уж на то пошло. Только я к этому типу не имею никакого отношения.

— Слабая попытка отмазаться, не думаю, что она вам зачтется, — альфа изобразил на лице улыбку, получилась бледная ее тень. Переключив настройку интерфейса на «сосредоточенность», он продолжил. — Есть ли у нас интернет, вы спрашивали? Пока нет. Зато у нас есть аппаратура, необходимая для того, чтобы он появился. Он указал на ящики на столе. — Подарок от наших спонсоров. Все новое и самое лучшее. Да-да, у нас есть спонсоры. Ваша первоочередная задача разобраться тут во всем, ну и, подключиться к спутнику. Вот здесь, на полу и у стен, приборы старые, еще с прошлых, до нашего пришествия, времен. Но, как нас уверили, все вполне рабочее, так что их тоже можете использовать, если появится необходимость. Антенны на крыше. Что еще? Если чего-то не хватает, скажите, доставим.

— Заарканить спутник, положим, возможно, — сказала Лимбо. — Ничего необычного и чрезмерно сложного в этом нет. Но прежде хотелось бы узнать: вы нас сразу отпустите, как только подключимся?

— Отпустим, — альфа блеснул хитрыми глазами и снова укрылся за тень улыбки. — Но, конечно, не сразу. Боюсь, вам придется еще немного на нас поработать. Впрочем, не только на нас, но и, разумеется, на себя. Говорю об этом прямо, чтобы не было после недопонимания.

— То есть, вы не намерены нас отпускать? Я так и знала!

— Послушайте, ведь вы пришли сюда сами? Добровольно? Никто вас не тащил на аркане?

— Значит, это вполне естественно подразумевает, что мы должны иметь возможность точно так же свободно уйти отсюда! Это же логично? Или нет?

— Нет! Извините, пока нет.

— Мазафак! — воскликнула Лимбо. — Вот теперь вы точно Пыря! Натуральный! Что вам еще от нас нужно?

— Мы в основном рассчитываем на вас лично, господин Папа Сью. Господин писатель, разве что, сможет оказать вам моральную или посильную мускульную поддержку. Хотя, если не ошибаюсь, и соответствующее образование у вас имеется? В IT сфере? Так, господин Нетрой?

Феликс пожал плечами, мол, что теперь вспоминать.

— Давно это было, — подкрепил он жест словами.

— Мы так и думали, — согласился альфа. — К сожалению, в нашем распоряжении и даже равного вам уровня специалистов нет. Электрики, в лучшем случае — радисты и телевизионщики. Киномеханик один. Мы тут все родом из прошлого, и довольно далекого. Интернет все же куда более тонкая субстанция, и совсем юная, к ней особый подход требуется. Вы должны будете взять ее под контроль!

— Субстанцию? Каким образом!

— Все равно, каким! Любым доступным способом.

— А если нет ни одного?

— Придумайте его! Создайте! Для этого вас сюда и пригласили. Мы со своей стороны окажем вам всяческое содействие. Материальное, моральное, интеллектуальное.

— Пыря, мне все больше кажется, вы настолько тупы, что сами не понимаете, что несете! Какие-то фантазии, абсолютно нереализуемые…

— Но и это еще не все. Когда доступ в интернет будет налажен, вам придется написать программу, или веер программ, с помощью которых мы возьмем под контроль умы всего человечества. Мы хотим опутать весь мир этой сетью.

— Ну, вы замахнулись?

— Чего мелочиться? Это же глобальный проект.

— Но это работа, может быть, на год. А то и больше!

— Ничего, время у нас есть.

— Зато у нас его нет! Знаете, даже если бы я захотела, ну, то есть, при полной моей включенности и страстном желании, я бы все равно не смогла это сделать. Просто потому, что я не программист. И потому, что такие вещи в одиночку не делаются.

— Как раз это мы очень хорошо понимаем. Но, опять же, на то вы и Папа Сью. Мы уверены, что вы знаете, найдете тех, кто сможет вам в этом помочь. Полагаем также, чтобы с этими людьми связаться и договориться о сотрудничестве, вовсе не обязательно ваше личное присутствие. Даже наоборот. Уж поверьте, мы знаем о вас все. И знаем, что никогда и ни с кем вы в качестве Папы Сью лично не встречались. Так что, какие проблемы? Все как прежде, только отсюда. Работаем удаленно.

Неожиданно в разговор включился Нетрой.

— Скажите, зачем вам это?

— Что именно, дорогой писатель? Мне казалось, я все уже объяснил…

— Глобальность. Зачем вам непременно подчинить себе всех и все? Почему вы не можете удовлетвориться вот этой зоной? Районом бывшей военной базы? Вас здесь никто не трогает, потому что не может до вас добраться, почти уже забыли про вас. Ну и вы, тоже успокоились бы. Что вас тянет дальше?

— Даже если про нас и забыли, так это временно, уверяю вас. Как только у военных появятся новые возможности, а они рано или поздно появятся, так сразу же о нас и вспомнят, уж поверьте. А вот наши возможности здесь ограничены и, мало того, они постоянно уменьшаются. Чтобы выжить и сохраниться, нам нужно вырваться на оперативный простор. Что до глобальности… А, вы думаете, помимо нас никто больше к ней не стремится? Да очень многие силы хотели бы выйти на глобальный уровень. А кто-то уже и вышел, и вы ощущаете их воздействие на себе, в той или иной степени. Та же матрица, о которой не забывает уважаемая Лимбо, думаете, это только ее фантазия? Вовсе нет, все подозрения имеют под собой вполне реальную почву.

— В этом я с вами вполне согласна. Гребаная матрица…

— К тому же, а почему нет? Мы вполне можем организовать жизнь на земле так, чтобы всем было хорошо. Более того, мы желаем этого и кровно в этом заинтересованы.

— И вы думаете, что IT-компании добровольно уступят вам поляну, которую так долго разрабатывали и в которую вложили немереное количество денег?

— Тьфу на них!

— Так просто?

— Так просто. Послушайте, мы, в конце концов, рассчитываем, что люди и сами проголосуют за нас. Ведь в отличие от IT олигархов мы предлагаем всем присоединиться к нам — постмортум. Заметьте, не вместо жизни, а — после. Реальная загробная жизнь, здесь и сейчас. Мы еще и обратную связь наладим, вот увидите. Чтобы, так сказать, из первых уст, непосредственно, новости шли, и без всяких тарелок.

— Объясните тогда мне, дураку, в чем ваш гешефт?

— Ну, вы до всего хотите докопаться. Ладно, смотрите. В отличие от всех прочих управленческих элит и властных группировок, наш интерес — и наш гешефт — находится вообще вне материальной сферы. По крайней мере, в основной своей части. В чем мы заинтересованы, так это в притоке новых членов в наш открытый клуб, в общий коллективный разум. Потому что с каждой новой ячейкой наши возможности возрастают. А с определенного момента этот процесс станет лавинообразным и неостановимым, и наша мощь возрастет максимально. Поэтому, мы готовы, и мы будем кооптировать в себя всех.

— Ну, понятно, тогда вы сможете решать кроссворды и прочие головоломки. Людям-то, зачем это надо? Ваше усиление? Ваши сверх возможности?

— Очень даже зачем. Во-первых, благодаря нашему общему руководству, жизнь на земле наладится, и каждый — каждый! — сможет прожить ее достойно. Во-вторых, исчезнет, наконец, неопределенность, прекратится произвол незнания и необходимость веры, слепого полагания на чьи-то обещания или пророчества. Каждый будет точно знать, что, завершив земной путь, не превратится в ничто, а станет частью общей мозаики, единого разума, присоединится к своим родителям и прочим родственникам… Ну и, сможет вместе со всеми решать новые головоломки.

— Мазафак! Захватывающие перспективы, что и говорить! Вы планируете устроить на земле и рай, и ад одновременно! Удивительно! Представляю, все ходят строем и держат прогиб спины. Но ведь вы же и теперь уже идете по этому пути? Разве нет?

— Увы, пока нет. Пока для нас это только мечта. И цель.

— Почему пока? Почему пока?

— Старый механизм разделения пространств продолжает действовать, и души по-прежнему утекают за Стену. Нам еще только предстоит придумать, как это изменить. Или обойти. Например, сделать Стену непроницаемой с этой стороны. Зеркальной, как ваша колба. Не знаем, это задача более дальней перспективы… Кстати, она тоже для вас.

— Благодарю покорно! Налицо все признаки маниакального прожектерства. Вам никто не говорил, что это опасно?

— Ничего, справимся. Опасности бояться — в лесу оставаться.

— О! — встрепенулся Нетрой восторженно. — Какие перлы! Можно, я запишу? В записную книжечку?

— Валяйте, — благодушно махнул рукой альфа, — займитесь чем-нибудь.

— Все же вы — матрица, потенциальная, — с мрачным видом подвела черту Лимбо. — Еще хуже обычной, потому что идейная. Ненавижу матрицы!

— Надеемся, вам удастся пересмотреть свои предпочтения. После некоторой работы над собой.

— Не дождетесь!

— Кое-какое время у нас пока есть, подождем, — альфа пожевал губами и, оглянувшись, сделал широкий, обобщающий жест рукой. — Ладно, осваивайтесь тут. Дальнейшие разговоры перенесем на более поздний срок. Представляется, их будет немало. Изобразив церемониальный полупоклон, он направился к выходу, но был остановлен Папой Сью.

— Минуточку! — воскликнула она, поднимая вверх палец. — Минуточку!

— Что еще? — с явным неудовольствием спросил альфа, останавливаясь.

— Прежде, чем за что-то браться, прежде чем вообще на что-то соглашаться, мы хотели бы встретиться с Генрихом. Понятно, что вы не собираетесь выполнить договоренность и отпустить его, поэтому мы хотели бы убедиться, что с ним все в порядке. Что он жив, наконец!

— А вот, кстати, да! Я и сам собирался. Нет ничего проще, — освежившись тенью улыбки, он выглянул в коридор и позвал. — Генрих! Генрих! Подойдите сюда!

Эти его улыбочки, точно гипюровые лоскутки, подметила Лимбо. Что это он их, надо и не надо, сует, понимаешь…

Во дворе стих стук топора, потом раздались шаги и скрип половиц в коридоре, и на пороге нарисовался тот самый рубщик дров. Инструмент он принес с собой и, поигрывая им, сжимая в руке топорище, быстро оглядел комнату и обратился к альфе с тревогой в голосе.

— Что-то случилось, шеф?

— Все в порядке, Генрих, все в порядке. Просто хотел представить вас нашим гостям. Не знаю, почему-то он все время называет нас шефом. Альфа всплеснул руками, как бы снимая с себя этим жестом всяческую ответственность. И, повернувшись к Лимбо, порекомендовал ей бойца: — Вот, пожалуйста, Генрих, собственной персоной. Прошу любить и жаловать. Он тут рядом всегда, по хозяйству… Присматривает.

— А заодно и за нами?

— Это тоже не помешает.

— Но вы же должны…

— Нет-нет! Мы никому ничего не должны. К тому же, его отец нам еще очень пригодится. Мы не можем ослаблять свои позиции.

— Мы тоже! Поэтому, господин шеф, я требую!

— Что еще? — спросил альфа устало и зло. По виду его могло показаться, что он теряет терпение.

— Чтобы вы прекратили, оставили попытки забраться ко мне в голову своими грязными ручонками! Или чем там, не знаю?! Оставили навсегда, ясно? Я не желаю, чтобы со мной проделали то же, что и с ним. Она кивнула на Генриха. — Никаких трансформаций, модификаций и перенастроек! Никаких поползновений!

— Думаете, не сможем?

— Сломать — возможно, подчинить — никогда. Если вам действительно нужен какой-то положительный результат, по вашим вопросам, о которых вы распинались тут битых три часа, держите свои ручки от меня подальше! Это понятно? От писателя, кстати, тоже!

Альфа посмотрел на Лимбо с удивлением, видимо, не ожидал от нее такой эмоциональности и такого напора.

— Честно говоря, мы и сами не решили еще, как лучше поступить, — сказал он примирительным тоном. — Но, возможно, вы правы. Вероятно, включенный в сеть мозг теряет не только часть индивидуальности, но и что-то еще. Кто знает, может, именно этой малости вам и не хватит для решения задачи. Между тем, процесс вовлеченности необратим. Нет, пока можете быть спокойны, в отношении вас мы никаких экстраординарных мер принимать не намерены. К тому же, должен сказать, что вы и сами неплохо защищаетесь.

— Я требую, чтобы ко мне в голову никто не лез! — повторила Лимбо.

— Ладно, ладно, мы вас услышали, — величественно ответствовал альфа. — Будем считать, что интродукция состоялась. Повернувшись — уходить — кругом, он неожиданно запнулся о выступающий высокий порожек и, теряя равновесие, вывалился в коридор. В процессе падения, до касания пола, он успел трансформироваться в мерцающую бессонницу, расплылся в воздухе обширным пятном, как капля туши по поверхности воды, а там и вовсе пропал, смешав полутень с полусветом и оставив по себе недоумение: что это было, и как вообще могло быть?

Глава 13

Блок А

— Мне нужно закончить, там, — Генрих повел топором в сторону двери, — с дровами. Тут же он вышел из аппаратной комнаты, и вскоре во дворе вновь послышались отрывистые, чавкающие, а иногда, и звенящие звуки. Процесс рубки возобновился. Нетрой словно ждал этого сигнала. Повернув к Лимбо плоское, как минимум, на четверть калмыцкое лицо, он вонзил в нее взгляд сузившихся от злости глаз и спросил по-простому, без обиняков, с легкой интеллигентской шепелявостью:

— Ну, что, курва? Теперь ты довольна?

— Эй, эй! Давайте как-нибудь повежливей, господин писатель, — обозначила минимально допустимую дистанцию Лимбо. — Перед вами, как-никак, девушка.

— Девушка, ага. Как-никак. И что девушка, довольна? В смысле, удовлетворена?

— Вы это о чем, господин Нетрой? — невинным голоском поинтересовалась означенная девушка.

— О том! Не надо делать вид, что не понимаешь! Из-за тебя же все!

— Не говорите глупостей, мужчина!

— Какие уж тут глупости! Ведь это ты им нужна была, значит, я здесь исключительно по твоей милости оказался! И совершенно не по теме!

— Вы же знаете, что наказания без вины не бывает. Каждый сам отвечает за свои поступки, и вы в том числе, — сказала Лимбо с уверенностью. — Вам не следовало выдавать себя за другого. Но вы выдали себя за другого, отчего же теперь удивляетесь, что вас и приняли за другого?

— Погоди, о чем ты толкуешь? За кого не того я себя выдавал? Бред какой-то!

— Все о том же, и это не бред. Не нужно было вам называться Дядюшкой Но, и от его имени задавать всем подряд глупые вопросы.

— Знаешь, не тебе мне указывать и давать советы!

— Отчего же не мне? Хороший совет таковым и останется, от кого бы ни исходил. Кстати, тогда вы, почему-то, моими советами не брезговали, напротив, даже благодарили за них. И еще спрашивали. Хотя я вам сразу сказала: не суйтесь! А вы?

— То есть, ты хочешь сказать, что пресловутая Мама Джо — тоже ты?

— Наконец, дошло!

— Значит, и Папа Сью, действительно, ты?

— Ну, слава Богу! К третьему году замужества разобрались в родственных связях. Поздравляю!

— А вот скажи тогда, зачем понадобился тебе весь этот маскарад? Нельзя, что ли, было встретиться напрямую? Поговорить? А? Я бы сейчас сидел спокойно дома, писал себе книгу…

— Нельзя было. Я уже тогда знала, что меня разыскивают какие-то невнятные, но, судя по всему, серьезные субъекты. Еще раньше это началось, до проявлений вашего личного ко мне интереса. Вы только подлили масла в огонь, и больше все запутали. Мне стало любопытно, кто мной интересуется и что им от моей персоны понадобилось? Хотя, конечно, задним умом, теперь, понимаю, что нужно было тогда опуститься на дно, желательно, в самом глубоком месте, и намертво за него уцепиться. Лечь, блин, на дно, как подводная лодка, чтоб не смогли запеленговать. Когда я поняла, кто вы такой, то решила, что надо вас уговорить бросить это дело. Все-таки, известный писатель, жалко, если что случится. Не нужно было и пробовать, все без толку. Вы слишком упрямый, строптивый и самодур. И лезете всегда, куда вас не просят. Так что, пеняйте теперь на себя.

Пока Нетрой, открыв рот, приходил в себя от ее непревзойденной наглости, Лимбо поставила рюкзак на стол, покопавшись, достала из него сигарету, щелкнула зажигалкой, закурила. Воздух сразу наполнился ароматами кофе и горького шоколада. Запрокинув голову, пустила дым в потолок. Капитан Блэк у нее, похоже, не переводится, подметил Нетрой, чисто автоматически. За самодура ему было обидно, хотя оспаривать характеристику не собирался, понимал, что по факту она во многом соответствовала действительности. Однако же, зацепило, царапнуло по самолюбию. Чертова кукла!

— А в вагон ты зачем полезла? — проглотив обиду, продолжил он допытываться с новой силой. — Ведь, в отличие от остальных, знала, поди, что это ловушка?

— Знала, да. Подумала, выкручусь, как обычно! К тому же, надо было одного хорошего человека выручать.

— Какого еще человека?

— Вы с ним не знакомы.

— Отчего же ты Малецкому так прямо и не заявила: Папа Сью — я, и только я! Прошу любить. И предоставить заслуженное мной место!

— Гоните, дядя писатель? Кто бы мне поверил? Кто из вас, вовлеченных в историю солидных мужиков, самцов и жеребцов, меня вообще всерьез воспринимал? Иначе, чем в виде объекта домогательств?

— Ну, нашла бы, как убедить. Предъявила бы доказательства! Не знаю, хакерское удостоверение, что ли. Или, может, татуировку на интимном месте. Есть ведь и такое, наверное?

— Знаете, что? Перестаньте взбалтывать всю эту муть. И вообще, держите себя в руках. Что-то вы, как обиженная подружка прямо, я уже, честно говоря, задолбалась вас успокаивать. Еще раз говорю: чем меньше людей — и не только людей — знает обо мне правду, тем лучше. Тем мне спокойней, понятно? Вас это в первую голову касается, на мой счет язык не распускайте, ясно? Не знаю ничего — и все, никаких вопросов! Что до вашей предъявы… А где я в итоге оказалась? Здесь и оказалась. Не захотела бы — была бы сейчас далеко отсюда. А вас Малецкий все равно не отпустил бы, так что, успокойтесь уже…

— Ты хочешь сказать, что сама напросилась? А не я ли…

— Вот именно. Вы. Вот именно.

— Будешь мне должна.

— Шас! Кому должна — я всем прощаю. Очередь занять не забудьте!

— Курва!

— От курвы слышу. И вообще, знаете что? Кончайте уже, не кипишуйте! Не будете истерить, выберемся отсюда вместе.

— Это ты меня успокаиваешь? — вскричал в ответ Феликс. — Меня успокаиваешь?

Лимбо махнула на него рукой.

— Ну, вы нашли время отношения выяснять! Что, не понимаете, в какой мы заднице оказались? Молчите лучше. И соображайте, как из нее, из задницы выбраться.

Дурак какой гоношистый, додумала про себя.

Генрих был рослым, с Феликса, молодым человеком. Когда он, закончив рубить дрова, вернулся в дом и перестал отводить взгляд в сторону, Лимбо была поражена, насколько все-таки тот похож на Малецкого. При том, что папу он все же перерос на голову. Сохранив треугольную форму этой самой головы — то же вытянутое лицо, крупный прямой нос с узко посаженными глазами, те же торчащие уши. Даже прическа и волосы похожие, только не седые, как у Спенсера, а белые, с серебристым отливом. Совершенно отчетливо определялись у Генриха некоторые явные признаки альбинизма, вот и глаза его имели красноватый оттенок, хотя в помещении казались серо-голубыми, и ресницы выглядели так, словно их запорошило пылью или пеплом. Голову он все время склонял к правому плечу, что, возможно, говорило о проблемах со зрением, однако спину держал, как и Малецкий-старший, прямо. О таких говорят: как аршин проглотил. В кого это он таким уродился, в маму, что ли, прикинула Лимбо. Маму его она не встречала, не видела, поэтому могла только гадать.

— Ну, что, шеф велел показать вам, где тут что, — сказал Генри хрипловатым и неровным, как у подростка, голосом, — Я готов. Собственно, отсюда и начнем, если не возражаете. Это у нас аппаратная. Но вы уже догадались об этом, правда? Это я так шучу, если вы не поняли. Иногда, особенно ближе к вечеру, люблю пошутить. По этому помещению вопросы есть? Нет? Отлично. Да, вот, кстати, электрический щиток. Он со скрипом открыл небольшую металлическую дверцу справа от входа, стала видна панель с пакетниками, рубильник, какие-то клеммы. — Если что подключить понадобится или запитаться — сюда, — указал он внутрь устройства длинным бледным перстом.

— Откуда здесь вообще электричество? — спросила Лимбо, вдруг озадачившись. — Ведь вас отключили.

— Как, откуда? — удивился Генри. — Сами добываем! В смысле, вырабатываем.

— А если серьезно?

— Так я и не шучу уже. Вы же видели, как я дрова рубил? Так вот, дрова нужны, чтобы печку топить. И не просто печку. Там у нас паровой котел, в том здании. А когда-то в нем была дизельная, и стоял дизель. Да, собственно, и теперь стоит, только когда на базе закончилась солярка, его под пар переделали.

— Точно, что ли?! — удивился Нетрой. — Это что же, получается, у вас тут стимпанк вовсю процветает?

— Можно и так сказать. Да, так и есть. Но только чисто на техническом уровне. Форма одежды, как можете сами видеть, у нас не викторианская, а поздне-советское милитари.

— Скажите пожалуйста! Откуда же такие познания в стилистических особенностях?

— Увлекался стимпанком в детстве, книжки читал, фильмы смотрел. Интересно было, нравилось. Даже мастерил что-то в этой эстетике, из медно-бронзового лома.

— А теперь что читаешь? Про киберпанк?

— Не, ничего не читаю. Некогда, работы много.

— Кто же это у вас такой умелец, дизель в парогенератор переделал? И как? Это ведь все не так просто. Знания нужны соответствующие. Нужна, как минимум, мастерская с хорошим оборудованием, а то и цех. И мастера хорошие.

— Мастерская здесь изначально была неплохая. Базе по штату такую положено иметь. И пару токарей отличных было, золотые руки, на прапорских должностях. Старый командир, ну, тот, который полковник, умел людей находить толковых. А потом, при новых хозяевах, еще люди появились — инженеры и рабочие с железной дороги, даже один начальник депо. Новое оборудование привезли откуда-то и инструменты. Станки, опять же. Шеф позаботился. Короче, наладили тут процесс, все дизеля под пар переделали. Дров, сами видели, вокруг полно, поэтому с электричеством проблем нет. Электроснабжение имеем независимое. Да. Теперь у нас и техника на пару ходит.

— Какая еще техника?

— Автомобильная. Уралы, Зилы. Немного, по потребности. Даже один БТР 1 на пару бегает, резво так. Сами еще увидите.

— Наверное, все же не на пару, — засомневался Нетрой.

— На чем же тогда, по-вашему?

— Газогенераторы проще и экономичней. Их всегда используют, когда с бензином напряженка. Я тему эту как-то изучал, поэтому знаю. Паровая тяга, это все же позапрошлый век.

— Ну, не знаю, за автомобили спорить не стану, может, там и газогенераторы. Но здесь на Блоке по-любому паровой котел стоит.

— На счет этого я спорить не буду, все может быть. А много тут у вас людей? Ну, вообще, на базе?

— Не могу сказать, — разговорившийся и оживившийся было Генрих, вдруг осекся, посмурнел. — Я вообще в то, что там, — он махнул рукой, указывая куда-то за ограду — не вникаю, да мне и не положено ничего другого знать. Моя сфера ответственности — Блок А, а что там где-то еще, нет, меня не касается.

— Что такое Блок А?

— Вот где мы теперь находимся, этот пункт управления и есть Блок А. Идем дальше.

Они вышли в коридор, и Генрих стал открывать перед ними комнату за комнатой, представляя каждую короткой характеристикой в одно-два слова. Кладовая. Электрощитовая и генераторная. Мастерская. Душ и туалет. Буфетная, чайник вон электрический имеется. Бойлерная, здесь посуду мыть, и постираться можно.

Поскольку гид все время шел впереди, Лимбо сразу увидела и поняла, отчего он держался так прямо. Если при первой встрече — да и при второй тоже — на Генрихе не было поясного ремня, теперь он его надел, широкий солдатский ремень с тяжелой желтой пряжкой со звездой. Так вот, он еще засунул за него сзади свой топор, по-плотницки, наискосок, топорищем книзу. Головка топора упиралась ему в позвоночник, заставляя двигаться с ровной спиной, выгибая грудь колесом. Хм, странная привычка, подумала Лимбо. Было похоже, что парень им не очень доверял, поэтому предпочитал держать оружие под рукой. То, которое имелось, и к какому привык. Странно. Они, правда, притащились сюда для того, чтобы вызволить этого молодчика из неволи? Методом обмена на самих себя? Вот этого самого альбиноса? Не похоже, чтобы он радовался этому обстоятельству, или хотя бы был благодарен за намерения. Что есть для него воля? Хм, надо быть с ним осторожной…

— Генри, а ты вообще в курсе, что происходит? Знаешь, что отец твой тебя разыскивал все то время, что ты здесь находишься? — спросила она внезапно.

— Отец? Остановившись, Малецкий младший посмотрел на нее с непониманием и медленно покачал головой. — Не знаю, — сказал он с расстановкой. — Ничего такого. Для меня шеф — отец родной.

Лимбо показалось, что ее будто кипятком окатили. Ничего себе, изумилась она, это как же они его обработали? Обдолбали! Отца-мать забыл, и всего-то за месяц. Или, может, это вовсе не он, не Генрих, а кто-то другой? Неужели подстава? Да нет! Физиономия-то подходит!

Еще раз качнув головой, Генри повернулся к последней оставшейся не нареченой двери, раскрыл ее толчком и объявил:

— А здесь спать будете!

В небольшой комнате с крошечным окном, по разные от него стороны, но очень близко друг к другу, находились две солдатских койки, застеленные синими шерстяными одеялами и заправленные по казарменной моде. По баночке, или, по цивильному, табуретке, стояло возле каждой. Другой мебели в комнате не было — да и не полагалось.

Лимбо, не переступая порога, заглянула в комнату.

— Что?! — возмутилась она немедленно. — Спать? Здесь?

— Вам что-то не нравится? — удивился Генрих.

— Все! В одной комнате с мужчиной я спать не буду! Однозначно!

— Не бойся, не обижу, — ухмыльнулся Нетрой. — Даже наоборот.

— Смотрите, слюной не захлебнитесь, — парировала притязания Лимбо. — Нет, я сказала!

— Чем это я тебе не угодил? Даже обидно, слушай…

— Храпите сильно. И дурно пахнете.

— Ох, ты какая! Дурно пахнете… Можно подумать, ты себя ночью контролируешь!

— Где же вы хотите спать? — как-то обреченно поинтересовался Генрих. И развел руками: — Даже не знаю… Больше, вроде, и негде.

— Все равно где, лишь бы отдельно. Да вот, хотя бы в кладовке! Она заглянула в комнату напротив, точно такую же по размеру, быстро ее оглядела и резюмировала: — Вполне подойдет. Что вы тут храните? Ничего?

— Как это, ничего? Все, что надо, храним. Белье, например, постельное и такое. Да мало ли! Банно-прачечное, мыльно-пузырное… Запасы разные.

— Понятно. Меня устраивает. Значит, стеллажи сдвинуть в сторону, и как раз там кровать станет. Только надо еще будет замок в дверь врезать, чтобы изнутри запиралась.

— Замок в двери и так есть, рабочий, сам проверял. А ключ я вам дам, если нужно. Хоть и не положено.

— Нужно! Что ж, тогда вопросов больше не имею. Займемся благоустройством. Немедленно!

В течение следующих десяти минут мужчины под чутким руководством Лимбо сделали все так, как она указывала, сдвинули в кладовке стеллажи и перетащили туда из комнаты напротив кровать. Нетрой ходил с обиженным видом, но девушка никак на его эмоции не реагировала. Пусть дуется, думала она. На обиженных кровати носят.

За всеми хлопотами с обустройством, за разговорами, они не заметили, как день склонился к вечеру, и сумрак под иллюзорным куполом сделался более густым и теплым. Первым опомнился Нетрой.

— Есть хочется! — заявил он во всеуслышание и похлопал себя ладонями по животу. — В этой тюрьме ужин бывает? Кормить нас собираются?

— Никакая это не тюрьма, — вполне искренне обиделся Генрих.

— Не тюрьма? А что же это для тебя? — Феликс с видимым интересом подступился к смотрителю Блока А с вопросами. — Ну-ка, ну-ка, ответь, служивый, чем для тебя является эта богадельня?

— И не богадельня это.

— А что тогда? Обитель, может? Ну, отвечай!

— Просто режимный объект, с установленным на нем особым режимом, которому все должны следовать.

— А если кто-то не хочет режиму следовать?

— Это общее правило, без исключений. Придется подчиниться.

— То есть, ты себя несвободным или ущемленным в чем-то здесь не чувствуешь?

— Абсолютно! У меня есть работа, есть все необходимое, чтобы работу выполнять, — и я с ней неплохо справляюсь. Больше мне ничего не нужно.

— Понятно, очень доходчиво объяснил, спасибо. Так, что же, на этом гребаном режимном объекте ужином кормят? Он, между прочим, тоже необходим, чтобы работу выполнять. И поболее чего-то другого необходим!

— Конечно, будет вам ужин. И завтрак с обедом будут — все согласно распорядку. Распорядок, кстати, в буфетной на стене вывешен. Оттянув белым, как макаронина, пальцем рукав гимнастерки, он посмотрел на часы. — Вот, как раз пора за хавчиком отправляться. Да вы не волнуйтесь, голодать не придется, с этим у нас строго. Как и со всем другим.

Нетрой вновь похлопал себя по животу и растянул бороду в улыбке.

— А мне никаких часов не надо, и никакого распорядка, чтобы узнать, когда пора кушать. Вот он, самый лучший хронометр.

— Хорошо, тогда слушайте, как тут у нас заведено. Они вышли на крыльцо, и, стоя на нем, Генри принялся объяснять и показывать. — Значит, так, раньше я сам в столовку ездил. Выходило быстро, дорога туда и обратно не более получаса отнимала. Теперь все по-другому, еду нам сюда привозить будут, три раза в день. Приказ шефа — чтобы не оставлять вас на блоке одних. То есть, я тут с вами нахожусь постоянно. Вообще же, как говорится, не извольте беспокоиться, кормят у нас хорошо. Кстати, шеф-повар желдоровского ресторана, старого еще, теперь у нас здесь шефом. Там, в городе, ресторан закрылся, а у нас наоборот процветает, хоть и в другом качестве. Теперь самое главное. Проволочное ограждение вокруг объекта, вот это, которое вы тут видите, под напряжением. Периметр, что называется, замкнут, не подходите к нему и не прикасайтесь. Убить не убьет, но шарахнет, как следует, очень неприятно будет. А может и убьет, кто знает, — если совсем не повезет. Калитка будет всегда закрыта, вам за нее выходить запрещено. Попробуете перелезть или дыру в заборе сделать, сработает сигнализация, это понятно? И здесь, и где надо сработает. Ее, кстати, и отключить на месте невозможно, только по звонку, опять же, куда надо, так что можете не искать волшебный тумблер. А лучше, чтобы ничего этого не было, прямо говорю. Для вас лучше. Во избежание.

— Во избежание чего?

— Неприятностей. Вам запрещено бывать в местах расположения остального личного состава базы, запрещено разговаривать с кем-то еще, кроме меня. Поэтому, вы постоянно будете находиться здесь, на территории командного пункта. Во всяком случае, пока я имею относительно вас именно такое предписание.

— А сам-то нас не боишься?

— Вас-то? Нет, не боюсь.

— Зачем же с топором ходишь?

— Для порядку. Охрана должна быть с оружием.

— Я же говорю: тюрьма!

— Шеф говорит — убежище.

— Да, да…

Через минуту или чуть более, окутанный клубами березового дыма, из леса выскочил кургузый зеленый автомобиль и, подпрыгивая на кочках, бодро подкатил к воротам. Из трубы, торчащей кверху через круглое отверстие в железном боку кунга, под самой крышей, вместе с сизым дымом вылетали и тут же гасли быстрые оранжевые искры. Видимо, котел размещался внутри будки. Из высокой кабины выпрыгнул человечек в такой же, ка у Генриха, форме одежды, и помахал им рукой.

— Вот, а вы волновались! Сейчас ужинать будем, — сообщил Генрих. — Я быстро, можете пока руки помыть.

С этими словами он направился навстречу к прибывшему. Лимбо с крыльца внимательно наблюдала за всеми его действиями. Подойдя к калитке, Генрих ключом, который на ходу достал из брючного кармана, отомкнул навесной замок на узкой и высокой дверце и открыл ее. Дверца крепилась к железной раме петлями за нижний край и опускалась вперед, как подъемный мост надо рвом замка, образовывая нечто вроде откидного столика. Они поздоровались с водителем за руку через открывшийся просвет, перекинулись парой слов, после чего тот стал доставать из машины и передавать Генриху судки с пищей. Обычные, стандартные судки, скрепленный по три в одну стопку: первое, второе и третье. Каждая такая стопка едва-едва проходила в открытое окошко.

— А ведь там нет ни электричества, ни сигнализации, — задумчиво прокомментировала увиденное Лимбо. — Я имею в виду калитку.

— У меня в эту дыру даже кулак не пролезет, не говоря про все остальное, — поделился соображениями Феликс.

— Не про вас речь, — словами альфы ответила Лимбо. — Не про вас речь.

— Ты тоже застрянешь. Попка точно не пройдет.

— Далась вам моя попа! И не в попе дело, между прочим. Главное, чтобы кости прошли, а мягкое втянется и протиснется. Знаете, как про кошек говорят? Если голова в дырку пролезла, то и вся она, считай, там.

— Так то кошка, зверь! Жидкие суставы. Ты ж не такая. Ну, хорошо, допустим. Вылезешь ты туда, и что дальше? Что это нам дает?

— Пока не знаю. Просто беру на заметку.

— А вообще, что делать будем? Надо же что-то делать.

— Думать будем, — откликнулась Лимбо. — Пока будем думать.

— Ага, думать мы умеем. Главное — любим. Тебе не показалось, что парень, мягко говоря, приврал?

— Да, несостыковок много. Хотя, я сразу, еще когда мы только шли сюда, заметила изоляторы на столбах.

— Изоляторы — да. И все равно, несуразностей выше крыши. Насчет ограды этой тоже, например. Представляешь, сколько она электричества потребляет? Изоляторы — изоляторами, но утечки и потери в такой схеме неизбежны. Да чтобы на дровах столько произвести, я не знаю, по вагону в день сжигать нужно. Максимальный КПД для их самодельных паровых машин, думаю, не больше трех процентов. А дым где? Ведь над зоной и дыма-то особого не видно! Тот, что здесь, не в счет. Но дрова не могут не дымить! Если у них на всем объекте работают постоянно три-четыре котла, а, думаю, так и есть, весь лес должен быть в дыму. Тем более что в небо он не поднимается. Маскировку видишь? Да нет, мы тут давно бы задохнулись. Где еще, кстати, они дрова заготавливают? Тоже вопрос открытый.

— Или они знают что-то такое, чего не знаем мы.

— Кто они?

— Пыря сотоварищи. Этот кооператив умников.

— Думаешь, некий тайный кабель имеется? Из внешнего мира? Думаешь, кто-то их электричеством снабжает?

— И такое возможно. Только не понятно, зачем кому-то снабжать их электричеством? Хотя, да, вполне допускаю, что у них есть сообщники на свободных пока от них землях. Или же, они действительно умеют изменять реальность. Не знаю. Смотреть надо. Думать надо. Вы-то сами как считаете?

— Честно говоря, не определился еще. Хотел бы сказать, что мне пофиг, но нет, не скажу. Я хоть и фантаст, и сам всякое придумывать мастак, но такое… Черт, даже не знаю… С одной стороны, бред полнейший, а с другой, когда поразмышляешь, и логика в изложении вроде проглядывается, и доказательства какие-то представляются. Один этот Пыря, как ты его называешь, чего стоит. Ты ведь сама видела, как он трансформируется, как видоизменяется. То такой, то эдакий. Левитирует, опять же, сцуко, пешком не ходит. Видела? Конечно, все видели. Вот, то-то и оно.

— Пыря тоже загадка, да. Думаю, он лишь незначительное проявление куда большей, скрытой, невидимой до поры силы. Внешний феномен — не знаю, как определить точней. Ходячий интерфейс, вот.

— То есть, ты веришь в тот бред, который он нес? Про ад и коллективный разум?

— Верю я или нет, не в этом дело. И даже не в том, что он нам рассказывал.

— Почему? Что тогда важно, умница ты наша? Просвети.

— А то важно, о чем нам не рассказали, о чем умолчали. В этом самый наш интерес.

— И о чем нам не сказали?

— Я же говорю: пока не знаю. Думать нужно!

Водитель за оградой махнул Генриху рукой и забрался в кабину. Мотор взревел, чихнул, труба пахнула дымом, выпустила рой искр. Заскрежетала трансмиссия, машина сдала назад, развернулась и той же дорогой покатилась прочь, оставляя после себя сухой и ностальгически ароматный самоварный дух. Большой мощи в работе парового агрегата не ощущалось, однако же, несмотря на это, механизм передвигался по лугу довольно резво.

— А форма на этом точно такая же, — заметил Нетрой. — Как на нашем казачке, устаревшая. Заметила?

— Видимо, господину Пыре полнехонький склад обмундирования достался по наследству, — предположила Лимбо.

Генрих закрыл дверцу на калитке и, нагнувшись, взял в каждую руку по сцепке кастрюлек. Еще одна осталась стоять на траве.

— Эй, — крикнул он в сторону крыльца. — Никто не хочет помочь?

Лимбо, не сказав ни слова, повернулась и вошла внутрь.

— Ну, конечно! — воскликнул Феликс. И, проявляя поспешную галантность, прокричал ей вслед: — Можешь не беспокоиться, я сам! Кто еще, если не я?

Ужин оказался вполне приличным, Генрих нисколько не покривил душой, расхваливая шеф-повара. Стряпня им понравилась, хотя до конца объективными они быть не могли, поскольку к этому моменту изрядно уже проголодались и съели бы что угодно. Что Лимбо с Нетроем и сделали, быстро очистили свои тарелки и, встретившись в поисках добавки глазами, рассмеялись навстречу друг другу.

— Я, честно говоря, еще бы чего-нибудь съела, — призналась девушка.

— Я бы тоже, — согласился Нетрой. — Ладно, оставим врагу. Для сохранения фигуры полезно ложиться спать полуголодным. Говорят.

— Да-да, это полезно, — невесело согласилась Лимбо.

— Зато теперь видно, что нас поставили на довольствие.

— Вот это по-нашему! По-военному! — хохотнул Генрих. Он-то ел с чувством, толком и расстановкой, не торопясь и явно наслаждаясь процессом. Закончив, облизал вилку и возвестил: — Люблю я поработать, особенно — покушать!

— Покушать! — умилился Нетрой. — Ты слышала? Он любит покушать!

— Да, а что тут такого? — бодро откликнулся Генрих. — Что естественно, то не стыдно. Даже наоборот прекрасно. Маленькие радости жизни — так мы говорим… Поднявшись, он собрал использованные приборы в стопку. — Предупреждаю сразу, — сообщил официальным тоном, — посуду будем мыть по очереди. Начну я, так уж и быть, а дальше по кругу. Чай сами себе сделайте, вон там, на буфете, чайник и все остальное.

— Вроде нормальный чувак, — заметила Лимбо, когда Генрих ушел с посудой в мойку. — Сразу и не скажешь, что его матрица обработала.

— Думаешь, обработала? — оглянувшись на ушедшего, спросил Феликс.

— По-моему, это очевидно. Отформатировала. Просто мы не знаем, как это происходит и в чем проявляется. У этого, в частности, в том, что не вспоминает ни отца, ни мать. Хотя, кто его знает, о чем он на самом деле думает?

— Да, с виду вполне нормальный парень, — согласился Нетрой. — Так, может, матрица не так уж и плоха?

— Желаете подставить голову? Не советую.

— Почему?

— Потому что мне не хотелось бы еще и с вами возиться.

— А что мы можем противопоставить? Ну, если действительно начнет воздействовать? Вот ты, например? Как с этим бороться.

— Матрица, конечно, сила, тупая, неумолимая, но не стоит и ее переоценивать. Человеческий мозг, разум — тоже сила, он коварней, изощренней и изворотливей. У каждого есть свои слабости, и свои сильные стороны, надо их использовать. Поэтому — сопротивляться. Иногда простого душевного усилия хватает, чтобы противостоять. Есть еще техника такая, — в кавычках — колдовская. Я в детстве с одной бабушкой общалась, в общем, она практиковала, скажем так, нетрадиционные методы взаимодействия. Немного ворожила, немного колдовала. Такое. Так вот, она меня научила, как следует защищаться от нематериальных энергетических воздействий и прочих дьявольских эманаций. Например, если кто-то пытается навести на тебя порчу или сглаз.

— Ерунда какая! Не думал, что ты такими вещами занимаешься!

— Не занимаюсь. Я тогда молода была, и в трудном положении оказалась. И, кстати, не ерунда, а вполне себе работает и теперь пригодится может. Если хотите, расскажу.

— Валяй! Писателю все в копилку.

— Это просто. Надо вообразить, что вокруг вас находится хрустальный покров, или скорлупа, от которой отскакивает все, что идет к вам извне. Так именно и представить, как поверхность воображаемого колпака блестит, как от него, точно горох, все отлетает прочь. Только надо обязательно постараться сделать то душевное усилие, про которое я говорила, и наделить оболочку собственной энергией. Понимаете? Подпитать ее надо. И не смейтесь, мне в свое время очень помогло.

— Да-да. Все мы под колпаком у матрицы.

— Как хотите. Можете зубоскалить. Но иначе вы в опасности.

— А ты?

— Я тоже. Только я не собираюсь сдаваться. Обсосется!

— Кто обсосется?

— Все!

Не меньше, чем ужину, Лимбо обрадовалась возможности, наконец, помыться. Душ стараниями, очевидно, Генриха, был устроен вполне на современном уровне и работал отлично. Вода была горяча и в избытке, и Лимбо с каким-то поистине религиозным благоговением отдала себя ее власти и колдовству. Господи, наконец-то, шептала она, забираясь под упругие струи. Сделать это ей уже давно мечталось, да и надо было обновиться, потому что без регулярного омовения легко заработать какое-нибудь раздражение, а то и, прости господи, молочницу. Вот чего не хватало, подцепить эту дрянь! Потом ведь шагу не ступишь! Тело женщины требует чистоты, холы и всяческих умащиваний. Поэтому, старательно смыв с себя накопившуюся грязь, тщательно обработав мылом все проблемные места, она испытала чувство, похожее на катарсис. Легкость, восторг, полет! Вот только дел все не было, задержка образовалась, и ей это не нравилось. Впрочем, ничего удивительного, со всеми этими стрессами и треволнениями. Хорошо бы, чтобы быстрей ожидание разрешилось, естественным путем, пока и она настороже, и все наготове. Хуже будет, если брызнет в самый неподходящий момент, захватит врасплох. Ой, только не это!

Еще оставалось решить проблему с бельем. К отсутствию смены она тоже не подготовилась, да и как было, если вырвали, что называется, прямо с грядки. То бишь, с улицы. А здесь с трусами даже Генри не поможет. Да и как ему сказать? Намекнуть? Он же зеленый еще, не поймет, чего от него хотят. Или солдатские труселя притащит, семейные. Ха-ха. Почему, кстати, семейные? Мне они нахрен не нужны. Теперь придется стираться всякий раз, принимая душ, и развешивать в комнате на веревке, в надежде, что к утру высохнет. Вот, ситуация, мазафак! Сколько, блин, это все будет длиться? Может, Пыре условие поставить?

В коридоре ей навстречу неожиданно попался — легок на помине — сам Генри. Она плотней запахнула выданный ей белый махровый халат, надвинула капюшон и прижала скрещенные руки к груди. Классическая поза закрытости и защиты. Парень отчего-то смутился и покраснел. «Что ты тут делаешь? Чего шатаешься? — подумала она неприязненно. — Смущается еще, посмотри на него. Подглядывал, что ли? Вот, мразь!»

Она быстро нырнула в свою кладовую и заперлась изнутри. Включила свет, одинокий светильник под потолком пролился характерным желтоватым сиянием, при котором она осмотрелась. Убого, что сказать? А, плевать! Не век же ей здесь куковать! Первым делом, найдя на стеллажах какой-то шнурок, она привязала его к вертикальным стойкам и развесила на нем трусы и лифчик. Подумала: хорошо еще, что черное белье дотукалась надеть. Ладно, авось высохнет. Окно бы открыть, да что-то стремно.

Потом она взяла полотенце и принялась просушивать волосы. Параллельно ей, кстати, вспомнились эти милые картинки, анимешные и фэнтезийные, на которых девицы, одетые лишь в тесные лифчики и какие-то ленточки ниже пояса, сверкая очами, выворачивая пухлые губки, выпячивая пухлые сиськи и отклячивая пухлые попки, размахивают огромными мечами или держат с угрожающим видом в каждой руке по большущей мортире. Подумалось, вот для кого это рисуется? Конкретно, для какого идиота? Неужели никто не соображает, не понимает, что полуодетая женщина наиболее, максимально беззащитна? Беззащитна на уровне инстинкта. И противостоять в таком виде никому и ничему не в состоянии? Хоть с мечом, хоть без него. Ровно как и она сама теперь. Халатик — не одежда, и тем более не доспех. Женская кожа — не броня. Если кто захочет застать ее врасплох, лучшего момента не придумать. И что ей с этим делать? А хрен его знает, что делать! Пока, видимо, придется рисковать.

Полотенце Лимбо повесила все на тот же шнурок, там как раз для него оставалось место. А когда с подобающей своей недоверчивости осторожностью она уселась на жесткую солдатскую койку и, откинувшись спиной на стену, собралась было расслабиться, это и началось.

Между дверью и тем углом, в котором стояла кровать, получилось — по правую руку от Лимбо, имелся небольшой простенок, абсолютно пустой, девственно чистый, недавно выбеленный, как и все вокруг. Так вот, едва девушка присела, да смежила от усталости очи, и попыталась ее, усталость, растворить в прошедшем времени, как вдруг почувствовала — что-то не так. Что-то происходит. Тревога ударила под грудь, она открыла глаза и увидела, как поверхность простенка зарябила, пошла квадратами, ромбами и волнами. Ей показалось, будто кто-то с той стороны трогал водную гладь рукой, и она откликалась круговыми возмущениями. Но нет, не рукой. Рельефность поверхности усилилась, что-то острое и длинное, чей-то нос продавил ее, а потом следом проглянула полноценная маска, и уже через мгновение она оказалось внутри комнаты, и сразу стало понятно, чье это лицо.

— Не помешали? — спросило лицо. — Разрешите войти?

И сам он весь тут же нарисовался.

— Добрый вечер!

— Твою мать! — закричала Лимбо и, подхватив с пола ботинок, швырнула им прямо в него. В лицо.

Угодила туда, куда и целила.

Альфа от неожиданности зажмурился, то есть повел себя, как простой, обычный человек. Скривился, потемнел лицом, ботинок при этом исчез из виду, совершенно, словно в воду канул. А потом появился невесть откуда, шлепнулся на пол, прямо к паре.

— Что это было? — спросил альфа. — Что вы себе позволяете?

— Это я хочу вас спросить! — подняла тон почти до крика Лимбо. — Что вы здесь делаете? Какое вы вообще имеете право являться сюда без спроса?! Тем более — без приглашения!

— Мы спросили. Вообще-то, не вам в вашем положении указывать нам наши права.

— Правда? Ну-ка, проясните мне мое положение!

— Что тут объяснять? Вы находитесь у нас, под нашим полным контролем. Так что будьте любезны!

— Ага, любезности им подавай! Вы действительно уверены, что объект под полным контролем? Я вам так скажу, не объект, а субъект. Для начала. И вы всего лишь ограничили мою свободу передвижений, до остального вам не добраться.

— Вы думаете, что эта склянка на вашей голове долго сможет вас защищать? Не смешите гусей.

— Слушайте, я и так согласилась на вас работать, что вам еще надо? Вы хотите забрать меня всю, с потрохами? Кооптировать, нахрен?

— Таков наш принцип.

— Нет уж! Оставьте мои потроха мне! Я требую, чтобы мою приватность не нарушали!

— Или что?

— Увидите!

— Например?

— Да мало ли! Например, ограда под напряжением.

— Не убьет.

— А если голову в нее засуну? Мозги и сварятся. Вам же мозги мои нужны? А они сварятся.

— Глупости какие! Даже не выдумывайте. Мы всего лишь хотели обсудить с вами…

— Завтра! Я устала.

— Но, пару слов лишь…

— Я сказала, завтра! В рабочем порядке!

— Послушайте, госпожа Лаура, мы, конечно, понимаем…

— Ненавижу это имя!

— Но…

— Вон!

Когда, топнув в сердцах ногой, но все же без экстраординарных дополнительных эффектов, Пыря убрался, куда ему было велено, Лимбо стала бить дрожь. Свернувшись калачиком, она прилегла на кровать, прижалась щекой к подушке и попыталась успокоиться, но для начала сдержаться. Ишь осерчал он, думала она какими-то импульсами, ножками топочет. А, плевать! Ибо, нефиг! Щас! На цырлах я перед ним танцевать буду! Ага. Размечтался. Обсосешься, мразь! Плохо другое. Она-то считала, что кладовка — это ее маленькая цитадель посреди тотальной западни, в которую она угодила. Пыря, сунувшись сюда без спросу, показал, насколько крепость ее непрочная, насколько зыбкая, по сути — мираж. Домик Тыквы, поди, прочней будет. От одного этого Лимбо почувствовала себя совершенно одинокой и всеми покинутой. Несчастной! Песчинкой, забытой посреди ледяной пустоши. Отсюда и эта выворачивающая наизнанку дрожь.

С большим трудом она взяла себя в руки, успокоилась, чуть погодя даже согрелась. Конечно, этот гад, Пыря, знал о ней гораздо больше, чем она думала. Знал, быть может, все, и это сильно осложняло ее положение. Хотя, нет, пусть себе обманывается, ему полезно, но ей-то известно, что всего о себе не знает даже она сама. Ничего, подумала она, ничего. Поборемся. Потолкаемся.

Было еще кое-что, что Лимбо хотела бы сделать перед сном, что планировала и оттягивала на этот поздний момент. Соскользнув с кровати, она одним прыжком оказалась возле стеллажа, вытащила из походного свой маленький плюшевый рюкзачок, погасила в комнате свет и, с рюкзачком в руках, еще одним прыжком вернулась обратно. Забравшись с головой под одеяло, она достала из мягкого кокона свой чрезвычайно компактный, меньше планшета, коммуникатор, о наличии у нее которого, она надеялась, никто не знал. Устройство только выглядело обычным, на самом же деле было значительно мощней и круче стандартного, поскольку разрабатывалось и изготавливалось для военных, тех, которые из кибервойск. Но и от армейского устройства оно отличалось разительно, так как изначально обладало операционкой с открытым кодом, чем Лимбо и воспользовалась, практически все переписала в ней и переделала под нужды Папы Сью. А нужды у того, помним, были специфические. В общем, с изрядной долей беспокойства открыла она коммуникатор, и нажал на волшебную кнопку. Экран осветился, увеличив в ее сознании долю оптимизма. Работает — уже хорошо, подумала она. Система нормально загрузилась, но, сколько Лимбо ни пыталась, установить контакт хоть с кем-нибудь во внешнем мире, это ей так и не удалось. Нет, что-то где-то нащупывалось, но так, едва-едва. Чуть брезжило, если применить поэтический образ — хотя ей-то как раз было не до поэзии. Доля оптимизма нейтрализовалась такой же долей пессимизма. Она взглянула на индикатор — заряд батареи был почти на нуле. Ну, вот, еще и это.

Она поставила коммутатор на зарядку — удивительно, но единственная в комнате розетка оказалась рабочей и находилась прямо под кроватью. Она ее приметила еще, когда двигали стеллажи. Ну, хоть в чем-то повезло. А начать завтра надо будет с антенны и с передатчика, решила она. И вай-фай подключить, чтобы можно было удаленно, прямо отсюда, работать, иначе толку не получится. Слишком во многом ей следовало разобраться, что без интернета было недостижимо.

Спать она завалилась прямо в халате. А в чем еще ей тут спать, непонятно на чем? Не голой же. А, плевать. Спать, спать… Проверила, как функционирует ее защитная оболочка. Та вся светилась и пульсировала нежным голубым свечением. Ничего себе! Никогда такого не видела. Видимо, Пыря усердствует, шлет свои флюиды. Ну, пусть его старается. Она-то знала, что этот кристалл практически невозможно пробить. И все-таки еще подпитала его энергией. Береженого, знаете, боги оберегают. Тем более, береженую. И еще, конечно, привычная наваха.

Уже перед самым засыпанием подумала о Нетрое. А ведь он меняется, меняется… Не привык дядька быть на вторых ролях, всегда был на первых, и теперь самолюбие его жжет, не дает ему покоя. Ух, как же его корежит. И это понятно, ведь он — типичный альфа-самец, как и Пыря, только масштабом помельче. Не в телесном, конечно, смысле. Зато самолюбие имеет такого же космического масштаба. Ему невыносима одна мысль, что он может быть не номером первым. Но главной роли в этом спектакле для него не предусмотрено, и это значит, что, скорей всего, теперь у него из ушей всякое дерьмо полезет. И хорошо, чтобы только из ушей.

Девушка даже не подозревала, до какой степени была права, и в какой форме то дерьмо проявится. Почивают в покое не ведающие об опасности.

Глава 14

Вменение будущего

— С чего начнем? — полюбопытствовал Нетрой, когда на следующий день после завтрака они пришли в аппаратную. Вообще говоря, это было какое-то странное состояние — и странное ощущение. Их никто не понуждал, не подгонял, альфы они не видели с самого утра, и он не стоял у них над душой, однако же, пошли на работу, словно знали: иначе нельзя. По коридору гулял, забираясь в доступно отворенные помещения, напоенный всеми запахами лета, ветерок, и его присутствие, вкупе с характерной одноэтажной архитектурой и безмятежным сиянием солнца вне ее, создавали ностальгическое ощущение пионерского лагеря. Правда, опять же, лагеря довольно странного, где не было ни детей, ни вожатых, ни каких других посетителей помимо них самих. И, конечно, ощущение это возникало лишь, когда отступали тревога и неизбывное гнетущее чувство даже не опасности — беды, которая уже случилась.

— Вот с этого, — Лимбо указала на штабель аппаратуры на столе. — Попробуем разобраться, что тут есть. И что из этого можно выжать. Она подошла к столу и принялась меланхолично сдвигать и переворачивать коробки, считывая маркировку на упаковках. — Недурно, недурно, — комментировала она свои изыскания. — Все, что нужно, в принципе, есть. Удивительно, что все такое новое, прямо только-только из магазина. И все последних марок. Или не удивительно?

— Скорей, ожидаемо, — откликнулся Нетрой. Он сидел на стуле у окна, закинув ноги куда-то наверх и, ковыряясь в зубах тонкой щепкой, смотрел на безжизненное, укрытое зелеными полутенями, лето снаружи. — По-другому и быть не могло.

— Почему?

— Пупкарь умеет убеждать.

— Это точно, — согласилась с ним Лимбо. — На то он и пупкарь. Она вдруг подумала, что в разговорах с ней Нетрой никогда не употреблял придуманного ей имени Пыря. Почти никогда. Все больше обходился безличным «матрица», но чаще словечком Генриха «шеф». Или вот как теперь — пупкарь. Ей это не нравилось, хотя, казалось бы, какая разница? А вот, не нравилось. И — настораживало. Ей казалось, что такое избирательное лингвистическое пристрастие могло говорить о том, что господин писатель — внутренне — встал на тропу соглашательства с их общим врагом. Ведь Пыря им враг? Враг! Значит, и отношение свое к нему следует подогревать соответствующими прозвищами, резкими и обидными, как клич, как лозунг, как зов на битву. А этот — нет, деликатничает. Хотя, возможно, это она себя накручивает. Никак не успокоится до конца после вчерашнего к ней Пыриного вламывания, даже несмотря на то, что ночью ее никто не беспокоил.

— Ну, что, начнем с компьютера, — решила она, закончив инспекцию наличного имущества. — Без него остальное все равно бесполезно.

— Валяй, если хочется, — вяло откликнулся Нетрой.

— Вообще-то, не хочется. Но связь с внешним миром нам самим по-любому нужна.

Феликс пожал плечами.

— Никто ради нас, ради нашего спасения сюда не полезет.

— Это точно. Спасение утопающих дело рук самих утопающих.

Она принялась сгружать коробки с ненужной покуда аппаратурой прямо на пол. Нетрой с безразличным видом отвернулся к окну.

— Вы не могли бы мне помочь? — через какое-то время отвлекла его от созерцания Лимбо.

— Что это?

— Тарелка, я думаю. Спутниковая антенна.

— Такая большая?

— Для устройства интернета она, чем больше, тем лучше. Ее надо бы убрать со стола.

Нетрой опустил ноги на пол, поднялся и, обхватив большой ящик руками, перенес его в угол.

— Не тяжелая, — сообщил он по итогу.

— Рада за вас, — без улыбки откликнулась Лимбо. — Помогите еще вот это вытащить.

Они вдвоем распаковали основной блок компьютера, после чего Феликс, не проявив никакого интереса к извлеченному устройству, занял свое место у окна, а Лимбо занялась сборкой схемы.

— Надеюсь, что операционка предустановлена, — поделилась она ожиданием. — Иначе не знаю, что делать. Диска я тут не нашла, если что, придется ждать.

— Может, все-таки лучше, чтобы оно не заработало?

— Саботаж предлагаете? А смысл? Говорю же, нам самим интернет необходим. Лично я без него, как без головы. К тому же, не стоит раздражать без нужды Пырю, чтобы он нас не подвинул. Потом, когда связь наладим, будет видно, что ускорять, а что тормозить. Ну!

Она нажала на пуск, и компьютер тут же ожил, замигал зеленым глазом, заурчал вентилятором, загудел блоком питания.

— Еще неизвестно, насколько стабильно это их самоварное электричество.

Через несколько минут стало ясно, что ее опасения были напрасны. Экран монитора перестал мигать, на нем возникла устойчивая яркая картинка, открылся рабочий стол, испещренный разноцветными значками, точно чемодан путешественника наклейками отелей.

— Надо же, все основные программы имеются, — сообщила Лимбо, пробежавшись по ярлыкам взглядом. — Из нужных.

— А какие нужны? — апатично поинтересовался Нетрой — только чтобы поддержать разговор.

— Вот эти и нужны. Даже сиреневая луковица имеется.

— Это еще что такое?

— Браузер специального назначения. Послушайте, но ведь вы это должны знать! Ведь вы начинали писать книгу на тему хакерства! Материал собирали.

— А! Когда это было?!

— Три месяца назад. Или два, не помню.

— Это было в другой жизни. Которой уже нет, и никогда не будет.

— Послушайте, Нетрой, мне не очень нравится ваше настроение.

— Нормальное настроение. Просто… Неужели ты сама не ощущаешь этого? Что с прошлой жизнью покончено? А то, что нас ждет впереди, это, может, и не жизнь вовсе?

— Вы слишком категоричны, господин писатель. Как всегда.

— А как иначе? Писатель должен быть категоричным. Вообще, любой достаточно поживший, чтобы сформировать собственный взгляд на мир, и умудренный опытом человек, как, например, я, должен быть таким. То есть, нормальным. И в этом смысле нельзя быть категоричным слишком или недостаточно, наполовину или на треть — или да, или нет. Так вот, со всей категоричностью, на которую способен, заявляю: нам конец. И всему конец.

— Данунах, Феликс! Держите себя в руках. Возьму на себя смелость напомнить вам, что из любой безвыходной ситуации имеется как минимум два выхода.

— Да, но это если тебя всего лишь проглотили. Тогда действительно, выхода два, либо вперед, либо назад. Беда в том, что нас даже не собираются сожрать. Нас растворяют без остатка в чем-то несуществующем. И когда процесс растворения завершится, мы превратимся в ничто посреди другого ничто, и, сдается мне, что такая ситуация необратима. Она безвыходная, Лимбо. Неужели ты не понимаешь, что происходит?

— Конечно, я не во всем еще разобралась. Но разберусь. Знаете, если бы вы были моей подругой, я сказала бы вам: соберись, тряпка. А так как вы не моя подруга, а большой, сильный и самодостаточный мужчина, ничего подобного я вам сказать не могу.

— И на том спасибо.

— Да. Могу только нагрузить вас работой, чтобы вы перестали забивать себе голову всякой ерундой.

— Что еще за работа?

— А вот хотя бы, берите знакомую вам коробочку, которая, по вашей оценке, совсем не тяжелая, и тащите во двор. Там распаковывайте, собирайте антенну, в ящике должна быть инструкция. Разберетесь? Конвертер с усилителем на облучателе. Знаете? Хорошо. И устанавливайте на каком-нибудь более-менее открытом пространстве, чтобы можно было ее после сориентировать. Впрочем, это не важно, если что, передвинем.

— Может, лучше сразу на крышу?

— Здесь это особой роли не играет. Впрочем, там посмотрим.

Когда Нетрой, отяготившись антенной, ушел во двор, Лимбо приказала себе не думать больше о нем и о его словах, и занялась работой. Надо было подобрать оборудование для подключения спутникового интернета, ну и собрать схему. Все необходимое, насколько она успела заметить, имелось. А этот мужик своим внезапным скулежом действовал на нее совершенно удручающе. Просто забивал ей мозги, достал уже. Ну, вот почему, чем крупней и сильней мужчина, тем больше он склонен к нытью? У нее однозначного ответа не было. Да, категоричности ей не хватало, видимо, пожила еще недостаточно. Наверное, слишком мало они, все эти мужики — вообще — умываются кровью, вот что. Не то, что бабы. Поэтому и кажется им, что жизнь что-то вроде бесплатного абонемента, который дается в их единоличное и безвозмездное пользование. Погулял, побузил, а как подписка закончилась — все, растворился, ушел никуда. О том, что абонемент можно и нужно продлить, хотя бы попытаться это сделать, они, если и думают, так в самый последний момент, когда уже поздно и думать, и что-либо предпринимать. Так что, пусть лучше там где-то причитает. Заодно и проветрится, не помешает. Вообще, самая большая ошибка, когда баба начинает думать, что может изменить мужика. Нет, никогда. Как говорится, он, мужик, либо есть, либо его нет. Вот так, категоричненько сформулировала. Направить его куда нужно — да, может быть, изменить, тем более перевоспитать — никогда. Она и пытаться не будет. Ну, что это, если не мудрость?

Так, размышляя о своем, о женском, Лимбо распаковала все выбранные коробки. Естественно, на этом не остановилась. Карту, выключив компьютер, воткнула в слот материнской платы. С диска загрузила драйверы. Включила, проверила — система обнаружила и приняла новое оборудование. Окей, оценила она проделанное, осталось подключить антенну. Коаксиальный кабель с F-разъемами, целая бухта, был тут же. Она подсоединила один его конец к приемнику, и вновь задумалась.

Вообще-то… Была, была еще одна причина, может быть, главная, по которой она подписалась на эти приключения. И в поезд села, и в машину к бандитам полезла, и сюда, в зону напросилась. Перед собой-то ей юлить ни к чему. Показалось ей, да, именно что показалось, что после всех обломов, неудач и тотальных катастроф на личном фронте повстречался, наконец, ей человек, с которым у нее могло что-то как-то сложиться. Да, вот этот самый Нетрой. Как он тогда себя называл? Дядюшка Но. Не важно! Как бы он себя ни называл, ей не составило труда выяснить, кто на самом деле скрывается за этим ярлычком. Почитала о нем, и впечатлилась. А что? Писатель, богатая биография, харизматичный, интересные мысли, на удивление во многом совпадавшие с ее собственными. И эта напористая, уверенная манера общения, за которой стоял человек, явно знающий, чего он хочет. Она почувствовала, что испытывает к нему интерес, даже влечение, что позже могло бы перерасти в настоящее чувство. Затем она и села в вагон-люкс, из-за чувства, а не ради мифического приза. Подумалось, а почему нет? Показалось, что все может быть. Ну и что, что старше? Намного, но не критично. Наоборот, подумалось: так даже лучше. Умудренный опытом сможет лучше понять ее, не придется до кровавых хрипов ему что-то доказывать, переубеждать, отстаивать… Какие все-таки мы, бабы, дуры, подумала. Только лишь померещится нам где-то ма-аленькая возможность, мелькнет где-то отблеск, фантом любви настоящей, и мы уже готовы бросить все и тащиться за обманчивым этим маячком хоть на край света, хоть в эти самые ебеня. Вот и она такая же. Сколько ни говори себе, что не такая — такая, такая. Способна обманываться раз за разом, несмотря на все свои шипы и колючки. Но, может быть, все еще как раз и получится? Кто знает. Хотелось бы…

В комнату, легок на помине, вошел Нетрой. Лимбо со странной улыбкой, застывшей на губах и заставившей писателя несколько оторопеть, протянула ему бухту коаксиального кабеля.

— Держите связующую нить, Феликс. Этого должно хватить. В ответ на непонимание в его взгляде, пояснила: — Разматывайте кабель, мужчина, тяните его во двор и подключайте антенну.

— Что, все уже готово?

— Вроде того.

— Быстро.

— Сама удивляюсь, для чего понадобилось тащить нас сюда.

— Да не нас, а тебя.

— Нас, вас… Давайте не будем спорить. Просто, подключить эту аппаратуру мог кто угодно. Да вот, хотя бы Генрих, в перерывах между рубкой дров.

— Генрих обычный тупой ублюдок, сын своего папаши. На что он еще способен, кроме как топором махать?

— Зачем вы так? Вы же его совсем не знаете. Еще не известно, каким станете вы после Пыриной обработки.

— Вот именно, нужно уметь себя подать. Думаю, преуменьшать свою значимость для КР никак не следует. Это может быть опасно.

— Тоже верно… Но пока, мне кажется, Пыря должен быть вами доволен.

Пожав плечами, Нетрой стал разматывать кабель, держа бухту вертикально, и вскоре со двора послышался его крик:

— Готово!

Лимбо включила приемник, покрутила ручку настройки, но сигнала от спутника не было. Вообще никаких сигналов. И понятно, почему.

— Ну, что? — спросил вернувшийся в аппаратную Нетрой.

— Глухо. Как в банке.

— Что делать думаешь?

— Ничего. А что я могу? Теперь дело за Пырей.

— Пусть тучи разведет руками?

— Типа того.

— Кстати, где он? Что-то не кажет носа сегодня.

— Вот, вы без него уже чувствуете себя одиноко. Можете не волноваться, он с нас глаз не спускает.

— Да я просто так спросил. Автоматически.

— Не оправдывайтесь, это нормально. Стокгольмский синдром, называется. На новый таежный лад.

Между тем, наступило время обеда. Едва Генри позвал их в столовую, как они почувствовали, насколько голодны, что называется — нахлынуло. Организмы потребовали органики. Как можно отказать и отказаться?

Удовлетворив, даже ублажив базовый инстинкт, они вновь собрались в аппаратной. Нетрой, Вновь без интереса скользнув взглядом по работающему монитору, занял привычное место у окна и принял ту же позу — ноги выше головы. Лимбо обосновалась за столом. Она не выключала аппаратуру на время обеда, та была прогрета и работоспособна, но, сколько девушка ни манипулировала настройками, результат был прежним. То есть, нулевым.

— Нет, ничего, — сообщила она чуть погодя. — Зона абсолютного молчания, электромагнитная пустыня. Кроме белого шума — ничего. Не представляю, как им это удается.

— Объявится КР, спросишь у него. Наверное, он, как обычно, не откажет в пояснениях.

— Вы теперь называете нашего альфу КР?

— А что? Коллективный разум же. Представляется, что это вполне корректная аббревиатура.

— Но он же наш враг, Феликс! Неужели вы этого не понимаете? До корректного ли нам с ним обращения? Мне, например, представляется, что какого-нибудь обидного прозвища, вроде Пыри, он вполне заслуживает. Это как минимум.

— Даже если и враг, зачем его злить попусту? К врагу следует относиться уважительно. С должным пиететом. Тем более, когда мы у него в руках. К тому же, конкретно в этом случае, враг — это такое, слишком уж приблизительное определение. Тебе, кстати, не приходило в голову, что он может быть на долю процента твой прадедушка?

— У, как вы заговорили! А я так считаю, что Пыря именно наш враг. Конкретный. Мерзкий пиксельный гаденыш. А дедушкам усопшим — при всем уважении — следует оставаться там, где им и место, на том свете.

— А что значит — пиксельный? Вот ты все время употребляешь это слово, что оно обозначает?

— То и значит. Составной, состоящий из отдельных пикселей. Есть еще такое понятие элиз — наименьшая неделимая частица матрицы, из которых формируется изображение. Элемент изображения.

— Значит, если уж подбирать синоним, лучшим все равно окажется — коллективный? Правильно? Видишь, я прав.

— Я бы тогда сказала — цифровой. Наш цифровой враг. Он же — матрица.

— Скажи это тем, кто продвигает цифровизацию в реальном мире. Они тебя послушают, как же.

— Так я им это и говорила, множество раз. И да, слушать никто не желает, ни меня, ни вообще кого бы то ни было. Кроме денег, они ничего не понимают и ни о чем говорить не желают. Поэтому, пришлось освоить другой, более доходчивый язык.

— Ты о хакерстве, что ли? Я понял, твой язык — экспроприация? Грабь награбленное!

— Ну, в какой-то степени.

— Да, я же забыл, что ты лучший в мире хакер! На сколько очков впереди всех? Как вас вообще оценивают?

— Все это пустые понты, но они полезны для бизнеса. Нормальных ребят, разбирающихся во всех тонкостях ремесла, полно. Кто-то больше, кто-то меньше. И если не я, Пыря с легкостью найдет другого. Даже не много времени потеряет на поиски.

— Но выбрали все же тебя?

— Выходит, так. Не знаю, почему. Я этичный хакер, если что.

— Что это значит?

— Значит, что занимаюсь не корысти ради.

— Так ведь и КР тоже не корысти ради действует, он за идею старается. В этом вы с ним одинаковы. Выходит, он тоже этичный хакер, только хакает чужие мозги. Или какое тут слово вставить?

— Да никакое. Субъектом нравственности, или морали, может быть только личность, а не группа какая-то, или даже коллектив. Тем более, не утратившая чувство человеческого матричная структура. Каждый должен сам, лично отвечать за свои поступки, не пытаясь раствориться в коллективной тени.

— Ничего себе, ты завернула! Сама придумала?

— Нет, это цитата. Вы понимаете, что толпа, или коллектив, как наш Пыря, живет, подчиняясь законам, которые во многом зависят от необходимости реагировать на внешние обстоятельства. И сегодня он может вести себя с нами прилично, а завтра, когда внешние обстоятельства изменятся, возьмет и, не испытывая никаких угрызений совести, которой у него нет, уничтожит нас к чертовой матери. Вот надоест ему хакать ваш мозг, он возьмет вас и кооптирует. Вы это понимаете? Или вы этого хотите?

— Не хочу. Но, опять же, куда деваться? Надо соизмерять свои силы, хватит их на что-то, или нет. Если сил маловато, значит, придется делать то, что он от нас требует. Другого выхода я не вижу.

— Вот уж дудки!

— Да? А разве ты уже не делаешь, что тебе велят?

— Я делаю то, что считаю нужным. А вот вы, как я посмотрю, уже написали заявление к нему на службу? Не забудьте сапоги дегтем смазать. Мазафак! А если серьезно, вы это, предохраняйтесь как-нибудь. Экранируйтесь. Помните, как я вас учила?

— Да! — Нетрой отмахнулся. — Чушь все это! Бабкины разговоры!

Вот, черт, подумала Лимбо с тоской. Неужели на него уже подействовала Пырина обработка, и мне не удается его прикрывать? Голова у сетератора слишком велика, в мою стеклянную колбочку не влезает. Или все же он на самом деле такой? Изначально и навсегда? Да, чтоб человека узнать, надо об него удариться. Блин, и что теперь делать?

— Пить пиво с солеными рыжиками! — глядя в окно, громко изрек Феликс.

Он что, мои мысли слушает, ужаснулась Лимбо и прилипла к писателю долгим настороженным взглядом, пытаясь понять, чем вызваны эти его слова, или уловить что-то, подтверждающее ее подозрения. Но нет, Нетрой выглядел вполне отрешенным, и было совершенно не ясно, что за мысли тасуются в его голове. Видимо, случайная флуктуация выскочила, решила она.

— Никто, ни матрица, ни кто-то еще, не имеет права никому ничего навязывать, — сказала она, прервав затянувшееся молчание. — Даже из лучших побуждений. Тем более — из лучших побуждений. Да ну нафиг, этих доброхотов! Человек на все должен идти сознательно и осознанно, иначе он всегда будет думать, что его нае… в смысле, объегорили. Ненавижу, когда меня к чему-то принуждают!

— Сама по себе матрица ни плоха, ни хороша, — с задумчивым видом задрав бороду и почесывая шею, произнес Нетрой. — Она просто есть — такая, какая есть. Именно за это люди, ты в том числе, ее ненавидят. Хотя она, быть может, даже не подозревает о вашем существовании, и всего лишь действует согласно собственному алгоритму, как, не знаю, глобальное потепление. И, кстати, зачастую, по факту, старается в интересах людей — которые продолжают ее ненавидеть. А тем, прежде всего, подавай свободу, чтобы беспрепятственно давать волю своей дури. Все остальное не отменяется, но — потом. Можно в рассрочку и наложенным платежом.

— Дурь надо ублажать, на то она и дурь: слов не понимает! Вы-то свою, сказывают, по жизни холили и лелеяли.

— Кого я лелеял? — вскинулся Нетрой, явно не уразумев последнего посыла Лимбо.

— Да ее, дурь свою.

— Откуда ты взяла такое? Какая дурь? Не ведаю ни о чем таком…

— Господин писатель! Вам ли не знать, что о всякой мало-мальски известной персоне в интернете можно накопать такое…

— Вот и не надо копать. И верить всему, что на заборах пишут, тоже не надо. А когда и если мы с тобой сядем мед-брагу пить, рыжиками закусывать, да станем по душам говорить, и я расскажу тебе о себе все, что знаю, вот тогда это будет правда, вот этому можно верить.

— Так я ведь и не против, по душам поговорить. Надо только время подходящее выбрать. И, само собой, место. Только… Мазафак! Хотели Пырю? Их есть у нас! Встречайте!

Посреди аппаратной, в полутора метрах над полом, из воздуха вдруг материализовались усы. Густые, длинные, соломенные с рыжиной. Сам момент появления Лимбо пропустила, возможно, они уже были здесь какое-то время незамеченными, парили в горделивом отрешении, но как только она определила их наличие, усы тут же стали проявлять активность, совершать движения и эволюции, как оригинальный летательный аппарат. А мы еще и так умеем, как бы говорили они. И вот так тоже. Это выглядело забавно, Лимбо хмыкнула. Нетрой опустил ноги на пол и, развернувшись к представлению лицом, напрягся. Сложив пальцы в замок, он зажал руки между коленями и вытаращил глаза.

Тогда вокруг усов проявилось ставшее привычным лицо альфы, а ниже приросло и все остальное. Костюмчик на шефе был другой, но сидел по-прежнему безукоризненно.

— Добрый день! — отметился он своим традиционным приветствием.

— Нет, — откликнулась Лимбо.

— Не понял! Что, нет? День не добрый?

— Я про усы. Они вам не идут. День, кстати, тоже, так себе.

— Да вот, решили попробовать. Поэкспериментировать с внешним образом. Но, если вы говорите…

Альфа прикрыл лицо ладонью, а когда убрал ее, усов уже не было. Осталась обычная его постная официальная физиономия, без ярких запоминающихся деталей и акцентов, лишь слегка, точно пудрой, присыпанная пиксельной пылью.

— Так лучше?

— Значительно. Можете не сомневаться.

— Хорошо. Что у нас? У вас? Он обошел вокруг стола и, оказавшись у Лимбо за спиной, заглянул в светящийся экран монитора, будто и в самом деле мог что-то понять в увиденном. А может, подумала она, может, он как раз-то и понимает все, просто прикидывается неумехой? Эта мысль ей не понравилась, потому что опять меняла смыслы происходящего. Кстати, она уловила исходящий от пупкаря легкий запах зажженной ртутной лампы. Непонятно, что это значило, но, на всякий случай, запомнила. — Получается? — продолжил интересоваться Пыря. — Рассказывайте!

— Да хвастаться особо нечем, — Лимбо кивнула на экран. — Схему собрали, аппаратура в рабочем состоянии, но связаться со спутником не представляется возможным. Не удается.

— Почему?

— Он еще спрашивает!

— Спрашиваем. Почему?

— Да потому, что маскировка ваша не пропускает никакие волны, ни к нам, ни от нас. А нам как раз нужно, чтобы сигнал шел и туда, и обратно, потому что связь предполагается дуплексная. Но, по факту, я и сама никого не вижу, и запрос отправить не могу. Понимаете? Один белый шум на входе, да и тот, я думаю, наводка от вашего забора.

— Маскировка у нас отменная, это правда. В этом мы преуспели, и по праву гордимся успехами.

— Да на здоровье, гордитесь, сколько хотите. Ни в чем себе не отказывайте, наградите себя медалью, чо. Но эта маскировка нам конкретно мешает.

— Что же делать? Какой выход вы видите?

— Снять ее. Или сделать прозрачной для сигналов со спутника. Если вы можете их выделить. Ну и в обратную сторону, конечно.

— Исключено! Скрытность — наша безопасность. Наше все!

— Можно открыть окно, то бишь, устроить просвет только над нами, — подал голос Нетрой и, поясняя мысль, сделал круговое движение рукой над головой. — Если можно.

— А вот это вполне продуктивная идея. Молодцом, господин писатель, — похвалил его альфа. — Мы подумаем, как это можно сделать.

— Думайте, — вздохнула Лимбо. — Думать никому не вредно.

— Дайте мне минуту, — попросил альфа. Он сжал губы и вытянул лицо в каком-то скорбном напряжении, а когда прикрыл глаза то и вовсе пропал из виду, оставив вместо себя все те же усы с рыжиной. Лимбо даже подумала, что усы, а не бессонница, являются его настоящим, истинным обликом. Но, скорей всего, Пыря, как и говорил, просто играл с формами. Вот новая рокировка, усы исчезли, явился сам альфа во славе своей и возвестил: — Готово! И указал на компьютер: — Проверьте.

Краем глаза, на самом ободке окоема, Лимбо заметила, что за окном вроде как посветлело, словно облако, закрывавшее солнце, убралось прочь. Вздохнув, она покрутила настройку тюнера и сразу увидела, что все изменилось. Монитор ожил.

— Ну вот, — отреагировала она без особой, впрочем, радости, — совсем другое дело. Теперь можно работать.

— Отлично, работайте! Будем вместе с вами нести в мир разумное, доброе и, самое главное, вечное. Как классик завещал.

— Неплохо бы мир раньше спросить, а ему это надо? Желает ли он вашего подношения?

— Мы полагаем, это лишнее. За долгие годы, за тысячи лет человечество так и не смогло определиться, что ему, черт его раздери, хочется. То одного ему подавай, то прямо противоположного. Поэтому спрашивать — пустое занятие. Сколько людей, столько и мнений.

— Вменение будущего, получается?

— Именно. К счастью нужно вести, взяв за руку.

— Не боитесь напороться в ответ на созерцательную пассивность?

— Что-что? Это еще что такое?

— Это когда не протестуют, но и не участвуют. Проще говоря, игнорируют.

— Гм… Откуда вы всего этого набрались? Ах, да, университет… Знаем, знаем. Опасные зерна скепсиса и вольнодумства, как мы поглядим, там посевают. В будущем придется с этим что-то делать.

— Вот, видите, какие вы доброхоты? Какое будущее строить собираетесь? Запрещать, не пущать, — это все уже было.

— Но для вас-то все перспективы открыты, госпожа Лимбо. Вам волноваться не о чем.

— Мазафак, Пыря! Я все же волнуюсь! Потому что есть отчего. Мне-то вы тоже кое-что навязываете! Не заметили? Подскажу: все.

— Может быть, может быть. Что ж, счастливы были поговорить с вами. И помочь были рады. К сожалению, не все проблемы решаются так же быстро. Тем не менее, ждем от вас скорых результатов. С чего, кстати, собираетесь начать?

— Сперва, думаю, надо телевизор подключить. Чтобы господину писателю было чем заняться, а то он, натура творческая, скучает без дела.

Нетрой хмыкнул у окна.

— Скучаю я оттого, что работать не могу. А работать не могу потому, что мой ноутбук вместе с недописанным романом остался в гостинице. Доставьте мне его, и все будет в порядке.

— Мы не видим большого смысла в вашей работе, господин Нетрой. То есть, мы хотим сказать, что для нас она интереса не представляет. Поэтому, телевизор, господин писатель. Телевизор! Нам, кстати, докладывали, что он должен здесь быть. Альфа покрутил головой по сторонам и, увидев большую плоскую коробку с синими буквами TV у стены, ткнул в нее пальцем: — Вот же он!

— Мы и сами его заметили.

— Ну и отлично, не будем вам мешать. Занимайтесь. Устраивайтесь. Работайте! — закруглил разговор Пыря и, делая отмашку правой рукой, направился к выходу. Видимо, решил немного пройтись налегке, пешим образом.

Не давая начальнику лагеря раствориться в зоне невидимости, Нетрой сорвался с места и бросился за ним вдогонку.

— Господин пупкарь, господин пупкарь! — выбежав в коридор, окликнул он альфу в соответствии с местным этикетом.

«Судя по всему, писатель решился на сепаратные переговоры, — подумала Лимбо. — Так-так…» Под ложечкой нехорошо так засосало, тоскливо стало. Так-так, повторила она протяжно.

Нетрой с Пырей разговаривали в самом конце коридора, оттуда доносился лишь едва различимый гул голосов, в основном, басок Феликса, ни отдельных слов, ни, тем более, общего смысла беседы разобрать было невозможно. Поднявшись из-за стола, Лимбо подошла к одному из тех окон, которые находились напротив двери, и тут, к удивлению своему, увидела того же Пырю, прогуливавшегося по двору на пару с Генрихом. Они там мирно между собой щебетали, из-за стекла доносились звуки разговора, но их также было не понять. «Едрическая сила! — впечатлилась Лимбо. — Он еще и так может! В разных местах одновременно. Херасе! Как же с этим бороться-то?»

Альфа с Генрихом скрылись за углом, и тогда, подняв глаза к небу, она, наконец, заметила то, отчего в природе случилось такое просветление. Зеленый полог вверху раздался в стороны, разошелся, образовав прямо в зените нечто вроде гигантского окулюса, или «глаза тайфуна» — идеально ровное круглое отверстие, через которое на поляну, ничем не сдерживаемые, хлынули лучи уже скользящего к закату солнца, наполнив эту чашу до краев, до самых вершин деревьев, теплом и переливами живого золота. Однако радовалась она больше не щедрой передаче от солнца, а вот этому голубому провалу над головой, который, по сути, был знаком, и своим существованием уверял и доказывал, что из западни есть выход. Есть! И она его непременно отыщет.

Глава 15

Наказание бывает различным

Все же, насколько реален этот мир, вдруг задалась вопросом Лимбо. Не мир вообще, а та его часть, которая ограничена Блоком А и ближайшими окрестностями? Она, наконец, уединилась в своей кладовой и, сидя на кровати в позе портного, перебирала в уме события последних дней. За оконцем давился тишиной вечер, земля наливалась темнотой, словно тяжелой водой, отчего девушке постоянно казалось, что у нее закладывает уши. Она раз за разом запускала в них пальчики, трясла головой и делала глотательные движения, но ничто не помогало избавиться от высасывающего душу вакуума безмолвия. Если бы не приглушенный звук телевизора за стеной, все было бы совсем печально. Но, слава Богу, к телевизионному потоку со спутника удалось подключиться без проблем, они повесили панель в буфетной, и теперь Нетрой, прыгая с канала на канал, смотрел подряд все выпуски новостей, ожидая, видимо, известий о том, как мир отреагировал на его исчезновение. Спросил бы лучше ее, она ему прямо ответила бы: никак не отреагировал! Этот мир не заметит и собственной пропажи, во всяком случае, сделает вид, что ничего с ним не произошло, что все под контролем. Ага! Все в порядке, дорогие сограждане, проваливаемся в преисподнюю! Полет нормальный, устойчивый, посадка запланирована на все ваши задницы одномоментно! Как только, так сразу! Ждите! Но вот телевизор, от него все же налицо явная польза. Во-первых, мужик теперь при деле, смотрит, развлекается, а не отравляет себя и окружающих тоской и прокисшим тестостероном. Да и ей, какое-никакое прикрытие, а то ведь в кромешной тишине боишься лишний раз пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимания.

Насколько соответствует реальности все то, что она видит и ощущает, продолжала Лимбо растягивать умственный экспандер. Не может ли быть так, что мир, все его проявления и приметы, на самом деле проделки Пыри? Может, он давно уже развлекается таким гадским образом? Засунул невидимые лапки по локти ей в голову, и манипулирует картинками, а заодно звуками, запахами и прочим? Показывает ей диафильмы с ней самой в главной роли? Полная иллюзия реальности! Симулякр, копия того, что на самом деле не существует. Или существует лишь частично. Она задумалась. По всему выходило, что исключать такой беды, такого обмана нельзя. Даже наоборот, это стоило предполагать, и смотреть на происходящее именно под таким углом.

Да, но как все же выяснить наверняка, так это или не так? Как удостовериться в чем-то, когда ни в чем не уверена?

По долгом размышлении, она пришла к выводу, что увериться в чем-то способ у нее есть только один, это повлиять на мир так, как никто кроме нее больше не сможет. Произвести на него некое уникальное воздействие. Не на весь мир, конечно, для этого у нее силенок маловато, а на нечто локальное и заметное в нем. Уникально воздействовать — это именно то, что мы умеем, да. Надо только придумать — как, что бы это могло быть за влияние. И на кого здесь можно повлиять, Господи!

Как, каким образом изменить код реальности так, чтобы вызвать сбой всей системы? Только сломать симуляцию реальности изнутри, раз уж она внутри нее и находится. Ничего другого не остается. Если по аналогии с компьютером, это может означать, например, изменить пределы измерений, или вызвать переполнение доступного объема памяти. До восстановления иллюзии после сбоя, возможно, будет несколько долей секунды, матрица моргнет и проявится, и тогда она сможет ее заметить. Этого хватит, чтобы понять, в симуляции она находится, или нет. Только надо быть начеку. Лучший способ вызвать сбой, конечно, построить собственную иллюзию реальности. Типа той, в которой какой-нибудь чувак творит свою личную реальность, в которой есть другой чувак, который строит еще одну реальность. И так далее, до бесконечности, до возникновения «кроличьей норы». Только так память системы может переполниться. Осталось решить, кого избрать на роль творца иллюзии второго уровня, фантаста Феликса или дровосека Генри? Выбор невелик, да.

Но вот вопрос: если окажется, что все — иллюзия, как понять, с какого именно момента она началась? Было ли хоть что-то в ее жизни реальное? Лучше, конечно, иметь уверенность, что за пределами леса реальность все-таки настоящая, — чтобы было, куда стремиться. Хотя, в чем, к чертям собачьим, здесь можно быть уверенной, если твари из твоих снов при свете дня маршируют вокруг с флажками и зонтиками, как ни в чем не бывало? Когда твои мысли материализуются в формате ужасов, а сквозь стены запросто просачивается невесть что, чтобы пожелать тебе спокойной ночи? Значит, придется принять за исходное условие, что именно так и обстоят дела. Потому что, какой смысл бороться с иллюзией, если она тотальная? Или топить за ее сохранение? Если все симуляция, никакого смысла ни в каких действиях, ни в каких усилиях нет. Потому что, в конечном итоге, все будет так, как пожелает творец иллюзии, как он выразит свое желание в запущенной им программе. В телевизоре, наверное, больше смысла, надо, пожалуй, переселяться в него. Что Нетрой, похоже, теперь и делает. Сваливает потихоньку, сам того не замечая. Ладно, об этом можно будет подумать позже, главное все же узнать, да или нет? Мультики и веселые картинки, или суровые будни? Что?

Господи, а она сама-то реальный человек, или так себе, НПС? Да нет, все же от нее что-то зависит… Как ей кажется. Во всяком случае, матрице от нее кое-что нужно. И в ее воле, — хочется думать — дать Пыре то, чего он желает, или не дать. Она ведь пытается ему сопротивляться, значит, обладает некоторой личной волей. Ограниченной, да, но все же. Хорошо, а из этих двоих, тогда, кто является НПС? Кто не живет собственным умом, а управляется программой? Кто человек-функция? Нетрой? Генри? Скорей, все же, Генри, Феликс все-таки, издалека сюда доставлялся, не местный, его если и обрабатывают, то постепенно и только теперь начали. А вот Генри — очень может быть. Да, какие сомнения, конечно, он под полным контролем, его давно переформатировали. Значит, следует плотней им заняться. Единственный доступный ей вход в симуляцию — через него. Вот только как его взломать?

Конечно, между компьютером и коллективным — кооперативным, как она его называла — сознанием разница огромная, но и общего должно быть немало. Просто надо вникнуть в проблему. Хорошо бы успеть, это сделать.

Про гипотезу, будто мир является симуляцией какой-то пост человеческой цивилизации, и о способах удостовериться, что находишься внутри матрицы, она прочитала, наверное, все, что только возможно, от статьи Ника Бострома и до последних вариаций на тему. Идея эта ее, что называется, грела давно. Но вот про комбинированный интеллект она не знала ничего. Значит, надо все разузнать, как следует вникнуть и в эту материю, благо, интернет теперь доступен. Аппаратуру она оставила включенной, блютуз должен покрывать расстояние до ее норки, никто и не заметит, что она пробьет еще один канал — свой, личный — через спутник. И спутник не заметит, и тот, кто здесь никогда не спит, не дремлет, тоже. Так или иначе, следовало выяснить, с чем она имеет дело, и как этому можно противостоять.

Лимбо осторожно, стараясь не заскрипеть пружинами, поднялась с кровати. На стеллаже нашла свой плюшевый рюкзачок, который на день прятала, закапывая там в куче тряпья, достала из него коммутатор, выключила свет и в темноте вернулась на прежнее место. В который раз подумала, что надо бы раздобыть где-нибудь настольную лампу, или бра, чтобы не путешествовать в потемках, и снова остудила себя соображением, что ничего подобного здесь не найти. Ну, какое бра, откуда? Кстати, отблеск экрана коммутатора, как он ни слаб, в темноте все же заметен, и хорошо бы его замаскировать более сильным и легальным светом. Хоть Пыря, как казалось, не контролировал — во всяком случае, пока — ее работу с компьютером, индивидуальные ее занятия и связи вряд ли одобрил бы. Что ж, положение ее вынуждало соблюдать конспирацию. В общем, она пристроила прибор на коленях, а над ним из одеяла соорудила нечто вроде колпака, или тубуса, какие бывают на осциллографах, чтобы дисплей скрывался внутри и не отсвечивал, и только тогда его включила. Ну, что, поехали?

Все сразу заработало, как она и рассчитывала. Соединение установилось, и она уверенно вошла в привычный ей мир, полный фальшивых личностей, скрывавшихся за анонимными, ничего не говорящими никами.

И в следующий момент ей показалось, будто кто-то снаружи, из коридора, осторожно, но с силой едва не чрезмерной, тянет за ручку ее двери. Лимбо рывком опустила крышку коммутатора и замерла в чутком напряжении, сердце сумасшедше заколотилось в груди ее, и, подумав, что такой грохот невозможно не услышать, она схватилась за него руками, утихомиривая и приглушая. Дверь не издала ни звука, ни скрипнула, ни охнула, но Лимбо буквально ощутила, как та напряглась под нажимом внешней силы. А потом все вдруг пропало. Сила отпустила и отступилась, не рискнув, видимо, проявить себя открыто, а дверь, она прямо почувствовала это, точно человек, охнула и расслабилась. На самом деле, конечно, это Лимбо обмякла и осторожно, сложив губы трубочкой, выдохнула.

Ох, как ей было страшно! Очень страшно. Страх пронзил ее пикой, ударил куда-то в низ живота и оттуда резанул кверху, так что грудь снова будто остекленела. Это странное отвратительное ощущение изморози изнутри! Кто же тут бродит по ее душу, гадала она, прорываясь сквозь озноб. Какой ужас, какой кошмар выискивает ее тяжелым взглядом? Или это она сама себя запугивает? Мазафак! Не запугаете! Достала нож из-под подушки, потискала в ладонях его изогнутую, как рог, рукоять, напитываясь решимостью стоять за себя до последнего, и сунула в карман халата. И вздохнула. Защищаться она, конечно, будет, но лучше все же избежать всего этого. Всего, что возможно, плохого, лучше избежать. И вообще, ей надо постараться сохранить ясную голову, не дать выбить себя из колеи. Если удастся совладать с собой, она решит все задачи, нет — значит, нет. Но тогда пусть пеняют на себя. Потому что, черт ли сладит с бабой гневной? Она точно знала, что ей, в случае чего, удержу не будет.

Почувствовав, что за дверью никого больше нет, что постороннее присутствие самолокализовалось и самоликвидировалось, она помалу успокоилась и вновь открыла коммутатор. Ну, что тут пишут про коллективный разум?

Писали много. Но как-то все не о том.

Первое, что она выяснила, — что вторглась в область, изучаемую наукой бихевиористикой. Господи, ну и названьице-то! А на практике — системное изучение поведения людей и животных в зависимости от влияния на них различных факторов, внешних и внутренних.

Коллективный разум, это, оказывается, не совсем то, с чем они имеют дело. По отношению к людям рассматривают «коллективный разум толпы», в котором без следа растворяется даже самая яркая индивидуальность. Стадо действует по своим законам, главный из которых непредсказуемость. А есть еще неуправляемость. Вот, почему у ментов бытует такой девиз: больше двух не собираться! Три человека вместе уже толпа.

У них же тут совсем другой феномен, который, как ни странно, лучше всего описывался на примере колоний пчел и термитов. Это было очень интересно и попадало почти на сто процентов. Лимбо прямо на рабочем столе завела текстовый файл и набросала для себя в нем несколько тезисов.

Итак, у них есть коллектив, который больше, чем коллектив. Он — колония.

Является ли колония организмов системой? Да, является. Колония в целом может иметь свои чувства, свое настроение.

У каждого члена семьи есть индивидуальные обязанности. Как у Генри, например: руби дрова и ни о чем не задумывайся. Никто никем не командует, все работают. Функция каждого подчинена интересам всех.

Каждая особь является частью общей информационной сети. Что знает и чувствует один, знают и чувствуют все.

Система проявляет признаки разумности. Ага, проявляет. Еще как проявляет!

Вот: закон критической массы. Только при достижении определенного количества членов, сеть проявляет способность к самоорганизации. Каждую особь логично рассматривать, как клетку огромного мозга. Пока необходимые клеточки и в нужном количестве не соберутся вместе, этот мозг не заработает.

В соответствии с законом критической массы, количество переходит в качество. Собравшиеся вместе клетки начинают создавать продукт умственной деятельности: мысли, образы, варианты решений. Чем больше клеток подключено, тем мощней компьютер. По аналогии: компьютер — супер компьютер.

Взаимодействие между особями происходит посредством пси-полей. Их природу и принципы функционирования нельзя объяснить в категориях традиционной физики и химии. Вот, это уже ближе.

Каждая особь имеет собственную нервную систему — пси систему, создающую вокруг нее замкнутую оболочку, сохраняющую ее индивидуальность, при примитивности ее поведенческих реакций. Ну, это всех мужиков касается, в смысле, примитивность реакций. А вот про замкнутую оболочку, сохраняющую индивидуальность, она кое-что знала. Прямо сейчас могла видеть, как подсвечивается голубыми всполохами ее собственная.

При повышении концентрации особей, генерируемые ими пси-поля начинают разрушать индивидуальные защитные оболочки друг друга, и когда концентрация становится критической, происходит их окончательный распад. Возникает одна общая для всех защитная оболочка. Каждая особь приобретает открытую пси-систему и становится частью нервной цепи всего общества. Вот, до того, как это произойдет, она должна все успеть. Надо спешить. Сколько у нее есть времени?

Плюс, передача информации между особями с помощью обычных органов чувств и средств коммуникации. То есть, разговаривая с одним, можно поговорить со всеми сразу. Или, приласкав одного, приласкать всех. Так-так… Коммуна. Или эта, грибная колония на общем мицелии. Одна грибница, размножается спорами. Как-то вот не хотелось бы в этом участвовать…

Возникает особый язык общения, например, язык танца. Ого, это что такое? Пчелы, в улье или в полете, не просто двигаются, а танцуют, передавая какую-то информацию. Пыря, вон, тоже пританцовывает все время. О чем он танцует?

Самое интересное, что в их головах, то есть, у пчел, нет того, чем они могли бы это все делать. Но делают.

Откуда?

А люди в таком положении, насколько они самостоятельны и осознанны? Генри, опять же? Что может оторвать его от грибницы? Это вообще возможно?

Сообщество представляет собой единый организм, как бы распыленный в пространстве, разобранный на отдельные элементы, который, тем не менее, живет и действует именно как единый организм с общим разумом и унитарным интеллектом, но со множеством тел.

Нет, интеллект не унитарный, а мозаичный, фрагментарный, или даже, фрактальный.

Наука не располагает приборами, способными доказать существование пси-полей и исследовать их взаимодействие между собой. Обычное дело. Но, похоже, скоро никому ничего не нужно будет доказывать, все и так станет ясно. Интуиция станет главным методом познания и основным его инструментом. Как говорится, если вы не способны сами, мы идем к вам. И ведь придут.

Черт, а это что? Предполагается, что, как обязательно наличие королевы у пчелиной семьи, так же точно для любого пси-сообщества необходимо существование короля. Пси-короля. Ага!

Вот чем комбинированный интеллект сообщества отличается от стихийного разума толпы — у него есть центр. Направляющая и организующая сила. Можно сказать — бог. Свой внутренний бог. Он же — пси-король.

Как бы его найти? Ох-хо! Это вообще возможно? А ведь если до него добраться, да как-то на него воздействовать, это очень могло бы помочь. Собственно, не это ли решение проблемы?

Она выключила и закрыла коммутатор уже когда за окном светало и вовсю, что называется, заводилось туманное утро. В нормальных местах в такие моменты ночные птицы выдают свои последние пронзительные трели, перед тем, как смолкнуть на долгий летний день. Лимбо знала эти моменты и, странно сказать, любила. Во всяком случае, умела переживать их полной мерой, пропускать сквозь себя, что позволяло ей как-то смиряться, что ли, со своей, как она определяла, обреченностью быть одной. А она ощущала в себе это свойство, к огромному ее сожалению. Так вот, эти рассветные вскрики птиц убеждали ее, что одиночество — нормальное, естественное качество мира, значит, и ее тоже, как его части. Надо только понимать это и уметь одиночеством наслаждаться. Она еще, честно говоря, не умела, но когда крик птицы пронзал ее сердце, не чтобы убить, а чтобы освободить, ей казалось, что-то такое, подобное, уже близко. Вот-вот… Но в зоне стояло абсолютное молчание, птицы не пели, потому что их, скорей всего, здесь не было, и это безмолвие рождало у нее чувство обреченности, на борьбу с которым уходило много, слишком много душевных сил. А силы ей ой как были нужны для другого.

Она сунула коммутатор под койку и включила зарядку. Комнату, помимо рассвета, заливало голубоватое свечение пси-поля, облизывавшего сооруженную ей вокруг себя защиту. И рассвет, и свечение ей виделись одинаковой интенсивности, а ведь еще недавно эту голубую ауру она различала едва-едва. Что означало только одно: мозаичный разум, с которым она соприкоснулась, не оставлял своих стараний сделать ее своей частью. Кооптировать, словами Пыри. И нет, не оставят они ее в покое, она для них слишком ценный актив, который нельзя упускать или оставлять независимым. Но и, надо думать, боясь повредить, действовать будут осторожно. Только ведь все равно сломают, рано или поздно, это же очевидно, ведь она не собирается уступать. Но, может быть, если давление станет слишком сильным, ей самой придется уступить, из одного чувства самосохранения. Хотя, как об этом вообще можно говорить? О сохранении? Если в итоге по любому всем мандец светит. Значит, сколько у нее времени в запасе? День, два? Во всяком случае, не больше недели. За это время она должна узнать, кто такой пси-король, где скрывается и как до него добраться. Такая программа минимум.

А вот, кстати, Пыря, не он ли им является, этим пси-королем? Она сморщила носик, соображая, и быстро откинула эту идею, как несостоятельную. Нет-нет, Пыря лишь интерфейс. Гибкий, максимально дружелюбный, но интерфейс. А вот кто стоит по ту сторону, за ним? Кто дергает за джойстик? Это предстояло выяснить. Только где, как? У Генриха спросить? Так он, скорей всего, ничего не знает. Сам факт управления не отслеживает, не то, что — кто управляющий. Нет, надо что-то конкретное придумать. Любой мир, навеянный или сгенерированный, можно взломать, уж ей ли это не ведомо. Надо только определить, где дверь, и подобрать к ней ключ. Просто нужна пробивная идея, вот что.

Потом она заснула, и ей приснился натуральный кошмар, каких отродясь не видывала. Будто она находится в чрезвычайно узком то ли проходе, то ли коридоре, сквозь который ей непременно надо пройти. Она не понимала, зачем ей это нужно, но необходимость была так велика, что она рвалась вперед, несмотря даже на то, что, закрывая путь, перед ней находилось огромное насекомое, которое, из-за его размеров, она не могла однозначно определить. Больше всего чудовище походило на пчелу, но сказать наверняка было сложно. Проход оказался для существа слишком узок, оно упиралось боками в стены, а головой подпирала потолок, отчего формы его искажались неимоверно. По сути, перед ней оказывалась одна голова с огромными матово-черными глазами. Эта тварь пыталась достать и укусить ее жвалами, которые лязгали медно, точно механизм курантов. А еще она пыталась извернуться каким-то невероятным образом и протащить мохнатое брюхо вперед себя, чтобы ужалить Лимбо, но этого ей по счастью не удавалось ввиду чрезвычайной узости коридора. Но кто же знает этих тварей, они такие изобретательные и изворотливые. Однако и Лимбо не могла никак проскочить мимо монстра, а ей вот — кровь из носу — непременно надо было это сделать, пройти туда, в тот конец коридора. И для этого она все старалась ткнуть зверя пальцем в глаз. Хорошо было бы иметь палку, но палки не было, поэтому — пальцем. Ей казалось, что это верный способ воздействия на чудовище. Ей следовало проявлять осторожность, чтобы не попасться на жвала, тем не менее, она шла на риск. Нет, ей не было страшно, только захватывало дух от собственной смелости — и немножко от исходившего от пчелы запаха бензина. Почему бензин? Зачем бензин? Непонятно.

Наконец, изловчившись, она ткнула-таки зверя куда метила — в глаз. И сама закричала, потому что не ожидала, что глаз окажется таким твердым, точно кирпичная стена.

От крика она и проснулась.

Рука просто трепетала, звенела от боли. Указательный палец был вывернут под каким-то невероятным углом. Он мелко дрожал, но уже застывал, отекая. Ноготь на среднем оказался и вовсе сломан. Он почти отвалился, однако, продолжая цепляться одним краем за материнское начало, торчал неуместно и неловко миниатюрным белесым серпом — как луна на утреннем небе.

Лимбо откинулась на подушку, прижимая пострадавшую руку к груди. Это что же, действительно случилось? Она, медленно прикоснувшись, провела ладонью по шершавой стене. Прохлада штукатурки была приятна, и она успокаивала боль, остужала. Конечно, никакого следа на ней не найти, стена вся испещрена неровностями. Но, похоже, она действительно ткнула куда-то, ударила пальцем. Только вот в стену ли? Господи, конечно в стену, куда же еще? При чем здесь глаз? Это был всего лишь кошмар, и он уже закончился.

Из коридора кто-то забарабанил в дверь.

— Лимбо! Эй, Лимбо! Ты чего там? С тобой все нормально?

Похоже, это Феликс проявлял беспокойство. Ну и акустика здесь! Или она действительно так громко кричала?

— Да! Да… — откликнулась, погодя.

— Мне послышалось, или что-то произошло?

— Все нормально… Нормально.

— Точно?

— Да! Отстаньте!

— Вставай, завтрак проспала.

Она позволила остаткам, обрывкам, отголоскам кошмара развеяться, раствориться, растаять там, откуда он и пришел — в царстве снов. Полежала еще, вспоминая те мысли, с которыми засыпала накануне. Что ж, и утром, при свете дня, они казались ей вполне разумными. Вот уж чего-чего, а ума ей не занимать. Еще бы не забывать им пользоваться, особенно, когда это край необходимо.

Завершая мотивировать себя на предстоящий день, Лимбо решила, что дать миру еще один шанс, это совсем не такая плохая идея — именно этим ей и следует заняться. Пырю по-любому придется останавливать, и кто же это сделает, если не она? Как ни гляди, как ни считай, все одно выходит, что кроме нее некому. На мужиков этих надежды нет. От слова совсем. Да и когда на мужиков можно было положиться? Сплошное разочарование. Они только и умеют, что рефлексировать по поводу своей значимости, а как до дела доходит, так сразу в кусты. А здесь, по сути, идет вторжение. Полноценное, хоть и не объявленное, и еще пока ползучее. Но это — пока. Проникновенье наше по планете, почему-то вспомнились ей слова песни. Дальше было совсем не в тему, но вот эта строчка хорошо отражала суть происходящего. Проникновенье, вот именно. Только ИХ проникновенье по НАШЕЙ планете. Чужаков, Пырю, следовало пресечь, а лучше, вернуть туда, откуда они вырвались. Если этого не сделать сейчас, никакого второго шанса ни у нее, ни у кого не будет. И в этом случае придется всем с Пырей в голове тупо ходить строем и держать прогиб спины. И это — по-настоящему.

Позже, сидя в аппаратной, она подпиливала нашедшейся в рюкзачке пилочкой сломанный ноготь и продолжала обдумывать намеченную тему. Обозначить проблему важно, безусловно, но не достаточно, надо еще и найти ей решение. Это все же главное. Вот как, за счет чего, думала Лимбо, Пыря и иже с ним цепляются за нашу реальность? Они что, нашли в ней некое слабое место? Какое-то специальное место, необычное, и прицепились к нему, как вирус цепляется к клеточной мембране? Прицепились, да. И все, без специального лекарства уже от них не избавиться. А они же стараются проникнуть глубже, и будут проникать, распространяться, заражать другие участки, другие клетки. Конечно, сам Пыря — не король. Нет, не король. Хотя и ведет себя довольно нагло. Временами, даже надменно. Но он всего лишь рецептор, гибкий шип, как у ковида, разрушающий чужую защиту. Хорошо бы еще узнать, как, каким образом он держит связь с центром? Вот было бы круто взломать их связь к чертям! А еще лучше узнать, откуда они запитываются энергией, и хакнуть источник питания. К ебеням! Вот это совсем уж круто! Кстати, а эту возможность действительно надобно исследовать. Насчет источника энергии. Эта идея правильная. Для пси-поля, для его поддержания и питания, нужна энергия, какая-то особая энергия — и немало. Только, что же это может быть за энергия такая? Уж, наверное, не генерация от самодельного парового динамо. Что тогда? Неужели…

Ей сделалось немного дурно от внезапного предположения. Но, чуть освоившись с мыслью, она поняла, что это соображение вполне логично, да, собственно, другого решения нет и быть не может. Потому что, чем база хранения ядерного оружия отличается от других мест на земле? Вот именно, тем, что здесь хранится. А, значит, поблизости имеется в достаточном количестве оружейный плутоний. Наверное, и еще какие-то подобные материалы. Делящиеся и, соответственно, излучающие. И наверняка пси-король сидит на этой куче аппетитной для него материи и в блаженстве светится голубым светом. В прямом и переносном смысле. Там его, урода, и надо искать.

От дальнейших размышлений ее отвлек явившийся в аппаратную Нетрой. Видимо, ему наскучило смотреть телевизор в буфетной, он так и бросил его, работающим, обрывки невнятного бормотания и всплески музыкальных фрагментов продолжали доноситься оттуда. Он молча уселся на привычное место у окна, закинул ноги на стойку с аппаратурой.

— Что не веселы? — скорей констатировала, чем спросила Лимбо.

— Да, так…

— Хандра началась? Что, неужели скучно? Ведь фантастика же ваша любимая наяву.

— Э! После Мань-Горы меня мало чем удивить можно.

— Что такое Мань-Гора? Вы упоминаете раз за разом, а я никак не пойму, что такое?

— Да! Долго рассказывать.

— Мы спешим?

— Нет. Просто тебе это не нужно.

— Знаете, как-то обидно слушать от вас такое.

— Да нет, это я так. В другой раз как-нибудь расскажу, сейчас не хочется.

— Ну, ладно… А вот я вам кое-что хочу рассказать. И это интересно.

— Правда, интересно?

— Уверена. Это касается нашего Пыри, а более широко, — всего коллективного, или мозаичного, разума. С чем мы, собственно, имеем дело. Так вот, в земных условиях лучше всего феномен описывается на примере пчелиной семьи или колонии термитов. У них, пчел и термитов, вырабатывается общее, объединяющее пси-поле.

— Пси-поле? Что это?

— Никто толком не знает. Это за гранью современной науки, потому что нет приборов, способных такое поле зафиксировать. Пси значит — психическое, я полагаю. Психики разных особей объединяются и начинают действовать, как единое целое. Стало быть, Пыря — сгусток пси-энергии, ни больше и ни меньше. Не спрашивайте меня, как это возможно, я не в курсе. Получается пси-сообщество. Видимо, это так же верно для любых человеческих разумов, или сознаний, — насчет терминов я не уверена — в каком бы состоянии они не пребывали. То есть, в обычном, живом, или, наоборот, в посмертном. Впрочем, какое из этих состояний обычное, судить, тоже не берусь. Но нужно соблюсти условия, должна набраться критическая масса, и тогда составной разум случится и заработает. Чтобы получить супер способности, общая масса виртуальных мозгов имеет быть многократно, может, на порядок большей. Похоже, по их метаниям, что наши хозяева достигли предела своего развития — на нынешнем уровне. И то, правда, какие такие возможности могут обнаружиться в этих ебенях? Как говорит один писатель, не смешите мои тапки! А захват дополнительных одиночных людей проблему никак не решает, лишь слегка подпитывает и дает некоторое облегчение. Но наш пси-монстр все же осознал свои возможности, почувствовал вкус сверх могущества и возжелал им обладать. Они хотят выйти на глобальный уровень, понимаете? Сразу в высшую лигу. И с нашей, между прочим, помощью.

— Что ж, я намерен им в этом помочь.

— Правда что ли? Да вы с ума сошли!

— Как условно интеллигентный человек, скажу: отнюдь. Я знаю все резоны. Остановить их мы все равно не сможем, и никто не сможет, своего они, так или иначе, добьются. Да ты и сама это знаешь. Значит, разумней всего было бы к ним присоединиться. Замечу: именно теперь, потому что делать все, а особенно выбирать сторону конфликта, нужно вовремя. Вообще, примыкать к победителю во все времена было самым правильным решением. Мудрость, она не на пустом месте возникает, она нарабатывается поколениями. Теми, которые сумели выжить и имели продолжение. И я кое-что в этом направлении уже сделал.

— Господи, что вы сделали?

— Я поговорил с тем, кого ты называешь Пырей. Напрасно, кстати, ты так с ним, он тебе не Пыря. Он никому не Пыря.

— А для вас он кто?

— Я называю его шеф, и это приемлемо для обеих сторон. Рекомендую. Шеф — он и в Африке шеф, и в глобальной паутине. Так вот, я предложил шефу сотрудничество. Грубо говоря — предложил себя. Они меня отпускают, а я, со своей стороны, обязуюсь использовать свой талант, известность, да что там — славу, для продвижения их идей. Я напишу роман, цикл романов, о едином земном разуме, мозаичном или коллективном, и этот образ станет чрезвычайно популярным, концепция пустит корни в мозгах, так что к моменту прихода матрицы непосредственно в их жизнь, многие к встрече с ней будут уже готовы. Будут ждать ее! Пишу я быстро, так что — успею. У меня уже и план готов на первые три романа.

— И что вам Пыря ответил?

— Ответ, я считаю, скорей положительный. Шеф сказал, что идея сама по себе хороша, но нужно все обдумать. Гарантии, говорит, им нужны.

— Послушайте, не верьте им! Ему! Как можно? Он вас обманет! Знаете, как это работает? Я вам расскажу. У каждого из людей, у вас, у меня, есть индивидуальное пси-поле, думаю, это одна из тех тонких оболочек, которые рисуют вокруг человека разными цветами. И она противится влиянию поля внешнего, противостоит ему. То есть, защищает нашу индивидуальность. Ведь мы с вами все-таки отдельные сущности, нам естественно таковыми быть и оставаться. Вот наше пси-поле этому и способствует. Но силы слишком неравны, поэтому, рано или поздно, индивидуальная защита не выдержит, и тогда ваше сознание просто растворится в этой общей луже чужих мыслей и рефлексов. Вас не станет, понимаете? Как феномен вы прекратитесь. Сдуетесь. Там, внутри матрицы, таких, как вы, писателей, тысячи. Вы их видите? Знаете? Вот именно! Поймите, отдавшись ей, вы уже будете не вы, даже оставаясь условно-материальной фигурой. Надо сопротивляться, постоянно накачивать свою защиту, как я вас учила. Бороться!

— Вот, не пойму! Тебе-то что? Ты-то чего так кипятишься, ведь ты уже здесь? И отсюда не выберешься! Какое тебе дело до кого бы то ни было еще? Пусть сами о себе думают!

— Принцип у меня такой: не люблю, когда мне против моей воли что-либо впаривают. Понятно? Я с этим всегда боролась, борюсь и буду бороться. Думаю, что и вы тоже должны.

— Да не хочу я бороться! С этим!

— Почему?

— Не хочу! Потому, что их идея мне самому в целом нравится. По крайней мере, в том виде, как ее изложил шеф. Миру нужен порядок, это бесспорно! И еще нужна направляющая сила, способная порядок обеспечить. Знаешь ли, бороться с абстракциями — не мое. Парадокс. Создаю их с удовольствием, а воевать с ними не умею. Кроме того, я слишком люблю комфорт. Это я тебе, кажется, уже объяснял. Чересчур долгое пребывание в полевых условиях, вообще любая неустроенность, ввергает меня в уныние. Я и здесь уже начинаю впадать в депрессию, хотя жаловаться пока особо не на что.

— Вы что, шутите? Про комфорт?

— Нет. Не шучу.

— Данунах! Забудьте про комфорт, выкиньте из головы подобную фигню! Вы мне здесь нужны! В качестве нормального человека мужского рода! Надежды и опоры, черт вас раздери!

— Да никто тебе не нужен. Никакой мужик. Ты сама это… с усами.

— Послушайте, чем просто так сдаваться, лучше предложите Пыре сыграть с вами в покер! Ведь вы целый гребаный чемпион мира, а чемпиона никакой компьютер, никакая матрица не переиграет. Потому что чемпион всегда чуточку гений, а гениальность — это искра божья. Ставьте ему условия. Вы тем более выиграете, что Пыря не заряжен на эту игру. Он не готов, но отказаться сесть с вами за стол не сможет.

— Почему?

— Гордыня не позволит. Вы не заметили, как он все время надувает щеки? Верный признак пустоты и тщеславия.

— А это идея, слушай! Хотя, с ним играть в любом случае себе дороже. Он наверняка знает, что в прикупе. Феликс оживился, впрочем, ненадолго, очень скоро огонек его энтузиазма поугас. Было видно, что писатель серьезно подавлен обстоятельствами.

— Ну, и у вас, наверное, пара запасных тузов в рукаве имеется, — подыграла ему Лимбо.

Нетрой цыкнул, рыгнул и, бормоча нечленораздельное, задергал мочалкой сросшихся с бородой усов. Косматые брови насупились, взгляд, потяжелев, спустился с потолка и зафиксировался на собственном его пупке.

Черт, подумала Лимбо, заскучал писатель. Этого еще не хватало. Быстро же он скис. Вот почему, чем здоровей мужик, тем менее устойчив он к трудностям? Им бы, этим громилам, ПМС регулярно устраивать, чтобы в тонусе были! Ничто так не стимулирует жизнелюбие, как регулярное кровопускание. А то, чуть что — уже размазня. Но ведь он на самом деле ей нужен! Да, блин, ей нужна поддержка! Если Нетрой действительно выбывает, это сильно осложнит ситуацию. Одной ей, пожалуй, с этим делом и не справиться. Мазафак!

— Так, а что еще ты можешь сказать интересного про местную пси-колонию? — неожиданно вышел из пике созерцания пупа Нетрой. — Про эту, сцуко, матрицу? Особые характеристики, свойства, может быть, которые следует учитывать при общении с ней? Уязвимости?

Лимбо поджала губы.

— Есть, наверное, кое-что. Опять же, применительно к пчелам. У них, например, консенсусное принятие решений. Совместное производство продуктов питания, но при этом явное разделение труда. Не знаю, насколько труд вообще совместим с гламурными манерами Пыри. Вообще же, пиксельный наш враг, полагаю, может принимать любые обличья. Или воспроизвести какой угодно образ из сна того человека, в голову которого он забрался. Нет проблем, нет ограничений. Пси-энергия позволяет лепить из реальности, что угодно. Даже так: творить любую реальность.

— Ну, так уж, что угодно…

— Поверьте мне, я знаю что говорю. Например, тот белый пушистик с зонтом, — помните? — он из моего сна. В джипе у братков я отключилась ненадолго… Хоть и далеко, вроде бы, было, тем не менее, просканировали.

— Правда, что ли? Ничего себе!

— Да. Поэтому, уверена, нам с вами вскоре тут может явиться что угодно. Хоть стая рыбок. Пираний. Или клоун с мертвыми глазами. Слова ласковые, да за ними холод и смерть. Думаю, мы можем еще увидеть и себя, собственные свои зеркальные отражения. Посмертные. Ну, такое.

— Зачем ему все это? Шутовство и балаган?

— Способы воздействия на психику, это же понятно. Наблюдает, как мы реагируем, изучает. Система, основанная на формуле, — а мозаичный разум именно такая система — может предвосхищать наши реакции, имитировать чувства и манипулировать ими. Он пытается решать за нас, предугадывать, опережать. Ему нужно взломать нашу психику, он к этому стремится, прежде всего. Чтобы контролировать. Кстати, о сверх способностях. Они у него, конечно, есть, с нашими возможностями не сравнить. Сами видели. Но, у сверх разума имеются и многократно усиленные людские недостатки. Уверена, в такой же мере в нем представлены все наши слабости и пороки. Ничто человеческое ему не чуждо, вот так. Гений и злодейство, в чистом виде. Он легко при случае снимет все моральные ограничения, они ему вообще не свойственны. Главное — достижение поставленной цели, цена не важна. Поэтому, если он дорвется-таки до власти — посмотрите, если доживете: рай на земле воцарится, но со всеми признаками и атрибутами ада. Мало не покажется никому. Нам надо его остановить.

— А, хрен с ним! Я, может, и не доживу до того времени, но все равно, хотелось бы пожить подольше. Говорю совершенно искренне, не лукавя.

— Живите, сколько сможете, кто против? Но зачем этой мрази подыгрывать? Вы же не такой, как она.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, так мне кажется. Да нет, я уверена.

— Тебе кажется. Вообще, знай, если не знаешь: писатель, чтобы книга его достигла успеха, готов без зазрения совести убить своего героя. Как бы он сам его ни любил. Как бы герой ни был популярен у читателей. Тем более даже, если популярен. Но популярность вещь такая, хищная, требует постоянной подпитки. И всеядная, ей все равно, кого сожрать. Убить героя, это лишь пример, как добавить книге силы, один из способов писательского бессмертия.

— К чему вы это?

— А к тому. Я убил массу своих героев, все ради популярности и успеха. Таков закон. Но отношения писателя со своими героями, это лишь частный случай. В жизни все так же, но в жизни я готов идти куда дальше. Объясни, почему бы мне не убить, да хоть, например, тебя, чтобы спасти собственную жизнь?

— Шутите, что ли? Вы это пошутили сейчас?

— Пошутил. Может быть. А, может быть, и нет. Во всяком случае, имей это в виду. Когда я начну движение, не стой у меня на пути.

— Ага, я поняла. А куда движение, если не секрет? В какую сторону? Может, нам по пути? Тогда уж вместе двинемся?

— Не уверен. Вообще, ты еще не забыла, по чьей милости я тут оказался? Напомню: по твоей. Ты за это еще не ответила.

— Так, вроде, уже договорились обо всем? Разве нет?

— Нет. Поговорили, но не договорились. Наказание никто не отменял.

— Да идите вы! Мазафак! Какое еще наказание? Вы совсем сдурели, точно говорю! Нате вот, вам берет. Я у себя на стеллаже нашла… Она перебросила ему на колени темно-синий, почти черный, берет из той же грубой ткани, из которой шьют комбинезоны для военных техников. — Почувствуйте себя, как дома, и расслабьтесь. Жаль, иголки с ниткой нет, а то я бы и аппликацию вам вышила.

— Какую еще аппликацию? — спросил Нетрой, с безразличным видом разглядывая подарок.

— Нью-Йорк, кажется, на вашем, бархатном, было вышито. Серебром, если не ошибаюсь.

— Откуда ты знаешь?

— Известная ваша фотография. Видела в сети.

— Н-да, есть такое дело. Он покрутил берет в руках, для чего-то понюхал, после натянул на голову, поправил. — Вроде, ничего, — сказал, — мой размерчик, — как ни странно. Сойдет пока. Это что, вроде как взятка?

— Компенсация, если угодно.

— Маловато будет.

— Ну, хоть что-то… На большее не рассчитывайте.

Нетрой хотел что-то ей возразить, но больше не успел ничего сказать, только неопределенно хмыкнул. В тот же миг, простучав костяшками пальцев по дверному косяку дробь, в аппаратную втянулся альфа. Лимбо в очередной раз удивилась: как все же этой нематериальной субстанции удается взаимодействовать с материей? Как это вообще совмещается одно с другим, когда он может свободно протиснуться сквозь стену, с одной стороны, и может по ней постучать, и даже опереться на нее, с другой? Такие гибкие физические свойства? Так легко их изменяет? Удивительно!

— Добрый день, — поздоровался Пыря своим воркующим, вкрадчивым голосом. Получилось, как всегда, несколько жеманно. — Я тут постучался, если вы заметили. Это чтобы никого невзначай не напугать своим появлением.

— Вот, это правильно, — откликнулась Лимбо. — Всегда так делайте.

— Разумеется. На ошибках учимся. К тому же, не хотелось бы снова получить ботинком по лицу.

— Да, да, бойтесь наказания, — ухмыльнулась девушка. — Хамство будем пресекать на корню, в меру сил своих скромных.

— Наказания бывают разными, — вздернув палец к потолку с каким-то нарочитым намеком произнес альфа.

— О чем это вы? — потребовал объяснений Феликс.

— Не важно, — отрезал альфа. — Кому нужно, тот все понял. Что тут у вас? Как успехи? Он подошел к сидящей у компьютера Лимбо и, остановившись у нее за спиной, заглянул в экран монитора.

Лимбо широким жестом обвела стоявшую перед ней на столе аппаратуру: — Все работает. Можете приступать. Подумав, добавила: — Только ведь вы и сами все знаете.

— Все, да не все. Хотелось бы от вас услышать.

— Ну вот, я вам и говорю: можете начинать.

— Начинать что?

— Вторжение ваше.

— Тогда уже проникновение, не вторжение. Но пока рано, э… вторгаться. Еще нужно подготовиться, кое-что предварительно сделать.

— Делайте, помешать вам я все равно не могу.

— Никто не сможет нам помешать. Зато вы можете помочь. Разговаривая, альфа вновь сместился в привычное для себя место, центр комнаты, будто там находился притягивающий его невидимый узел, переплетение силовых линий, приятных и полезных для его существа.

— Я и так помогаю, — отмахнулась Лимбо. — И не сказала бы, что мне это нравится.

— Нет, нет, мы говорим о другом. Вот это все, настроить аппаратуру, как вы уже поняли, мы и сами, без вашего участия смогли бы. Но дали вам возможность повозиться с железом, чтобы почувствовать себя в привычной обстановке. Успокоиться, прийти в себя. Оценить возможности, проникнуться перспективой.

— Все равно не понимаю: зачем? Я вам — зачем? Программы писать? Тут вы ошибаетесь, программирование не мой конек. Я предупреждала…

— Мы знаем, знаем. На самом деле, нам программы особо-то не нужны. Во всяком случае, пока. А вы нужны. Лично. Ваш ум, опыт, знания и умения. Вам отведена особая роль.

— Ой, вот только не надо пугать!

— Пугаться и в самом деле не стоит. Хорошо, я чуть приоткрою… Тем более что вы и сами уже до многого дошли. Альфа, сосредотачиваясь, прошелся по аппаратной взад-вперед, — заложив руки за спину, прям как настоящий. Лимбо едва не прыснула со смеху, на него глядя, хотя и было ей не до смеха. — Так вот, — продолжил шеф изложение, — вы тут, мы слышали, обсуждали пси-энергию. Действительно, она, суть, наша основа. Благодаря ей мы имеем некоторую проницательность, так скажем. То есть, грубо говоря, материя для пси-энергии, в чистом виде, или в виде любых эмуляций, преградой не является. Скажу вам больше. Поскольку электромагнитное излучение есть одно из проявлений материи, эти поля для нас столь же приемлемы, как, например, пространство этой комнаты. Понимаете, к чему я?

— Догадываюсь.

— А я что-то не очень…

— Вы умница, Лимбо. Да, это значит, что в интернет мы можем войти так же легко, как в любую комнату. Изнутри, виртуальная реальность для нас — просто реальность. Мы способны проникнуть туда через разъем на передатчике, если что.

— Ничего себе!

— Да, вот так.

— Для чего же я вам в таком случае?

— Нам нужно понять, с чего лучше начать наше проникновение, и как осуществить его наилучшим способом, чтобы не возбудить преждевременную реакцию противодействия. Лучшего гида в этом пространстве, чем вы, нам не найти. К тому же, многие дома в виртуальном мире закрыты на замки, другие бдительно охраняются. Нам нужно знать, как обойти сигнализацию, нужны отмычки для замков. Короче говоря, мы хотим, чтобы вы были на острие наших устремлений.

— А если я просто сожгу эту аппаратуру, например? Возьму у Генриха топор и все тут покрушу?

— Неужели вы думаете, что этот комплект у нас единственный?

— Но я не хочу к вам присоединяться. Не хочу! И не буду! Аппаратуру настроила, и на этом спасибо! Остальное — без меня!

— Нам кажется, вы не последовательны. Надеемся, что вы передумаете.

— Ни за что!

— Подождем. Немного времени у нас еще есть. Но лучше, чтобы вы скорей пришли к приемлемому для нас решению.

Лимбо в ответ только дернула плечами и возмущенно отвернулась. Лицо ее горело от негодования.

Альфа направился к выходу. На пороге он остановился и поманил к себе Феликса.

— Господин Нетрой, не могли бы вы уделить нам минутку своего драгоценного времени?

Вскочив со стула с невероятной для своего массивного тела легкостью, писатель стремглав выскочил за шефом в коридор.

Чтоб тебя трахнуло там, гад, пожелала ему успеха в переговорах Лимбо.

Он напал на нее вечером, когда она, намывшись в душе, вошла в свою комнату. Пройдя мимо буфетной, из которой доносились громкие звуки работавшего телевизора, она как раз подумала, что Нетрой, очевидно, и спит тут же, перед экраном. Мысль эта, должно быть, повлияла на нее расслабляюще. Забыв о всегдашней подозрительности, она даже не обратила внимания на то, что свет внутри кладовки погашен, хотя она лично никогда этого не делала. Лимбо едва потянулась к выключателю, как со спины на нее налетел, ей показалось, сорвавшийся со всех тормозов товарняк. Он сшиб, смял ее, подхватил и бросил на кровать лицом вниз. И, не давая опомниться, рухнул на нее сверху, молча, тяжело и неотвратимо, как оползень, как пласт мертвой глины.

Ее обуяли ужас и отчаяние. Рука, тем не менее, при падении заученным движением юркнула под подушку в поисках припрятанного там ножа. Она сжала наваху в ладони, но это все, что он позволил ей сделать. Ни открыть нож, ни воспользоваться им, ни вообще пошевелиться — ничего больше. Такая масса на нее обрушилась, такая сила придавила, — она ничего не смогла противопоставить таким аргументам. Ни злость, ни взрывная ярость ее не спасли.

Потом она почувствовала, как, оголяя, на ней задрали халат, завернули и накрыли ее с головой, точно содранной шкурой. Насильник завозился, царапая ей попу и спину пряжкой ремня, и после, ей показалось, что в нее воткнули раскаленный лом. Так она ощутила и пережила произошедшее. Перед глазами мелькнул образ распластанного на вертеле цыпленка табака. Неужели, это я, подумалось еще. А после все мысли, все образы свернулись в точку и погасли. От горя, боли и унижения, вконец задохнувшись, она потеряла сознание. В каком-то роде, для нее это было избавлением, ведь лично при собственном изнасиловании она как бы не присутствовала. Как бы. Однако перед тем обрушившуюся на нее тьму искрой прошило воспоминание: наказание бывает разным. Чужая мысль, ставшая ее, и мысль эта была о будущем.

Глава 16

Уороборос, щетиной оброс

Она очнулась глубокой, должно быть, ночью. Полнолицая луна вливала в окно тугим потоком жидкое серебро, а через приоткрытую дверь из коридора прямо на нее падал узкий косой луч света. Ей представилось, что она находится в перекрестии. Только вот чего? Лезвий? Или прицела?

Нет, нет… Просто ее распяли на косом кресте, таким извращенным способом, лицом туда, спиной к зрителям… Ах, зрители! Они ведь видели ее позор, ее унижение. Слышали все…

Господи! Как же ты допустил, чтобы со мной случилось такое? Опять, Господи? Чем я провинилась перед тобой? За что?

Ей не следовало обращаться к Богу. Он слеп и, скорей всего, глух. Бесчувственный! Раз допускает такое. И, что гораздо хуже, наверняка заодно с этими. А, может, они орудия в его руках?

Что ты ждешь от меня, Господи? К чему подталкиваешь, на что вынуждаешь? Что я должна сделать для тебя, чтобы со мной перестали происходить эти ужасы?

На ее призывы, на ее вопросы не было никакого ответа. Вообще. Безмолвная пустыня.

Лучше, чтобы была пустыня, подумала она.

И еще подумала: а ведь мог бы и убить. Этот. Придушил бы, вполне намеренно, или случайно, придавил чуть сильней своей тушей, и все, душа ее уже трепыхалась бы в объятьях Пыри.

А ведь без этого мерзавца точно не обошлось.

Убить, не убил, но и без того разорвал ей все, что можно.

Она застонала. Первый шок возвращения к реальности и осознания произошедшего проходил, она начинала привычно рассуждать. Хотя, что значит, привычно? Как прежде уже не будет. Никогда! Реальность обернулась вампиром, без лишнего гламура, и впилась в нее клыками. Присосалась, крови хлебнула и захмелела. Главный вопрос: что ей-то теперь делать?

Твою мать! Вот уж нарвалась на чпокинг!

Но разве она напрашивалась? Разве провоцировала… этого? Нет, нет, не было ничего такого. Даже не заигрывала. Хотя, мысль такая была, но еще там, в гостинице, в городе З.

Приподняв чуть голову, Лимбо огляделась. В комнате она была одна, а вот в коридоре, ей почудилось, кто-то отпрянул от двери, едва она открыла глаза и пошевелилась. Она лежала на кровати в том же положении, как ее туда бросили, как и оставили — лицом вниз, нагая, неприкрытая, одна нога на полу. Состояние ее… Господи, не было никакого состояния! А то, что было… Как же больно, как гадко… Ощущение, будто ей… туда… воткнули гранату и подорвали. Взрывом все, чем она по праву гордилась, разнесло на мелкие, в основном, кусочки, и каждый по отдельности теперь кувыркался в пространстве, корчился и страдал от боли. Боже, за что со мной так, подумала она снова. Что и кому я сделала такого, чтобы так меня уничтожить? Поймала себя на мысли, что впервые за долгое время обратилась к Богу. Обычно она его не беспокоила, знала, что бесполезно, но теперь — к нему, а ругаться, наоборот, не хотелось. Хотя, все равно продолжала.

Это безумие, просто безумие, твердила она. Какой-то ужас!

Мазафак!

Вот такой тебе фак!

Подумала еще, чуть позже, что, хоть и уничтожена, и все такое, ей прямо теперь надобно кое-что сделать. Она сползла на пол и другой ногой тоже, и в таком положении, стоя на коленях, стянула халат с головы вниз, прикрылась. Потом медленно, понемногу, прислушиваясь к сумасшествию тела и постепенно отвечая на все его возражения и договариваясь с ними, поднялась на ноги. Когда разметанные ее кусочки, накричавшись и натрепетавшись от боли и страха, кое-как собрались вместе и притихли, она отправилась в путешествие по каптерке, недальнее, но мучительное. Придерживаясь рукой стены, сделала три шага до двери, глотая слезы на каждом, закрыла и заперла ее на ключ. Это первоочередное. Оградить себя, хоть как-то. Воздвигнуть барьер между собой и остальным миром. Все равно, какой, хоть бумажную ширму, хоть полосу тумана, хоть мираж. Только чтоб немного обмануть себя и, может, еще кого. Но, главное, — себя.

Она вернулась обратно и со всеми предосторожностями снова легла на кровать. На спину. Вытянулась и попыталась… Что сделать? Расслабиться, забыться, заснуть? Вовсе переродиться, стать другой? Все напрасно, напрасно…

Ее начало колотить, вдруг обрушился, сковал ледяной холод. Надо бы согреться, но забираться в эту постель, укрываться этим одеялом не было сил и желания. Она запахнула халат, съежилась, подобрав ноги. Халат, кстати, тоже, надо бы выбросить. Или, еще лучше, — сжечь. Замерев на долгую, как смерть, бесконечность, почти не дыша, едва-едва, на пределе утраты чувствительности, пережила — изжила дрожь. Ей показалось, этот холод теперь с ней навсегда. Но, к счастью, нет. Все же как-то удалось немного согреться, успокоиться, затихнуть.

Однако, тот вопрос, который она сформулировала, едва придя в себя, не давал ей покоя. Как ей быть дальше? Как вести себя — с этим? Ведь он никуда не денется, будет мозолить глаза, и продолжать давить на психику. Как ей поступить? Как повести себя, чтобы не наделать с утра или позже, при встрече, спонтанных глупостей? А то ведь, она может. А встречаться — с этим — придется.

Но что тут можно решить, Господи! О чем можно думать после всего? Теперь?

Черт! Ее защита! Эта тварь раздавила и уничтожила не только плоть, но и броню, ее хрустальный шар тоже. А это значило, что все они, все эти пыри, — все слышали, все видели, все знают. И все участвовали! Они чувствовали ее боль и унижение, видели и наслаждались ими.

Мазафак! Нет, и не будет им ни прощения, ни пощады!

Выругавшись, она почувствовала утешение. Слабое, но все же. Радовало, что еще способна на такие восклицания и манифесты. Хоть что-то. Ничего-ничего, вот она с силами-то как соберется, и тогда мало никому не покажется. Особенно этой мрази…

Сосредоточившись, собравшись с силами, она попыталась восстановить вокруг себя защитный кокон. Его следовало только вообразить. Представить. Ощутить. Когда ей это, наконец, удалось, она увидела, как вспыхнуло в окружающем воздухе голубое свечение. Интенсивное небывало, просто неистовое, как северное сияние. Видно, Пыря, пользуясь ее слабостью, старался изо всех сил. А вот выкуси, злорадно подумала она. Тебе уж точно ничего не обломится. Ни комиссарского тела, ни комсомольского духа.

О, боги, что ты несешь?

Неожиданно, с большим запозданием, накатило, вдруг стало жалко себя до слез. Она и всплакнула, и зашлась в близком к экстазу пароксизме чувствительности. Налетело потоком с гор — и схлынуло, забрав все силы, но и унеся с собой часть тяжести. Ей сделалось чуточку легче.

Теперь-то я понимаю, подумала она, что самый лучший вариант проживания этой ебучей матрицы — пройти по ней тенью, тихо, без особых страстей, получая за хорошее поведение маленькие доступные радости. С благодарностью их принимая! В этом и есть величайшая мудрость и зрелость женского сердца.

Не бывает!

Только не с ней! Не высовываться — это совсем не про нее. Нет, это не ее стиль, не ее способ счастья. Не то, за что она привыкла гордиться собой.

Внезапно в памяти всплыли другие картины, из прошлых лет. Она всегда гнала их прочь, но вот и они воспользовались ее слабостью, явились, непрошенные. Черт, вот уж чего не хватало, подумала она. Но воли противостоять навалу не было.

Когда-то с ней уже произошло подобное. Ей было пятнадцать, и ее изнасиловал отчим, человек, которого она почитала, как родного отца. Она тогда никому ничего не сказала, никуда не жаловалась — просто ушла из дому и никогда больше не виделась ни с отчимом, ни с матерью. Потому что, она ведь тоже была виновата, ведь это она, ее мать привела в дом насильника. И жила с ним долгие годы, так и не поняв его сущности. Отчиму она все же отомстила. Годы спустя, но он все равно узнал, кто его доконал. Тогда она дала себе слово, что не допустит, чтобы подобное случилось с ней снова. Тогда же у нее появилась наваха, и она научилась с ней обращаться.

Допустила. А ножом воспользоваться не смогла.

И вот теперь она терзала себя вопросом: что же с ней не так? Почему раз за разом с ней случается та же беда, почему на нее сваливается то же дерьмо, а противопоставить ему она ничего не может? Что это за амплуа такое, подвергаться насилию? Кто выбрал, кто указал на нее? Послушайте, хотелось крикнуть ей, я этой роли не желала, на нее не подписывалась! Это вообще не мое амплуа!

Но, однако же, факты говорили об обратном.

Эти факты ей не нравились, они ее просто убивали.

Однако сколь ни мучай себя вопросами, сколь ни впадай от них в ступор и прострацию, делать что-то все равно надо. И не кому-нибудь, а ей. Потому что для нее и за нее никто ничего предпринимать не будет.

Так, колыхаясь на мертвой зыби неприятных мыслей и воспоминаний, отмечая постепенное утихание боли, или же собственное онемение, что тоже верно, она пролежала в комнате еще, наверное, с час. Ей следовало попытаться заснуть, даже забыться, бросить между собой и тем, что с ней случилось, пропасть сна, отделить себя от ужаса провалом памяти. Только ничего не получалось. Это ощущение прилипшей к телу грязи… Кожа ее горела, зудела, каждое движение доставляло страдание, словно постель была набита стекловатой — чем-то подобным, раздражающим и опасным. И чем дольше она об этом думала, тем невыносимей становилась пытка. Нет, подумала она, все-таки придется идти в душ. Ей необходимо было немедленно смыть с себя чужую грязь и скверну, она понимала, что иначе не то что не заснуть — не дышать ей спокойно, не жить.

Поднявшись с кровати, с трудом, но все же легче, чем в прошлый раз, Лимбо содрала с койки постельное белье, как сдирают со стен плакаты свергнутой власти, с ненавистью и торжеством, собрала его в ком и, шлепая по полу босыми ногами, отнесла в бойлерную. Там брезгливо свалила все в угол у стиральной машины, подумав, туда же сбросила с себя и халат, выскользнула из него, как из отравленной кожи. Разоблачение принесло ей ожидаемое облегчение. На стеллаже нашлось все чистое, и это показалось ей знаком грядущего обновления, в котором нуждалась, к которому стремилась. Она раньше не задумывалась, не вникала, кто обычно занимался стиркой в Блоке А, скорей всего, Генри и занимался, но подумала, решила, что завтра… сегодня, да, перестирает все сама. Потому что обязана сделать это сама. Со стиралкой уж она точно справится.

Потом, нагая, с бельем в охапку, она перешла в комнату напротив, в душ, и долго стояла под обжигающе горячей водой. Раздвинув ноги, пыталась расслабиться, и все ждала, пока из нее не истечет все чужеродное. При этом прикидывала, а не лучше ли будет прямо сейчас пойти и воткнуть — этому — нож в горло? Прямо в кадык, под бороду? Она представила себе в мельчайших деталях, как все происходит, почувствовала, как затрепетала рука, как брызнула черная горячая… Нет, нет, это всего лишь вода. От возмездия он не уйдет, но — не сейчас. Хер с ним, пусть поживет еще. Она подумала, что торопиться с этим делом не нужно. Месть, как известно, блюдо, которое следует употреблять холодным. Что-то ей подсказывало, что Нетрой еще может ей пригодиться.

Одно ей было ясно однозначно: ради осуществления мести, ей стоило продолжать жить дальше. Даже с развороченной гранатой задницей. Хоть теперь, в данный конкретный момент и не хочется. Черт, она даже не знала наверняка, как это все происходило. Ну, то, что произошло. Потому что болело, и было разорвано все.

Чтобы не дать жалости к себе накрыть ее с головой и лишить последних сил, она в мыслях описывала происшедшее с ней предельно жестко и даже цинично. Самоирония в стиле гиперреализма, думала она. Немного коробит, зато бодрит. Мазафак, как же все саднит и болит! Чтоб он сдох, сволочь!

Иногда все же она была слишком близко к отчаянью, и лишь какая-то малость не давала ей в него сорваться. И это не злость, не жажда мести — что-то другое, что она пока не могла вычленить и сформулировать.

Так, блуждая, а, временами, теряясь совершенно в тумане путанных размышлений, Лимбо чисто инстинктивно намыливалась бессчетное число раз, и все смывала, смывала с себя то ощущение нечистоты, от которого, собственно, ей и хотелось избавиться, пока не почувствовала, что получилось, что грязь больше не липнет к ней, ушла, покинула, пусть и с верхним слоем кожи. А как иначе? По-другому не получится. Теперь ей хотелось надеяться, что новая кожа не нарастет слишком быстро — чтоб не забыть ничего и долго помнить, чтоб не потерять чувствительности и теперь-то уж быть готовой ко всему.

Вытершись, Лимбо долго копалась в аптечке. Найдя подходящую мазь для умащиваний своих повреждений, она вернулась в кладовку, пройдя сквозь молчаливое отчуждение коридора, точно по туннелю, ведущему лишь в одну сторону. Каждый шаг причинял ей страдания. Она вошла в комнату с некоторым содроганием, памятуя о том, что случилось в прошлый раз, но никто ее теперь не подкарауливал. Собственно, она и предполагала, что никого не встретит, просто воспоминание о пережитом ужасе было слишком свежо, чтобы позволить ей сохранять спокойствие. Уходя, она оставила включенным свет и дверь нараспашку, поэтому имела возможность заглянуть во все углы помещения, прежде чем решиться вновь доверить себя его окружению.

Заперев дверь, она застелила постель принесенным бельем, а потом какое-то время стояла столбом посреди комнаты, прислушиваясь к себе и к окружающему, — больше к себе — и не решаясь ни на какое действие. Наконец, подумала, что заснуть все равно не сможет, что, если попробует, кошмар ей обеспечен, а, значит, нечего и пытаться. Лучше уж занять себя чем-то другим, привычным и отвлекающим. Почему бы не загрузить топку зацикленного на себе сознания альтернативными поленьями? Она достала коммутатор и с ним устроилась на кровати — полусидя, прислонив подушку к трубчатой зеленой спинке. Закурила Капитана Блэка, тонкую коричневую сигарету, запрокинув голову, пустила сизую струю дыма в потолок, где он сразу обвил мягким рукавом желтый шар светильника. Вообще, прежде она не позволяла себе курить там, где спит, но теперь… Плевать! Не до жиру! Почему-то она была уверена, что если даже бросит непогашенный окурок на стеллаж, и займется пожар, ей не дадут погибнуть в огне. Поэтому — трижды плевать!

Ну, что, господин Нетрой, подумала она, включая устройство. Что я пропустила о тебе важного? Что такого не узнала вовремя, хотя должна была? На что не обратила внимание? В чем лоханулась? На что ты меня поймал?

Проснулась она, судя по всем ощущениям, поздно, уже ближе к обеду. Солнце, вливаясь сквозь круглый проем в пелене, затапливало ярким светом и привыкшую к постоянным сумеркам поляну, и весь комплекс Пункта управления, на ней расположенный, и Блок А, и отдельно взятую ее комнату — до самого потолка. Она совсем не помнила, как и во сколько заснула, и вообще испытывала какое-то странное чувство неузнавания. На миг ей даже показалось, что не знает, кто такая она сама, что забыла, не помнит себя, но, пошевелившись, почувствовала боль, сразу вспомнила все и пожалела об этом.

Перевернувшись на спину, она какое-то время лежала, распластавшись, раскинув руки и ноги, прислушиваясь к своим ощущениям. На душе, едва только она вспомнила о вчерашнем, всколыхнулось омерзение. Однако физическое состояние было уже значительно лучше, даже удивительно. Некоторая боль и сопутствующие неприятные ощущения все еще сохранялись, но они уже не были таким всепоглощающими, как накануне. То ли мазь оказалась удачной, то ли молодость ее врачевала лихо, а, может, и еще какой фактор сработал. Так или иначе, но она решила, что вполне готова покинуть постель.

В коридоре она никого не встретила, что посчитала за добрый знак. Телевизор молчал, вообще, вокруг было удивительно тихо. Лимбо зашла в буфетную и сварила себе кофе. Есть не хотелось — даже мысль о еде вызывала легкую тошноту — хотя на столе, оставленное явно для нее, что-то стояло, накрытое чистым вафельным полотенцем. Генри, что ли позаботился, предположила она бесстрастно, мимолетом. Взяв кружку, она вышла на улицу. Здесь возле крыльца Генри ей на глаза и попался. Скорей всего, он сам ее там поджидал, о чем говорило его по-собачьи преданное лицо и такие же глаза, полные вины и тревоги. Вот твоих соплей еще не хватало, подумала она с неожиданной злостью, и так зыркнула на него очами, что парень тут же куда-то ретировался.

Лимбо отошла в сторону от крыльца, к пожарному щиту, и там присела на край заполненного песком до самого верха кирпичного ящика, лицом к забору из колючей проволоки и, за ним, за небольшой полоской открытого пространства, к стоящему стеной лесу. Вообще, ей было приятно, что Генрих проявил внимание. Но это означало — подтверждало ее предположение, что и он, и Пыря, и вся эта гребаная мозаика обо всем в курсе. А вот это вызывало досаду, и наводило на размышления.

Она поставила кружку рядом на кирпичи, и закурила. Ладонь, уйдя назад, опустилась на песок и ощутила прохладу. Она запустила в него пальцы, набрала горсть и, приподняв, выпустила тонкими струйками. Ощущение оказалось на удивление приятным — словно потрогала шелк волос близкого человека. Лимбо несколько раз повторила это действие, пытаясь попутно вспомнить, чьи конкретно волосы оно ей напоминает, но ничего память не подсказала. Да и что она могла подсказать? Не было у нее никого близкого, о ком можно было бы хранить такие воспоминания. Обычно она не признавалась себе в этом. Чаще говорила, что никто ей и не нужен. Пыталась себя обмануть, да, но ведь зачем-то потащилась сюда вслед за Нетроем. Черт, как можно было так лохануться?

Тут она вспомнила, что последний мужчина, с которым у нее некоторое время была близость, волосы имел жесткие, как медная проволока, и цвета такого же, а сам был похож на выхваченную из костра головешку. Но стригся всегда коротко, не ухватишь, потому что так ему нравилось, и потому что служил бойцом пожарной охраны. Да, да, когда-то у нее был пожарный. Надо же, ей подумалось, какое совпадение. Хотя, в чем совпадение? Что общего между пожарным щитом, рядом с которым она оказалась, и ее прошлым парнем, быть может, давно уже сменившим занятие? Профессиональная принадлежность? Но ей-то что до того? Бред какой-то! Завороты разума.

Она прищурилась, уклоняясь от дыма. Эта сцепка движений странным образом помогла ей сосредоточиться. Нет, что-то в этом все-таки было. Она не могла ухватить суть, но чувствовала — было. Впрочем, какое это имело значение?

Видимо, только одно: всей душой ей хотелось забыть о происходящем и оказаться где-нибудь далеко-далеко, где ничто подобное в принципе невозможно.

Где-нибудь в старом добром мире, который лично к ней никогда не был добрым. Она даже готова была согласиться, чтобы он таким и оставался. Все, что угодно, только не это коллективное безумие.

Она вдруг остро почувствовала, что в окружающей жизни ей не хватает именно жизни. «Окажись я в эту пору года, — подумала она, — на такой же поляне в любом другом месте страны, или даже мира, повсюду вокруг проявлялось бы движение. Мелькали бы дискретными лоскутками бабочки, носились стрекозы, донимали комары и мухи, а здесь — ничего, никого. Не шелохнется, не колыхнется». Безветрие внушало удушье, казалось, воздуха не хватает, а тем, что есть, невозможно наполнить легкие. И звуков никаких. Даже запахов нет. А ведь странно, должно же пахнуть разнотравье, самая пора ему благоухать. Она потянула носом воздух, принюхиваясь, но нет, ничего не почувствовала, пахло разве что влажным песком, кофе из кружки и разогретым на солнце крашеным металлом пожарных принадлежностей. Эх, тоска… Но, с другой стороны, именно то, что нужно: пустота и одиночество, никто не вязнет, не лезет в душу…

Только подумала так, как поняла, что зря, не надо было. Ведь жизнь устроена довольно подло, стоит лишь что-то зафиксировать в ней мысленно, как тут же она созданную конструкцию и разрушает.

На крыльцо вышел Нетрой. Постоял, потягиваясь, после спустился вниз и, заложив руки за спину, направился к ней. Кирпичная крошка дорожки захрустела под его тяжелыми шагами. Лимбо делала вид, что не смотрит в его сторону, но боковым зрением тщательно все отслеживала. Подойдя, сетератор уселся на противоположный край песочного резервуара. Он вытянул ноги в огромных рыжих берцах и сложил одну на другую, а сомкнутыми руками уперся себе в пах. После посмотрел на нее, склонив и повернув голову, он благодушно улыбался в бороду и был похож на мужичка-крестьянина в лаптях и онучах, сидящего на ларе с зерном — патриархальная такая картинка.

— Ну, ты чего дуешься-то? — спросил он, погодя. Ухмыльнулся: — Кажись, вчера все остались довольны? Али нет? Не дождавшись ответа, он потянулся к ней, намереваясь тронуть за руку: — Ну!

Но Лимбо, резко дернув плечом, отстранилась. Сглотнув ненависть, выдохнула:

— Ты меня изнасиловал! Мразь!

— Не преувеличивай. Нетрой благодушествовал.

— Никогда не прощу! Никогда!

— Да ладно!

— Кровью умоешься! Жди!

— Серьезно?

— Извращенец!

— Ту-ту-ту! Полегче, красава, полегче! Как получилось, так получилось, чего уж теперь? Во-первых, так тело легло удачно. Во-вторых, я на твою попку давно глаз положил, запал на нее, прямо говоря, так что не мог не воспользоваться. Собственно, само получилось. И, в конце концов, кто Папой Сью назвался? Вот и получай, как папа. Не забыла еще про наказание? Я не забыл, обещал — получи! Можешь не расписываться.

— Думаешь, тебе сойдет с рук? Думаешь, отымел, и все? Последствий не будет?

— Ну, почему с рук? И почему все? Предлагаю продолжить наше тесное телесное общение любым привычным для тебя способом. Тем более, что условия и обстановка располагают.

Нетрой снова ухмыльнулся. Лимбо в ответ окатила его презрением. Подумала: неужели за этим я сюда притащилась? Дура-дура… Ответила нарочито спокойно, источая ледяное презрение:

— Размечтался!

— А что так? Ты вроде того, и сама была не прочь…

— С чего ты взял? Ничего подобного. Но я тебе скажу, раз уж речь зашла, что не с твоей пипеткой в любовники навязываться. Сплошное разочарование.

— Но-но-но! Не умаляй достоинства! Никто еще не жаловался, знаешь ли, а было кому оценить!

— От страха, видимо. Боялись правду сказать. Ведь ты насильник, маньяк. Потенциально — убийца. И оборотень по профессии. Так-то туману напустить можешь, а при интиме все твое гнилое нутро наружу вылезает. Кто с тобой добровольно дважды ляжет? В здравом уме? Никто!

Она побледнела. Вся ненависть выплеснулась ей на лицо и, точно щелочь, ожгла, стянула кожу. Горло внезапно пересохло, губы пошли коркой, потрескались. Она потянулась к стоявшей между ними кружке, но Нетрой ее опередил. Он схватил кофе первым, сделал большой шумный глоток, после чего со стуком вернул посуду на место — и демонстративно утерся тыльной стороной ладони.

— Знаешь, что я тебе скажу, подруга? Ты не сильно-то хорохорься. Твои достоинства тоже весьма условны, я бы сказал, надуманны. Преувеличены прихотью фантазии! Хотя, попка, чего греха таить, вполне на уровне. Рабочая, проверено! И он засмеялся, тряся бородой.

Лимбо смотрела на него с каким-то изумлением, с оторопью.

— Ты что, не осознаешь, что изнасиловал меня? — спросила она, наконец. — Не понимаешь, что это преступление?

— А кто меня здесь судить будет? Кто осудит?

— Я!

— Ха, ты! Забудь! Ты тут сама под колпаком, и хрен из-под него выберешься. Я на твоем месте лучше не дергался бы.

— Забыть? Никогда! Не забуду, и не прощу!

Нетрой перестал смеяться и похрюкивать в ответ на слова Лимбо, вдруг сделался серьезным.

— Я понимаю. Ты считаешь, что я тебя унизил, но…

— Нет, — перебила его Лимбо, — меня — оскорбил, унизил ты себя. Хотя, думаю, и себя ты не унизил, только проявил свою истинную сущность. Показал, кто ты есть. Снова.

— Что значит, снова? — встрепенулся Феликс.

— То и значит. Ведь это не единственный твой загул такого рода, не первый подвиг. Не правда ли?

— О чем ты, безумная кассандра, толкуешь?

— Все о том же. Ты помнишь, как и за что тебя выставили из нефтяной компании? Из той, в которой ты работал в молодости?

— Никто меня не выставлял, я сам ушел. Решил посвятить себя литературе, вот и ушел.

— Козла лысого, ты ушел бы оттуда сам! Потому что столько, сколько там получал, никакой литературой тебе в жизнь не заработать. Нет, тебя ушли, и как раз за то, что однажды на новогоднем корпоративе ты затащил в темную комнату вице президента компании и проделал с ней такую же штуку, что и со мной. После тебя уже никуда не брали.

— Клевета! Женщина была пьяна и сама на меня вешалась. К тому же, насколько я помню, никаких обвинений выдвинуто так и не было.

— В компании не хотели поднимать шум, что повредило бы их деловой репутации. Так они посчитали. Но среди своих о тебе предупредили, чтобы ни в коем случае не брали. К тому же, был свидетель, который сделал пару снимков. И он тиснул их в интернете.

— Да ну! Не сочиняй!

— Именно. Ему хорошо заплатили, видимо, и позже он удалил фотографии. Но в кэше кое-что еще можно найти.

— И ты нашла? Молодец! Недаром тебя пригласили на эту работу. Он сделал широкий, охватывающий жест рукой, чтобы пояснить, какую работу имеет в виду. — Только, что это тебе дает? Ничего, абсолютно.

— Это дает мне понимание.

— Пустое! На самом деле, все было с точностью до наоборот, это она имела на меня виды, а я ее не хотел. И она обвинила меня вот в этом во всем. Ладно. Что было, то было, прошло и быльем поросло. Не интересно. Но есть другое, более важное, что действительно тебя касается. Простые практические советы. Хочешь?

— Например?

— Например, иногда, чтобы изменить жизнь к лучшему, девушке достаточно просто шире раздвинуть ноги.

— Серьезно? И при этом закрыть нос, глаза и уши?

— Многие так и делают. Но это уже детали.

— Стоп, сто! Ты теперь распределяешь блага местного пошиба? То есть, с Пырей ты все же сговорился? А, поняла! Он выставил тебе условие, чтобы ты по-своему, как умеешь, обработал меня…

Нетрой никак не ответил на ее обвинения, только расплылся в улыбке, как гриб на солнце. У Лимбо уже не хватало сил возмущаться, она продолжала совсем тихо:

— Эх, тварь ты продажная. Послушай, это какая-то… Не знаю, как назвать. Какая-то вопиющая безнравственность. Ты просто чертов субъект этой безнравственности!

— Перестань, умоляю! Ты ведь совсем не пай-девочка! Тоже, та еще шалава!

— Я не шалава, понял? Никогда ей не была и не буду! И еще, знаешь, — я хочу, чтобы ты знал — я убью тебя!

— Тю-тю-тю! Смелая геройская мокрохвостка. А сможешь?

Лимбо вскочила на ноги и, схватив кружку, выплеснула остатки кофе Нетрою на брюки, прямо на гульфик. Он отпрянул от неожиданности, но уже в следующее мгновение поймал ее за руку и, не давая уйти, потянул к себе.

— Ах ты, мерзавка!.. — начал он гневную тираду, но кое-что заставило его прерваться. Блеснуло лезвие, и наваха ужалила его в шею, чуть ниже уха. Сквозь прокушенную кожу выбилась тонкая алая струйка и юркнула ему за воротник. Феликс замер, реально пришпиленный. Демонстрируя миролюбие, он развел руки в стороны.

— Тихо ты, тихо… — прошептал.

— Вот именно, тихо. Одно движение, и я перережу тебе горло.

— Но ты ведь этого не сделаешь?

— В любой момент. Только скажи еще что-то.

— Молчу, молчу… Боюсь, боюсь…

— Вот и правильно. Бойся и молчи!

Она на мгновение задумалась, а, действительно, не лучше ли закончить все сразу, теперь же, но не решилась. Ладно, подумала, пусть пока…

— А стручок твой я все равно отчикаю, — только пообещала.

Она отняла нож и пошла к дому. И не видела, как за ее спиной Нетрой вытащил из кармана подаренный ему накануне берет, нахлобучил его на голову и, сверкая хмельными от пережитого смертельного ужаса глазами, роняя кровавую пену с губ, засмеялся ей вслед. Смех его Лимбо слышала, и он ее не повеселил. Тем более, она знала, куда и на что… этот… смотрит, и непроизвольно сжимала ягодицы. Собственно, только так она пока и могла ходить. Она уже жалела, что не проткнула ему артерию, но что-то ей все время говорило, успокаивало, что еще не время.

Остаток дня она провела, закрывшись в своей кладовке и валяясь на постели. Не было ни сил, ни желания чем-либо заниматься, ни тем более, делать что-то Пыре во благо. Немного удивляло, что он до сих пор не объявился. Она все вспоминала и переживала, проговаривала снова и снова последний разговор с Нетроем. Теперь ее больше занимало не то, что он говорил, хотя все это были ужасные вещи, а то, как он их говорил. Впечатление складывалось такое, что это был совсем другой, незнакомый ей человек. Поэтому ее оставшееся без подтверждения предположение, что он пошел-таки на сделку с альфой, казалось ей все более правдоподобным. Хуже того, она замечала некоторые признаки того, что писатель попал под непосредственное влияние и воздействие мозаичного разума. Этим и объяснялось его неадекватное, мало соотносящееся с прежним образом Нетроя, поведение. Этим могло объясняться и отсутствие Пыри. А зачем ему светиться? Послал вместо себя манкурта, и вроде как не при чем. А в нужный момент выскочит, как черт из табакерки, и предложит свою помощь, от которой уже не будут сил отказаться. Мазафаки проклятые! Но вот Нетрой… Иуда. Как же так, думала она, ведь я все ему объяснила. Рассказала, что и как следует делать. Так почему же, она, маленькая и слабая, может противостоять давлению, а он, большой и сильный, не смог? Или не захотел?

Как бы там ни было, оснований, чтобы изменить свое нынешнее к нему отношение, она не находила — да и не искала их. Тому, что он с ней сотворил, не было оправданий, как и не было прощения. Что бы кто ни вкладывал в твою голову, думала она, голова остается твоей, и ты сам решаешь, как тебе поступить в том или ином случае. Это сложно бывает, принять решение и следовать ему, да, но такова жизнь. Мы все и всегда находимся под чьим-то влиянием, в большей или меньшей степени, мы живем с этим постоянно, с самого детства, и должны уметь отличать правильное от неправильного. Да, должны. А если у нас это не получается, мы отвечаем за свои поступки сами. Лично. И Нетрой тоже ответит. Она покарает его, чего бы ей это ни стоило, хотя бы для того, чтобы Судьбе никогда больше не взбрело в голову снова проделать с ней такое.

К вечеру у нее неожиданно разболелась голова, да так сильно, что она не могла ни думать толком, ни, позже, пошевелиться. Форменный приступ мигрени, со всеми ее световыми эффектами и погремушками — со всполохами в глазах, тошнотой, пульсацией и онемением правой височной области. Свет в комнате она не включала, а когда сделала это, чтобы отыскать в аптечке таблетки от головной боли, выяснилось, что даже такой, не слишком яркий, он для нее мучителен. Поле зрения сузилось до размеров небольшого круга, и сдвинуть глаза в сторону от центра было смерти подобно.

Она наглоталась анальгина, единственного подходящего снадобья, оказавшегося в ее распоряжении, и, погасив свет, вновь улеглась в постель. Таблетки выстрелили мимо, если вообще стреляли, а не выхолостились от долгой бесполезной жизни. Короче говоря, не помогли ей таблетки ничуть. Едва она коснулась подушки, как и началась настоящая долгая мука. Кончилось тем, что в голову ей воткнули топор — совершенно отчетливо она это ощутила — и раскололи ее, словно скорлупу, надвое. Она еще подумала, уж не Генри ли старается, мастер художественной рубки дров и голов? Такое было видение. Не поняла, конечно, она, что реальность ее поскользнулась. И тут в открытый ее мозг без каких-либо преград и сдерживания хлынуло знакомое голубое свечение. Она попробовала открыть глаза, и снова их закрыла — результат был тот же. Тогда она поняла, что Пыря, должно быть, решил идти ва-банк.

Ах, как это жестоко!

Голубой сделался синим, таким густым, каким бывает, только пропущенный через кобальтовое стекло, и принялся выжигать ее изнутри, точно взбесившийся рефлектор Минина. В руках палача что угодно становится инструментом пытки.

И, при всем при том, ее продолжало тошнить. То есть, тошнота усилилась многократно. Не в силах терпеть, и, не имея другой возможности, она выходила в коридор, по стеночке добиралась до отхожего места, и там ее рвало долго и тоскливо, а когда уже не было ничего, что бы еще извергнуть из себя, она сотрясалась в жутких конвульсиях. Тогда ей казалось, что еще немного, и она разорвется пополам. А после, выжатая и высохшая, как чайная пирамидка после пятой заварки, живая лишь в отдаленных своих воспоминаниях и ими поддерживаемая, возвращалась обратно. И ни разу ей даже в голову не пришло, что в этот момент ее запросто мог взять кто угодно, и сделать с ней все, что бы ему взбрело в голову. Она была совершенно беззащитной, но не думала о том. Нет, она словно оказалась в другом измерении бытия, где счеты с жизнью сводятся напрямую. А, может, альфа приберегал ее для другого, еще более ужасного испытания, — она этого не знала.

В какой-то момент она увидела, что синий стал вытесняться и частично замещаться красным. Цвета не смешивались, просто синий получил алую оторочку. И тогда она почувствовала, что из всех отверстий ее тела, — из ушей, рта, носа, из под прикрытых веками глаз, даже из-под ногтей — полезла какая-то горячая густая субстанция. Во мраке ее пребывания ей не было видно, что это такое, но она сразу узнала, по вкусу почувствовала: кровь. Вот и все, подумала, свершилось, змей жизни добрался до собственного хвоста, и теперь сам себя пожирает. Уороборос, мать его! Кстати, кто его мать? Уороборос, щетиной оброс…

Жаль, подумалось ей, что я не добралась до вас прежде. Прежде, чем… Но ни о чем не жалею. По крайней мере, этот кошмар закончился. Что, все же конец?

Глава 17

Откуда здесь полковники?

Оказалось, нет, не конец.

Проснувшись поутру, и довольно рано, она почувствовала себя значительно лучше, чем накануне ночью. Да просто хорошо себя почувствовала. Голова была легкая и светлая, сердце работало неслышно, грудь вздымалась едва-едва, точно лодочка у причала от морского движения. Прислушавшись к себе, она поняла, что даже — там — у нее почти все совсем зажило. Ну, не странно ли, подумала она. А когда увидела, что постель перепачкана кровью, утвердилась в этом мнении: именно, странно.

Что Пыря хотел-то, соображала она. Ясно что, сломить ее хотел. Так почему же не сломал? Не доломал? Похоже, не рискнул. То есть, по всему выходило, что оказалась она вчера на полшага от смерти — и смерть отступила. Пыря не рискнул. Значит, что получается? Убить ее, ну, замучить, задавить, он вполне способен, но не хочет. Не может себе этого злодейства позволить. Что совсем не исключает того, что позволит в будущем. Однако, похоже, что пока у нее есть передышка, которой надо воспользоваться. И следует поторапливаться, потому что неизвестно, сколько передышка продлится. А вот тут встает вопрос, как ей дальше себя вести? Показывать, что ей все нипочем, что плевала она на его потуги, либо, наоборот, демонстрировать, что слишком уже измучена, сил не осталось, и лучше ее больше не трогать? Вот что надо решить. Скорей, все же второе. Ладно, по ходу определюсь.

А, поняла! Эта сволочь боится ее потерять. Значит, пусть думает, что уже недалеко от этого.

Ей пришлось снова собрать перепачканное кровью постельное и отнести его в стирку. Она как раз запихивала белье в машинку, когда в комнату зашел Генри. При виде Лимбо, глаза его округлились, хотя в целом он оставался, как всегда, невозмутим и спокоен. Вот, флегма, подумала Лимбо.

— Я постираю, — предложил он.

— Как хочешь, — не стала настаивать на своем праве Лимбо. — Только надо холодной водой, иначе не отстирается.

— Я в курсе.

Увидев себя в зеркало, она поняла, чем было вызвано удивление парня. Волосы на голове всклокочены, глаза запали и блестят лихорадочно, и, главное, все лицо перепачкано высохшей кровью. А, плевать, отмахнулась она. Тут война не на жизнь, а на смерть идет, за собой следить некогда. Вот посмотрите на нас после победы, и удивитесь! И полезла под душ.

Какое все же это чудо! Живая вода оросила ее, омыла. Сердце встрепенулось, включилось в работу, грудь задышала, бутоны тела помалу налились соком и выразили готовность раскрыться. Лимбо ощупывала себя с радостью и ликованием. Как хорошо жить, думала она. Особенно после вчерашней смерти. Теперь-то, этим утром, она знала точно, что жизнь после смерти есть. И она прекрасна! Как славно, что я такая ягодка, восторгалась она собой и блаженствовала, кружась в объятьях, в которые заключила ее вселенная. Эх, молодость! Диво дивное!

Растираясь полотенцем, она неожиданно обратила внимание на то, что небольшая, с ладонь, часть оконного стекла в нижнем углу над самым подоконником не была окрашена, как остальное, и сквозь нее хорошо просматривался клочок поросшего травой двора. Стало понятно, что так веселивший ее изумрудный отсвет на стене пробивался именно оттуда. И тут она, наконец, сообразила, что точно так же легко свет проходил через эту промоину и в обратном направлении, и что всякий желающий, припав к ней, мог наслаждаться творимыми в душевой веселыми картинками. Она даже знала одного такого желающего. Короче говоря, ее подозрения касательно Генри обрели фактическую подпитку.

«Вуайерист чертов!» — вспылила она. Ты ж, понимаешь, устроил здесь бесплатное пип-шоу! Мониторит, гаденыш, ситуацию! Живоглазничает! Мазафак! Дрочит еще, небось, под окном там, всю стену испоганил, мразь! Сплошные маньяки кругом! Один в задницу норовит залезть, другой в нее заглядывает. Как порядочной девушке выжить в таких условиях?

Она нашла на полке коробку со стиральным порошком, и, кипя негодованием, водрузила ее на подоконник, закрыв, таким образом, смотровую прореху. Сейчас встречу, всю рожу ему расцарапаю, мстительно подумала она. Вот самые глазенки его бесстыжие и выцарапаю!

С таким настроение она и вышла в коридор, однако, на его счастье, Генри ей не повстречался, а, одеваясь в своей кладовке, она несколько успокоилась, и даже смогла взглянуть на ситуацию с другой, противоположной стороны.

Конечно, думала она, молодой, здоровый парень, живет в лесу один одинешенек, сидит за проволокой, небось, его тоже не выпускают. Ни напарника, ни медведя даже нет, один Пыря в пределах досягаемости, но с этим товарищем особо не полюбезничаешь. А хочется, гормоны-то джигу танцуют. И тут деваха молодая подвернулась, само собой, вскипело все. Как тут не поглазеть, тем более, бесплатно? А, заодно, и разрядиться.

Все это хорошо, только ей что за дело? Ее его проблемы не касаются, она вообще ни разу не обязана предоставлять себя в качестве объекта для эротического воодушевления. Нет, какую-то дуру, может, и заводит, когда парни на нее глазеют и разными жидкостями при этом истекают, а вот ей этого не надо! Не надо, и все! Тем более, неизвестно, что этому Генри дальше захочется. Хотя, почему не известно? Очень даже ясно и понятно. Блин, вот же положеньице! Данунах!

В конце концов, обдумав ситуацию, она решила в перепалки с молодцем не вступать и молча пресекать все его поползновения за ней подглядывать. Пока молча. Если Генри не поймет намеков, она вполне способна сказать ему напрямую. Объяснить в доходчивой форме, что воздержание и целомудрие залог душевного здоровья. В крайнем случае, можно и глаза выцарапать. Чего ни сделаешь ради просветления темных и заблудших.

Прояснив для себя самой проблему состояния и поддержания на должном уровне ее девичьей гордости, Лимбо отправилась в буфетную и как следует подкрепилась. Завтрак ждал ее на столе, накрытый чистой салфеткой — снова Генри позаботился. Белый хлеб был необычайно свежим, с золотистой хрустящей корочкой. Лишь ощутив его аромат, впившись в него зубками, она осознала головокружительную пропасть своего голода. После всех утрат и лишений организм настойчиво требовал пополнения ресурса. К счастью, ни Генри, ни Нетроя не было ни видно, ни слышно, и никто не помешал ей дать истощению бой. Естественно, она взяла над ним верх! Не сразу, конечно, она осознала, что ей уже довольно, поэтому немного переусердствовала. Задавила врага, что называется, с хорошим запасом на будущее. Потом, отяжелевшая, довольная, испытывая сытое благодушия, она налила себе кофе во вчерашнюю чашку, и с ней в руке отправилась в аппаратную.

Едва она расположилась за компьютером и закурила Капитана Блэка, в комнате появился Нетрой.

— Привет! — сказал он, как ни в чем не бывало, и, пройдя мимо Лимбо, занял облюбованное место у окна. Развалился на жалобно простонавшем под его тушей стуле, взгромоздив ноги на стоявшие впереди ящики. Пожевал губами, смешно дергая бородой, потом неожиданно и громко рыгнул.

— Оп! Прошу прощения!

Лимбо, подняв брови, изобразила на лице гримасу омерзения, которая тут же утонула в озере стылого равнодушия. Руку, тем не менее, как бы невзначай сунула в карман, погладила пальцами притаившуюся там наваху. Мол, будь начеку! Потом потянулась за чашкой и отхлебнула кофе.

— Она плохо готовила, — сказал Нетрой, словно бы ни к кому не обращаясь.

— Кто? — выразила недоумение Лимбо.

— Моя жена.

— И что с того? Мне какое до этого дело?

— Ну, ты же копалась, изучала. Этого нет ни в одной биографии.

Лимбо пожала плечами.

— Да мало ли кто плохо готовит? У всех свои недостатки.

— Нет, отдам должное, иногда ей кое-что удавалось, какие-то простые блюда, — продолжил Нетрой, восприняв слова Лимбо как проявление интереса. — Но, по большому счету, готовить она все-таки не умела, и потому занималась стряпней всегда с огромной неохотой. Даже придумала себе оправдание, мол, это не мое. Я не кухарка, я выше этого! Чушь собачья! Нет, ну объясните мне, что может быть лучше хорошего обеда? Да уж по моей комплекции можно понять, что в моей жизни занимает, если не первое, так одно из первых мест. Но я терпелив, я долго терпел это измывательство. С унылым видом благодарил — спасибо, дорогая, было очень вкусно.

Но ей, видимо, самой стало интересно, сколько еще я протяну? И вообще, это мое терпение, насколько его хватит? У него предел есть? И к отвратительной, бесцветной готовке она добавила нерегулярность. То есть, она стала подавать на стол то в два, то в четыре часа. А бывало, что и в шесть вечера я спрашивал ее, мол, где обед? Да что-то мне сегодня не хочется, отвечала она радостно. Ей не хочется! А мне-то как раз наоборот! Оставалось только махнуть рукой и идти в ресторанчик неподалеку.

— И что? Проблема была решена, все нормально?

— Нет, не решена. Потому что я люблю домашнюю пищу. Я к ней привык! Один-другой раз сходить в ресторан пообедать, это нормально, постоянно это делать — нет, я на такое не подписывался.

— Готовил бы себе сам.

— Именно! Я так и решил: не хочешь, не надо! Беда в том, что и сам я тоже готовить не умел. Ничего, пришлось учиться, в какой-то момент что-то даже стало получаться. Вот так и зажили: я себе готовлю, она себе. Ей, как ты понимаешь, моя стряпня тоже была не по нраву. Естественно, такое положение дел, когда муж и жена едят раздельно, мягко говоря, их отношения не укрепляет. Но ей и этого было мало!

— Не может быть!

— Представь! Всякий раз, когда я, приготовив что-нибудь, садился есть, она заходила на кухню — как бы по своим делам — и начинала усиленно тянуть носом воздух. «Чем это у тебя тут воняет? — спрашивала она. — Открой окно!» Аппетита, конечно, как ни бывало. Я называл это — утренний плевок в тарелку. А бывал ведь еще обеденный плевок, и вечерний.

— Так, может, она хотела этим что-то сказать?

— Что?

— Откуда мне знать? У вас дети были? Есть?

— Нет, насколько я знаю.

— Вот. А как долго вместе прожили?

— Пятнадцать лет.

— Хм. Не знаю, как спросить поделикатней… Может, вы не так это делали? Может, у нее тоже была слишком пухлая попка?

— Как раз задница у нее была плотная и жилистая, как сало у хряка. Нет, в молодости была что надо, как у тебя. Но долбил, в смысле, любил я ее как положено, со всей, как говорится, пролетарской ненавистью, то есть, с полнейшей самоотдачей, но… Но… Да она сама поначалу детей не хотела. А после не смогла.

— Так, может, это ты не смог?

— С другими же смог.

— Оп! Сюрприз! И чем дело закончилось?

— Однажды мне все надоело, и я ее выставил.

— Что, прямо на улицу?

— Зачем же на улицу? Квартиру ей купил. Отдельную. В другом районе, подальше от моего, на противоположном берегу реки Славы.

— Ну, хоть так. Только, зачем ты все это рассказываешь? Мне не интересно, — солгала Лимбо.

— Я насчет готовки. Сил уже никаких нет, есть то, чем нас здесь кормят.

— Боюсь, ничем не могу тебя утешить, — сказала она. — И обнадежить тебя мне тоже не чем. К слову сказать, мне местный рацион вполне по нраву. Очень даже. И она в качестве подтверждения своих слов вновь потянулась за кружкой с остывшим давно кофе, но отпить из нее не успела. В комнате объявился господин Пыря. При виде его, Нетрой не переменил положения, только с равнодушным видом отвернулся и стал глядеть в окно. А похоже, что отношения у них не заладились, приметила Лимбо.

Альфа давно уже перестал экспериментировать с формой, видимо, выбранное обличье его вполне устраивало. К тому же, ему нужен был результат, а результата все не было, поэтому, какие игры? Шутки в сторону! Собственно, выражение лица пупкаря именно о том и говорило. А само оно переливалось пунцово-красным лоскутом, прошитым желто-оранжевым люрексом.

— Мы разочарованы! — заявил он сходу вместо приветствия.

— Еще один недовольный жизнью, — буркнула Лимбо. Она закончила начатое действие, отпила-таки из кружки. Поморщилась: кофе действительно уже остыл. — Что вам не так? — спросила устало. Лучезарное ее состояние, в котором она пребывала с утра, рассеялось, пропало без следа.

— Нам нужен результат! — заявил Пыря, подбоченившись. — Все сроки уже просрочены!

— Здравствуйте вам! Какие сроки? Никаких сроков вы не устанавливали. Мы не договаривались!

— А теперь вот установили: нужно было уже вчера!

— Стоп, стоп, стоп! Что было вчера, вы не забыли?

— Что было вчера? — придал своему лицу Пыря немного святости. То есть — простоты.

— Вчера вы меня чуть на тот свет не отправили. Забыли уже? А позавчера, что было? Тоже не помните? Позавчера вы натравили на меня вот этого монстра! Она кивнула на Нетроя. Тот поежился.

— Вот вы, людишки, интересные! — стал в позу обличителя альфа. — Сами в своей скверне перемажетесь, а потом кто-то другой вам виноват. Вы бы лучше за собой следили! И блюли бы себя, да! Кстати, если уж мы об этом заговорили, всего этого, всех неприятностей можно было легко избежать. Просто не нужно было сопротивляться.

— Не надо было насильничать! Про Облако возмездия слышали? Вот, оно уже сгущается над вами, и скоро падет на вашу голову.

— Облако возмездия штука, конечно, серьезная. Но чтобы оно пролилось на нашу голову, у нас хотя бы должна быть голова. А ее нет, ха-ха. Так что, не пугайте! И не надейтесь.

— Значит, разметает вас, как торнадо стог сена. И весь ваш ум специфический быстро кончится.

— Ладно, ладно, как-нибудь! За своим умишком лучше следите. И делайте, что вам говорят!

— Ух ты, какие мы умные! Я вам сказала: в мою голову не лезть! И в его голову не лезть! Она снова быстрым жестом указала на писателя. — А вы что? Все договоренности и условия нарушили! Нет, так я работать отказываюсь! Помолчав, добавила: — К тому же, не все оборудование в наличии.

— Как так? — встрепенулся Пыря. — Вы же говорили, что все! Чего не хватает?

— Я не знаю точно, лишь предполагаю, что должно быть что-то типа устройства ввода. По аналогии. Специальный порт, через который вы могли бы проникнуть в сеть.

— Ах, вот вы о чем! С этим все в порядке, ничего такого специального не нужно.

— А как же? Объясните, если не трудно.

— У нас есть свои маленькие тайны. Приоткрою вам эту: мы можем проникать в сеть напрямую, через обычный разъем.

— Через высокочастотный?

— Любой подойдет. Хоть этот, маленький, ЮСБ.

— И вы?..

— Естественно, уже протестировали маршрут. Мы. Нам понравилось. Но без лоцмана, без вас, то есть, нам сложно будет разобраться. Мы путаемся, и вообще, не понимаем пока, что к чему и с чего начать. Нет, мы и сами разберемся, в конце концов, это понятно, но, сколько в таком случае понадобится времени, тоже неизвестно. А время в вашем мире, как мы поняли, деньги.

— Вы прямо как форменный искусственный интеллект орудуете. К кабелю присосались — и уже онлайн.

— Не совсем так, мы все-таки обладаем человеческим опытом. Многократным. Это важно. Но он все равно недостаточен, потому что больше о прошлом. Поэтому…

— Не, не, не! Не начинайте снова! Я уже сказала, что не буду ничего для вас форсить! Только не сегодня, не сейчас!

— Но, но, но! Давайте без этих ваших женских штучек! Еще раз вам говорим: нам нужен результат!

— Да я просто физически не могу, вы что, не понимаете? У меня мозги после вашей обработки не соображают.

— Придется смочь! Иначе…

— Что иначе? Убьете меня? Убейте! Ну? Что же вы? А я вам скажу, что: если бы это могло вам помочь, если бы решало ваши проблемы, вы не стали бы церемониться, еще вчера отправили бы меня на тот свет.

— И почему же не отправили? Ну-ка, скажите…

— Да потому, что тот свет теперь — не ваш свет. А вот моим он очень может стать. Так что, по всему, моя смерть вам не выгодна. Она не нужна ни мне, ни вам. Так что, не пугайте лучше. И улыбайтесь, господин Пыря, улыбайтесь!

— О, как вы заговорили! Хорошо, допустим. Какой из всего вы делаете вывод? И что конкретно предлагаете?

— Ничего. Я и так уже согласилась вам помочь, не знаю, зачем. Но вам все мало. В то же время, от вас самих никаких внятных встречных предложений не поступало. Какая мне радость на вас работать, скажите? Какой профит? Никакого. Сплошное насилие и этот, харассмент. Скажу так, что без вас и до вас я вполне неплохо жила, и очень хочу вернуться к своей прежней жизни. В этом и заключается мое предложение.

— Ну, так вы работайте, работайте! Если хотите вернуться домой. А мы подумаем, как это устроить, и заодно решим, как компенсировать нанесенный вам ущерб. Вашему здоровью и этому, неприкосновенности личности.

— И моей нравственности!

— Ей тоже.

— Думайте. А я пока буду приходить в себя. У меня голова болит! И все остальное! Мне нужно время, чтобы восстановиться.

— Сколько времени вам нужно?

— Дня три… Неделя… Не знаю!

— Хорошо, отдыхайте до завтра. А, чтобы простимулировать вас к работе, и вообще, к сотрудничеству, взаимовыгодному, — вот это шпионское оборудование мы у вас конфискуем.

Пыря повел рукой в сторону открытой двери, на пороге которой тотчас нарисовался Генри, очевидно, стоявший все это время за углом в коридоре в ожидании своего выхода. В руках он держал кое-что интересное.

— Мой коммутатор! — вскричала Лимбо. — Вы что, обшмонали мою комнату? Без моего ведома? Негодяи! Не имеете права!

— Вы же знаете, что это не так, — мягко возразил Пыря. — И право имеем, и возможность. Кстати, делаем это в ваших же интересах. Чтобы у вас не возникло иллюзии, будто вы можете что-то обстряпывать вне нашего внимания и за нашей спиной. Не сможете, уверяю вас. Вот, есть компьютер, работайте на нем. В этом мы вас не ограничиваем, наоборот, призываем: работайте, работайте!

— Но мне мой коммутатор нужен, вы что, не понимаете? Это моя записная книжка! Там все!

— Заодно проверим, что там у вас есть. А понадобится для работы, выдадим. Все! Желаем здравствовать!

Он кивнул ей, чопорно, точно реальный штурмбанфюрер, и, вывернувшись странным, нечеловеческим образом наизнанку, мгновенно изменил направленность своего вектора на противоположную. Или, если можно так выразиться, поменял местами зад с передом, вылетел из аппаратной в коридор и там растворился в воздусях. Генри испарился еще прежде него.

— Мазафак! — эмоционально выразилась Лимбо им обоим вслед и, чтобы не оставалось сомнений в ее посыле, проткнула пространство пальцем.

— Вот не пойму! — задался вопросом Нетрой, едва альфы след простыл. — Что это вы с ним про тот свет толковали? Его — не его?..

— Все просто, — сказала Лимбо, — все просто.

— Ну, так объясни мне, если просто, хоть на пальцах.

— Все тебе нужно разжевывать, а еще писатель. Ладно, слушай. То, с чем мы имеем дело, Пыря этот и иже с ним, его кампания, весь мозаичный разум — это феномен нездешний, понимаешь? Они выпали из своего мира, и обосновались здесь, у нас. Но с тем светом связь они потеряли окончательно, а за этот зацепились едва-едва, лишь за самый краешек. Дальше они самостоятельно продвинуться и распространиться не могут, вот и психуют. Теперь, связь нашего с тем светом осталась прежней, и нарушить ее, или как-то вклиниться в нее, они не могут. Поэтому души людей после смерти, как и всегда, прямым ходом убывают туда, и этим ничего не перепадает. Из чего следует, что кооптировать они на самом деле никого не могут, пополнения их рядов не происходит. Они только собираются решить эту задачу, но пока даже не брались за нее. Понимаешь? Скорей всего, я так подозреваю, что они еще и не знают, как это сделать. Если мы с тобой умрем, будем потеряны для них навсегда. Умчимся, неведомо куда. Они умеют воздействовать только на живых людей, оказавшихся в зоне их влияния, и подчинять их. Зона эта, как я понимаю, не слишком велика, скорей всего, ограничена размерами бывшей военной базы. А сам этот разум, этот сгусток не знаю чего, прячется где-то внутри нее…

— Как так? А Пыря?

— Пыря — это фантом. Мираж. Бессонница. Удаленный интерфейс. Мы с ним разговариваем, как с экраном смартфона. Он только транслирует. Но вот где сосредоточен сам интеллект, его ядро — вот это бы выяснить…

— Значит, убить тебя они не могут?

— Почему не могут? Могут. Просто смысла для них в этом никакого. Точней, один вред.

— А я?

— Ты, я так поняла, свои смыслы уже нашел, и теперь сам за себя отвечаешь. И сам себе карму нарабатываешь. Собственно, уже наработал. Стоит только тебе каюкнуться, как ты прямиком провалишься в ад, где немедленно начнешь получать эксклюзивное обслуживание по имеющимся процедурам — на всю внесенную заранее сумму. Ну, как ты любишь: по высшему разряду и без задержек. Что-то изменить здесь уже нельзя. И даже Пыря тебе не поможет, словечка не замолвит. Разве что сам ты, пока здесь, еще успеешь что-нибудь сделать для себя полезное, сможешь как-то подправить положение. Но — сам, все сам.

— Хитро, однако, ты все выворачиваешь! Стало быть, это я во всем виноват? Сам? А то, что я по твоей милости у Пыри этого твоего в гостях оказался, уже не в счет?

— Это господин Клер тебя привлек, я никому зла не желала, никого не искала, никого никуда не звала. Наоборот, увязалась за тобой, чтобы помочь отсюда выбраться. Пыря, кстати, такой же мой, как и твой. Нам надо было объединить усилия, но ты решил действовать сам. Ну, так, значит, и действуй, как решил. Флаг тебе в руки! И барабанные палочки в задницу!

— Ничего я не решал, просто так сложилось… Обстоятельства оказалась сильней меня, они диктуют.

— Как же легко у тебя все получается! Как просто все на внешние обстоятельства списывается! Раз — и ты в домике, не при чем.

— Ну, а зачем наваливать на себя больше, чем утащить сможешь? Все-таки следует к себе с любовью относиться, с пиететом. Погоди, а что ты там про какое-то облако говорила? Что еще за облако?

— Облако возмездия. Говорила, но это не я придумала.

— Все равно, расскажи. Интересно послушать.

— Кстати, да. Именно тебе про него знать следует. Чтобы понимать механику, что, за что и почему. Прикладная философия, так сказать. Ладно, Облако возмездия, это такая штука… Как там было сформулировано? Черт, не помню дословно. Как-то так: это разговор не столько о грехе и добродетели, сколько об удовольствии и страдании. О счастье и несчастии, о решении вечного дуализма «да» и «нет» через конечность индивидуальных жизней. О том, что содеянное тобой добро не компенсирует содеянного тобой зла, но накапливается где-то в космическом балансе. И о том, что испытываемое тобой наслаждение ждет темного противовеса. Их неравновесие возрастает, грозя удачливому неудачей и неуязвленному уязвлением. Это накопление неравновесия суть и есть Облако возмездия. Двойная бухгалтерия жизни личности. Если совсем попросту: аукнутся кошке мышкины слезы! Например, если ты вдруг начнешь извиняться за свое насилие, это никак не искупит твоей вины, каким бы ни был мой ответ. Потому что злодеяние твое уже на небесах учтено, на незримых весах лежит и склоняет стрелку к воздаянию. Тебе следует быть очень осторожным, ты уже натворил дел. Еще один неверный шаг, и для тебя все может перевернуться с ног на голову.

— Ммм. Значит, накапливается? Хоть так. А то я подумал, что сразу прямо на голову и обрушится. Все это дерьмо.

— Сразу и прямо ничего не бывает. Даже карма так не действует. А это другое, хоть и похожее.

— Хорошо излагаешь, слушай. А говорила, университетов не кончала…

— Никогда я ничего такого не говорила.

— То есть, все-таки кончала?

— К делу не относится, что я кончала, чего не кончала, поэтому, давай замнем для ясности.

— Нет, ну я так не играю! И вообще, ни в какую карму не верю! — заявил Нетрой и, с грохотом опустив ноги на пол, резко поднялся. Стул под ним взревел от полноты ощущений, но выстоял, не разрушился. — Карма — это для слабаков и мистиков! — заявил он. Сделав три шага по направлению к двери, писатель вдруг остановился и, достав из кармана плоскую коробочку с несколькими кнопками и лампочками на боку, поставил ее на стол перед Лимбо.

— На вот!

Она воззрилась на него с явным непониманием.

— Это что?

— Маяк тревожный. Малецкий мне дал, на случай, если что-то пойдет не так. Он знал, что пойдет не так. Нажимаешь на кнопку, и все, маяк заработал. А у него там приемник, сказал, всегда включен будет. Сразу координаты фиксируются. Ну и, Болек с Лелеком идут на помощь.

— Нажимал?

— Я то? Нажимал. Но тогда не сработало. Может, тебе больше повезет, вон, теперь дыра в облаках какая…

После ухода Нетроя, Лимбо несколько минут с омерзением смотрела на стоявший перед ней предмет, побывавший в руках ее насильника, не имея душевных сил к нему прикоснуться. Ей казалось запредельным цинизмом с его стороны, что он вот так запросто к ней обращается, что-то рассказывает, передает какие-то вещи… Как будто ничего не случилось! Ну, положим, она сама хороша, тоже с ним общается. Не так, как прежде, до того, но тоже вполне нормально. А что ей остается делать в этой ситуации? Устраивать истерики, бросаться на обидчика с ножом? Делу это не поможет, лишь заведет все в тупик, из которого не будет выхода. Ей же надо еще многое сделать. Ладно, главное, что она ничего не забыла и не забудет. И не простит. Придет время мести, и она отомстит. А это… Это может пригодиться. Даже очень может. Переборов тошноту, она накрыла маячок платком и, плотно обмотав им, сунула в карман. Пусть полежит. Хорошо бы еще протереть его чем-то, хоть мыльным раствором, что ли. Продезинфицировать. Хотя, все равно ведь не поможет.

Вообще, интересно. Некоторые… многие… ищут опору в силе, собственной, а другие, наоборот, в слабости. Вот и господин Нетрой такой же, чуть что, начинает изображать из себя былинку, гнется, но не ломается. Ага, былинка. Размером с товарный вагон с углем. И это странно. Он, большой и сильный мужчина, поддался, а она, слабая, хрупкая женщина — нет. И, если уж округлить: нет ли тут закономерности? Все эти мужики, все такие громилы, а, получается, положиться не на кого. Вот не на кого, хоть сдохни! Мужичье это такое громоздкое, сальное, аморфное. Нет, встречаются среди них герои… Кому-то. Ей почему-то не встречались. Все зависит от порога сопротивляемости, а он у них низкий, как у козликов. У козлов и то больше. Мазафак, да и только!

И этот Нетрой не шел у нее из головы. Странный человек, вчера был сам не свой, словно вселился в него кто чужой, бес какой-то, а сегодня снова вполне нормальный. И разговаривает, и ведет себя адекватно. Так что же с ним происходит, в конце концов? А если копать глубже, как она могла так в нем ошибаться? Пора бы уже научиться разбираться в людях, иначе — плохи ее дела. Ни личной жизни не будет, ни вообще жизни. Да, с ее-то лайфстайлом, способом существования, доверится в серьезный момент тому, кому доверять нельзя — смерти подобно!

Ну, вот почему, почему она потянулась к Феликсу? Чем он ее привлек? Приманил? Да тем и привлек. Видимостью. Видимость он создать умеет. Подать себя может, презентовать. Пустить пыль в глаза. Мозги запудрить. Вот ей и запудрил. Не совсем, слава Богу, так, припорошил слегка. И то, к чему это привело ее в итоге? Потому и говорю тебе, девонька, научись считывать людей так же легко, как считываешь чужие кредитки. Иначе головы твоей красивой тебе не сносить. А, Кудряшка Сью, ты поняла ли, как дальше жить следует?

Не получив вразумительного ответа на свой риторический в общем вопрос, она постаралась выбросить его из головы. И Нетроя тоже постаралась выбросить, а решила заняться компьютером. Но и тут легко сосредоточиться не удалось. На ум сразу пришел похищенный у нее коммутатор, и она еще больше закручинилась, потому что привыкла к этой машинке, и как теперь без нее обходиться, просто не знала. Мало того, что ей было удобно на нем работать, так еще в коммутаторе хранилось много чего нужного и важного, — адреса, явки, пароли, ссылки, никнеймы и коды доступа. И, конечно, проги. Без всего этого, как ей обойтись — она не представляла. Да вот, как ей без верного Пегаса воспарять прикажете? Черт, а придется же как-то изворачиваться.

Хотя, кое-что у нее есть и в телефоне. Про телефон-то она им не скажет, нет дурных. Отличная, кстати, штука, эта военная мужская куртка! В ней так много удобных карманчиков! И внутренние есть. В одном из них очень удачно спрятался ее смартфон, лежит себе под грудью, прижался к боку и ни гу-гу. И она вовсе не собирается его кому-то показывать. Так что, кое-что у нее в запасе все же есть.

Прежде всего, следует самой определиться: чего она хочет добиться? Для чего все? Что ей совершенно ясно, изначально, это то, что сбегать отсюда прежде, чем разберется тут со всем и со всеми, она не собирается. Чего бы ей это ни стоило. Обратного пути, как говорится, нет. Верней, он есть, но кружной, и его еще нужно найти. Она, кстати, уже заплатила немало за билет на этот квест, поэтому просто обязана пройти его до конца.

Так, а что для этого требуется? Что надо искать? Какие сведения, о чем? С чего начать?

Да! Конечно! Хорошо бы разузнать, что возможно, про эти базы хранения. Наверняка ведь они все однотипные, строились по единому проекту. Или по схожим. А это значит, что-то подобное можно найти в сети. Наверняка кто-то где-то раздобыл что-то такое, и давно выложил в интернете. Или продает на аукционе в даркнете. Или уже продал. Не может быть, чтобы ничего подобного где-нибудь не всплыло, а если что-то всплывало, то следы должны остаться. Да, ей очень бы пригодилась схема объекта, или даже фотки каких-нибудь заброшек, чтобы понять, где у Пыри гнездо. Где эти посланцы ада обосновались, откуда черпают энергию? Это основное. Не определив, как, где коллектив единомышленников харчуется, то есть, откуда запитывается, сковырнуть их можно даже не пытаться. Они будут высылать навстречу фантомы, вроде Пыри, а с ними сражаться, все равно, что с ветряными мельницами — бесполезно. Очень ей хочется до них добраться, прямо руки чешутся. И все остальное. Свербит и неймется, расковырять это осиное гнездо. Сковырнуть его на хрен, и растоптать, а лучше вовсе спалить. Но для этого прежде надо его найти. Где же, где оно?

С небольшим перерывом на обед, Лимбо просидела за компьютером до вечера, до темноты за окнами, однако, несмотря на всю ее настойчивость, ей почти ничего не удалось найти. Попались лишь фотографии с какого-то заброшенного объекта, но в нагромождениях бетонных конструкций, на них представленных, сложно было разобраться, тем более, если прежде ничего подобного не доводилось видеть. Больше всего поразила Лимбо наполовину раскрытая полукруглая дверь с маховиком запирания на внутренней стороне. Дверь, судя по всему, когда-то была выкрашена голубой краской, теперь в основном облупившейся, и висела на мощной бетонной стене, в которой открывался темный узкий проем. Тяжеленная, должно быть, прикинула она вес устройства по видимым монструозным петлям. Или подвесам, как правильно их называть? Узнать бы, куда ведет этот ход, может, как раз то, что ей нужно?

Гадать было бесполезно. Ладно, подумала Лимбо, запомним на всякий случай. Однако давно пора было прерваться. Комната полнилась табачным дымом, он плавал под потолком сизыми пластами, укрывая шар светильника, точно осенние облака луну. Лимбо вдавила сигарету в большую стеклянную пепельницу, и без того полную коричневых окурков, похожих на горку керамзита, подумала, что завтра утром ничего этого здесь не окажется, а пепельница будет вычищена и вымыта, — и испытала легкую признательность к Генри. Этого парня не нужно ни о чем простить, он сам знает, что делать. Да, все он знает, даже то, чего знать не должен. Признательность к Генри нейтрализовалась досадой на него же, впрочем, тоже легкой. Лимбо поднялась из-за стола и покинула комнату, не погасив в ней свет. Теперь она везде, во всех помещениях оставляла свет включенным.

Конечно, после того, что случилось, ей бы следовало запереться в своей комнатке и сидеть в ней тихонько до утра, чтобы не возбуждать ничьих инстинктов. Но эти самые инстинкты — такая штука, отыскивают точку приложения и за запертыми дверьми, видят объект вожделения сквозь любые стены. Но, черт возьми, это ощущение нечистоты тела накапливалось к вечеру, и терпеть его было совершенно невозможно. Да и с какой стати она должна терпеть? Нет, не собиралась она в угоду кому бы то ни было отказываться от своих привычек. Пошли все к черту! Перетопчутся! А кому неймется, пусть, вон, вручную перетирают! И, если уж на то пошло, ей не страшно! Короче говоря, перед сном она, как и всегда, отправилась в душ, наваху, на всякий случай, пряча в рукаве и согревая в руке.

Войдя в душевую, она сразу заметила, что коробка с порошком перекочевала на центр подоконника. Вот, зараза, откликнулась она на событие. А не слишком ли ты размечтался? Хрена тебе лысого! И решительно передвинула коробку в угол, прервав, таким образом, ось беспрепятственного просмотра. Страдалец хренов, выразилась она еще, довольно, впрочем, устало, не называя имен, хоть и по конкретному адресу.

Когда, помывшись, она вышла в коридор, — а душевая в Блоке А, напомним, располагалась возле самого выхода — на крыльце она заметила Генри. Парень переминался с ноги на ногу, точно он хотел, но не решался войти, а глаза его, большие, распахнутые, были полны обиды и непонимания. Что же ты с нами делаешь, как бы спрашивали они. За что такая немилость? Мы жаждем ублажения!

А нефиг, пояснила — мысленно — Лимбо, обдав страдальца с головы до ног ледяным презрением. Перетопчешься! Она повернулась к нему спиной, и, мелкими шажками, направилась к себе в комнату. Но дойти не успела, из буфетной, прервав просмотр телепередачи, вынырнул Нетрой и преградил ей путь.

— Ну, что? — ухмыляясь в бороду, озвучил он предложение. — Продолжим благополучно начатое? По обоюдному согласию? Обстановка располагает!

Сердечко у Лимбо екнуло и затрепетало. Сколь ни готовила она себя именно к такому развитию событий, но тут поняла, что не очень-то и готова оказалась. Уверенности в себе она, однако, не обнаружила. Мазафак, подумала она, мазафак! Нож она все же выхватила заученным движением и, молниеносно раскрыв, выставила перед собой. Однако почувствовала, что в руке, сжимающей рукоятку, силы не было, точно не рука это, а сарделька свинно-говяжья.

— Уйди, — сказала она сразу высохшими губами. — Лучше уйди.

Нетрой возвышался перед ней, как Голиаф, чтобы с ним справиться, ей скорей нужна была праща, а лучше — пистолет. Но в распоряжении имелся только нож, хоть и длинный, и она, оберегая себя, стала рассекать им перед собой воздух.

— Ой, ой, ой! — пропищал Феликс в какой-то дурной манере, кривляясь. — Боюсь, боюсь. Трепещу! И стал надвигаться, гора-горой.

Лимбо была близка к отчаянию. Она понимала, что этой силе ей противопоставить нечего. Что же это такое, думала она, ведь был же, был нормальный человек. А теперь снова в монстра превратился. Вон, глаза как пылают!

Нетрой протянул к ней руку, и она, защищаясь, чиркнула по ней ножом. Достала. Писатель, не переставая улыбаться, медленно облизал порезанный палец, язык его окрасился кровью, в глазах повисла алая кисея. Что-то такое она у него уже видела. Господи, подумала она, ну сделай же что-нибудь!

Вдруг неведомая сила убрала ее в сторону. Закрывая Лимбо собой, вперед выступил Генрих. В руке он привычно держал топор.

— Тебе чего, сморчок? — удивился Феликс. Соперника он явно всерьез не воспринял. — Ну-ка, пшел! И, бросив вперед корпус, нанес удар правой — как тогда Болеку.

Нетрой не учел одного, что Генри за последние месяцы переколол столько дров, что был гораздо крепче, чем, быть может, казался. В общем, ошибся писатель, недооценил противника, и потому проиграл уже на стадии принятия решения.

Выставив локоть, Генри легко парировал выпад Нетроя и, не мешкая, произвел контратаку — коротким резким движением ударил его обухом топора по лбу. Справное каленое железо пропело звонкую песню. По сути, это был единственный шанс остановить такого большого человека, и Малецкий младший им воспользовался. Ноги Нетроя подогнулись, и он рухнул на пол, опрокинулся, опираясь на негнущиеся руки, точно срубленный дуб на сучья. Глаза его закатились, будто он решил вдруг рассмотреть, что там такое странное в его голове происходит, при этом на лбу его прямо в реальном режиме времени наливалась синевой огромная шишка.

Лимбо не стала ждать, чем все это безобразие закончится, проскользнула в свою комнатку и заперлась изнутри. И лишь оказавшись в безопасности, пусть и относительной, она дала волю чувствам. Весь ее страх, весь ужас и предчувствие неминуемой беды, все это вырвалось наружу небывалым у нее прежде нервным припадком. Ее стала бить дрожь, фактически, у нее случились конвульсии, и она ничего не могла с ними поделать, ни унять, ни прекратить. Она бросилась в постель, укрылась с головой одеялом, но оно было слишком тонким, чтобы помочь ей быстро согреться и успокоиться. Ее захлестнуло, она совсем утонула в этом странном, не имевшем направления, движении, в котором жизни не было ни крупицы, и долго-долго старалась справиться с ним, и совладать с собой, прежде чем амплитуда биений пошла на спад, и ей, в конце концов, удалось обездвижить. Но и наступивший покой тоже был неестественным, сродни оцепенению, да, собственно, им и был. Словом, прошло немало времени, прежде чем она смогла воспринимать и осознавать окружающее сообразно реальности.

В Блоке А царила тишина гробовая — ни звука, ни скрипа, ни писка. Она пыталась, угадать, что там происходит сейчас с Нетроем, что делает Генри, но ничего правдоподобного в голову ей не шло. Да черт с ними, думала она. Ей-то что? Попробовала определить, который теперь час, но и это оказалось для нее непосильной задачей. Нет, вообще-то, в нормальных условиях, интуиция ее в этом плане — как, собственно, и в других — никогда не подводила, она всегда могла с достаточной точностью воспроизвести, что рассказывают часы на ратуше, но вот сегодня — просто какой-то провал. Затеряна в снегах безвременья. Или в зыбких песках. И если бы не продолжавший гореть в комнате свет, она подумала, ей не удалось бы определить даже, где тут верх, где низ. Да и чем таким различаются противоположные векторы, которые выходят из одной точки и в нее же возвращаются? В отсутствие времени все замыкается на самое себя.

Но она ведь пока еще в мире, где время существует? Хотя, похоже, все ближе подходит к провалу, уже, можно сказать, на самом его краю. Но, коль еще не сорвалась, пока еще здесь, значит, время она еще может засечь, как бы тихо, как бы незаметно не пыталось оно прокрасться мимо. Да, время тот еще тайный вредитель, приходит неслышно, уходит незамеченным, а последствия оставляет разрушительные — и невосполнимые. Интересно, когда-нибудь кто-нибудь сможет с ним справиться! Унять, укротить? Подчинить? Хотя бы засечь? Вот я, смогла бы? Попробовать, что ли?

Лимбо, не открывая глаз, постаралась подключить все свои датчики чувств, все рецепторы к внешней сиюминутности. Время иногда удается уловить не напрямую, а именно по едва заметному изменению взаимного расположения и взаимодействия вот этих незримых щупалец, заброшенных ей в тонкие планы бытия. Она затаила дыхание, остановила сердце… Ничего. Ничего похожего на время. Зато почувствовала, что в комнате помимо нее кто-то есть. Кто-то посторонний и…

Она откинула одеяло и рывком села в кровати.

— Мазафак! — вырвалось у нее немедленно. — Вы кто?

И прикрыла рукой рот, сообразив, что спросила глупость. И так ведь ясно, кто перед ней.

Это был мужчина зрелых лет, худощавый и среднего роста. Лицо гладко выбритое, моложавое, глаза светло-серые, смотрят внимательно. Мужчина был одет в форму, которую носят технические подразделения Военно-Воздушных Сил, почему-то, зимнюю. Меховая куртка с поднятым воротником и эмблемой ВВС на рукаве, ботинки армейского образца, штанины комбинезона на лодыжках застегнуты на клипсы. Правую руку он держал в кармане куртки, левая, свободно опущенная, в черной меховой перчатке, вторую перчатку, поперек, он держал в ней же. Голову его венчала новенькая полковничья папаха серого каракуля с голубым верхом, причем выглядела она так естественно на этом месте, что с первого взгляда было ясно: никакой другой убор товарищу не пойдет. Такие папахи Лимбо видеть доводилось и раньше, но вот кокарду на ней она никак не могла опознать.

Короче говоря, спрашивать не было необходимости: в комнате находится полковник. Настоящий полковник, как в песне. «Откуда здесь полковники? — пронеслось в голове у бедной девушки. — Мне еще военных не хватало!»

Но, главное было даже не в том, что полковник, и что настоящий. Изюминка его заключалась в другом: это был призрак настоящего полковника!

Лимбо сразу поняла, что перед ней привидение. Еще бы, опознать фантом было не трудно, именно по хорошо различимой зеленой ауре, его обволакивавшей, — словно смотришь в ночной прицел, — и, конечно, по явственно ощутимому холоду, им источаемому. Так же, и это важно, ей сразу стало ясно, что с Пырей данный феномен не имеет ничего общего. Ну, разве чуть-чуть.

Она заметила пар, в который превращалось ее дыхание, и, схватившись за плечи, опять задрожала.

И тут ее снова сковал страх. Еще бы ей было не струхнуть! Любого бы на ее месте прошиб озноб. Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что испытывала она скорей даже не страх, а именно жуть. Согласитесь, это разные вещи. Призрак вещь жуткая, да, потусторонняя, в повседневной жизни не применяемая. А ну, как бросится? Ножичком от него не отмахнешься.

Но товарищ полковник смотрел на нее спокойными стальной выдержки глазами и не предпринимал никаких агрессивных действий. Вообще не двигался — только слегка струился в воздухе, кстати, совсем иначе, чем пресловутый альфа, не рассыпаясь на пиксели, а лишь немного подрагивая. То есть, выглядел чуть-чуть туманным и как бы размытым, точно далекая галактика в телескоп, но вполне цельным. Убедившись, что девушка пообвыклась с его присутствием, он махнул ей рукой, явно приглашая следовать за собой.

— Что? Куда вы меня зовете? — спросила Лимбо прерывающимся голосом.

Полковник несколько раз указал ей на дверь.

Лимбо в нерешительности поднялась, запахнула халат. Опять ловушка, подумала она. И сразу отбросила эту мысль, откуда-то пришла уверенность, что никакого подвоха тут нет.

— Я оденусь? — спросила она нерешительно.

Полковник сделал энергичный жест рукой, мол, не надо! И вышел сквозь закрытую дверь. Потом наполовину вернулся и указал на лежавший на стеллаже фонарик.

«Почему он не разговаривает? Не умеет?» — озадачилась Лимбо, но мимолетом, времени на раздумья не было. Она схватила фонарик и, босая, выскочила из комнаты.

В коридоре царили тишина и пустота, ни Нетроя, ни Генри не было видно, ниоткуда не доносилось ни звука, даже телевизор молчал, двери в комнату писателя, а также в буфетную, были закрыты. И это было скорей хорошо, чем плохо, ей еще недоставало снова с кем-нибудь из них тут зацепиться. Хотя, посмотреть, как выглядит теперь господин Нетрой, хотелось. Она вспомнила шишку на его лбу, и теплая волна злорадства и удовлетворения омыла ей душу. Впрочем, до исчерпывающего возмездия, когда бы она сочла свою мстительность утоленной совершенно, было еще очень далеко. Но за этот первый шаг на пути осуществления мести она чувствовала свою признательность к Генри.

Наружная дверь по обыкновению стояла распахнутой, за ней на крыльце маячил зеленоватый силуэт призрака. Какой стремительный, подумала она. Отследив, что Лимбо покинула комнату, полковник, не дожидаясь ее приближения, скользнул вправо и пропал из виду.

Выбежав из дома, девушка последовала за своим призрачным проводником, спустилась с крыльца и зашагала в темноту. Стояла глубокая ночь, безветренная и глухая, над головой в зияющем окулюсе сияли звезды, яркие и чистые, как хрустальные стразы. Ей показалось, это отражение в перевернутом круглом пруду, в черные воды которого она смотрит, запрокинув голову.

Дом, где располагалась паровая машина, и в котором обычно ночевал Генри, издавал глухое ритмичное гудение, Лимбо давно к нему привыкла и воспринимала, как естественный фон. Теперь она оставила котельную за спиной и двигалась в противоположную сторону, куда прежде не заходила. Там, чуть в глубине территории, стоял, светясь в темноте выбеленными стенами, небольшой сарайчик. У входа в него ее поджидал призрак полковника. Когда девушка приблизилась на два-три шага, он указал ей на дверь и, следуя собственному указанию, шагнул сквозь нее внутрь сарая, как перед тем проникал через закрытую дверь ее комнаты.

У Лимбо от маневра полковника слегка закружилась голова. Что я здесь делаю, подумала она. Это какое-то сумасшествие. И, испытывая все ту же задорную жуть от происходящего и, еще большую, от предполагавшегося впереди, потянула дверь на себя. Та оказалась незапертой, и она вошла.

Внутри было темно, пахло, навскидку, пылью, лежалым тряпьем и застойным воздухом. Полковник слабо фосфоресцировал в глубине помещения, как гнилушка, однако полностью рассеять мрак его излучение не могло, поэтому Лимбо включила фонарь. Желтый конус луча выхватил из темноты какие-то емкости, стоявшие в ряд большие бидоны, прислоненные к стене лопаты, прочий хозяйственный хлам. Полковник, по-прежнему молча, указал ей куда-то в угол, когда она, пытаясь пройти туда, задела ногой один из бидонов, раздался глухой гулкий звук, и воздух наполнился запахом масляной краски. После этого он сделался доминирующим.

В самом углу, у стены, на полу стоял большой плоский ящик военного образца, похоже, зеленый, с железными углами и накладными петлями. Повинуясь указанию полковника, Лимбо сняла с ящика на землю стопку пустых ведер, открыла висячие запоры сбоку, после чего осторожно подняла и откинула крышку. Светя фонариком, заглянула внутрь. Сундук оказался заполнен старыми бумагами — папками с документацией, рабочими тетрадями, журналами дежурств, книгами и прочими подобными вещами. Было весьма похоже на какой-то архив. Сверху в нем лежала большая коричневая папка растрепанного вида, на отпечатанной типографским способом этикетке значилось:

Объект 0019093-бис (БОН)

Свод

планов расположения зданий и сооружений,

схемы ограждения и входящих коммуникаций

(Комплект № 1)

Лимбо протянула руку и дрожащими пальцами прикоснулась к папке, погладила ярлык, будто желая удостовериться, не снится ли ей все. Едва полковник убедился, что фолиант никак уже не проскользнет мимо ее внимания, он тут же исчез. Краем глаза Лимбо отметила его движение к противоположной от входа стене, но когда подняла голову, и следа его в сараюшке не осталось, только снаружи послышались быстрые звуки, похожие на слабые электрические разряды. Все быстро стихло, тем не менее, она услышала, как в домике Генри скрипнула дверь. Она немедленно выключила фонарик и затаилась. Через какое-то время дверь скрипнула вновь, и все стихло. Лимбо облегченно выдохнула. Ух, как же она любила все эти шпионские игрища!

Как странно, подумала она полковнику вслед, откуда какой-то призрак знает, что ей нужно? А ведь он действительно знал, раз привел ее сюда. Непостижимо. Она гонялась за информацией целый день, но тщетно, ничего не нашла, ни намека. И после всего, когда она уже была близка к отчаянию, появляется некто… нематериальный, и выдает ей то, что ей нужно. Скорей всего, нигде, кроме как в этом ящике, ничего и сыскать-то невозможно, а? Разве не странно? Странно. Это не могло быть случайностью, таких совпадений не бывает. Понять бы еще, как ко всему относиться, какие силы и с какой целью пытаются ей играть?

Ничего сходу не придумав, она забрала папку и, прижимая ее к груди, полная тягучих сомнений и раздумий, так же никем не замеченная, тихая, как ночная бабочка, вернулась в комнату. Лишь закрыв за собой дверь и привалившись к ней спиной, поняла, что близка к обмороку. Ну, чего ты, глупая, встряхнула она себя. Не кипишуй! Все нормально. Все путем.

Глава 18

Ты меня хочешь?

До утра, конечно же, Лимбо спать больше не ложилась. Да и сколько там оставалось, до утра? Миг! Как ни быстро пронеслась она по двору, все же успела заметить, что небо в круглой полынье над головой уже слегка просветлело — точно в темном пруду у самого дна затеплился огонек. Слабенький, зелененький… Это значило, что рассвет вот-вот случится.

Лимбо убрала постель, оделась — как мы помним, на ней все это время был накинут один лишь халатик — и, устроившись прямо на полу, под лампой, раскрыла принесенный альбом. Пахнуло сырой, подопревшей бумагой — сладковато-синильный запах. С первого взгляда она поняла, что перед ней такое. Здесь были собраны так называемые синьки, позитивные копии оригинальных чертежей. Грязновато-розовые листы формата А2, каждый по отдельности свернут особым образом, чтобы уместиться под общей обложкой. Из-за этих сверток папка и казалась такой пухлой. Разворачивая все документы подряд, Лимбо принялась разглядывать, что же ей досталось. Сердечко ее затрепетало от радости: да, это именно то, что она искала. Общая схема объекта с прорисовкой контуров всех зданий и сооружений и их привязкой к местности, схема боевого ограждения, какой-то «Сетки 500», как явствовало из надписи поверху чертежа, схемы электроснабжения, водоснабжения и водоотведения, и прочее. Ну и, какие-то сводные таблицы в конце.

Так-так, возрадовалась она, ну, уж теперь у меня точно все схвачено! И вдруг подумала, что этот альбом у нее легко могут найти. Обшмонают комнату в очередной раз, и найдут, так же, как вчера нашли коммутатор. И заберут, и разрешения не спросят, мерзавцы. Мало того, еще и планы ее раскроют. Она даже представила себе, как это происходит и, не желая такого развития событий, покачала головой. Что же делать?

А вот что!

Она достала смартфон и быстро сфотографировала на него каждый лист, каждую схему. Подумав, таблицы, что в конце, сняла тоже — не помешает. Камера в аппарате стояла очень приличная, что-то под 20 Мп, так что в результате — даже при таком освещении — она была уверена. Но, на всякий случай, проверила, что там у нее получилось. Угу — сказала себе, удовлетворившись результатом. Далее, спрятав телефон, она аккуратно свернула схемы и закрыла папку, и тут заметила на наклейке полустертую надпись, прописью: «Секретно». Ничего себе, удивилась. Откуда в сарае секретные документы? Разве там им место? Как все здесь, однако, странно…

Захватив альбом, она выскользнула из комнаты и знакомым путем снова пробралась в сарай. Там вернула добычу на место, водрузила сверху на ящик ведра и вернулась обратно в дом. На крыльце задержалась, чтобы отдышаться, а заодно и полюбоваться рассветным небом.

Да, посмотреть, на что, было. Ночная тьма таяла, отступала, замещаясь постепенно зеленоватым рассветным сумраком. Причем деревья в отдалении продолжали выступать сплошной темной массой, не разделимой на составляющие, а ближе, на открытом пространстве, над землей плыли туманы. Они закручивались по спирали и, смешиваясь с дымом из трубы, поднимались вверх, где едва заметной розовой оторочкой выделялся круг небес. Дымом же и пахло, дровяным, смолистым дымом. Горевшая над крыльцом лампа под плоским железным абажуром только мешала миловаться природой, и Лимбо, заметив на стене выключатель, принудила его исполнить предназначение. Свет погас, и ей показалось, будто с глаз упала пелена, отнимавшая у взора ясность, а у пейзажа большую часть его прелести. Давно пора было, едва успела подумать она, как знакомым теперь ей скрипом возвестила о своем движении дверь бывшей дизельной, и, вслед за вырвавшимся на волю гулом работающей паровой машины, которую, видимо, никогда не останавливали, на дворе появился Генри.

Он явно только восстал от сна, и потому был в одних штанах, и к тому же бос. Глаза заспаны, волосы всклокочены. Его кожа светилась, будто алебастровая, и Лимбо не могла не отметить его прекрасно развитый торс. А он ничего, подумала она. Очень даже. Генри хотел от души потянуться, но, увидев девушку, сдержался. Обломала, сообразила она. И не только в этом: парень, небось, до ветру вышел.

— Ты чего тут в такую рань делаешь? — спросил он. Подтверждая мысли девицы об обломе его утренних намерений, он окатил ее хмурым взглядом.

— Да так, не спится что-то, — ответила Лимбо. — Вышла вот рассветом полюбоваться. Что, нельзя?

— Кто может тебе запретить? Любуйся. А фонарик тебе, конечно, для того, чтобы зарю подсветить? Чтобы лучше ее видно было?

Лимбо смутилась — про фонарик-то она совсем забыла, и продолжала держать его в руке. Мазафак, подумала она, спалилась!

— Да так, захватила с собой, машинально, когда выходила, — стараясь напитать голос безразличием, сказала она. Пожала плечами и сунула фонарь в карман — с глаз долой, лучше поздно, чем никогда, и все такое. Но Генри, похоже, все же что-то заподозрил. Он расправил плечи и, сунув руки в карманы, с хмурым видом стал озираться по сторонам.

— Знаешь, чего я хочу больше всего на свете? — чтобы разрядить обстановку, спросила она проникновенно.

— Чего?

— Услышать писк комара. Представляешь?

Смутившись, совсем не наигранно, Лимбо замолчала. Пауза несколько затянулась, она почувствовала это. Генри молчал и все хмурился.

— Интересно, а этот забор всегда под током, или его все же отключают? Когда-нибудь, — чтобы что-то сказать, спросила она, наконец. Этот брошенный ей случайный шар оказался удачным, хотя поначалу ей показалось, что нет.

— А что тебе до забора? — тут же встрепенулся Генри. — Уйти хочешь?

— Было бы неплохо. Так, честно говоря, уже хочется убраться отсюда… А тебе самому разве никогда не хотелось выйти за него? Пройтись, погулять?

— Нет. Это вообще-то опасно.

— Да ну? И чем опасно?

— Тем, что там есть другие, как ты говоришь, заборы. Которые находятся, между прочим, под куда более серьезным напряжением.

— И что? Не подходи к ним близко — и все.

— Ты не понимаешь…. Ладно, объясню. Вот это ограждение, вокруг Блока А, оно больше сигнальное, понимаешь? Напряжение небольшое, убить может только при крайне неудачном стечении обстоятельств. Не знаю, каких… Но — всякое бывает. Говорят, кого-то однажды даже батарейка убила — от фонарика, как у тебя. Ну, такое. Но, главное здесь, это сигнализировать о нарушении периметра. Работает на разрыв, или выдает сигнал при замыкании двух нитей. И да, пульт управления тут у меня стоит, внутри. Он тыкнул оттопыренным большим пальцем через плечо. — Если что, могу отключить.

— Почему не отключаешь?

— Так, шеф сразу узнает. Лучше не делать этого.

— Заругает?

— Нет, он не ругается.

— А, сразу экзекуция? Понятно…

— Просто не имею права его подводить. К тому же…

— К тому же что?

— Те другие заборы, про которые я говорил… Здесь раньше был серьезный военный объект, ты в курсе?

— Конечно. Просветили.

— Этот объект был окружен охранным ограждением под названием «Сетка 500». Охранным, сечешь? Рабочее напряжение 10000 вольт. Никто, попавший на эту сетку, ни зверь, ни человек, в живых не останется.

— Ничего себе!

— Да. Этот, как ты выражаешься, забор, продолжает работать по сей день. Он рабочий, понимаешь? Но шеф его еще и усовершенствовал.

— Как? Еще больше напряжение подает на него?

— Зачем, этого вполне достаточно. Нет, он сделал его невидимым.

— Да ну! Ни хрена себе!

— Вот именно. Но и это еще не все. Он может перемещать невидимый забор и устанавливать его где угодно, по своему усмотрению. Вот где ему понадобится, там его и поставит. И, по своему обыкновению, никого в известность не поставит. Прикинь, ты, такая, идешь себе по лесу, радуешься, быть может, что сбежала, освободилась, и вдруг — бац! Вспышка, и ты превращаешься в пепел.

— А вот это уже байки, — выдохнула Лимбо и состроила недоверчивую мину. — Не может такого быть! Чтобы забор передвигался по мановению руки. Чисто технически даже это невозможно. Ну, разве только магия. Но магии заборы не нужны, у нее другие, более изящные инструменты.

— Мое дело предупредить, а ты уж решай сама. Но, чтобы ты знала, я тебя отсюда не выпущу. Даже не проси. Не хочу, чтобы с тобой случилось ужасное. Так что…

— Спасибо за заботу. Кстати, действительно, спасибо! За то, что вчера заступился.

— Это, пожалуйста. Всегда.

— Как он там, кстати? Ну, этот?

— Черепушка целая. Если повезет, мозги на место встанут. Слушай, хочу спросить… Ты, когда утром вышла, ничего необычного не видела? А то у меня сегодня сигнализация сработала. Не пойму, ходит, что ли, кто?

— Ничего такого. Как обычно. Тишина, даже ночные бабочки не летают.

— Зато комаров, как ты подметила, нет. В других местах знаешь, их сколько? Так просто природой, закатом-рассветом, не полюбуешься.

— Да, знаю. Ладно, пойду, подумаю над твоими словами. Про блуждающие изгороди и прочие чудеса. Прямо какой-то хоррор тут вырисовывается. Ну, я люблю хорроры. Может, еще и посплю до завтрака… Вот еще, хорошо, что вспомнила… Мой коммутатор все еще у тебя? Он мне нужен. Забрать бы…

Генри смущенно засопел, лицо его вспыхнуло, запунцовело, будто именно оно ответственно за сегодняшний рассвет. Ладони прямыми плашками, изображая семафор, задвигались беспорядочно.

— Эта, ты уж сильно не ругайся, — выдавил, наконец, он из себя объяснение. — Но шеф приказал…

— Что? Что еще он тебе приказал?

— Вот… — Генри, совладав на время с левой рукой, указал ей на небольшую кучку пластикового мусора.

— Что! Лимбо сбежала с крыльца и склонилась над указанным артефактом. Конечно, она сразу опознала останки своего девайса. — Мазафак! — закричала она. — Ты что, разбил его? Топором своим ужасным, так?

— Шеф приказал… — повторял парень единственное свое оправдание.

— Идиот! Мудак! — не стеснялась в выражениях Лимбо. Все-таки она рассчитывала заполучить коммутатор обратно, но теперь, твою мать, придется как-то обходиться без него. Уже окончательно. Мазафак! — Такой ты друг, да? — всю свою горечь, все презрение вложила она в слова, обращенные к Генри. — И ведь это он еще на меня глаз положил! Положил, да? Вот теперь тебе что-то от меня обломится, понял? Она ткнула ему под нос свой остренький, точеный и, черт его раздери, изящный кукиш. — Вот! А теперь, исчезни с моих глаз! Видеть тебя не могу! Сдохни!

И, не дожидаясь исполнения Генри ее воли, сама бросилась в дом и заперлась в комнате. Внутри у нее все клокотало, она была просто вне себя от ярости. Какого хрена, думала она. Кто позволил? Мало того, что аппарат стоил немалых денег, так он же ей был реально нужен! А этот мудила, теленок бессловесный, его топором! Тебя бы топором, тварь!

Мало-помалу, однако, она успокоилась, и стала размышлять здраво — уж в умении это делать ей не откажешь. Во-первых, она, конечно, понимала, что Генри находится под полным контролем Пыри, под его внешним управлением, противостоять которому не в силах. Во-вторых, как ни крути, ни на кого другого, кроме как на этого, по сути, марионетку Пыри, на его помощь, ей надеяться не приходится. А без этой помощи ей то, что она задумала, не провернуть. Значит, с Генри ей придется мириться. И, более того, надо, пожалуй, побороться за него с Пырей, постараться каким-то образом перетянуть парня на свою сторону. Как побороться? Какие у нее есть козыри? Не так уж много, козырей. Всего один. Два… Вопрос, как ими распорядиться? Не переиграть бы в итоге саму себя.

Не собираясь больше спать, хоть раньше и были такие мысли, Лимбо улеглась на кровать и, достав телефон, принялась рассматривать добытые ночью схемы. Прямо скажем, рисунки были мелковаты, и разобраться в них было довольно сложно. Хотя, с другой стороны, экран ее смартфона был не намного меньше экрана коммутатора — да восстанет он из обломков в следующей своей жизни! К тому же, на зрение она пока что еще не жаловалась, так что — как-нибудь справлялась.

Вот так, понемногу, увеличивая последовательно мелкие фрагменты, она и стала пропускать сквозь себя информацию, анализировать.

Конечно, перво-наперво, ей необходимо было определиться, где, черт возьми, этот кооператив угнездился? Почему-то она сразу отбросила территорию за пределами «Сетки 500». Нет, ведь реально, таким мощным образом охраняют самое ценное из имеющегося, и скорей всего именно на это наложили лапы — или что там у них? — Пыря сотоварищи. Она передвинула изображение по экрану и, растягивая его пальцами, стала дотошно разглядывать. Сначала прочитала сверху рисунка мелкую надпись — Основная территория. Хм, подумала, действительно, основная. Нашла, где в охраняемую зону входит дорога, и пошла вдоль нее. Быстро выяснила, что объектов, к которым дорога подходит, не много. Три. Два из них, № 2 и № 3, на схеме оказались хорошо прорисованы, со всеми архитектурными особенностями. Но вот третий объект, обозначенный как 1бис., на чертеже был определен только невнятным контуром, абрисом, к которому с двух противоположных сторон подходили автомобильные дороги. То есть, выглядело это, как дорожное полотно с немотивированным разрывом посередине. Что еще за разрыв! Ясно, что за разрыв. Вот оно, то, что нужно, подумала Лимбо. Бункер!

По другим схемам Лимбо определила, что к сооружению 1бис был подведен подземный электрический кабель, и, кроме того, вокруг него была сооружена целая система дренажа, видимо местность, на которой объект расположили, оказалась если не заболоченной, то богатой на грунтовые воды, поэтому от подземного объекта их следовало регулярно отводить.

Итак, подземный бункер. Как в него забраться? Какие имеются варианты? А они, вообще, имеются?

Но тут обнаружилась еще одна проблема. Все схемы были изготовлены много лет назад и не имели привязки к географическим координатам. За исключением ориентации по сторонам света: север — юг, запад — восток. И на них, ни на одной, не был отмечен Блок А. Лимбо открыла на смартфоне компас и проверила, работает ли. Компас работал и, судя по ее собственным ощущениям и наблюдениям — в какой стороне солнце встает и где заходит, — работал, в общем, верно. А местоположение? Она переключилась на геолокацию и через минуту благодаря связи со спутником имела свои точные координаты. Хорошо, зафиксируем. Значит, что? Что дальше?

А дальше надо было найти спутниковые снимки этой местности, определиться на ней хоть примерно, и соотнести снимки с картой. Определить на карте свое местоположение, координаты-то есть, и потом наложить на карту схемы из альбома. Все это вполне можно сделать. И вот тогда все станет ясно, тогда уж можно будет строить конкретные планы.

К моменту, когда Лимбо закончила свои предварительные изыскания и пришла к первым выводам, совсем рассвело. Солнце поднялось над вершинами деревьев и от щедрот своих заливало землю жидким золотом. Окно в комнате Лимбо смотрело строго на восток, поэтому и спальня ее также оказалась заполнена живым огнем под самый потолок. На душе у нее в этот миг было радостно. Впервые за много дней в сердце поселилась надежда — конечно, это не могло не радовать. Даже невзирая на потерю коммутатора. За это Генри еще ответит. Может быть. Посмотрим, как его наказать. А лучше, как использовать. Она спрятала телефон в надежное место — под грудь, во внутренний карман куртки, и распростерлась на кровати, намереваясь подремать часок, когда ощутила первый укол боли. Голова снова начинала болеть. Виски сдавило, отпустило, снова сдавило… Мазафак, подумала она, мой личный палач взялся за старое. Он, сука, не может долго отдыхать. Она встала, проглотила две таблетки анальгина и, зная, что не поможет, улеглась обратно. Проверила свою защиту — да, голубой становился все ярче, интенсивней, верный признак, что внешнее давление нарастает. Сделать еще нужно так много, а времени так мало. «Пыря, Пыря… Встречу — убью»! — подумала она, прикрыв глаза рукой.

Проснулась, а, точней, очнулась от своего болезненного забытья она часа через два. До полудня было еще далеко, однако утро утвердилось уже в полном расцвете сил, и благоухало, и переливалось, и сияло, вот только что — немотствовало. Лимбо, вообще-то, любила лето, любила ощущать себя, свое тело, населенное и одухотворенное душой — в лете. Ей казалось, что этого ощущения достаточно для вечной жизни. Да, собственно, оно и есть жизнь вечная. Жизнь дается в ощущениях, верно ведь? Дается… Отнимается тоже через них. Она прислушалась к своим. Голова вроде больше не болела, но состояние было… Как бы его охарактеризовать? Был у нее когда-то друг, — ничего такого, просто знакомый, рассказывал на одном телеканале про погоду. Так вот он, когда его спрашивали, как, мол, дела, часто отвечал — пасмурно! Вот — пасмурно — это то, что творилось сейчас с ней. И так же погано!

Она хотела встать, но вдруг одна мысль пронзила ее, буквально пришпилила к постели и парализовала. А вдруг, подумала она, я, как только спущу ноги на пол, сразу наткнусь на этот забор, невидимый и смертельный. Что если, пока она спала, Пыря перетащил его сюда и установил прямо в комнате? Поперек, от стены до стены? Изолировал, отрезал ее от остального мира? Она и шага ступить не успеет, как все с ней будет кончено. Вжик! — и только пепел завьется по воздуху. Если смерть действительно приходит в ощущениях, то такая, должно быть, ужасна.

Она почувствовала, что ее обдало потом. Сердечко замерло в леденящих объятиях ужаса, и решилось пойти вновь лишь через минуту, пробуя материю жизни осторожно, через раз. Дура! Малодушная дура, обозвала она себя и порывисто встала на ноги. От этого быстрого движения кровь зашумела в ушах, и голова закружилась так, что пришлось ухватиться за спинку кровати. Но страх пропал.

Лимбо зашла в буфетную и, стоя, выпила там стакан молока. Потом, на крыльце, закурила Капитана Блэка. Курево после молока оказалось совсем не в кайф, но, что поделать, она нуждалась и в том, и в другом. Не успела, однако, она сделать и пары затяжек, как из того самого сараюшки, который она посещала минувшей ночью, вышел Генри. Слегка напрягаясь, — только слегка, силач такой, — он нес перед собой на прямых руках, держа его за качающиеся ручки по бокам, зеленый армейский ящик. Подойдя к дверям котельной, он опустил ящик на землю и повернулся к Лимбо.

— Ты это, не сердись на меня, — сказал он просительно. — За коммутатор. Я сам бы не стал его ломать, правда. Но я лицо здесь подневольное, что велят, то и делаю.

— Ладно, забей, — ответила Лимбо — примирительно, правда, выдержав паузу длиной в затяжку. И спросила в свою очередь, указывая на ящик движением острого подбородка: — Что это ты такое приволок?

— Да так, кое-что надо в печку бросить. Давно говорили, да я забыл. Шеф вот напомнил…

«Эк, я, молодец, ловко успела», — обрадовалась и похвалила себя Лимбо. И тут же озаботилась: а вдруг там еще, что интересное есть? Надо же было все проверить…

— Хочешь, помогу? — спросила она вкрадчиво?

— Нет, нет! — замахал на нее руками Генри. — Я сам справлюсь. Ты иди лучше, а то шеф уже здесь, давно, и он не в духе.

— Шеф, говоришь? Ладно, пойдем к шефу.

Демонстрируя свое истинное отношение к начальству, Лимбо с презрительным выражением лица щелчком отбросила окурок в сторону. Оттолкнувшись от стены, к которой, прислонясь, стояла, она сунула руки в карманы и вошла в коридор, решительно, едва сдерживая нетерпение, как входит Он в Нее. Этот образ явился ей в эмоционально-чувственном воплощении, без конкретной визуализации. «Не в духе он, епаньки, — проворчала она. — Щас я тебя взбодрю!»

На пороге аппаратной она остановилась, жмурясь от зуда немедленно устроить Пыре головомойку и предвкушая ее. Но, оглядевшись, в комнате никого не обнаружила. Не было его там! А где же он делся? Вот, блин, неуловимый Джо! Ну, оно и к лучшему, подумала. Нет — и не надо. И гора с плеч. Значит, можно заняться своими делами.

Она села за монитор, включила компьютер. Та-а-ак, что же ей нужно было? Да, привязка к местности. Надо найти онлайн-карту местности, конкретно — окрестностей города З., и на ней точку с определенными координатами. Теми, что вбиты в ее телефон. Она запустила браузер, и уже было потянулась за телефоном, как вдруг почувствовала, что не нужно этого делать. Только не сейчас. Потому что в комнате она все же не одна. Теперь Лимбо отчетливо это ощущала. Едва она начала что-то делать, как тотчас тот, кто скрывался поблизости, проявил себя резко возросшим интересом к ее действиям. Вот этот интерес она и уловила.

И где эта сволочь? — задала она себе сакраментальный вопрос и, не меняя положения тела, лишь скашивая глаза по сторонам, стала обследовать пространство. И вскоре заметила кое-что. Что-то неопределимое, тень-полутень, двигалось мелкими перебежками, скользило по стене слева от нее. Где же еще ему быть, хмыкнула Лимбо. За левым плечом, как и положено.

Она снова закурила и, не подавая вида, что обнаружила соглядатая, но, в то же время, не упуская его из виду, стала беспорядочно и быстро прокручивать туда-сюда наугад открытую страницу поисковика. Вскоре она заметила, как тень на стене забеспокоилась. Так-так, поняла она, очень хочется узнать, чем я интересуюсь, и вообще, что делаю, а тут такой облом, все быстро крутится, ухватить невозможно. А вот такое тебе как?

Лимбо, зажав сигарету в углу рта и прикрывая глаз от облизывавшей щеку струйки дыма, набрала в строке поиска слово «Пыря» и щелкнула по клавише ввода. Когда появились результаты, она в верхнем меню выбрала «Картинки» и, когда галерея открылась, принялась лениво ее прокручивать. Ничего себе, пробормотала она, впечатлясь увиденным.

Неожиданно для себя она обнаружила, что Пыря — образ собирательный, а никак не конкретный. Им величают и в этом образе представляют всех, кого не лень. И мальчиков, и девочек. Больше всех, конечно, доставалось тому, кого больше ненавидели, кто олицетворял собой верховную власть. Чаще всего эти шаржи были сделаны зло и неумно, и почти всегда — неумело. Лимбо на мгновение даже пожалела, что использовала этот мем, потому что больше всего в жизни не любила маршировать с кем-то в одном строю, но… Но, черт возьми, здешний Пыря этому имени соответствовал более, чем какому другому. И он доказывал это неоднократно. Например, в этот самый момент.

Пыря, кстати, тоже заинтересовался мелькавшими на экране картинками. Но что-то ему не позволяло как следует их разглядеть из-за плеча Лимбо, поэтому, когда она зажмурилась на мгновение в последней затяжке Капитана Блэка, он перемахнул прямо на стол и затаился на нем в образе небольшого мотка кабеля USB. Такая себе мимикрия.

Лимбо, конечно, сразу заметила, чехарду с предметами на столе. Слишком много их стало, даже лишние появились. Ничего-ничего, а вот сейчас я тебя, — мстительно подумала она. Не подавая виду, твердой рукой, она спокойно придушила окурок в пепельнице, а потом схватила клавиатуру и, вскочив на ноги, принялась колотить ей по поддельному кабелю. Делала она это с воодушевлением и радостью, постепенно входя в блаженное состояние исступления. Вот так тебе, вот так, твердила она. Каково? Нравится? Она поднимала биту высоко над головой и, на выдохе, с надсадным уханьем опускала ее на стол, и уже даже не видела, есть ли что-то там, куда она била, распалившись. Устройство ввода не выдержало экзекуции, быстро раскололось, тут же в разные стороны полетели клавиши, куски и осколки пластика.

— Эй! Эй! Эй! — заголосил Пыря, являясь в своем привычном виде посреди комнаты. — Прекратите это немедленно!

— Ах, это вы! — притворно удивилась Лимбо и бросила остатки клавы под ноги альфе. — А мне показалось, гад какой-то заполз… Куртка, в которой она была, от интенсивного махания руками задралась вверх, а грудь наполовину вывалилась из лифчика, поэтому она со зверским выражением лица, пресекая потенциальные остроты и замечания, принялась все одергивать, засупонивать и втискивать в узкие рамки. Ну, что ты пялишься, придурок, негодовала она, что пялишься? Только ощутив под ладонью плоскую спину телефона, слегка успокоилась и сбавила обороты.

— Не гад никакой. Не гад! — отверг Пыря предположение. Он отпрянул от остатков рухнувшей перед ним оргтехники и стал, в свою очередь, поправлять галстук. — Мы это, мы! Что вы, вообще говоря, себе позволяете?! Какой вандализм!

— Возвращаю вопрос вам. Мой коммутатор вы по какому праву разнесли? И с какой это стати вы тут из себя ниндзю разыгрываете?

— Мы на службе. Поэтому.

— А вот, что нечего вам с вашей гребаной службой женщину пугать, об этом вы не подумали?

— Нет, не подумали. Мы вообще не рассчитывали, что такая бурная будет реакция.

— Теперь знайте, что такая она будет и впредь. И это еще цветочки! Одно хорошо, заодно уж выяснила, как от вас отбиваться. От вашего давления идиотского. Как начнете снова меня геноцидить, я сразу сюда — и, слово даю, разнесу к ебеням всю вашу аппаратуру. Будет здесь и тихо, и темно, и ни гу-гу. Это предупреждение, понятно? Где другую возьмете?

— Не волнуйтесь, у нас есть кое-какой запасец. Мы все же умеем и ходы просчитывать, и последствия предугадывать — подготовились к возможным эксцессам.

— Уверяю, я способна крушить быстрей, чем вы будете доставлять свежую оргтехнику.

— А если…

— А если будете доставать, суну голову в забор. Не забыли? Я предупреждала. Или отключайте там электричество. Но на это вы не пойдете, правда?

— Послушайте, мы ведь тоже можем пойти на крайние меры!

— Например?

— Например, воздействовать на вас медикаментозно.

— Как-как? Медика… Как звучит-то неприлично! Это что, укол? Таблетки?

— Что угодно. Мы готовы. Потому что нам необходим результат.

— А я не согласна! И я протестую. Не желаю, чтобы меня в таком беспомощном состоянии тащили в сеть. И, знаете, если уж на то пошло, я там от вас сбегу.

— Каким образом?

— Знаю, каким! И образ, и метод, и пути мне известны. А вы потом узнаете. Но будет поздно.

— Не пугайте, это невозможно.

— Предупреждаю!

— Послушайте, мы, правда, не хотели бы вас принуждать. И ссориться с вами не хотели бы — уж поверьте. Но у нас заканчивается время. Через два дня, так или иначе, мы с вами отправимся туда. Он указал пальцем на светящийся монитор. — Два дня. Готовьтесь. Как будете готовиться, морально, или упражнения какие выполнять станете — на ваше усмотрение. Но, повторяю, через два дня, не позже, мы увлечем вас туда. И он снова кивнул на монитор. — Честь имею!

Именно, честь ты имеешь! — мрачно бормотала себе под нос Лимбо, оставшись в аппаратной одна. Ты хоть знаешь, что такое честь? Фашист! И, кстати, почему два дня? Что должно произойти через два дня? Ответа у нее не было. Надо было у Пыри спросить, подумала она запоздало. И тут же урезонила себя: ага, так бы он тебе и сказал.

Она бродила по комнате, распинывала осколки клавиатуры по углам и со злостью поглядывала на все еще светившийся монитор с целым паноптикумом Пырь на нем. Злилась она, конечно, на себя — прежде всего. Ведь можно же было чем-нибудь другим грохнуть по столу, чем-нибудь, не таким нужным. Нет же, схватила первое, что под руку попалось. И как теперь без клавы обходиться? Что ни говори, а ей самой компьютер был нужен, ой, как нужен, только он без клавиатуры, как евнух, бесполезней телевизора. Лимбо хмыкнула, оценив внезапное сравнение, пришедшее на ум. Ну, да, есть такое дело, согласилась, поразмыслив, она. Вполне себе уместно.

И все же, клавиатура была нужна ей теперь. Немедленно. Поглядев на оставшиеся у стены не распакованными ящики, она решила в них покопаться: а вдруг? Может, как раз их имел в виду Пыря, намекая на имеющийся запасец?

Ее ожидало разочарование, ничего похожего на искомую клаву не обнаружилось. Зато… А вот это странно. И очень интересно. Она перенесла найденную коробку на стол. На верхней ее крышке значилось: Электронный цифровой счетчик времени — реле JDM9-12. Так, пробормотала она, реальная китайщина. С подобными устройствами она была поверхностно, но знакома, понимала, что это такое. Под крышкой обнаружились, тщательно завернутые в оберточную бумагу и уложенные в отдельную ячейку каждый, точно елочные шары, шесть приборов. Лимбо вытащила один и развернула. Небольшой, 5 на 5 сантиметров черный пластмассовый кубик. Она нажала на кнопку, сразу зажглись зеленые цифры дисплея. Надо же, батареечки свежие. Выставляй нужный интервал, включай отсечку, и вперед. Да, то и есть. Взрыватель электронный. Хорошая штука, и в том, что она задумала, ей точно может пригодиться. При условии, что удастся раздобыть и взрывчатку. А где ее раздобыть? Вопрос…

Она едва убрала взрыватели в упаковку, а ту вернула на место, как в коридоре раздались шаги. Она еще подумала, а не перепрятать ли это богатство в другое, более надежное, место, решила, что идея хорошая, но тут на пороге нарисовался Генри, и реализацию идеи пришлось отложить. В руках Генри держал новенькую клавиатуру.

— Ух ты, — сделала вид, что удивлена, Лимбо, — где ты их берешь?

Генри хмыкнул:

— Места знать нужно.

— И ты, естественно, знаешь. Или сам их мастеришь, в своей кандейке?

Генри снова хмыкнул.

— И то, и другое, — сказал он. — Разным приходится заниматься. Слышь, ты это, не ломай больше ничего, ладно?

— Чего это? — вскинулась Лимбо. — Вам можно, а мне нет? Так не пойдет. Да и тебе какая разница?

— Мне шеф поручил, уговорить тебя не портить имущество. А то, сказал, вместо тебя меня накажет.

— Вот тварь! Изверг! Ему бы только кого-то мучить.

— Есть такое, — согласился Генри. — Особые методы воспитания.

— Как ты его только терпишь?

— Не знаю. Как-то. И еще он интересовался, что такое с господином писателем приключилось?

— Кстати, да! Как там господин писатель?

— Жить будет.

— А что ты Пыре, то есть — шефу ответил?

— Ничего. Предположил, что господин Нетрой, должно быть, нашел приключение на свою голову.

— А он что?

Генри дернул плечом.

— Похоже, не удивился. Во всяком случае, больше ничего не спрашивал.

Они помолчали, чувствуя взаимно, что между ними наметилось, возникло и крепнет легкое чувство приязни. Точно особый ветерок проник в комнату и, облетев вокруг них и раз и два, связал чем-то прочным, хоть и незримым. Генри смотрел на нее — и не смотрел, краснел то и дело, отводил глаза. Какой дурак еще, думала она, какой дурак. Совсем пацан ведь. Момент был странный, шаткий. Лимбо разрушила его, спросив:

— Послушай, ты часом не знаешь, что у вас тут намечается через два дня?

— Через два дня? — удивился Генри. Задумался и, отрицая, помотал головой. — Вроде ничего. А почему ты спрашиваешь?

— Шеф твой намекал. Мол, через пару дней что-то такое, та-та-та, надо спешить. Не слышал?

— А! Ну, может быть… Военные, говорят, вновь зашевелились вокруг. Может, они?

— Почему они зашевелились?

— Так, эта, сигнал же на спутник пошел. Наверняка его засекли. Забеспокоились. Решили проверить, что за сигнал? Почему? Кто разрешил?

— Да, да, да, может быть… Так что, они рейд сюда планируют?

— Мне про то не ведомо. Но раз шеф говорит — он может знать. У него есть источник. Только ты это… Я тебе ничего не говорил.

— Ясный день! Можешь не предупреждать. Останется между нами. И она так посмотрела на парня, что тот вконец смутился и, оставив клавиатуру на столе, сбежал.

Что ж, подумала Лимбо, этот раунд за мной. Однако ей нужна была вся партия. А для этого предстояло еще очень много сделать — и очень сильно постараться.

Она подключила к компьютеру новую клавиатуру и, слава богу, он принял ее в свой состав благосклонно. Кооптировал, ага. Новое оборудование готово к работе. И то хорошо. Что теперь? Запустила Всемирную картографию и забила в поиск координаты. Программа долго не думала, через пять секунд выдала результат. Лимбо нашла на карте Загубинск, город З., Магистраль, за ней, к северу, увеличив масштаб, обнаружила Пионерку. Странно, но грунтовая дорога, по которой они с мальцами на джипе выехали из Пионерки в лес, на карте тоже была. Хотя, чего удивляться? Ведь эти карты рисуются на основании снимков из космоса, а оттуда все видно. Даже козьи тропы, и те. Потихонечку протягивая дорогу по экрану влево, она нашла место, где ее пересекает ЛЭП. Ну, из космоса не засечь, что проводов на мачтах нет, зато мачты видны отлично, вот они и продолжают рисовать линию. Однако к северу от дороги ЛЭП неожиданно терялась, будто погружалась в лесное море, растворяясь в нем без следа. Вообще, если приглядеться, вся эта местность на карте выглядела размытым, неясным пятном без каких либо приметных особенностей. Только в самом центре ее метка, значок, их точка координат.

Что ж, значит, нужно воспользоваться схемами из папки. Она выбрала самую общую, на которой объект имел привязку и к участку дороги, и к ЛЭП, и загрузила ее в компьютер. Потом совместила два изображения. Получилось. Теперь можно было реально представить, где что, и где по отношению ко всему они находятся.

ЛЭП на плане смещалась влево, на трансформаторную подстанцию, от нее запитывался весь городок с казармой, столовой и разными служебными помещениями. Это все находилось несколько в стороне и за пределами основной зоны, закрываемой «Сеткой 500». Эта часть объекта была подключена к подземному кабелю, он на космических картах, конечно, не отражался. Подземный же, спутники так глубоко не копают. Пока, во всяком случае. А вот их точка, Блок А. Она замерила кратчайшее расстояние до боевого ограждения объекта, получилось 1640 метров — если двигаться строго на северо-восток и по прямой. А как же это возможно, строго двигаться? Дороги-то нет, придется сквозь лес пробираться. Еще не известно, что здесь вокруг за буераки, реки, раки…

Она подумала, а не проще ли будет разрушить подводящий кабель? Рубануть, и все! Или рвануть. Чтоб не связываться с «Сеткой»? Мысль была заманчивой, но, прикинув все, она ее с сожалением отмела. Где ей искать этот кабель? И как до него добраться? Лопату у Генриха взять? Или уж попросить его самого покопать? На пару с Пырей? То-то же. К тому же, кабель можно восстановить, или даже завести другой. Кстати, может и резервный быть — сразу при необходимости переключатся. Нет, как ни печально, а придется лезть в самое их осиное гнездо. Чтобы сделать, как следует, уж раз и навсегда.

Чувствуя в груди холодок от принятого решения, от мыслей, и того, что делает, она скинула последнее полученное изображение себе на телефон, а с компьютера, наоборот, все удалила и подчистила, чтобы не осталось никаких следов. Медленно, но уверенно она продвигалась к намеченной цели, это и радовало, и опьяняло немного, и, конечно, придавало чувствам легкий аромат ужаса. Да не легкий, прямо можно сказать, вполне ощутимый душок. Игры со смертью — они такие, игры, не на каждый день. Неизвестно, какое у искушения послевкусие, но на текущий момент все другие запахи эта забава отбивает. Да. Горький миндаль, вот что, если брать аналогию. Горько так, что разум отшибает, но легко привыкнуть и подсесть.

После, закурив, она сидела в тишине и одиночестве, вытянув и скрестив под столом ноги, сложив руки на груди. Она держала сигарету в тонких пальцах перед лицом и отводила ее в сторону всякий раз, чтобы выпустить в пустое пространство перед собой дым из легких, и холодно, методично обдумывала, как ей поступить с Генри. Он был ей нужен. Ей необходима была его помощь. Собственно, для него у нее имелась специальная роль, без выполнения которой трудно было рассчитывать на успех. Кроме того, что немаловажно, она просто хотела забрать его отсюда, увести, спасти — как угодно, только бы он не оставался лишней минуты под властью и влиянием Пыри, этого злодейского гения. Не для себя она хотела его сохранить, вовсе нет. Ну, хорошо, может быть, да, может быть, хотя все же — вряд ли. Она предполагала, она видела, проницала для Генри совсем другую миссию. Но для этого — для начала — ей надо было полностью перетянуть парня на свою сторону. И она, пожалуй, знала, как это сделать. Во всяком случае, стоило попробовать.

Старое доброе соблазнение.

У женщин ведь недаром имеется особое оружие, практически безотказное, которое они в нужный момент всегда могут обнажить. Такой каламбур получился. Типа того, ха-ха.

Если учесть, что он и так запал на нее, и не отходит от окна душевой, и почти не скрывает своего — не будем называть это пороком — интереса, соблазнить его будет не так уж трудно. Надо всего лишь легализовать его увлечение, перевести из области тайных и болезненных переживаний в сферу реальности, прямо проговариваемой и достижимой. Показать чуть больше, пообещать еще больше, все, но в будущем. Единственная сложность, которая ей виделась, это перекрыть, пересилить влияние на него Пыри, которое уже есть и никуда не делось. С этим возможны проблемы, но есть надежда, есть, что и в этом случае любовь — будущая, и вожделение — нынешнее, окажутся мощней тупой принуждающей силы.

Легкая улыбка коснулась ее губ. Лимбо почувствовала себя немного Матой Хари. Или кем? Танцевать, во всяком случае, она не собиралась. Хотя, конечно, если можно было бы отделаться только танцем живота — сплясала бы, в восточном стиле.

Она допоздна засиделась в аппаратной, за компьютером, даже посмотрела старый боевик с Джейсоном Стэтхэмом, чего давно не делала, а после еще повалялась на кровати в комнате, втыкая в телефоне. Тянула время. Тут ее заинтересовала одна вещь. Ведь она отсутствовала уже сколько? Больше недели. И за это время, если судить по почте, которую она имела возможность проверять даже здесь, ее никто не искал. То есть — совсем. Она словно выпала из той реальности, и место, которое она занимала, конкретно подчистили, не оставив никаких следов, ни в памяти тех, кто ее знал, ни материальных. Даже блог ее заглох, точно это не раскрученная медиа точка, а страница-однодневка, на которую никто не обращает внимания. Она, кстати, и сама перестала писать туда, но у нее хоть уважительная причина имеется, она, блин, в лесу находится. Зато подписчики ее удовлетворились последним сообщением, что, мол, уезжаю, до скорой встречи, чмоки-чмоки, и не оставили с тех пор ни единого тревожного коммента. Хотя раньше, стоило замолчать на полдня, тут же слали возмущенные письма Странно, не правда ли? На этот счет имелись два объяснения. Либо она действительно вывалилась из реальности и затерялась невесть где, в чужой безразмерности, что, согласитесь, маловероятно, либо… Либо это матрица позаботилась обо всем. На каком варианте ей остановиться? Эй, у кого-то есть соображения?

В душевую Лимбо вошла, когда синева за окном достигла концентрации черного. Она сразу поняла — по взведенному положению коробки на окне, — что клиент давно на месте, а по вполне ощутимому напряжению сексуального поля, потрескивавшего разрядами и пробивавшегося сполохами, что и вполне созрел. Ну что ж, сказала она себе, приступим. Не спеша и благословясь.

Она развязала поясок, медленно сняла халат и повесила его на вешалку. Стараясь держаться к окну спиной, включила воду и встала под душ. Хоть воды, подумала, вволю, можно не экономить. Вот, кстати, да, воду она беречь не намерена. Хотя, может, и следовало бы. Откуда они ее берут? Качают из скважины? Ну, это забота Пыри. И Генри. Генри…

Какие бы мысли не вертелись в ее голове, она ни на миг не забывала про Генри. И, надо признаться, это был странный опыт — выставлять себя напоказ обнаженной. Первый ее опыт такого рода. Прислушиваясь к себе, она с удивлением обнаруживала, что представление и самой ей доставляет странное, несколько болезненное удовольствие. Она чувствовала, как горит и покалывает, возбужденная кожа, как пробегают по ней электрические — или эротические, как их отличить? — волны, проникая вглубь, и касаясь мест, которых просто так, без необходимости лучше не касаться. А необходимость, в этом нужно было себе признаться, уже возникла и постепенно росла. Да, собственно, вскоре она почувствовала, что стала мокрой — не от одной лишь воды, и скользкой — не только от мыла. Стало трудно дышать, грудь налилась, отяжелела, а соски вновь схватились и затвердели, как фисташки. Она их очень медленно потрогала, помяла пальцами, и, показалось, соски зазвенели бубенцами, трансформируя свой малиновый звон в дрожь и сладостное предчувствие в животе и ниже, где влажно и скользко.

Она не поворачивалась к окну лицом, но и так, краем глаза, видела, замечала сияние глаз Генри в углу за окном. Ладно, подумала, пора заканчивать. Вдруг губка, разлетаясь клочьями мыльной пены, выскользнула из рук, да прямо на решетку, и она, не задумываясь, машинально, быстро наклонилась за ней… И тут почувствовала, что ее буквально обожгло сзади… снизу… там… Опа, сказала она себе, что ж ты, подруга, так засветилась? Демонстрировать себя Генри именно под таким ракурсом она точно не собиралась. Черт с тобой, подумала, будешь мне должен.

Посчитав миссию в этой части выполненной, она выключила воду, потом резко повернулась и пошла к окну. Не уклоняясь, не пытаясь прикрыться — нагая, как есть. Завершающее дефиле продолжительностью в три шага. Долго ли, их пройти? Ей почудилось, за окном разгорелось сияние, — то глаза Генри распахнулись в немом изумлении. Надеюсь, он заметил не только мою бабочку, думала Лимбо, но… и что-то еще. Впрочем, не будем оглашать весь список достоинств. О других изюминках, пастилках, орешках в глазури и прочих сладостях пусть фантазирует и строит догадки сам. Кажется, с воображением у парня все в порядке. Подойдя к окну, она резко, шлепком, сдвинула коробку в угол, перекрыв обзор, кислород, да что там — лишила кое-кого счастья. А что? Имеет право. Сама наделила, сама и отрезала.

После, в халате на голое и все еще разгоряченное тело, Лимбо вышла на крыльцо. Белый махровый халат, не тот именно, что был на ней в минуты ее несчастья и позора, но точно такой же. В следующей жизни, которая, верилось, будет, она никогда больше не оденет на себя белый махровый халат. Но это потом, а сейчас просто не оставалось ничего другого. Вообще, странное заточение, не правда ли? Халат, душ… И все равно, это заточение, в котором возможно, и даже предполагается, внезапное насилие. Надо скорей со всем этим покончить, решила она.

Лимбо остановилась, чуть расставив ноги, и, выгнув стан, запрокинула голову в какое-то линялое сегодня беззвездное небо. Глубоко вздохнула и замерла, проникаясь блаженством, чувствуя, как вечерняя прохлада, остужая распаренное, горячее тело, забирается под одежду. Студеные шершавые языки проникали к ней сверху, через воротник, вдоль позвоночника, и поднимались снизу, облизывая ноги. Бр-р-р! Хорошо! Даже трепетно. Однако не стоит тут расслабляться. Лепить из пластилина нечто лучше и правильно, пока он теплый и мягкий. Если что, она не себя имела в виду. Или себя, но не в том смысле. В общем, идите к черту!

Она спустилась с крыльца и, зайдя за угол здания, обнаружила Генри там, где и предполагала: на месте преступления. Он сидел под окном душевой, на земле, прислонившись спиной к стене дома. При появлении Лимбо, поднял голову, взглянул на нее каким-то беспомощным взглядом, и опять опустил ее долу. Приблизившись, девушка руками стянула полы халата вокруг бедер, и, сжав колени, устроилась рядом с ним. Никакой опасности она в этот миг не ощущала, и ничего не боялась.

— Понравилось? Представление? — спросила она.

— Очень, — едва слышно выдохнул он.

— Что видел? — продолжила допытываться Лимбо.

— Свет…

— Что-что? — не поняла она. Ей показалось, что ослышалась, но Генри повторил удивительное.

— Я видел свет.

Лимбо опешила. Нет, ей, конечно, было приятно, душу восторгало, и все такое, но не до такой же степени возносить? Даже ее — не следует. Баба есть баба, и не стоит из нее делать этот, объект обожания. Ноги всегда должны оставаться на земле. Или все-таки стоит? В этом случае, скорей всего, да. Мазафак! Как же оно закручивается все странно!

— Послушай, а у тебя деваха есть? Ну, или, может, была?

— Такой, как ты, точно не было.

— Понятно… Она прикоснулась к его руке. — А ты меня хочешь, да? — спросила прямо — и поморщилась. Это слово, это выражение всегда казалось ей каким-то дурацким. Жлобским, что ли. Его произносить, словно шишку врастопырку изо рта вытаскивать. Но другого оборота, другой формулы, похожей по смыслу, ведь нет? Или есть? Какое? Ты меня любишь? Но это, точно, не то.

— Что? Генри явно не понял, о чем она его спросила. Или не поверил своему счастью, тоже вариант. Пришлось повторить:

— Хочешь меня?

— В каком смысле?

— Да во всех, господи! Почти во всех. Она быстро схватила его ладонь и приложила к своей груди. — Вот в каком! Сообразил? И потрогать, и посмотреть, и все остальное.

А он продолжал смотреть на нее максимально отстраненно, из какой-то своей глубины. Боже, какой инопланетянин, подумала она. Но все равно ведь, придется его приземлять, иного пути нет.

— Я хочу… быть с тобой, — сообщил ей Генри свое заветное.

— Вот и славно. Я тоже, это, не против. В некотором роде. Но, чтобы нам с тобой оказаться вместе, тем более, в одном месте и в одно время, ну, типа, условно, в одной постели, придется очень постараться. Понимаешь? В том числе и тебе. Я бы сказала, в первую очередь — тебе.

— Я понял, давно уже: ты хочешь сбежать отсюда.

— С тобой. Только с тобой вдвоем. Но мне нужна твоя помощь. Извини.

— Я готов. Для тебя — что угодно. Но, я уже говорил тебе, что это невозможно. Шеф перекрыл все входы и выходы. Не пробраться.

— Генри, мой мальчик, не так все печально, как тебе кажется, поверь. Ты, главное, слушай меня и делай, как я скажу, и все у нас получится. Выберемся.

— Я тебе верю. Что делать?

— Что делать… Прежде всего…

Она уже засыпала, когда почувствовала, что в комнате стало нестерпимо холодно, температура воздуха упала в одночасье градусов, наверное, на десять. Так ей, во всяком случае, показалось. Что за день такой, насыщенный, возмутилась она, то в жар кидает, то в холод. Свет в комнате она в последнее время не гасила, поэтому, едва раскрыв глаза, сразу увидела товарища полковника.

Призрак терпеливо ждал, когда на него обратят внимание. Установив с девушкой визуальный контакт, он, как и в прошлый раз, поманил ее за собой.

Выбираясь из-под одеяла и неистово дрожа от холода, Лимбо вдруг сообразила, почему полковник одет в зимнее. Ей бы тоже не помешало накинуть на плечи что-нибудь теплое, меховое, но ничего такого в ее распоряжении не было, а имелся один лишь халатик на голое тело, который она и запахнула плотней. Вот почему все норовят заявиться с визитом к девушке ночью, когда она уже легла спать, и не вполне одета? Нет бы, с утра приходили, после завтрака…

На этот раз призрак повел ее не в сарай, а совсем в другую сторону. В аппаратной тоже горел свет, тусклая желтая лампочка, плюс светился монитор, поэтому фонарик не понадобился, хотя Лимбо его предусмотрительно захватила. Войдя в комнату, она сразу почувствовала тревогу, и стала с опаской вертеть головой, выискивая, не прячется ли где ненавистный альфа. С него станется, может и затаиться, изобразив из себя пепельницу или компьютерную мышь. Вот, кстати, как ей быть, если он, черт, действительно явится и застанет ее с полковником? Придется врать, будто думала, что это он и есть, в новом обличье. Перепутала, дескать. Господа, а может, так оно и есть?

Она с опаской взглянула на призрака, но тот вел себя как обычно, спокойно и естественно, если можно так выразиться. Она еще подумала, что этот — этот — уж точно знает, где Пыря находится, и что делает, и не притащился бы сюда, если бы имелась вероятность с ним здесь столкнуться. И она успокоилась на этот счет. И тут поймала себя еще на одной мысли, показавшейся ей удивительной. К призраку она относилась как к союзнику, по крайней мере, и совсем его не боялась. А ведь он — призрак. Тот, который — у-у-у-у! Должен пугать, хватать за волосы и тащить в подвал. Здесь есть подвал?

Между тем, полковник, по ходу, не собирался ее хватать и тащить. Он остановился возле небольшого стенда, висевшего на внутренней стене, и махнул Лимбо, чтобы та приблизилась. Когда девушка подошла, он указал ей на едва заметную защелку сбоку на раме. Едва она устранила это маленькое препятствие, как стенд, крепившийся к стене противоположной стороной посредством пары петель, легко скользнул в сторону, явив то, что за ним скрывалось. Сейф.

Вполне обычного вида, небольшого размера несгораемая касса была вмонтирована непосредственно в стену. Ух, ты! — изумилась Лимбо. Интересно, сколько еще здесь таится секретов, про которые кроме полковника никто не знает? Старый вояка, будто услышав ее вопрос, поспешил раскрыть ей еще один, ткнув пальцем в место, где в углублении за рамой таился ключ.

Лимбо ключ достала и, повинуясь поощряющему жесту призрака, с легким содроганием — а вдруг там такое! — открыла железного медведя.

Нет, ничего такого.

В сейфе имелось всего две полки, на верхней, в кожаной кобуре, подернутой зеленоватым налетом, лежал пистолет, край его рукояти выглядывал из-под оттопыренного клапана. Там же, рядом, она обнаружила две пачки патронов. На нижней полке, как ей показалось, находилось несколько сложенных в стопку кусков обычного хозяйственного мыла, и еще какая-то плоская коробочка. Ну, мыло-то, зачем в сейфе хоронить, подумала Лимбо и, протянув руку, взяла один из кусков. Разглядев маркировку, ненароком вздрогнула: ой! Никакое это, однако, не мыло. Тол! Тринитротолуол. 400 граммов. А в коробке, надо полагать, детонаторы?

— Нарушения нарушаем? — обратилась она к полковнику. — Взрывчатку и взрыватели нельзя хранить вместе!

Полковник кивнул и развел руками, мол, безвыходная ситуация, приходится идти на риск.

— А зачем вы все это мне показываете? — спросила Лимбо. Сомнения терзали ее душу: а вдруг здесь все же какая-то подстава? Но призрак вел себя открыто и, как уже говорилось, естественно. Хотя, что она могла знать о том, что естественно для призрака, а что нет? С человеческой точки зрения — да, вполне. Полковник передвинулся к ящику у стены, в котором, как выяснила еще днем Лимбо, лежали взрыватели, и указал на него.

— Вот черт! — вскричала она. — Вы все знаете! Вы что, следите за мной?

Полковник покачал головой: нет, мол.

— А вы, простите, кто? Я не пойму, какое вам до всего этого дело? Почему вы вмешиваетесь?

Призрак пожал плечами и, показалось, вздохнул. Потом огляделся по сторонам и подлетел к аккуратному, целиком покрытому текстом стенду справа от входа. Последовав за ним, Лимбо прочитала заглавие:

«Инструкция

боевому расчету

пункта управления…»

и в левом верхнем углу, мелко, прописью:

«Утверждаю

командир в/ч….. п-к А.Б. Лунгин»

И размашистый округлый автограф синим фломастером, чернила которого уже слегка поплыли.

— Я поняла, — сказала Лимбо. — Вы — командир этой части полковник Лунгин? Правильно?

Полковник несколько раз кивнул, подтверждая ее правоту.

— Аркадий Борисович? — продолжала допытываться Лимбо. — Нет? Анатолий Борисович? Ну, слава Богу, познакомились. Меня же вы знаете? Кто я такая? Как зовут? Вот. А, скажите, Анатолий Борисович, вы-то сами, зачем здесь? Что вы хотите? Чего добиваетесь?

Полковник Лунгин вытаращил глаза и раскинул руки в стороны — левая в перчатке и зажимает парную.

— Я знаю, знаю! — поспешила сообразить Лимбо. — Вы хотите изгнать неприятеля из вверенной вам части, выполнить свой долг, который не смогли, это, осуществить тогда, ввиду сложившихся чрезвычайных обстоятельств. Верно?

Полковник коротко кивнул, после чего совсем опечалился. Поджав губы, он повесил голову на грудь. Лимбо стало его жалко.

— Я готова вам помочь! — заявила она. — Будем союзниками? Вот вам моя рука! И она протянула ему узкую розовую ладошку. Вдруг поняла, что так делать не стоит, совсем не стоит, и руку одернула. — Ой! Давайте пока так, бесконтактно, — попросила. — Ладно?

— Скажите, — продолжила допытываться она, — а почему вы не разговариваете? Не можете? Почему же в фильмах нам показывают, как приз… прошу прощения, энерго-информационные сущности, разговаривают? И этот, Пыря наш, чешет языком напропалую, не остановить. Такой прямо златоуст. А вы, стало быть, не можете? А как же быть? Если вам понадобится что-то мне сообщить? Как вообще можно с вами связаться?

Полковник пожал плечами.

— Может, через интернет? Вы ведь, наверняка, знаете, что это такое и можете в нем что-то делать? Как-то оперировать… Вы можете? Можете! — вскричала Лимбо, видя пробудившееся воодушевление товарища Лунгина. — Мессенджер? У меня на телефоне стоит Discord.

Едва командир кивнул головой, Лимбо выхватила из кармана гаджет, и он тут же провибрировал в ее руке. Вызывающий абонент значился под ником Командир.

— Привет! — прочитала она сообщение.

— Это вы? — спросила она у полковника.

— Я, — был незамедлительный ответ.

— Послушайте, я в шоке! Как вы это делаете? Ой, не говорите! Лучше, наверное, не знать. Да и все равно, как. Главное, что мы теперь на связи. А, простите, забыла проверить прохождение в обратную сторону. Она тут же набрала текст: — Вы это серьезно?

— Естественно, — быстро напечатался ответ. Полковник покивал головой. Лимбо улыбнулась в ответ.

— Вот и хорошо, — сказала она, пряча телефон в карман. — Необычно, конечно, но, ладно, освоимся. Хорошо, что можем теперь связаться. Осталось два дня. Через два дня я начну выполнять свой план. А вы будьте готовы мне помогать. Договорились?

Под внимательным взглядом полковника она заперла сейф, уложила ключ на место и прижала стенд к стене, чтобы сработала защелка. Потом, когда призрак растаял в своем призрачном мире, она забрала коробку с электронными взрывателями, отнесла ее в сарайчик и там спрятала под грудой тряпья. Все равно собиралась это сделать, так чего уж откладывать? Так-то лучше будет, определила она прогресс общей диспозиции. Тихо прикрыв за собой дверь сараюшки, она вернулась к себе.

Лимбо старалась двигаться быстро и бесшумно, чтобы не потревожить Генри, и преждевременно не возбудить его любопытства. Он хоть и клялся ей в верности, и все такое, но лучше ему лишнего не показывать, и не говорить. В части касающейся, как говорят штабисты. Мало ли что…

Часть III

Обитель печального зла

Глава 19

Сетка в действии

Назначенные для ожидания два дня тянулись долго, а пролетели быстро.

Такой кажущийся парадокс.

А, может, совсем не кажущийся, вполне реальный, настоящий? Кто же не знает, что время всегда так себя ведет, и тянется бесконечно, и заканчивается внезапно, мгновенно, не слушая ничьих увещеваний, не вникая, не входя в обстоятельства, и немедленно проявляет два своих главных свойства: неумолимость и необратимость.

Лимбо одновременно и подгоняла время, потому что не было больше сил терпеть и ждать, и надеялась отсрочить момент истины, если хотите, час испытания, потому что… Мазафак! Да потому что жить-то хотелось, а как удастся выбраться из сложившейся передряги, и удастся ли вообще, заранее предугадать было невозможно.

Пыря, будто чувствуя то же, что и она, вел себя в эти дни нестабильно. Он буквально фонтанировал флуктуациями, причем, судя по всему, неосознанно, и Лимбо насмотрелась на него в разных образах и ипостасях. Однако и он, особенно к концу второго дня ожидания, все больше уходил в себя, в задумчивость, где и предавался меланхолии — если можно так сказать, если подобное определение к нему применимо. Такое его состояние проявлялось в том, что он все чаще выпадал в очевидность обличья бессонницы, переставал фланировать и зависал в самых неподходящих местах то пятном, то сгустком подсвеченной изнутри тьмы. В таком виде он застывал иногда довольно надолго, и нельзя было наверняка сказать, для чего он это делал, то ли просто медитировал, а то ли переполнялся подозрительностью и ударялся в слежку. В общем, Лимбо старалась не терять его из виду и, в то же время, держаться от него подальше. Время парадоксов предполагало и парадоксальное поведение.

В эти дни они почти не разговаривали. О чем говорить-то? Все уж сказано, и каждый остался при своем. Иногда, словно забываясь — или наоборот, опомнившись — альфа начинал истязать ее, пытался пробиться сквозь ее защиту. Тогда она разыскивала, где он окопался, подходила вплотную и демонстрировала ему свой «фак!» — потрясала средним пальцем, пока атака не прекращалась. Иногда альфа делал вид, что он не при чем, что его вообще тут нет, тогда она хватала, что под руку попадется, какой-нибудь предмет потяжелей, и бросала в него.

— Ну что такое! — вскрикивал он в негодовании и отскакивал в сторону, и прекращал, гасил свои подлые эманации. В большом возмущении пребывая, он сверкал и вращал глазами из глубин своего темного естества.

— Плевать! — говорила Лимбо. — Ибо нефиг!

Еще в эти дни Лимбо много думала про Феликса Нетроя.

Тоже, как ни крути, феномен.

Человек неординарный, харизматичный, недаром она потащилась за ним в эти самые ебеня. Конечно, не только за ним, — совпало несколько разных задач — но и он был ей интересен в немалой степени. По большому счету, она на него рассчитывала, надеялась, что такой большой человек, мужчина, поможет в случае чего, поддержит, прикроет, а оно вон как получилось. Все не так вышло, не прикрыл, а покрыл, как жеребец беспомощную клячу. И она теперь не желала ни вникать, ни разбираться, сам ли он на такое решился, или тут влияние Пыри сыграло роль, и если сыграло, то в какой степени. Если ты мужик, умей держать себя в руках. И отвечай за себя сам, за все, что замыслил и натворил. И ты, твою мать, ответишь. Не сомневайся в этом. Сполна. Хоть, может, и не сразу. Но месть тем ведь и хороша, что не спешит к своему адресату.

Вообще, чем больше проходило времени, чем дальше в прошлое отходило проклятое событие, тем больше казалось, что все случилось не с ней. Тем более что и чувствовала она себя уже вполне сносно. Но она знала — это потому, что другие мысли и дела, которых навалилось слишком много, отвлекают, и вообще занимают все ее сознание. И хорошо, что так. Не ко времени, да и незачем отвлекаться от важного грядущего на произошедшее и отдалившееся, что, да, продолжает болеть и саднить, но что изменить все равно нельзя. Знала она так же и то, что едва только разделается с текущими делами, в полный рост встанет вот это, задвинутое в дальний угол. И тогда уж он ответит, потому что такие вещи прощать нельзя, и спускать нельзя, и она не простит, не забудет.

Кстати, Нетрой все эти дни почти не выходил из своей комнаты. Что он там делал — не ведомо, но он сидел там день и ночь безвылазно, а может и выходил, но так, что на глаза ей не попадался. Впрочем, один раз попался — она его даже не сразу узнала. Голова в бинтах, должно быть, Генри постарался, лицо синее, глаза заплыли и превратились в едва прорезанные щелочки. В общем, страх божий. И пусть сидит там, на глаза не кажется! Приятного мало на эту тварь смотреть. И даже если теперь он каким-то образом выскочит, уйдет от возмездия, пусть не радуется, эта удача всего лишь временная отсрочка. Не спрячется, не избежит. Найти человека для нее вообще не проблема, а так, скорей забава. Если что, и под землей достанет.

Зато Генри все время был на виду. Он путался под ногами и смотрел на нее оленьими глазами. Велико было ее опасение, что Пыря обратит внимание на поведение Малецкого-младшего и поймет, что с парнем что-то не так. А там дальше, конечно, ему ничего уже не стоило прознать, что они с Генрихом состоят в сговоре, и выяснить, что замышляется. И вот это было бы фиаско! В конце концов, она отвела мальца в сторону и велела рубить дрова. Вот от этого полена и до темноты! Пока она не скажет, что можно зачехлять топор.

В последний вечер альфа неожиданно куда-то пропал, и Лимбо смогла заняться приготовлениями. После ужина, велев Генри успокоиться и отправив его отдыхать, она, точно сорока в гнездо, перетащила к себе в комнату все свои запасы — толовые шашки из сейфа и взрыватели из сарая. Потом, закрывшись, принялась за изучение минно-взрывного дела, благо связь со спутником работала бесперебойно. Отыскав и проштудировав пару статей соответствующего содержания, она быстро поняла, что все ее представления по этому вопросу были ошибочными. Она-то думала собрать взрывные устройства здесь и в готовом виде нести их с собой, используя по мере необходимости. Однако все наставления говорили, что это форменное безумие. Лимбо всегда чтила правила техники безопасности, поэтому до сих пор, несмотря на свой рисковый характер, оставалась целой и невредимой. Если не считать этого провала с Нетроем. Но, не будем о грустном. В общем, как следует все обдумав, она ограничилась тем, что проверила работоспособность электронных взрывателей, а потом тщательно упаковала все в тактический рюкзак, полученный в свое время от Малецкого.

Малецкий… Вот, кстати, надо еще сообразить…

Она прикинула вес рюкзака на руке, получалось довольно прилично, килограммов пять-шесть. И ведь это еще не все. Никуда не деться, придется тащить на себе. А вот от этого следует избавиться. Она с сожалением посмотрела на свой плюшевый дамский рюкзачок, и тут опять вспомнила, что дел-то у нее до сих пор нет, хотя все сроки прошли. Эта необъяснимая задержка беспокоила ее едва не больше всего остального. Что, мазафак, за фигня? Не могла же она тогда залететь… Или могла? Или просто она чего-то не знает, поскольку была в отключке? Да нет. Нет! Это все психи ее. Черти бы сожрали этого Нетроя, да с потрохами! Уже давно бы отстрелялась и успокоилась, а теперь придется с собой еще и тампоны тащить. На всякий пожарный. И он ведь может случиться, долбанный этот пожарный, потому что — хрен его знает. Вот прихватит посреди, не знаю, леса, или в канаве какой, и что тогда делать? Ложиться помирать? Ждать, пока все пройдет? Ага, ждать. Кто ее ждать будет? Одно слово: мазафак! Она нервно подцепила из рюкзака давно заготовленную пачку тампонов, достала, уже более спокойно, документы, деньги, ключи, сигареты, остальное решительно забросила на стеллаж. Прощай, дорогой! Спасибо за все! Надеюсь, больше не свидимся.

Еще она поставила на зарядку телефон. Подумала, что надо бы подзарядить и фонарик, но розетка в комнате была лишь одна, поэтому она отнесла его в аппаратную и включила в сеть там. Заодно забрала из сейфа пистолет — решила, что огнестрел может пригодиться. Разыскала в ящике стола какие-то плоскогубцы, моток изоленты и тоже прихватила с собой. Вернувшись в комнату, протерла оружие чистой ветошью, проверила, как взводится, и как работает спуск. Патроны были скользкими от смазки и блестели, как маслята, она снарядила магазины и, наконец, зарядила пистолет. Вместе с кобурой также засунула его в рюкзак, а тот, в свою очередь, приткнула на нижнюю полку стеллажа и завалила тряпьем. Если станут искать, конечно, найдут, но так он хоть в глаза не бросается.

Закончив сборы, она, терзаясь сомнениями — не забыла ли что, вышла на крыльцо с сигаретой. Закурив Капитана Блэка, прислонилась по привычке к стене и, пуская дым, стала пролистывать в уме подряд, что сделала, и что еще предстоит сделать, снова и снова.

Самое главное, что осталось решить, так это когда подать сигнал Малецкому. Надо было угадать с вызовом так, чтобы мальцы его появились здесь вовремя, именно, когда ей это нужно. Ей казалось, она была уверена, что Ночной Комбат вышлет людей сразу, едва только маяк заработает. Она так и рассчитывала, что Болек с Лелеком, и другие, конечно, все, имеющиеся в распоряжении Малецкого бойцы — а, вероятно, и он сам — поедут той же дорогой, и станут пробиваться в зону, как и они с Нетроем, вдоль бывшей ЛЭП. И их, несомненно, сразу засекут, и попытаются остановить, начнется перестрелка и поднимется шум, который они наверняка услышат, даже находясь в Блоке А. Пыря, ясное дело, помчится туда, лично руководить действиями своей прирученной гвардии, и оставит на какое-то время ее в покое. Конечно, оставит, что ему еще останется? Сколь он ни пыжился, стараясь продемонстрировать свои сверх возможности, и чуть ли не всесилие, она-то знала, что ресурс его ограничен. Нет, управляться на два фронта для него будет достаточно напряженно. И вот тогда, как пел Цой, действовать будем мы. Кстати, может, и военные подключатся. Знать бы их планы…

Был еще один момент, который сильно ее тревожил. А именно — «Сетка 500». Как ни крути, объект серьезный, так просто от него не отмахнуться, не преодолеть. Она дала-таки себе труд и в один из моментов, когда Пыря оставил ее в покое и куда-то исчез, поискала в сети, что же это за зверь такой, и как добыть его шкурку не обжегши руки. Она совсем не удивилась, обнаружив, что сведений о «Сетке», как и обо всем, что связано с базами хранения, нет никаких. Но она все же нашла кое-что! А как могло быть иначе? На закрытом форуме ракетчиков, где бывшие военные делились воспоминаниями. Очевидно, у них эта штука тоже использовалась. Так вот там они говорили о «Сетке» вполне откровенно, с примерами из жизни и некоторыми техническими подробностями.

Из обсуждения Лимбо вынесла следующее: соваться к «Сетке» нельзя, иначе (сохраняя стилистику оригинала) — пиздец. Уже на подходе к ней начинает действовать шаговое напряжение, что само по себе — тоже пиздец. Наконец, после срабатывания «Сетки» на поражение, она отключается в среднем на три минуты, прежде чем снова выходит на боевой режим. Конечно, на осмотр пораженного участка тут же высылается наряд.

Значит, ей нужно было каким-то образом, во-первых, обнаружить саму «Сетку», которая, по словам Генри, невидима. Далее, надо будет вызвать ее срабатывание, и когда она будет в отключке, но до прибытия наряда, прорезать в ней дыру и проскользнуть внутрь. И как ей это все осуществить? Кто скажет? Ладно, как-нибудь. Она решила не ломать пока головы, а определиться там, на месте.

Докурив, она послала окурок в темноту. Прочертив малиново-оранжевую дугу по воздуху, он рассыпался по поверхности земли ворохом таких же искр, вспыхнул и исчез, проиграв объединенному мраку вчистую. Лимбо вернулась в комнату и еще с полчаса изучала карты и схемы в памяти телефона, намечая пути проникновения в Бункер.

Путей было не много, как она себе представляла, всего один, да и тот довольно призрачный. Зашла в Discord и отправила короткое сообщение абоненту с ником Командир: завтра. И, подумав, что если уж кто и может ей что-то подсказать, так именно он, дописала: расскажите про «Сетку 500», как ее пройти? Уже отправив, подумала, что вот рассказать-то как раз полковник ничего и не может. Пусть напишет, урезонила она себя, это же он может? Или покажет на месте. А, вообще, странная такая фича, общаться с призраком, как с реальным мэном, да еще доверяться ему, как последней инстанции. А что делать? Куда ни ткнись, везде жопа.

Повздыхав и покручинившись над судьбой своей безответственной, бросившей ее без присмотра, она стала укладываться. Включила маячок и наблюдала за тем, как мигает его зеленый глазок — неотрывно, до тех пор, пока не заснула.

А утром началось.

Не с самого утра, Пыря позволил ей еще спокойно позавтракать, а уж потом навалился со всей своей нечеловеческой силой. И тут Лимбо поняла, что этого приступа она, скорей всего не выдержит. Или не переживет, что тоже, согласитесь, не слишком приятно. Альфе, похоже, надоело ждать — а, может, действительно, время на раскачку кончилось — и он пошел ва-банк. Мазафак! — только и смогла произнести Лимбо, а больше ни на какие проявления протеста у нее сил не хватило. Она лишь успела запереться в комнате и, упав на койку, обхватить голову руками и принять позу эмбриона.

Ей казалось, что этот монстр то топчется по ней копытами, то наотмашь бьет по голове чугунными кулаками, не беспокоясь больше о сохранности того, что в голове, находится. То есть, сообразила она, они больше не гонятся за ее цельной и неделимой личностью, а решили урвать хоть немного, что получится, но немедленно. С паршивой овцы хоть шерсти клок — как-то так. Это предположение Лимбо ой, как не понравилось, поскольку неизбежно подводило к следующему выводу: теперь, дойдя до предела ее возможностей, он не остановится, не отступит назад, а сделает еще один шаг. Роковой шаг, за которым для нее лично ничего уже не будет. Потому что не будет ее самой — лично.

Но, пока это было в ее власти и силах, она держалась — до последнего осмысленного вздоха. Хотя больше всего ей хотелось прекратить истязание, отключиться, отдаться. Она цеплялась за голубое свечение своей доморощенной защиты и проклинала все, что причастно к ее мучениям. Себя проклинала сильней всех, конечно, за то, что не хватило ума избежать всего этого. В общем, как обычно. Проклятья и злость давали ей силу продержаться чуть дольше, чем ей удалось бы без них. Дольше, чем можно было ожидать.

А когда в глазах вместо голубого неистовства заплясали джигу кровавые мальчики — тоже довольно интенсивно и замысловато, она сообразила, что время пришло. Или вышло. Ее время закончилось. Она почувствовала, как в носу зашевелились горячие змейки и скользнули наружу. Вот и выход. Когда они вытянут из нее свои хвосты полностью, все и закончится. Хорошо, что не сдалась. До скольки, интересно, она успеет досчитать? До десяти? Раз…

Она досчитала до трех и заблудилась. Потеряла себя где-то в темном пустом лабиринте.

Собственным отсутствием она и воспользовалась, чтобы немного передохнуть. Почему бы не набраться сил здесь, в пустоте, решила она, раз уж все равно ничего нет? И несколько бесконечных мгновений впускала в себя тишину мертвого пространства, его покой и прохладу. Когда воспаление перестало быть невыносимым, и разрозненные кусочки слиплись во что-то единое, ей показалось, будто в узком коридоре лабиринта мелькнул огонек. Мелькнул — и пропал. И опять появился. Наверное, это означало: следуйте за мной. А что еще?

Не прикладывая усилий, единственно только, стараясь не рассыпаться по пути, она последовала за видимым ей одной трассером, послесвечением возбужденной пролетом светляка темноты, и через какое-то время выбралась на свет божий, в сегодняшний день, следовавший за вчерашним, в свою коморку. И, что самое важное, в собственное сознание и собственное естество.

Ей не сразу поверилось, что удалось вернуться обратно, и какое-то время она пробыла между предположениями, тыкалась туда и сюда, прислушиваясь к ощущениям. А когда убедилась, что они стабильны, вздохнула спокойно.

— Здравствуй, подруга, — коротко, но от души, приветствовала она себя. — Ты опять всех навертела.

И это было похоже на правду.

Вокруг действительно стояла тишина и, что самое главное и радостное, присутствия Пыри не ощущалось. Подушка ее была мокра от крови, чему она не удивилась — знала, что все серьезно.

Лимбо стянула полотенце со спинки кровати и, прикрываясь им, пошла умыться. И умой, наконец, свое лицо — вертелось в голове. Похоже, еще продолжало штормить, иначе с чего бы это ее так швыряло из стороны в сторону. Голова кружилась, в голове шумело, ой… Зато боль пропала. Полное отупение, вообще ничего не чувствовала. Нормальная реакция, че.

Умывшись и более-менее приведя себя в порядок, она вышла на крыльцо. Там села, привалившись спиной к стене, закурила неизменного Капитана Блэка, единственного ее помощника и утешителя.

Нет, все же не единственного.

Не успела Лимбо подумать о нем, как он рядом и нарисовался. Генри.

Смотрит, своими оленьими глазами, и слова сказать не в состоянии. Господи, да не смотри ты так! А лучше…

— Дружочек, ты не сделаешь мне кофейку?

Генри коротко кивнул и бросился выполнять ее просьбу. Когда его не было, она вдруг услышала какое-то отдаленное разрозненное потрескивание, точно кто-то пытался переломить пучок хвороста. Сначала осторожно, как бы примериваясь, а потом, осмелев, взялся повеселей. Как раз вернулся с чашкой Генри, когда вылетела первая отчетливая очередь. За ней вторая — и дальше уже понеслось без остановки.

— Ты слышишь это? — спросила она.

— Конечно. Уже какое-то время.

— А шеф твой где?

— Так эта… Как только заваруха началась, он и испарился. Только велел мне смотреть тут в оба.

— И ты?

— Смотрю.

— Наш вчерашний разговор помнишь?

— Помню.

— А уговор?

— И уговор помню.

— Что ж, отрадно это слышать. Значит, все в силе?

— Могла бы не спрашивать.

— Нет, я лучше спрошу. А то вы, мужики, такие непостоянные, сегодня у вас одно на уме, завтра — другое.

— Только не я. Не у меня. Я, как раз, всегда…

— Я знаю, знаю. Просто хотела убедиться. Это больше касается странных толстых мужиков, у которых снаружи головы борода, а что внутри, непонятно. Вот эти часто что-нибудь сотворят, а потом сами удивляются и пугаются. Например, господин писатель. Где он, кстати? Что-то давно не видно было.

— Я его в комнате запер. Чтобы под ногами не путался и проблем не создавал.

— Вот это правильно, проблем и без него хватает. А скажи мне еще, обед у нас сегодня по распорядку? Или, в связи с переполохом, отменяется?

— Думаю, да. Война — войной, а обед, как говорится, вовремя. Ты что, проголодалась? Я могу накормить… Для тебя найдется кое-что вкусненькое.

— Нет, нет, погоди кормить. Спасибо, конечно, за предложение, но у меня другой интерес есть. Пойдем-ка сюда…

Оставив чашку на крыльце, Лимбо спустилась вниз и подошла к калитке. Быстро сообразив, как и что там устроено, она открыла окошко, через которое обычно подавались судки с едой, и, повернувшись к Генри, спросила:

— Как думаешь, пролезу?

— В смысле? — опешил тот. Сама постановка вопроса показалась ему невозможной.

— Ты не тупи. Соберись, — посоветовала Лимбо. — Нужно, чтобы я оказалась на той стороне. Понимаешь?

— Зачем?

— Чтобы встретить машину. У тебя, кстати, колотушка есть? Наверняка ведь ты себе из полена выстругал что-то типа биты?

— Ну, да, есть такое дело… Откуда знаешь? Догадалась?

— Не важно! Тащи сюда!

— Погоди! Так, может, я отключу электричество, и всех делов? И просто открою калитку? Раз уж так надо.

— Хорошо бы, но не пойдет. Я думала об этом… Если ты выключишь рубильник, тут же поднимется тревога, и Пыря явится. А нам надо бы еще потянуть время, пока он хватится, да и следы запутать хорошо бы. В общем, неси деревяшку, и будем пытаться. В игольное ушко пролезть — это мое, я сумею.

Генри обернулся за три секунды, и уже стоял рядом с короткой битой в руках.

— Давай, поднимай меня осторожненько.

— А если застрянешь?

— Ну, что за дурацкие вопросы? Если? Если? Не застряну! Главное, чтобы сначала грудь прошла, а потом попа. А все остальное как-нибудь уж протиснется. Ты только меня боком подавай, понял? Все, поехали, нечего тянуть.

Лимбо встала спиной к калитке и, подняв руки, положила правую на верхний край лаза.

— Давай!

Генри обхватил ее за бедра и легко поднял. Когда она заняла с его помощью горизонтальное положение, он стал помалу проталкивать ее через окошко, как и требовалось — боком. Лимбо соответствующими телодвижениями и сама протискивалась.

Ей было не до того, чтобы анализировать свои ощущения. Подумаешь, лапает ее ноги! Плевать! Главное, чтобы держал крепко и делал все как следует. Цепляясь руками и, при этом, стараясь не задеть проводов, она просунула на ту сторону сначала голову, плечи, потом грудь. Грудь проскочила на удивление легко, так что девушка даже слегка расстроилась. Ух ты, а я-то всегда считала, что сиськи у меня значительно больше, мимолетом отметила она. Зато нижний бюст, «мадам сижю» — как с прононсом она его называла, превзошел все ожидания. С попой пришлось повозиться — в хорошем смысле. Делая волнообразные движения, подавая вперед поочередно то левый, то правый бок, она вскоре просунула и эту наиважнейшую и наиволшебнейшую часть тела. Ну, а дальше все было уже делом техники: уцепившись руками за уголок, окошко окантовывавший, она встала на него снизу обеими ногами, — ботиночки рядом, попа навесу — и легко спрыгнула на землю. Все.

В лесу послышался звук работающего двигателя.

— Что-то он рано сегодня, — удивилась Лимбо. — Давай-ка сюда деревяшку. Все, встречай гостя! Заговори его, отвлеки. Только веди себя, как обычно, ладно?

Отдав последнее указание, она, пригибаясь, быстро пересекла открытое пространство и скрылась за деревьями. В ту же секунду с другого конца на поляну выскочил автомобиль. Он подпрыгивал на кочках, скрипел, ревел, дымил, пускал пар и сыпал искрами. Ну, форменная шайтан-арба, машинка из ада. Для полного соответствия создаваемому впечатлению и возникающему образу, ей должен был управлять черт. Но за рулем оказался вовсе не черт, а вполне человеческого облика водитель, тот самый, который и всегда привозил им еду. Как же его зовут-то? Лимбо на миг стало стыдно, что за столько дней не удосужилась познакомиться с тем, кто, по сути, кормил их. Даже имени не спросила. Эх… Впрочем, может оно и к лучшему, подумала она и покачала в руке биту Генриха. Ввиду того, что она собиралась сделать, спрашивать имя испытуемого ей показалось излишним извращением.

Машина остановилась перед оградой, как обычно, водитель выпрыгнул из кабины на землю, подошел к калитке и завел разговор с Генри. О чем они говорили, она не слышала, хотя вполне можно было догадаться: стрельба на далеких подступах продолжалась. Впрочем, это все пустое. Пора, сказала себе Лимбо, и выбралась из укрытия. Укрываясь за машиной от случайного взгляда, она переметнулась обратно. Прижимаясь к кунгу, осторожно выглянула из-за него.

Мужчины продолжали, как ни в чем не бывало, разговаривать у калитки. Они казались спокойными, хотя, очевидно, обсуждали текущее боестолкновение. Это было видно хотя бы по тому, как в ответ на очередной залп они поднимали головы и, замерев, прислушивались. Собственно, чего им-то волноваться? Это не их война, подумала Лимбо. Только они так, похоже, не считали.

Сейчас! — погнала себя вперед Лимбо, подгадав, когда пауза в разговоре закончится, и он возобновится.

Совершенно бесшумно, будто всю жизнь только и занималась тайными операциями и скрадыванием, она приблизилась к намеченной цели и, размахнувшись, опустила биту на прикрытый кепкой в пиксельном камуфляже затылок водителя. Тот в последний момент, видимо, что-то услышал, или почувствовал, и начал поворачиваться, но не успел — удар положил конец его осознанной активности.

Тут, надо сказать, Лимбо испытала большое волнение. Ведь для нее это был первый опыт битья человека по голове, и с какой силой следовало все сделать, чтобы не взять грех на душу, она не знала. Пришлось понадеяться на помощь небес, и, забегая вперед, они ее не подвели. Чтоб не раскваситься, выкрикнула не позволивший ей сорваться в рефлексию клич:

— Сдохни!

Ноги мужика подогнулись, и он, как подрубленный, упал на колени. Медленно повернувшись, посмотрел на Лимбо полными укора глазами, мол, что за фигня? Ты в своем уме, девка?

— Прическа у тебя отстойная, — сообщила она ему причину.

Тут глаза водителя закатились, и он стал заваливаться назад, прямо на ограду. Лимбо швырнула на землю биту и бросилась к нему. Не хватало еще, чтобы сработала сигнализация. Успев удержать тело от заваливания, она подхватила его под мышки и оттащила в сторону от калитки — там и уложила на травке.

Вернувшись к машине, вдруг усмехнулась. И чего я волновалась, дура такая? Все равно ведь…

Только теперь она смогла рассмотреть это чудо техники вблизи.

Кабина была та же, что на серийном автомобиле, и располагалась она на своем месте. А вот кунг оказался сдвинут назад, и в образовавшемся между ним и кабиной пространстве, собственно, газогенератор и располагался. И по виду он казался куда сложней самогонного аппарата. Прежде всего, там имелся вертикально расположенный высокий толстостенный цилиндр, чем-то похожий на титан для нагрева воды. Внизу его топка, закрытая совершенно такой же, как на печке, чугунной дверцей, на защелке. Сверху — люк для загрузки дров. И еще множество медных трубок, баков, каких-то манометров и запорной арматуры. Штуки четыре газовых баллона крепились снизу под рамой.

— Ой-ой, — покачала головой Лимбо. Такой техники она никогда не встречала и не юзала, поэтому особого доверия к ней не испытывала. Тем не менее, деваться-то некуда: придется довериться.

Подобрав биту, она закинула ее в кабину, на пол, и забралась сама следом. Хвала богам, хоть здесь все было знакомо: те же ручки, те же педали. Она жестом попросила Генри отойти в сторону, отпустила ручник и, воткнув передачу, надавила на газ.

Двигатель, тихо тукавший на холостом ходу, взревел, машина дернулась и рывками пошла вперед. Очевидно, существовала некая тонкость в управлении именно этим автомобилем, лишь зная которую можно было обеспечить ему плавный старт. Лимбо таких тонкостей не знала, да и не обязана была. Главное дело, он двигался. В два больших рывка авто преодолело расстояние до калитки, легко завалило столбы на землю и подмяло под себя ограду. Посыпались искры, затенькала, зазвенела оборванная проволока, где-то заорала сигнализация. Генри метнулся в дом, к пульту, и вскоре все стихло.

Выбравшись из кабины, Лимбо, опасливо ступая по поваленной ограде, прошла на территорию. Оглянувшись, оценила масштаб разрушений, то есть, величину проделанной работы. Да, подумала, идиллия разрушена.

— Ну, что, теперь твой выход, — сказала она подбежавшему Генри. — Ты готов?

Парень в ответ кивнул, но как-то неуверенно. В глазах его сквозило беспокойство. Все это Лимбо, конечно, видела, но выбора у нее не было, приходилось доверяться тому, кто был рядом.

— Слушай сюда, — сказала она. — У нас есть шанс освободиться от твоего шефа. И чтобы не просрать его окончательно, ты должен постараться. Понимаешь? Все зависит от тебя. Твоя задача состоит в том, чтобы отвлечь внимание Пыри на себя. Сейчас ты делаешь следующее. Садишься в машину и гонишь отсюда, что есть духу. Знаешь, где казарма? От нее начинается дорога, на карте обозначено, что с твердым покрытием, наверное, бетонка. Становишься на нее, и, никуда не сворачивая, мчишь, пока не доберешься до военных. Они твое спасение, понял? Да и наше тоже. Слышишь меня? Машина, бетонка, военные, такая последовательность.

— А ты?

— Мне тут еще кое-что надо сделать, чтобы шеф твой нас уже никогда больше не достал. Поэтому, давай, жми пока один. Самостоятельно. Ты справишься, я в тебя верю. Все. Времени на разговоры больше нет. Погоди, надо еще водителя в кузов погрузить. Веревка есть? Связать бы его, чтоб дел не натворил.

Генрих сбегал за веревкой, и они вернулись к пребывавшему в состоянии взвеси — в смысле сознания — товарищу. Связав его по рукам и ногам, Генри легко взвалил страдальца на плечо, и так же легко загрузил в кунг. Ишь, как подкачался малец, оценила его физическую форму Лимбо. Заглянув следом за ним в будку, она заметила там большую кучу дров.

— Дрова — это хорошо, — оценила она запас. — Отъедешь подальше, остановись и подкинь поленьев в топку, а то движок заглохнет. Ладно, давай.

У подножки кабины, Лимбо остановила его и, притянув к себе, поцеловала. Пользуясь моментом, что-то опустила ему в карман куртки.

— Не подведи, — попросила она его. Положила ладони ему на грудь и легко оттолкнула. — Иди. Сделай, о чем я тебя прошу, и мы встретимся. Обязательно встретимся. И тогда, все, что я тебе обещала, сбудется. Только будь мужчиной, до конца, ладно?

Генри хотел что-то сказать в ответ, но, видно, слов не нашел подходящих, поэтому лишь коротко кивнул и забрался в кабину. Лимбо видела, как загорелись решимостью его глаза. Вот и хорошо. Так держать, малец.

Она отошла в сторону, Генри, не спуская с нее горящих глаз, сдал машину назад, резво развернулся и вскоре скрылся за деревьями — только синий дымок застрял между стволами и какое-то время висел в воздухе, медленно растворяясь. Стало ясно, что водит он вполне прилично, куда лучше, чем Лимбо. Вот и хорошо, подумала она. С этим, можно сказать, покончено. Надеюсь, маячок будет работать еще долго. Главное, чтобы сам не выключил.

Дальше! Дальше!

Она забежала в дом и забрала там все запасенное и приготовленное. Рюкзак в горячке сборов показался ей даже не таким тяжелым, как представлялось накануне. Тут она подумала, что кое о чем важном все-таки забыла. А кусачки? Чем ей проволоку перерезать? Она метнулась в мастерскую, и тут ей повезло — так, во всяком случае, она поняла. Из стоящего на верстаке ящика с инструментами торчали длинные обрезиненные рукояти, и она сразу схватилась за них. Это были старинные, периода последней мировой войны и, судя по клейму «USA», сделанные в этих самых Штатах, кусачки для прорезания проходов в проволочных заграждениях. Ленд-лизовские, что ли, оценила Лимбо находку. То, что надо. Откуда они тут взялись — об этом она задумываться не стала. Какая разница? Но вот проверить работоспособность инструмента следовало.

Она с кусачками наперевес заскочила в аппаратную и потратила еще две минуты на то, чтобы изрезать на мелкие кусочки все наличествовавшие там провода и кабели. Что оказалось очень легко сделать, кусачки работали просто изумительно, точно челюсти акулы. В конце она все-таки не удержалась и, размахнувшись испытуемым инструментом, как булавой, держа их обеими руками, сокрушила монитор, — не отказала себе в удовольствии, и даже испытала необычайный душевный подъем. После такого геройства, не тратя больше ни минуты, выбежала из блока.

За оградой она еще ненадолго задержалась. Прикрепила кусачки к рюкзаку специальными ремешками, потом достала смартфон и определила предположительно точное направление по компасу. После чего включила шагомер, установила на нем 1640 метров и запустила обратный отсчет. Обратила, кстати, внимание, что сигнал со спутника исчез, то есть связь и интернет отсутствовали. И не потому, что она все сокрушила, а, видимо, военные начали выполнять какой-то свой план. Но ей-то пофигу, все, что могло понадобиться в ближайшее время, что нужно, имелось в ее телефоне. Со словами — Ну, Боги мои, я вся ваша, уж не подведите! — она бросилась в намеченную сторону и быстро углубилась в массив густой растительности.

Оказавшись в зарослях, она сразу поняла, что обнаружить ее здесь, конечно, будет нелегко, однако, и идти тут совсем не просто. Кусты росли достаточно густо, и проламываться сквозь них приходилось, что тому лосю. Но сколько сил у лося, и сколько у нее, кого с кем тут можно сравнивать? Эх, мазафак, да и только!

Искать обходной путь, какую-то тропку, она не стала, подумала, что так велика вероятность не то что заблудиться, но сбиться со счета, а этого допустить было нельзя. Напороться на невидимую «Сетку» не хотелось. Поэтому, несмотря на терзавшие ее плоть и ее одежду сучья и колючки, она продолжила проламываться сквозь чащу, выдерживая, во всяком случае, пытаясь, намеченное направление.

Метров через триста неожиданно наступило облегчение. Густые заросли кустов закончились, и она оказалась на участке зрелого, когда-то основательно прочищенного леса. Местность полого, едва заметно понижалась в нужном ей направлении. Здесь в основном росли лиственные деревья, береза, ольха, осина, кое-где разбавленные елями. Подлесок был довольно густой и достигал до пояса, но лес поверх него просматривался хорошо и на большом расстоянии. Идти по новому участку, должно быть, не в пример легче, чем только что, пару шагов назад. А если, никуда не спеша, никого не опасаясь, просто себе гулять, собирая грибы, то и вовсе красота. Лимбо оглянулась — вот он, кустарник, стоял сплошной зеленой стеной. В такой чащобе хорошо устроить лежбище, если ты хищный зверь и скрываешься, подумала она. И, наверное, стоило бы, завалиться туда, затаиться. Беда в том, что ей нужно идти дальше.

Она поправила рюкзак, сверилась с компасом и легко зашагала по слежавшейся рогожкой прошлогодней листве, пробитой там и сям зелеными стрелами травы.

Но отойти от края зарослей успела всего на пару шагов, когда услышала, как они трещат за ее спиной. Сердце ее екнуло от неожиданности и забилось, затрепыхалось в груди. Кто это, с ужасом подумала она. Неужели Пыря? Не может быть! Откуда ему знать?

Она быстро спряталась за толстым стволом большой березы, и притаилась. Вовремя.

Буквально в следующий момент кусты оказались проломлены, и на открытое место выскочил, нет, не лось, скорей медведь. И он мчался, несся, как летит под уклон сорвавшийся с тормозов товарняк — точнехонько по ее следам.

Узнать его было нелегко, таким он казался темным и страшным. Огромный, всклокоченный, глаза горят — леший да и только. Но только не для Лимбо, она-то его, как раз, не забудет никогда, опознает с закрытыми глазами.

А он действительно изменился с тех пор, как она видела его в последний раз. Явно схуднул, бинтов на голове уже не было, опухоль спала, но лицо стало желтым-желтым, будто с ним приключилась желтуха. И вот эти все его ссадины и царапины прямо выступили на передний план восприятия — ну, страдалец, право дело. Страстотерпец. И глаза… По ним судить, он совсем обезумел. Только вряд ли, что-то здесь другое. Кто-то его напугал до смерти, вот что.

Хоронясь за березой, она пропустила преследователя мимо себя, и только потом выступила из укрытия. Сначала хотела ему не показываться, пусть и дальше несется, но потом одна мысль полыхнула в сознании, и она изменила решение. Жаль, пистолет засунула в рюкзак, он бы ей сейчас пригодился. Зато наваха всегда была под рукой, она достала ее и нажала на рычаг. С легким шелестом лезвие выбросилось и встало на защелку.

Удивительно, но, несмотря на генерируемый собственный шум, причем, немалый, он тут же услыхал этот тихий шелковый шелест выкидываемого лезвия. Может, потому, что он был явно чужой, инородный в этом храме природы? Бог весть! Но он сразу, как вкопанный, остановился и резко обернулся.

— Ты!!! Глаза его, горевшие безумным огнем, осветились неприкрытой радостью.

— Ну, я. Что дальше? Что ты несешься, как с хрена сорвался? Пыря, что ли, за тобой гонится? Или, может, призрака увидал?

Нетрой, соглашаясь со всем, быстро закивал.

— Увидал, да. Не знаю только, что это было. Мне пришлось окно выдавливать и через него выбираться наружу. Не знаю, что это было. Но я сразу за тобой.

— Погоди, погоди, о чем ты? Как ты вообще узнал, в какую сторону тебе бежать? Ведь я ушла задолго до того, как ты выбрался?

Нетрой только развел руки и смущенно улыбнулся.

— Не знаю, — сказал он, — но у меня в мозгу словно указатель засветился — туда. Ну, я и ломанулся. Очень не хотелось там оставаться, очень. И вот я здесь.

— Я на твоем месте так не радовалась бы. Может, для тебя было бы лучше как раз остаться в Блоке А. Я серьезно. Может, повернешь, пока не поздно?

— Нет, нет, я с тобой, — заторопился Феликс. — Вместе мы сила. Прорвемся. Выберемся — сама говорила.

— Смотри, я тебя предупредила. Она все еще сомневалась в том, что задумала. Впрочем… Какого черта! Каждый сам создает те причины, по которым его настигают следствия. — Ладно, тогда так. Ты идешь впереди и не пытаешься ко мне приблизиться. Это понятно?

— Конечно, как скажешь… Считай, что я как бы ледокол, а ты на его мостике лоцман. Я готов! Он был просто паинька. Не придуривается ли?

— Тогда вперед. Держи туда же, в низину.

Нетрой просиял и явно повеселел. Повернувшись, он зашагал вперед по лесу в сторону указанной ложбины, и походка его была легка, будто до этого момента ему пришлось долго тащить на спине тяжкий груз, но вот, наконец, он его сбросил, и теперь от внезапной невесомости не чувствовал под собой ног. Эк, его там перепугало, думала Лимбо. Кто бы мог? Уж не полковник ли? А кто ж еще? Ему-то зачем это понадобилось? Непонятно. Похоже, у командира Лунгина тоже своя программа имеется.

Она держалась метрах в десяти позади Нетроя и старалась не выпускать его из виду. Это было не сложно делать, тем более, что и он не пытался спрятаться или как-то изменить диспозицию. Рюкзак с каждым шагом становился все тяжелей, но она заставляла себя не обращать на это внимание. Легко сказать! Терпи, говорила она себе, терпи, уже немного осталось. Сколько осталось на самом деле, что ждет впереди и вообще, что еще предстоит вынести, она, естественно, даже не предполагала. Но волшебное слово, оказывается, можно было найти и для самой себя, и Лимбо находила такие слова, и они на нее пока еще действовали.

— Эй! Правей возьми! — пару раз подправляла она Нетроя. Он, не споря, молча менял направление.

Где-то ближе к концу спуска Нетрой вдруг остановился и повернулся к Лимбо лицом. Она по инерции приблизилась еще на пару шагов, и тоже остановилась.

— Ты чего? — спросила.

— Слушай, ты прости меня. За то, что я тогда… Тебя… В общем, я не знаю, что на меня нашло. Это был не я, как бы. Поверь.

— А кто же тогда? Интересно! Кто, если не ты?

— Понимаешь, я как сам не свой был. Не знаю, туман какой-то. Знаю, это меня не оправдывает.

— Ясный день, не оправдывает!

— Но я сожалею. Прости. Я хочу, чтобы ты знала, что я готов загладить. Любым способом, какой сама назовешь.

— Наверное, как честный человек, — а ты ведь честный человек, правда? — ты должен на мне жениться.

— Жениться?

— А как же! После такого всегда женятся. Честные люди.

— Что ты такое говоришь? Жениться? Не знаю. Я ведь старше тебя, почти в отцы гожусь. Зачем тебе?

— Как в задницу драть, так вполне себе мужик, не отец, а как жениться, получается, стар. Хорошее дельце! Вот женись, и будешь с полным правом каждую ночь драть меня куда захочешь. Чем плохо?

Нетрой застыл с открытым ртом, и он то открывал его шире, то прикрывал — как рыба на берегу. Слова так искал, должно быть, но нужных не находил, разбежались все.

— Ладно, — сказала Лимбо, — не парься. Твои извинения мне нахер не нужны. До задницы, честно. Все равно, возмездия тебе не избежать. Помнишь, я про облако говорила? Возмездия? Вот, оно тебя обязательно накроет. А моими, или чьими-то другими руками, это уже детали, не суть. Я этим процессом не руковожу. Это, господин писатель, надмировой, можно сказать, обычай такой. Сосредоточься лучше на том, как нам отсюда выбраться. Выберемся — и разбежимся, больше ты меня не увидишь. Но это не значит, что я не буду наблюдать за тобой. Я теперь тебя из поля зрения не выпущу. Понял? Вот, так. А теперь пошли. Только правей бери. Что ты все время влево загребаешь?

Нахрена мне твои извинения? Вот нахрена? — зудела она сама себе. Его слова, каждое в отдельности и все вкупе, вызывали в ней омерзение и ненависть. И распаляли боль, которая все время жила, тлела в ней, как огнище, и вспыхивала при каждом подходящем для нее, боли, случае. Хоть бы онеметь как-то, думала она, чтобы ничего не чувствовать. Так нет же, все свежо, и болит, и рвет душу, точно вчера произошло. Вот гад. Простить? Ты просишь меня простить? Серьезно? Это как? Ты сам-то понимаешь? Одно лишь слово тебе в ответ: сдохни!

Они наконец спустились вниз, и там им открылась довольно обширная, окруженная невысокими лесистыми холмами, равнина. Равнина тоже поросла кустарником и деревьями, но не сплошь, как окружающие леса, а отдельными купами и рощами. В одном месте на ней даже возвышался поросший огромными деревьями холм. Если присмотреться, там, среди деревьев, можно было заметить решетки и зеркала антенн. Молодые глаза в этом случае вполне восполняли отсутствие бинокля. Лимбо сразу поняла, что это именно то место, которое она искала. Тем более, что по периметру равнину окружала похожая на прогалину полоса, на которой, за исключением мелких кустарничков и травы, ничего не росло. Травка, кстати, здесь выглядела так, будто ее регулярно обкашивали. А поодаль виднелись выстроившиеся в ряд невысокие белые бетонные столбики, но они были еще дальше, ближе к зарослям.

— Ну, что, — сказала она остановившемуся Нетрою, — Нам — туда! И махнула рукой, указывая направление.

Феликс пожал плечами и, беспечно сунув руки в карманы, пошел, куда было велено. Легко пошел, будто прогуливаясь. В аккурат по направлению к тому поросшему деревьями холму.

«Что же я делаю? — вдруг забеспокоилась Лимбо. — Что я делаю? Ведь он сейчас сгинет!» И сердце ее застыло от ужаса.

— Стой! — закричала она ему. — Стой! Остановись! Ни шагу дальше!

Феликс на ходу, не уловив смысла сказанных ей слов, оглянулся на нее. Он явно не понимал, чего это она всполошилась. Вроде все тихо…

Тут Нетрой увидел, как между Лимбо и ним возникло нечто. Появилось то самое, что так сильно напугало его раньше, в Блоке — и стало интенсивно к нему приближаться. Он не знал, что это такое, или кто это такой, но с него было довольно. И вообще, сносить все это было выше его сил. Вот, ерунда какая! Только ведь успокоился!

Повернувшись, он бросился наутек. И уже через несколько шагов почувствовал: что-то не так. Какая-то тут трава не такая. По ногам, облизывая их до коленей, заскользило, заструилось электричество, а из земли прямо в подошвы стали бить синие молнии. Он сообразил, что нарвался на шаговое напряжение, — все-таки образованный человек, писатель, знал кое-что — и что спасало его пока только то, что он все еще бежал, и что на земле постоянно находилась только одна его нога. Но ведь и это ненадолго.

И правда. Он совершил всего еще два прыжка, когда почувствовал, что следующий сделать уже не может, нога зацепилась за что-то невидимое. Но тело продолжало полет, неслось вперед всей свое огромной массой. В следующий миг, растянувшийся едва не до бесконечности, он почувствовал лицом приближающийся жар небытия. И тогда исторглось из него очевидное, бесспорное и само собой разумеющееся слово-определение неизбежного конца — и взвилось к небесам. Он вспомнил, что нашептала ему в чуткое ухо той волшебной ночью Эвелина Висбальдовна, ночной директор гостиницы «Люкс» — но уже после. И тут же взмолился, и возопил: «Господи! Прибери ты меня отсюда! Хоть в Мянь-гору, хоть куда! Господи!!!»

Успел ли он докричаться, услышали ли его? Кто знает!

Омут, возникнув, раскрылся.

Закрывшись, омут исчез.

Не осталось ничего.

Почти ничего.

Глава 20

Бриллиантовые дороги в темное время суток

Сверкнуло так ослепительно, будто сработала магниевая вспышка, ей невольно пришлось зажмуриться. А когда через мгновение она открыла глаза, уже не было ни Феликса, ни Нетроя, ни их вместе — никого. Только завилось вопросительным знаком белесое облако, дымок качнулся, будто махнул ей на прощанье, и полетел куда-то, влекомый ветром.

Вопрос, ага. Чего уж теперь спрашивать, и так все ясно. «Сетка 500» показала свою эффективность. Не суйся, куда не просят. Где, кстати, предупреждающие таблички? Ни одной не видала.

Прямо перед ней стоял призрачный полковник и нетерпеливо махал ей рукой. Мол, давай, поспешай! Не трать время понапрасну!

А, и черт с тобой! — вдруг разозлилась Лимбо. Точней, эту злость она вызвала в себе сама, потому что нельзя было раскисать, нельзя было уходить в рефлексию. Сдохни! — кричала она внутренне, известно, кому. Облако возмездия тебя настигло и сожрало. Награда нашла героя! Какой герой, такая и награда! И, если ты не помнишь, я предупреждала! Сдохни!

Смяв, содрав с себя оцепенение, Лимбо бросилась вперед, на ходу освобождая от завязок рюкзака лендлизовские кусачки. Полковник, указывая путь, следовал впереди. Не следовал, конечно, а летел. Низенько-низенько. А крокодилы летают? Низенько-низенько. Черт, что в голову лезет?..

Когда она подбежала к месту, где исчез Нетрой, в нос ей ударил резкий, тошнотворный запах чего-то горелого. Она понимала, конечно, чего горелого. Плоти, чего уж тут, скромничать, чего миндальничать. Такой вот шашлык-машлык получился из целого мужика, барбекю. Дьявол! Почему не послушал? Почему, полковник? Зачем? Неужели, нельзя было иначе?

Видимо, все же нельзя.

Мазафак!

Однако Нетроя-то как раз нигде не было видно. Лишь в воздухе, там, где с ней провзаимодействовало его тело, висел раскаленный участок ограды. Собственно, это был единственный след, единственный отпечаток, который он оставил по себе в пространстве, не считая, конечно, запаха. Лимбо невольно содрогнулась. Ничего себе, какой прожорливый, подумала она, имея в виду того невидимого монстра, который олицетворялся куском дышащей жаром сетки. Пятно, ярко-оранжевое, аккуратные плетеные шестиугольники, такие ячейки, призрачные соты, по ширине человека, два метра сверху и до земли, с наклоном в сторону закрытой территории. В остальном, за пределами горячего участка, «Сетка» по-прежнему оставалась невидима.

Лимбо заметила, что, остывая, шестиугольники постепенно меркли. Не тратя больше времени на досужие размышления, тем более что и полковник беспрестанно подавал ей знаки с той стороны, торопил, она приступила к разрезанию.

Займись, наконец, делом, сказала она себе — и занялась.

Нижний край «Сетки» был нанизан на тонкий стальной трос, и с ним пришлось повозиться. Но кусачки, а, вместе с ними, и она, справились отлично. Не перерезали мгновенно, зато перегрызли, пережевали. Далее до самого верха резать оказалось легко, нитку за ниткой: тинь! тинь! тинь! Вверху, по классике, было то же, что и внизу — такой же тяж, но с ним она справилась быстрей, чем с нижним, видимо, наловчилась. Со звуком, с которым рвется струна в пустой комнате, с последующим отлетающим курлыкающим звоном, концы троса, и вместе с ним края разрезанной сетки, разлетелись в стороны. Вот так, только и смогла отметить Лимбо, и устремилась в проделанный проход.

Впереди в десятке метров стояло еще одно ограждение, уже обычное, из колючей проволоки. Полковник находился за ним, с той стороны, и снова поторапливал Лимбо, призывно маша рукой. Она не заметила, как он там оказался, отчего невольно позавидовала: вот бы мне так. Но не стала мешкать, бросилась с кусачками наготове вперед. Почему этот забор не сделали тоже невидимым, подумала она на ходу. Наверное, чтоб о невидимом и не вспоминали. Приманка и ловушка. Стратеги гребаные.

Она постоянно о чем-то думала, эти наплывные мысли отвлекали, мешали, даже сбивали с толку. Но как их остановить? Как справиться? Она не умела приказать им заткнуться.

Это ограждение было обычным, не электрифицированным, разве что, нити колючей проволоки были натянуты значительно чаще, чем обычно, сантиметров через пятнадцать, а то и меньше. Не останавливаясь, она сходу заработала кусачками. Оставила три нити внизу, через которые легко перешагнуть, и не стала перерезать проволоку до самого верха, ограничилась тем отверстием, через которое смогла легко пройти.

За забором, укрытая невысокими, но довольно густыми кустами, и потому невидимая издали, оказалась проложена бетонная дорога, которая тянулась, полого поднимаясь, в одну и в другую стороны параллельно ограждению. То есть, получалось, что они находились в самой нижней точке впадины. Дорогу давно никто не чистил, она была укрыта прошлогодней и более ранней листвой, поросла травой по обочинам, трещинам и в промежутках между бетонными плитами. Ветки, сучья — чего только на ней не было. Короче, отличная маскировка. Но, по центру дороги еще были уложены рельсы, настоящий узкоколейный путь, и вот он-то, как успела мельком заметить Лимбо, просматривался чистым на всем протяжении.

Направо, если она ничего не путала, дорога вела к тому самому холму, поросшему деревьями и утыканному антеннами, который она определила как Бункер. Что скрывалось слева, ей было неведомо, да и не очень интересовало.

Полковник не стоял на месте, увлекал ее за собой куда-то вглубь территории. Лимбо пересекла дорогу и понеслась за ним, пробиваясь, проламываясь сквозь разросшиеся кусты. На ходу то и дело приходилось уворачиваться от тонких стволиков берез и осин, которые повырастали повсюду за последние спокойные для них двадцать лет.

Рюкзак за плечами сделался вдруг невероятно тяжелым, при каждом шаге он бил ее по спине, грозясь беспрестанно, что на следующем уж точно ее сломает. Ни на миг не забывая, какого рода у нее поклажа, она пружинила, выгибала спину, стараясь гасить чрезмерную амплитуду движения груза и избежать детонации. Правила обращения со взрывчатыми веществами никто не отменял. Да, но и дополнительных сил, чтобы им следовать, тоже никто не выдал. Очередной гребаный парадокс. Короче, Лимбо приходилось прикладывать неимоверные усилия, сверх усилия, чтобы выдерживать заданный ритм движения, и не превратиться при этом в султан разрыва.

А тут еще ноги стали наливаться свинцом.

Мазафак! Дьявольщина!

Лимбо сжала зубы. Почувствовала, как напряглись желваки, как вспухли жилы где-то за ушами, на шее, а на плечах, такое впечатление, будто они все сплетались в косичку, которая обвила и спеленала всю ту тяжесть, которую ей приходилось нести. Она, вообще, такая, раз уцепившись, зубов уже не разжимала, и метр за метром принялась вытаскивать себя из задницы. По ходу движения хотела бросить кусачки — уж они-то точно не пригодятся больше — но что-то ее удержало. Она выдвинула их перед собой двумя руками, и с их помощью, точно тараном, стала проламывать заросли.

Вскоре полковник, просачивавшийся сквозь пространство все время на несколько шагов впереди, привел ее к странному сооружению, стоявшему посреди небольшой поляны.

Земля на той прогалине в незапамятные времена была вся перекопана, невесть зачем, кучи до сих пор были видны повсюду, хоть и поросли травой. Сооружение было похоже на сарай, только без стен и без крыши, остов его, небольшого размера, примерно 3х3х3 метра. Когда-то эта постройка, скорей всего, со всех сторон была затянута толстой полиэтиленовой пленкой, и сверху, и по бокам. Это покрытие давно изорвалось, истрепалось до невообразимых лохмотьев, которые теперь развевались на ветру, будто ковыль — длинные седые, похожие на ленточки и веревочки колосья вились, струились по воле ветра.

Внутри остова Лимбо увидела широкое бетонное кольцо, смотревшее зевом, сквозь перекладины и остатки кровли, в небо, будто небольшой кратер. Полковник стоял у края кольца и указывал ей на него. Что, лезть туда? Приблизившись, Лимбо увидела, что это не просто кольцо, а дренажный колодец, довольно глубокий. Заглянув в него, она определила, что до дна никак не меньше четырех метров. Оно хоть и скрывалось в тени, все же было хорошо различимо, оттуда, снизу, тянуло сыростью, затхлостью, и еще сильней несло падалью.

Выказывая явное нетерпение, полковник снова и снова указывал ей туда, вниз.

— Лезть, что ли? — выдохнув, едва смогла спросить Лимбо.

Призрак быстро закивал и, поторапливая, задергал правой ладонью — часто-часто. Мол, давай, давай, давай! Привычный вполне жест, когда у людей, но когда фантом таким образом проявляет свое нетерпение, это по меньшей мере возбуждает.

— Ох! — только и смогла ответить Лимбо. Ну, как бы и возразила, и опротестовала, и согласилась одновременно.

Первым делом она бросила вниз надоевшие и совершенно оттянувшие ей руки лендлизовские кусачки, они упали на дно с сухим шелестом, почти неслышно. Хорошо бы и рюкзак спустить так же, подумала Лимбо. Ну, вроде как бы пошутила, если кто не понял. Не затягивая время, она перекинула ногу через край кольца и ступила на ржавую скобу, вделанную в бетонный бок колодца. Таких скоб было несколько, целый ряд их вел до самого низу. Спустившись, Лимбо сразу увидела, почему воняло падалью, кто стал, кто был ей.

Уперевшись рогами в землю, закинув задние ноги на стенку, в колодце лежал, а точней — стоял вертикально, скелет теленка. Довольно большой, так что, скорей всего, скелет бычка. Он свалился сюда в незапамятные времена, здесь и погиб, и остался. Плоть его давно истлела, или была съедена любителями полакомиться мертвечиной, остались лишь кости и, кое-где, клочки рыжей шерсти. Кости выглядели грязно-серо-желтыми, местами позеленевшими, что говорило о всегдашней повышенной влажности.

Но сейчас в колодце было довольно сухо, возможно, это было нетипичное положение дел. Лимбо сразу решила, поняла инстинктивно, что ей нужно спрятаться, замаскироваться. Она быстро спустила с плеч на землю рюкзак, села на дно и, прижимаясь к стенке колодца, постаралась забраться под своеобразный шалаш, стоявший наклонно костяк бычка. Ей это каким-то образом удалось, тогда она подтянула рюкзак, взгромоздила его себе на колени и обняла, прижав к животу. Сверху она склонилась, прильнула к баулу лицом и замерла. Застыла, перестала дышать.

Внешне она не двигалась, растворилась в тени, слилась с коровьими костями и с пространством, зато внутренне — все оставшиеся силы направила на сооружение вокруг себя своей традиционной стеклянной защиты.

Едва она построила хрустальный кокон, как что-то сверху накрыло колодец, сделалось темно и, мазафак, до того страшно, что, она едва не обмочилась.

Это было что-то. Это было зло.

Зажмурившись, Лимбо ничего не видела, но почувствовала, как сверху, точно тяжелая вода, пролилось нечто гнетущее. Наверное, это было лишь ощущение, но оно накрыло, спрессовало, придавило все, внутри колодца находившееся. Склоненный затылок ее обожгло холодом инфернальным. Затрещав, осыпались вниз песком телячьи косточки.

К счастью, все продолжалось недолго. Посветлело так же внезапно, и тяжесть исчезла. Лимбо посмотрела наверх, увидела небо за решеткой из ребер и от всей души поблагодарила приютившего ее и закрывшего собой бычка.

Потом она долго сидела неподвижно, приходя в себя и обдумывая новую сложившуюся ситуацию. Сил сдвинуться с места совершенно не было. Откуда бы им взяться, а? Она ведь не тренированный боец спецназа, она всего лишь обычная девочка. Ладно, пусть не обычная. Не совсем обычная. Пусть не… Э-э-э-э, стоп, стоп… Давай, ты не будешь? Уподобляться, и все такое?

Она осторожно сдвинула с себя рюкзак и сделала то, чего ей давно хотелось: закурила. Голубой дымок облизал ту же решетку из ребер и, завиваясь по спирали, потянулся вверх, к небу. Возможно, это говорило о том, что здесь имеется какой-то ток воздуха. А, может, не говорило ни о чем. Ладно, об этом она подумает чуть позже. А сейчас хотелось просто покурить в свое удовольствие. Хоть это можно? Две минуты покоя? Три.

«Надо же, бычок!» — подумала она, наконец, более осмысленно и неторопливо. Откуда? Сплошное недоумение.

Откуда ей было знать, что полковник, еще в бытность свою командиром части во плоти, а не блуждающим призраком, занимался разведением бычков. Не лично, конечно, но под его чутким руководством. Схема была такова. Частью заключался договор с сельскохозяйственным предприятием на откорм этих самый бычков в количестве ста голов. Бычки загонялись на территорию, закрытую и безопасную, и полгода паслись на тучных травах, нагуливали массу. И неплохо нагуливали, за сезон килограмм по сто каждый. За каждый килограмм прироста колхоз платил неплохую копейку, в целом же сумма получалась довольно значительная. Деньги зачислялись на особый счет и шли на дополнительное питание для солдат-срочников. И все были довольны. А солдаты, в особенности деревенские парни, наперебой просились в бригаду пастухов и возились с бычками весьма охотно. Короче, полковник Лунгин был настоящим отцом солдатам, таким его бойцы и считали, так к нему относились, за то и любили.

Но за одним бычком они все же не уследили. Пропал, круторогий, и, сколько потом не искали, найти так и не смогли. А когда нашли, было уже слишком поздно. Собственно, его потому и не обнаружили вовремя, что над колодцем этим был устроен навес, — никто и подумать не мог, что бычка угораздит забраться внутрь. Однако какая-то странная любознательность неотвратимо вела его к гибели. По какой-то причине, теперь уже не узнать, по какой, бычка так и не извлекли на поверхность, хотя собирались. То ли забыли, то ли что-то более важное, как всегда, отвлекло. После этого происшествия навес над колодцем по факту превратился в памятник-маяк над могилой безвременно погибшего. Своеобразное предостережение об опасности и напоминание о близости смерти живущим. Помни о смерти!

Только он так и не пригодился, навес, не послужил по мемориальному и сигнальному назначению, потому что, как оказалось, это было последнее нормальное лето, а уже следующей зимой здесь объявилось исчадие ада, и привычная жизнь навсегда закончилась. С тех самых пор и бродил командир Лунгин по территории вверенной ему части неприкаянным.

Всего этого Лимбо, конечно, не знала, тем не менее, она испытывала безмерную благодарность к бычку, укрывшему ее под своей сенью.

Но, едва она успокоилась, едва хоть немного схлынула тяжесть внешняя, она ощутила другую. И поняла другое. Что отныне и до скончания дней останется в ее душе то, что с ней случилось в этом лесу. Как и то, что произошло с Нетроем. Вину за это с себя, со своей души, она никогда не сбросит. Не сможет. И будет та вина лежать на душе ее тяжким грузом вечно.

Хотя, в чем ее вина? Ее вины, если разобраться, никакой нет.

Мазафак! А и к черту! Мало ли что там на ней и без того лежит? Одним грузом больше, одним меньше — какая разница! Сам виноват! Чего вообще можно ждать от мужика? Хорошего? Как раз того, что он однажды себя поджарит. Или шею свернет. Или голову разобьет. Если мозгов боги не дали, то туда ему и дорога. Всем им туда дорога! Она ни за кого отвечать не собирается!

Только ведь, сколько ни кричи, а невысказанное так таким и останется. Просто потому что его нельзя, невозможно высказать. Такая забавная, занимательная, такая ажурная тавтология.

Поэтому, подруга, заткнись лучше, да?

Да.

Лимбо докурила, раздавила окурок о стену и бросила его в сторону. Ладно, что дальше? Самое было время задуматься — что дальше.

Собственно, она сразу поняла, что этот колодец именно то, что ей и было нужно, на что она нацеливалась, готовясь к своему предприятию. Дренажная система, она есть на старой карте. Если как-то и можно пробраться в бункер, так только через нее. И, видимо, полковник тоже про это знает, раз привел ее сюда. Она достала телефон и открыла схему. Ну, вот она. Растянула пальцами нужный участок. До цели метров триста — и два промежуточных колодца. Только почему-то не видно трубы, туда ведущей. Нет, на схеме она есть, а вот в реальности как бы и нет. Она попробовала определить направление, но компас на такой глубине работать отказался. Почему то. Так, остались без геолокации. Что теперь?

Лимбо по скобам поднялась наверх, забралась на кольцо и оттуда определилась с направлением точно. Выглядевшее снизу, из глубины, таким светлым и ясным небо, оказалось затянуто привычным зеленым пологом, однако бункер с этого места ей был хорошо виден, со всеми его деревьями и антеннами на макушке. Она постаралась запомнить направления на него. Короче, по кольцу — на девяносто градусов слева от лестницы. Или справа? Если спускаться лицом к ней, справа.

Она так и спустилась, потом сделала шаг в сторону и принялась в намеченном месте разгребать скопившийся на дне мусор, которого, к слову, оказалось на удивление много. В основном, конечно, здесь были павшие листья, плотно слежавшиеся и сырые сразу под поверхностью. Их было так много, что невольно возникало предположение, будто листву в колодец насыпали намеренно. Откуда все это, недоумевала она, для чего? Но недолго недоумевала. Чего ей недоумевать-то долго? Она не из тех, кто впадает в прострацию с каждым своим недоумением. Копай, копай, истина и сокровища, как всегда, на дне.

Почти сразу под листьями показался край решетки, которой была закрыта входившая в колодец боковая труба. Едва она открыла проход, как из него потянуло холодом. И сыростью, бр-р-р! Это что, ей придется туда лезть? О, боги мои, взмолилась Лимбо, вы снов меня испытываете? Зачем? За что? И вздохнула: ну, хотя бы, помогайте мне, поддерживайте, оберегайте.

Трубный ход оказался довольно широким. Лимбо прикинула, получалось, никак не уже, чем ее плечи. Собственно, как уже было выяснено ранее, плечи не самая широкая часть ее тела, однако и «мадам сижу» в этой трубе должна чувствовать себя не ущемленной. Тем более, если ее слегка приподнять и отклячить. А так и придется, по-другому — никак. Если только… Если она вообще туда полезет. Если кто-то сумеет ее заставить туда влезть.

Честно говоря, прежде у нее совершенно не было опыта лазания по пещерам, каким-то проходам, туннелям. Вот эти вот всякие тесные ходы, замкнутые объемы — нет, это не про нее. В смысле, не входило в ее образ жизни. Поэтому сказать заранее, как она себя поведет, оказавшись в таком узком лазе, она не могла. Но теперь, заглянув в него, ощутив его, так сказать, дыхание, подумала: вы это серьезно? А не пошли бы вы куда подальше? С какого такого перепуга она туда полезет? Вот оно ей надо? Вресноту?

Надо! — с прискорбием ответила сама себе. Надо, девонька. Потому что, если не ты, то и некому. Как оказалось. Мужики-то перевелись все. Где они, герои? Нет их. Так что, токмо тебе, как говорится. И вообще, чтобы не было недомолвок: ты же не думаешь, что у тебя есть хотя бы один шанс вернуться оттуда живой? Забудь! Оставь надежду, всяк сюда входящий. Тем более — вползающий. А еще лучше, считай, что самое худшее уже произошло. То есть, по факту, ты все равно, что мертва. А если так, то и бояться нечего. Опасностей больше нет, потому что ни одна из возможных не сумеет навредить сильней. Однако, задачу ты должна выполнить находясь в любом агрегатном состоянии, ее с тебя никто не снимал. Никто и не может снять, потому что ты сама ее на себя взвалила. Сосредоточься на ней, подруженька, а там, если все получится и случится, и боги окажутся благосклонны, не грех будет и о себе подумать.

В общем, снова нашла она нужное, вдохновляющее слово и в нужный момент сказала его сама себе. И вдохновилась, да.

Лимбо подергала руками решетку — та держалась крепко, да и сплетена была из достаточно толстых металлических прутков. Вся эта конструкция, хоть и оказалась совершенно ржавой, но выглядела очень уверенно. Но у нее все же имелось такое подозрение, и, еще больше, надежда, что ее лендлизовские кусачки с ней справятся. Где, кстати, они?

Кусачек нигде не было видно. Она поняла, что сама же их похоронила, подкапываясь к трубе, и ей снова пришлось перелопатить руками всю откинутую кучу хлама, чтобы кусачки заполучить обратно. Увидев резиновые рукоятки под кучей листьев, она так обрадовалась, будто нашла сундучок с золотом. Э, нет! Стоп, стоп, стоп! Золото? Ей оно зачем? Вот сейчас? Куда ей с ним? Да никуда, ни вверх, ни вниз, ни назад, ни вперед. Единственно только, садиться рядом с бычком этим, и помирать, любуясь на.

И вообще, удачу в неудачу переломить легко, поэтому, если не хочешь, чтобы она от тебя отвернулась совсем, не болтай лишнего. А? Усекла? Сможешь? Вот и давай так.

Подступившись к решетке с обретенным инструментом, она по периметру перекусила им один за другим все прутки. Пять миллиметров? Легко! Даже шесть. Кусачки работали, как автомат, на рабочих поверхностях не было заметно никакого ущерба — вот что значит военный металл. Два последних стержня внизу она отрезать и вовсе не стала, а согнула их, наклонив таким образом всю решетку горизонтально. Ей подумалось, что так, поверх нее, заползать в трубу будет значительно удобней. Ну, может быть, может быть.

Склонившись над входом, она посветила туда фонариком. Луч освещал лишь ближайшие участки бетонной трубы, а дальше терялся во тьме, поглощался ей без остатка. Этот пульсирующий мрак казался ей живым монстром, который лишь съеживался и отползал от света глубже. Таился и ждал ее. Бр-р! А что, если там где-то труба чем-то забита, и она застрянет, подумала Лимбо с ужасом и содроганием. Как быть в таком случае, ведь там она даже развернуться не сможет. Как выползти обратно, если… О!

К чести Лимбо, и с последним приступом паники ей удалось совладать. Она достала зажигалку и высекла огонь. Пламя сразу легло почти горизонтально, что прямо говорило о сильном токе воздуха в трубе. Ну, и какая тут закупорка? Она вспомнила, что и без пламени, лицом ощущала этот сквозняк, просто не обратила на него внимания. Что тут сказать? Не мандражируй, и вообще, кончай трястись. Вперед! Давай, давай! Поторапливайся, старая корова!

Старая корова? О-о! Дожить бы…

Она поначалу думала толкать рюкзак перед собой, но быстро поняла, что это не выход, что так ничего не получится. Тогда она придумала другой способ. В одном из боковых рюкзачных карманов имелся длинный линь с карабином, она еще все думала: нафига он нужен? Вешаться, что ли? В безвыходной ситуации? Теперь вот пригодился. Лимбо зацепила карабин за верхнюю петлю на бауле, а другой конец веревки обмотала вокруг пояса и завязала. Кусачки снова пристегнула к рюкзаку, потому что дальше трубы, скорей всего, тоже перекрыты решетками, а, значит, без инструмента не обойтись. И сбегать за ними, в случае чего, обратно нет получится. Из другого кармана достала кепи и натянула, наконец, на голову, Волосы, кудряшки свои, забрала под него, козырьком повернула назад. Готово. Ну, что говорится в таких случаях? С Богом!

Исчерпав набор законных причин, чтобы еще хоть ненамного оттянуть этот момент, Лимбо засекла время и полезла в трубу. Точка бифуркации пройдена, в смысле — обратного пути нет. Ей было страшно, можете понять? Господи, как же ей было страшно! И все, довольно об этом.

Она подтянула к себе рюкзак, просунула линь между ногами, а потом перевернулась на живот и, с фонарем в руке, поползла вперед.

Сто метров, это много или мало?

Несерьезный вопрос, правда?

Не спешите с выводами.

Когда стоишь на своих ногах, впереди прямая дорога, над головой светит солнце, — или луна, не имеет значения, — а легкие полны свежего воздуха, то это одно. Сто метров превращаются в сто шагов, и ты не замечаешь, как отшагиваешь их, думая о чем-то приятном, и готов идти еще и еще, потому что движение — жизнь.

Когда ты лежишь ничком в узкой трубе, забитой мраком и неизвестно какими еще кошмарами, и тебе предстоит проползти по ней те же сто метров — это уже совсем другое. Другое задание, другое целеполагание, движение, ощущение, состояние — все другое. Вообще, нормальный человек в такую трубу не полезет, это совершенно очевидно. Ну а если он все-таки туда полез, к этому человеку, как минимум, есть вопросы.

Лимбо изо всех сил гнала от себя любые вопросы, вообще мысли. Она знала лишь одно, что ей нужно пролезть каких-то сто метров — до следующего колодца, и сосредоточилась, замкнулась на этой миссии. Но, как всегда, хорошо мечталось, трудно выполнялось.

Очень скоро ей стало казаться, что труба постоянно сужается, и с каждым ее движением становится все тесней и тесней, так что она уже с трудом протискивается дальше. Тело затекло и стало ломить, ей все время хотелось повернуться, выгнуться, потянуться, встать и пройтись, наконец, но так как ничего этого сделать было невозможно, хотелось еще больше, просто нестерпимо хотелось. И еще локти. И колени. Они начинали гореть огнем от постоянного трения, от бесконечных усилий. Мазафак, ругалась она, непонятно кого имея в виду, ну вот почему никто не озаботился, не выдал мне наколенники? И налокотники? Как, черт возьми, я должна без них обходиться? Как, как… Вот так!

Еще хорошо, что труба оказалась довольно чистой на всем протяжении, только песок и мелкие камни на дне.

А потом навалилось удушье. Ей вдруг показалось, что ни единого глоточка воздуха больше взять негде. То есть, что значит, показалось? Так все и было. И случилось это в аккурат после того, как она подумала, и ужаснулась той мысли, что находится внутри гигантского земляного червяка. И что ползет она, пардон за подробности, по его пищеводу, но встречно общему направлению движения веществ. То есть, получалось, что как бы она ни старалась, сколько бы ни прикладывала усилий, чтобы продвинуться дальше, по телу червяка пробегала естественным образом сформированная встречная судорожная волна, и относила ее обратно, назад. Противостоять внешним рефлексам она не могла. Это было так обидно. И, конечно, в этом червячном брюхе совершенно нечем было дышать, — как и в любом другом брюхе — неудивительно, что она потеряла сознание. Это был обморок, в который она не упала, а в котором тихонечко прикорнула — уронила на руки голову и утаилась, спряталась от жизни.

К счастью, это маленькое происшествие случилось все же больше от ее мнительности и общей усталости, чем от реальной нехватки кислорода, и не было слишком продолжительным. Она вскоре очнулась — оттого, что ветер оглаживал прохладной ладонью ее лицо. Сквозняк ведь тот же ветер, только поставленный в ограниченные условия. В данном случае он — диггер, загнанный под землю. А один диггер всегда поможет другому, своему собрату, попавшему в затруднительное положение, — таково правило, таков этикет.

Открыв глаза, она с тоской посмотрела вперед, куда продолжал светить оставленный на дне фонарик, мол, когда же это издевательство закончится? И вдруг обнаружила странное явление, необъяснимое с точки зрения логики предшествующих событий. Вся поверхность трубы, и сверху, и снизу — со всех сторон, была покрыта какими-то полосами, изогнутыми и прямыми, прерывистыми и длинными, чертами и пунктирами — разными, которые блестели в свете фонаря, точно слюдяные. Бриллиантовые. Что это? — подумала она. Почему ничего подобного не встречалось ей раньше? Это с чем может быть связано? Это опасно?

И тут ее накрыл озноб узнавания. Нет, не опасно! Это никак не может быть опасно. Немного вызывает брезгливость, да, но так было раньше, а теперь она даже рада. Потому что, все это, конечно, следы, которые оставляют после себя слизни. Она протянула руку и пальцем потрогала ближайшую полоску. Вещество прилипало к коже, то есть, оно было достаточно свежим. А это означало, что слизни жили вокруг, везде, сейчас. Удивительно, что ни одного еще она не встретила. Но как же? Ведь зона свободна от животной жизни? Или нет? Могло ли это предполагать, что Пырины эманации не достигают такой глубины под землей, и здесь, в трубе, в принципе, она могла бы встретить кого-то еще? Или просто слизням пофиг? Все эти пыри с их излучением и флюидами — все пофиг? Живут они себе под землей и живут, забив на всех и на все болт. Вот это верней всего. Ай, да слизни! Ай, да сучьи потроха! А что? Они могут, значит, и я проползу.

О, кстати, а не значит ли это, что и меня здесь Пыря не достанет? Не сможет больше мучить? Аха! Пусть теперь обломится! И обсосется, урод!

Воодушевленная этой внезапной благой вестью, она с утроенной энергией рванулась вперед. Ей даже показалось, что червь, начинкой которого она являлась в данный момент, непонятно какого великодушия ради решил ей поспособствовать и поспоспешествовать, и переориентировал свой жизненный процесс в противоположную сторону. Какие-то волны сокращений, она их реально ощущала, несли ее к выходу. Который совсем недавно был как бы совсем наоборот, — входом. Короче, какая-то возникла пространственная путаница и неразбериха, беспринципная неопределенность в ориентации, что Лимбо очень понравилось и пошло на пользу.

Бриллиантовые дороги, напевала она. В темное время суток.

Те дороги плели вокруг нее некий магический узор и, если присмотреться, убегая вперед, они сплетались, завивались спиралью и где-то там, вдали, стягивались в одну точку. Эта точка и была ее нынешней целью.

Пару раз ей на пути попались-таки они, слизни. Узнать их было нелегко, поскольку были они, здешние, абсолютными альбиносами, то есть совершенно белыми существами. Но Лимбо чрезмерной бледностью, и даже смертельной белесостью, не испугать. Что ли, она альбиносов не видела? Да видала она их! Поэтому каждого встречного слизня она привечала, как доброго знакомого, и без всякого содрогания брала его пальчиками поперек, и с подобающим пиететом, но решительно забрасывала его дальше, за болтающийся на лине позади нее рюкзак, в трубу. После оставалось только очистить пальцы от слизи, вытерев о комбинезон, и можно было продолжать путь.

Скоро, уже скоро, подбадривала себя Лимбо, и была уверена, что так и есть, тем не менее, когда впереди проявилась из темноты и замаячила решетка, от радости она едва не лишилась разума.

Решетка была точно такой же, как и на том конце трубы, так что с ней довольно легко удалось справиться. Она, точно так же, не стала перерезать нижние прутья, а пригнула их книзу, и по такому проволочному настилу выбралась в колодец. Все сложилось достаточно удачно, если не считать, что все же зацепилась за какой-то торчащий стержень рукавом и вырвала из него клок. Вот черт, только и сказала, да и то мимолетом. Сама-то цела, и это почти чудо.

Этот колодец был значительно, пожалуй, вполовину уже предыдущего. То есть, выглядел вполне обычным, рядовым, каких Лимбо и раньше видела немало. А предшественника можно было назвать штабным, наверное, там сходилось несколько дренажных труб с разных направлений, до которых она не докопалась. Но, самое главное, этот был закрыт сверху чугунной крышкой, вон она, над головой ржавым пятном нависает, поэтому не только теленок сюда не свалился бы, но и она никак не смогла бы залезть. Потому что чугунную крышку не всякий мужик поднять сможет, а ей-то уж как? Никак. Все это еще раз подтверждало: полковник знал, куда ее вел. Без него она долго бы носилась по поверхности в поисках нужного входа в дренаж. Да.

Крышка наверху имела несколько сквозных отверстий, если убрать фонарь, круговой узор в виде снежинки светился на фоне неба. Очевидно, приток воздуха шел оттуда. Лимбо подумала, не покурить ли, покуда есть такая возможность, но тут же почувствовала отторжение от одной только мысли о сигарете. Нет, лучше она постоит и просто подышит. Именно, постоит. И потому, что сидеть было не на чем, и потому, что очень хотелось ощущать собственный вес на собственных ногах. Спохватившись, достала телефон и отметила хронометраж. Однако на преодоление первой трубы у нее ушло больше часа. Надо же, а по ощущениям — целая жизнь. Это был такой запредельный опыт, что повторять его не хотелось нисколько. Да и, казалось, что невозможно повторить. Потому что это нечестно, заставлять ее еще раз лезть в узкое бутылочное горлышко, через которое, кстати, попадешь не в рай, ради чего еще можно как раз потерпеть, а угодишь прямиком в ад, против чего она лично категорически возражает…

Э, стоп, стоп! — снова осадила она разбег своих мыслей. Раз уж пошли такие размышления, раз уж она начала жаловаться и плакаться судьбе, значит, пора двигаться дальше. Иначе, еще несколько минут такой эмоциональной накачки, и она никуда отсюда не уйдет Просто не сможет. С собой будет справиться невозможно. Раскиснет квашней и застрянет в трубе. Поэтому, заткнись, подруга. Еще будет время поплакать, а сейчас засупонь все свои дырочки и ползи вперед.

Лимбо еще раз сверилась со схемой дренажа на телефоне. Собственно, как она и знала — еще один подобный участок. До следующего колодца. А потом еще один, но, похоже, короче предыдущих. Что ж, значит, так.

Она взяла кусачки и вырезала решетку. Пока ей везло, решетки были не слишком серьезные, и ей удавалось справляться с ними легко. Пока. Надеюсь, эта традиция будет поддержана до конца, подумала, будто загадала желание, Лимбо.

Несмотря на накопившуюся усталость, этот участок пути дался ей значительно легче. Во всех смыслах, и физически, и морально. Все-таки, она уже предполагала, что ее ждет, к чему готовиться. Да и, зная, сколько подобное мероприятие заняло у нее накануне, могла уже ориентироваться по времени. Она просто собрала в кулак всю свою волю, сжалась, как пружина, и ползла вперед, напевая, не замечая того, песню о бриллиантовых дорогах в темное время суток.

Ну, это такое выступление, чисто нервное, конечно. Как парок, завиваясь, стравливается через клапан, чтобы весь котел не разнесло от чрезмерного давления. К счастью, кроме редких слизняков-альбиносов никто и ничто на пути ей не попадался, труба, как и предыдущий ее отрезок, была суха и чиста. И закончилась на удивление быстро — прошло всего лишь три четверти часа от старта, когда она уцепилась рукой за решетку. Финиш! К сожалению, лишь промежуточный.

Немного отдышавшись, она решетку вырезала, снова без особых проблем, и выбралась в колодец.

Этот был похож на предыдущий — в основном, но имелись и отличия. Прежде всего, из трубы напротив довольно бодрой струйкой стекала вода. С духоподъемным журчанием падала она на пол, где уже стояла небольшая лужа. Там же, внизу, у пола имелась дополнительная труба, совсем небольшого диаметра, по которой вода уходила невесть куда. Эта труба пока еще справлялась с прибывавшей водой, но, по всей видимости, лишь пока. Когда она перестанет справляться, уровень в колодце повысится, и вода пойдет по большой трубе, той, которую она только что преодолела. Возможно, ей просто повезло, что этого еще не случилось. Скорей всего, вода стала течь и накапливаться лишь недавно, но чем это могло быть вызвано, Лимбо даже не бралась предположить.

Приятной неожиданностью оказалось то, что решетки на входе в следующую трубу не было вовсе. Такой себе бонус. Как говорится: лезь — не хочу! И не хотелось ведь, но, черт возьми… Ладно, не будем. Выберусь — напьюсь, пообещала себе Лимбо. Водки. И Генри оттрахаю обязательно. А как иначе почувствовать, ощутить вновь жизнь, сбежав с того света? С этого света? Готова, кстати, выслушать и рассмотреть любые предложения.

Поскольку очередная труба была в воде, она решила еще раз проверить, все ли, что должно, упаковано герметично. Насчет взрывчатки и прочих принадлежностей она была уверена, это все она укутала двойным слоем полиэтилена. А вот все остальное? Хорошо, что она у нее такая умница, и предусмотрительно сунула в рюкзак несколько запасных мешков и пакетов. Вот, пришло время ими воспользоваться. Устроив рюкзак на раструбе прошедшей трубы, она приладила там же рядом фонарь, чтобы он светил вверх, в потолок, после чего споро рассовала все — вообще все — по пакетам. Телефон — отдельно, в специальный мешочек зип-лок с гриппером — и в карман. После всего сам рюкзак полностью опустила в последний оставшийся большой пакет и завязала его так, что линь торчал наружу из узла на горловине.

Вот блин, думала она, чем не занятие? Работала бы какой-нибудь упаковщицей в аэропорту, и горя бы не знала. Так нет же, понесло ее черти-куда, в диггерши решила записаться. Ты давно видела себя в зеркало, диггерша хренова? Ох, давно… И когда увидит снова, и увидит ли вообще, неизвестно. Ну, все, надо идти. Пока тут все к херам не затопило. Сопли только подбери, не забудь… Соплей и без тебя хватает.

Ох-хо-хо… Не так и легко заставить это тело еще поработать. Давай-ка, соберись, тряпка. Соберись, девонька, в последний раз. Может, и не в последний, но все равно соберись.

И вот уже, куда только подевались ее нерешительность и, простите, боязливость? Нет, теперь она подгоняла себя: давай, давай! Тем более что, как она заметила, небо сквозь отверстия в крышке люка над головой не просвечивало, что означало лишь одно — там наступила ночь. Или, другой вариант, какой-то дряни навалили сверху. Тоже может быть. Тут она внезапно заметила, что скоб, по которым можно спуститься или выбраться из колодца, нет. Чуть подумав, она решила, что и в предыдущем колодце их тоже не было, она просто не обратила внимания. Заметила, но не акцентировалась. Все это еще раз подтверждало, что полковник не просто так отвел ее к колодцу с бычком. Что опять же убеждало: другого пути проникновения в Бункер не существует.

Ну, хорошо, она в этом убедилась, и что? Ей стало чуточку легче? Фиг там! Вот ни хера не легче. В этом мире столько мужиков, а заниматься этой ерундой, лазать по трубам, по грязи и сырости, спасать гребаный мир приходится ей. Почему?

Эти мужики, они зачем, вообще, нужны?

Они на что-то еще способны, кроме развлекательно-осеменительной функции?

Какой от них профит, кроме немотивированного насилия?

Не пора ли, черт раздери, изолировать их от общества?

Хрена лысого их изолируешь!

Мазафак!

Лимбо взяла телефон и сквозь полиэтилен посмотрела время. Нет, все-таки уже ночь. Темное время суток. Ну, что, красотка, готова?

Подхватив рюкзак, она повернулась к новому рубежу лицом, и тут под ногами ее в воде громыхнуло какое-то железо. Она посветила фонарем вниз и поняла, что это решетка, та, которой недостает на трубе. Ну, слава богам, нашлась! А то как-то неудобно получалось, должна быть, а нету. Отвалилась, что ли? Ну, может быть… Может, и на том конце повезет обойтись без решетки?

Забравшись в трубу, она сначала медленно, буквально преодолевая, переламывая себя, полезла вглубь, а после, заведясь, стала двигаться все быстрей и быстрей. Это был какой-то горячечный порыв. Штурм, можно сказать, натиск. Невероятная злость охватила, воспламенила ее. Потому что, сколько можно? Пора уже кончать со всем этим дерьмом! К тому же, тут полно воды. А в воду, тем более, в холодную, как известно, следует нырять быстро, не пытаясь растянуть надолго сомнительное удовольствие медленного погружения.

Как уже говорилось, вода бежала по трубе журчащим дурашливым ручьем. Он образовывал перед ней, где натыкался на ее руки, целый валик, бурун, который разделялся пополам и, огибая с двух сторон, убегал назад. Не прошло и полминуты, как Лимбо вымокла до нитки, именно те участки одежды, которыми она прижималась к трубе и которые прикрывали самые чувствительные части ее тела. Ну, да, грудь, живот и все остальное. Только попа оставалась в сухости, заметим — пока. И это вам не мурашки, не безобидный фриссон! Это полноценное промокание, охлаждение и, соответственно, омерзение. Хвала богам, вода, насколько она могла судить, была все-таки чистой. Скорей всего, здесь она текла часто, если не постоянно, отчего вся поверхность трубы была покрыта слизью, бурой в свете фонаря. Эта слизь напоминала тину, которой обрастают камни и разные конструкции в воде. Но это там, наверху, а под землей, она не знала, могла ли тина расти? Или это что-то другое? Впрочем, и черт с ней. Какая ей разница? Не стоит забивать голову всякой ерундой.

Не стоит забивать голову ерундой, — повторила она вслух. А чем, собственно, наполнена твоя голова? Скажи-ка! Гусиными какашками? Имелись бы там мозги, подруга, ты никогда, ни за что не оказалась бы в таком идиотском положении. Теперь же ничего не остается, как только форсить и форсить ситуацию. Иначе тебе отсюда не выбраться. Помяни мое слово.

Она сразу, с самого начала заметила, что наклон этого участка значительно больший, чем предыдущих. Ей приходилось лезть вверх под довольно большим углом. Это могло означать, что скоро она до чего-нибудь таки достанется. Так ей хотелось думать, потому что уже давно пора было до чего-то достаться. Бриллиантовых дорог на стенах, кстати, здесь не было. Не шли сюда бриллиантовые дороги. И, соответственно, слизней альбиносов в этой трубе она не встречала. И никого другого не встречала. Что тоже могло означать… Хрен его знает, что это могло означать. А вот, кстати, и посмотрим, что все это значит.

Откуда-то из темноты, из мрака, будто влекомая мутным потоком невиданная рыба, как одна нереальность внутри другой нереальности, навстречу ей выплыла решетка, и она вцепилась в нее рукой. Потом другой рукой, подтянулась, припала к ней головой… Все.

Какое-то время она висела в таком положении, обтекаемая водой, не в силах пошевелиться. Отдышавшись же, подтянула к себе рюкзак и, взяв кусачки, стала перерезать прутья решетки. Надеюсь, это последняя, тешила она себя надеждой.

Справиться с этой решеткой у нее едва хватило сил, а когда выгибала ее от себя, как-то неловко повернулась — тоже сказалась усталость — и столкнула свои лендлизовские кусачки в воду, которой новый колодец был полон по обрез выходной трубы. Она только беспомощно проводила их взглядом. Прощай, американец! — подумала пафосно, почему-то обратившись к кусачкам в единственном числе, имея в виду, наверное, слово «инструмент». Ты был такой безотказный, и так много для меня сделал! Ты был незаменим, но нырять за тобой, прости, не буду. И вообще, надеюсь, твои услуги мне больше не понадобятся. В случае чего, постараюсь обойтись без тебя. Прощай, американец, мне будет тебя не хватать! Наверное.

Ну, что-то такое. Как же она устала…

Новый колодец был четырехугольным, размером примерно полтора на два метра. В нем имелись скобы на стене, частью уходившие в воду. До верхнего бетонного перекрытия оставалось чуть больше метра, в нем обнаружился квадратный люк, прикрытый тяжелым железным листом. Лестница находилась рядом с трубой, так что она легко могла до нее дотянуться. Дальше за лестницей, в следующей стене высоко над уровнем воды имелось вытянутое прямоугольное отверстие, из которого-то непрерывной струйкой и вытекала вода. Этот ход, скорей всего, вел непосредственно в бункер. И он, как все другие ходы, был перекрыт решеткой, вертикальными металлическими прутьями, одного взгляда на которые было достаточно, чтобы понять, что американец с ними бы не справился. Зубы сломал бы об эти квадратные прутья американец, так что, есть он или нет, уже без разницы.

Чтобы понять и решить, что делать дальше, имело смысл для начала оглядеться. То есть, выглянуть наружу. Попытка, как утверждал один товарищ, не пытка, и он знал толк в том и другом, поэтому приходилось верить ему на слово. Она перелезла на лестницу и, сгруппировавшись на верхней ступеньке, уперлось спиной в крышку люка. В последний момент вспомнила кое-что, выключила фонарь и сунула его в карман. Оставшись в полной темноте, надавила, подперла плечами, шеей и затылком проклятую железку.

У-у-у, какая тяжесть!

Ей показалось, что от напряжения и непомерного бремени засверкало в глазах. Да что в глазах, ей показалось — в черепе вспыхнуло. Или это в воде, на дне колодца что-то светится? Вот сейчас какой-то монстр поднимется из глубины и — ам, ам, ам! — сожрет ее к чертовой матери! И не подавится, гадина! И хрен с ним, пусть жрет! У нее все равно, по ходу, выхода отсюда нет. По ходу — выхода, ага. Кончай болтать, подруга, а то уже полнейшую пургу несешь.

Собрав остатки сил, все, что можно было собрать, она надавила на крышку и, чувствуя, как обратным током наполняется вязкой болью все тело, приподняла ее. Ненамного, только чтоб взглянуть сквозь образовавшуюся щель. Подумала, хвала богам, что крышка не приварена, не закрыта на замок, что не стоит на ней какой-нибудь мудак, вроде Нетроя. Ей же только глянуть.

Едва переливаясь взглядом через край колодца, она увидела освещенные одинокой лампочкой большие, запертые на навесной замок, ворота. Слева от них в перпендикулярно подходящей стене имелась странного вида выпуклая дверь. Откуда-то из-за спины к воротам подходили рельсы, и там на них стояла большая низкая вагонетка, чем-то груженая, не разобрать, чем. Такую дверь она, кстати, видела, совсем недавно. Где видела? Да-да, на фотографиях того заброшенного объекта. Ну, наверное, да, то самое.

Она больше не могла этого выносить, это бремя. Выдохнула и, чуть ослабив ноги в коленях, подсела, опустив крышку на место. Долго стояла так, уцепившись за скобы и замерев, ожидая, пока боль и тяжесть истекут из нее настолько, что можно будет что-то делать дальше. А ведь ей придется повторить то же самое еще раз, просто потому, что нужно посмотреть и в противоположную сторону.

Ну, вот, хвала богам, можно двигаться.

В кромешной темноте она обернулась на другую сторону, отзеркалила свое положение, уперлась в крышку снова и, собрав уже самые-самые последние силы, честно-честно, приподняла ее. Едва-едва, на дюйм-полтора.

Выглянув в предполагаемую щель, которую не сразу и различила-то в темноте, она, присмотревшись и привыкнув к обстановке, все же опознала уходившую мимо колодца и прочь от бункера дорогу, с парой на ней блесток-рельсов. И рядом, совсем рядом с люком увидела тень. Кто-то большой, бесформенный, она сразу почувствовала — живой, присутствовал и нависал. Потом этот бесформенный кто-то шевельнулся, блеснула искра. Лимбо сразу поняла — что это, кто это. Отсвет лампочки бликует на штыке. Часовой на посту, в двух шагах. Она перестала сопротивляться, позволила крышке опуститься, и выдохнула, протяжно, беззвучно.

Подумала, что тот чудак — который снаружи — вполне мог бы оказаться на люке, точно воображаемый Нетрой. Но не забрался, иначе сильно удивился, когда бы снизу постучали. Да. Собственно, что это меняет? Он все равно стоит рядом, и выбраться незаметно ей не смочь. Да и вообще, ей не выкарабкаться, не выдраться отсюда, никак, эта железка такая массивная, что просто придавит ее — без шансов. Без посторонней помощи — никак, а вот на помощь ей рассчитывать не приходится. В противном случае, она вообще не ползла бы по этой гребаной трубе. Или, может, ты чего-то не понимаешь? Да нет, вроде, все так.

Так что, получается, в западне? В ловушке? Приплыли?

Глава 21

Закоулки разума

Ужас без конца — вот что это такое.

Она ощутила его, этот безысходный, беспросветный ужас, поднимавшийся из мутных вод, из бездонных глубин колодца. Стоило только всмотреться в них и произнести одно лишь слово — ловушка, как с ней приключилось что-то вроде истерики.

Вообще-то, это она поскромничала, не что-то вроде, а форменная истерика случилась. К счастью, короткая.

Ей вдруг стало понятно, что все, с ней произошедшее за последние дни, есть не что иное, как хитрый план Пыри. Собственно — Матрицы, план, которому она следовала, как слепой котенок, и который, в конце концов, сама же осуществила. Довела до полного и окончательного триумфа, заведя себя в западню, заперев в клетке, из которой выхода нет. Ступени этого плана — да, собственно, все, на что она надеялась, чему верила. И Генри, и Нетрой, живой и мертвый, и полковник Лунгин, командир и призрак — все они детали единого плана Матрицы, камешки той мозаики, которую она придумала и складывает с непреложным упорством.

Непонятно только, на что этот план направлен? Какова его конечная цель? Для чего ее вынудили сюда забраться? Заманили в этот последний колодец — для чего? Какой в этом смысл? Она его не видит. Убить, уничтожить конкретно ее можно было и как-нибудь проще.

Смысла и выгоды для Пыри завлекать ее именно сюда она не видела. Для чего? Заставить помучиться? Это что, такой особенный ритуал, пролезть через длинную вонючую трубу, чтобы оказаться в полной заднице? Ерунда. Как по ней, ерунда и бессмыслица полная. Хуже было, если б ее заперли в Блоке А, и продолжали бы там ломать ментально и физически, и сломали бы, в конце концов. А что? Могли бы ведь не ограничиться Нетроем, а привлечь для экзекуции весь личный состав мужского полу. Ведь что было однажды, может быть и дважды, и сколько угодно раз. Вроде как с той журналисткой в плену, которую насиловали, пока не заплатили выкуп. С той только разницей, что за нее никто выкупа платить не стал бы. Нет-нет, здесь что-то другое.

Однако если уж на то пошло, если начистоту, когда заткнуть, заглушить эмоции и попробовать порассуждать холодной головой, станет очевидно, что пугает и, если угодно, злит ее не то, что очутилась она в этом безвыходном месте. Нет, в конце концов, она может выбраться отсюда, во всяком случае, попытаться, пройдя путь по трубам еще раз, в обратную сторону. Бесит ее другое, именно то, что не может пройти дальше, то есть, осознание невозможности осуществить задуманное.

Мазафак! — вырвалось у нее, и она тут же прикрыла рот рукой, вспомнив, что часовой рядом и может услышать. Затаившись, прильнув к лесенке, задержав даже дыхание, она прислушивалась некоторое время к обстановке, но все было тихо снаружи, и лишь монотонное журчание воды в самом колодце разбавляло на самом деле мертвую тишину. Выждав еще какое-то время и убедившись, что все спокойно, Лимбо расслабилась — насколько то было возможно. Во всяком случае, позволила себе дышать.

Неужели, подумала она, полковник — тоже прихвостень Пыри? А, может, он и вовсе его порождение? Фантом, созданный им, чтобы одурачить ее и завлечь в ловушку? Она задумалась, рассматривая неожиданную мысль со всех сторон. В результате поняла, что мысль эта ей не нравится — с какой стороны на нее не посмотри. Ну, не нравилось ей смотреть на командира Лунгина, как на подручного Пыри. Хоть что делай — не нравилось. Да он и не похож на такового ни разу. А похож как раз на честный призрак, у которого есть свои принципы и свои идеалы. И, кстати, есть харизма и обаяние. Нет, решила она, на сделку с Пырей полковник не пойдет. Как говорится: не верю!

Неожиданно в кармане ожил телефон.

Он завибрировал под грудью, точно испустила дрожь предвкушения посторонняя ладонь, а после пропел свою бодрую трель. Сигнал из-под одежды вырвался приглушенным, но он казался таким чужеродным в этой кромешной настороженной тишине, что должен был сразу привлечь к себе внимание. «Черт, черт!» — запричитала, испугавшись, что ее раскроют, Лимбо и прижала аппарат к телу. Тише ты, тише! Но трель уже вырвалась на волю, этот казавшийся ей когда-то веселым гитарный перебор, и шарахалась в узких пределах колодца от стены к стене, пока, как жаба муху, ее не слизнул длинный язык истекавшей из трубы воды. Лимбо замерла, молясь, чтобы кроме нее никто ничего не услышал, не заметил, прислушиваясь, чутко ловила тишину — не нарушит ли ее что?

Все было тихо, и она решила, что на этот раз пронесло. Конечно, прежде всего, ее волновал часовой снаружи, очень уж не хотелось раньше времени поднимать тревогу. Может, спит человек на посту, как и положено, подумала она. Ведь не услышал же он скрежета и клацанья кусачек, когда она перерезала решетку, так что…

Она достала телефон и, не вынимая его из пакета, прочитала сообщение. Отправителем значился абонент Командир, сообщение было лаконичным: — Ныряй в воду.

Что значит, ныряй? — возмутилась Лимбо. Да какого, вообще, хрена! Она глянула вниз, и ее откровенно взяла оторопь. Лезть в эту холодную непроглядную, похожую на смерть неизвестность нисколечко не хотелось. Но тут она услышала, как над головой ее загремело железо. Кто-то пытался подцепить ручку люка. А когда ему это удалось, он, этот кто-то, стал медленно его приподнимать.

Мазафак! — только и успела мысленно отреагировать Лимбо. Сейчас откроют люк, а тут она, такая, глазками сверкает: здрасьте! Надо немедленно смываться. Но куда?! Мазафак!

Не тратя больше ни секунды, она вмиг сунула телефон в карман, подхватила рюкзак на руки и соскользнула в воду, которая тут же сунула свои мерзкие склизкие ручонки во все места, куда ее никто не просил. Что я делаю, что я делаю, со звоном сталкивались в голове три стальных шара. Фонарь она включила уже под водой, он — хвала богам! — оказался герметичным и как-то еще светил, хотя, конечно, давно требовал подзарядки. Ну, и что дальше? — спросила она, видимо, того, кто предложил ей сделать этот шаг. Дальше-то что?

Медленно погружаясь, она светила фонарем прямо перед собой и, отчаянно брыкаясь, рывками поворачивалась кругом. Опустившись примерно на метр под поверхность, она вдруг увидела в стене квадратный ход бокового тоннеля, довольно широкий, и, когда над головой глухо и гулко прогремело, она протиснулась в него. А куда еще? Других вариантов она не видела. Впрочем, это тоже не вариант, если, конечно, она не докажет обратного.

Лимбо обняла рюкзак и, упираясь ногами в дно тоннеля, стала проталкивать себя вглубь него. В таком положении ей было отлично видно, как в оставленный только что колодец ударил яркий луч света, а потом высветленную толщу воды пронзили многочисленные пузырчатые ходы. Мазафак, он же стреляет! — сообразила она. Стреляет в меня! А если бы?..

Впрочем, звуков выстрелов она не слышала. Это утешение, или как? Бонус, ага…

Что «если бы?» она додумывать и представлять не взялась, потому что стало откровенно не до того. Надо было срочно решить вопрос следующего глотка воздуха, а над головой — чтоб его! — сплошной монолитный камень. Почти теряя сознание, постоянно тычась затылком в потолок тоннеля, она уходила по нему все дальше, понимая все отчетливей, что это дорога в один конец, что обратного пути для нее нет.

Когда грудь начала гореть и разрываться от желания и необходимости сделать еще хотя бы один вдох, а в глазах в очередной раз завели свой бодрый танец кровавые мальчики, она после очередного мучительного шага вдруг не нащупала затылком ограничения сверху. Не раздумывая, она оттолкнулась от дна и вынырнула на поверхность.

И-а-а-ах!

Глоток воздуха после долгого удушья, как глоток шампанского — сразу в кровь, в мозг, с шипением, пузырьками и крошками эйфории, с мурашками и благодарным обмороком. Немедленно, непосредственным образом понимаешь, что единственное реальное счастье — дышать, и ничего другого для него не нужно. Просто дышать, впитывая жизнь с каждым глотком воздуха, не задумываясь, не зная преград и ограничений, не вымаливая, не одалживая следующей порции кислорода в долг. Лимбо как раз дошла до понимания этой простой истины, когда почувствовала, что кто-то осторожно трогает ее сзади, прикасается к голове.

Это был укол ужаса, резкий, короткий, точно удар стилетом под лопатку. К чести Лимбо, она справилась, сумела этот удар погасить и, собственно, пережить. Правда, ощущение счастья моментально пропало, точно его сдуло порывом ветра. Выгибая спину и чувствуя, как деревенеет грудь, она медленно отстранилась и так же медленно развернулась лицом к неожиданному воздействию, после чего, наконец, огляделась.

Место, в котором она, вынырнув, оказалась, представляло собой нечто вроде длинного и узкого бассейна, или канала, в котором вода доходила ей до плеч. Этот водоем был метров восьми в длину и примерно двух в ширину. С одной его стороны находился скрытый выход в колодец, который Лимбо только что протестировала, а с другой, прямо над ним, нависала какая-то большая и сложная, совсем ржавая железная конструкция.

Это было непонятное для непосвященного и на первый взгляд очень сложное переплетение труб и иных разнообразных металлических профилей, из которого, распыляемая четырьмя поставленными в каре плоскостями в бассейн сплошными потоком стекала вода. Получался такой высокий параллелепипед с водяными гранями. Хоть Лимбо, откровенно говоря, не являлась посвященной в детали и тонкости, обслуживания сложных специальных сооружений, она догадывалась, даже знала почти наверняка, — не спрашивайте, откуда! В голове у нее плавало множество подобных ненужных знаний — что это техническое устройство носит поэтическое название градирня. Вот как. И еще эта градирня по кругу была огорожена металлической сеткой, вроде рабицы, но более мелкой.

Одна стена бассейна являлась торцевой стеной всего помещения и подпирала потолок, другая представляла собой невысокий, обложенный кафельной плиткой бортик, как в обычном плавательном бассейне; на нем висела лестница из нержавейки.

В воде, в шаге от Лимбо, что-то плавало. Или кто-то. Она уцепилась рукой за лесенку, подтянулась и, утвердившись на ней, наполовину вылезла из воды. В таком положении ей отлично было видно, что в шаге от нее в воде плавало тело. Собственно, труп, если называть вещи своими именами. Если можно труп считать вещью. Черт, прекращай уже словоблудить! — прикрикнула она на себя. Это нервное. Она знала за собой такую слабость, иногда в минуты опасности, скорей даже — неопределенности, она начинала, что называется, нести пургу. То есть, в голову лезли мысли и воспоминания, не имевшие непосредственного отношения к происходящему здесь и сейчас. Да, конечно, она старалась жестко себя контролировать, но…

Ничего не решив по поводу трупа, — кто, зачем, почему? — но подумав вполне резонно, что он, скорей всего, не проявит по отношению к ней агрессии, она повернулась к нему спиной и осторожно выглянула над бортиком.

Это было большое, квадратов в семьдесят пять, помещение с низким потолком, по центру которого висели несколько светильников в стиле милитари в герметичном исполнении, все они тускло светились желтым светом. Стены и потолок комнаты были выкрашены масляной краской, любимой военными слоновой костью, которая при таком освещении казалась темней и гуще, чем на самом деле, и жирно блестела.

Вдоль стен стояли обычные для раздевалки шкафы с высокими узкими ячейками, некоторые дверцы были раскрыты нараспашку. Посередине, под лампами, два длинных стола поставлены друг за другом, длинные деревянные лавки подле них и стулья вразброс. Вся мебель, включая стулья, а также две двери — по одной с каждой стороны, как и сетка вокруг градирни, были выкрашены веселой голубой краской. То есть, как поняла Лимбо, перед ней была раздевалка, также и комната отдыха личного состава, которая частично использовалась для технических целей. И — хвала богам! — в данный момент комната была пуста.

Лимбо выбралась на бортик, следом за собой кое-как вытащила туда же опостылевший рюкзак, после чего, разогнув спину, оглянулась.

В покинутом ей бассейне плавали не один, а целых три тела. То есть, синонимично, трупа. При виде их, затерянный среди отражений былого и не былого, вдруг выступил вперед выцветший образ, и зазвенел надтреснутыми дискантами хулиганский стишок, который в далеком гарнизонном ее детстве нараспев декламировали мальчишки. Кто их научил ему? Неизвестно. Мальчишки любили ходить по грани, даже заглядывать за нее, и много чего тогда декламировали, часто не понимая смысла. Тем более, не разумели его внимавшие тем декламациям девчонки.

Лимбо и понятия не имела, что слышанная когда-то ей ерунда каким-то образом осела в памяти. Потому что — зачем? Совершенно незачем. Однако — вот. Стишок был длинным, как грузовой состав на Магистрали, но для нее на стрелках памяти прогрохотал лишь один вагон, вспомнился только один, подходящий случаю куплет.

На берегу лежат два трупа,

у одного торчит… запонка!

и проходящая девчонка

чему-то улы-ба-ет-ся…

Дальше, хвала богам, ничего не вспоминалось, но ей и этого было достаточно, тем более что в данной ситуации она стопроцентно отождествляла себя с той проходящей девчонкой. Правда, было не до улыбок.

Надо сказать, что, вообще-то, скабрезностей, да и попросту пошлости, Лимбо на дух не переносила, хоть и не чуралась порой сдобрить разговор крепким словцом. Но это, как говорится, для связки слов только, для гладкости изложения и большей глубины проникновения в смыслы. Тут уж ничего не поделать, такой имидж она себе лепила, или жизнь из нее лепила, приходилось соответствовать. И вообще, это — другое. Тем не менее, иногда память преподносила такие вот сюрпризы своей владелице. Что с ней поделаешь, с памятью? Она ведь тоже как женщина, как любовь — ей не прикажешь. Хочет, возвращается, хочет, ускользает, оставляя в пустоте и забвении.

Ну, и все, и забудем. Зацикливаться, тем более, проговаривать вслух все это она не собиралась.

Странный, кстати, феномен. Это что, так стресс на нее влияет? Или что-то еще? Матрица? Страшно подумать, что еще может ей вспомниться. Не сойти бы с ума в таких условиях. А, подруга, ты как, выдержишь?

Все тела, насколько могла судить Лимбо, были мужскими. Двое плавали лицами вниз, раскинув руки и ноги в стороны, третий, запрокинувшись, смотрел в потолок сквозь залившую открытые глаза пленку воды. У этого третьего, как раз-таки, что-то там виднелось в черноте и спутанности лобковых волос, условная запонка, скукоженный мужской символ. Неужели, мужик весь вот в этой примете и заключается, и сосредотачивается, подумала Лимбо. Есть — значит, мужик, нет — кто-то другой? Это, конечно, не так, и вообще, все гораздо сложней. И проще одновременно. Мужик, мужчина проявляется и определяется только рядом с женщиной. Говорят, еще на войне, но война ведь тоже женщина — страшная женщина в черном. Бр-р-р! Ее передернуло — совсем не от брезгливости, если что, а от общего неприятия смерти.

В помещении было довольно холодно, промокшую насквозь, ее вскоре начала бить дрожь, и с этим надо было срочно что-то делать. Ну, хотя бы отжать, выкрутить одежду, что ли, иначе ведь в таком состоянии она ни на что не способна. Да и вообще, в мокром одеянии долго в бункере не протянуть. А и кто протянет? Никто. Эти бетонные стены буквально вытягивали из тела тепло и жизнь. Как же холодно, мазафак!

В сетке, окружавшей градирню, оказалась небольшая калитка, запиравшаяся снаружи на простую защелку. Лимбо открыла ее и спрятала рюкзак там, за конструкциями, в самом углу. Попутно отметила, что сбоку, у самой стены, наверх, откуда льется вода, ведет неприметная лесенка. Даже не лесенка, а переплетение трубок, по которым можно забраться. Что, интересно, там? — мелькнула мысль.

С нее самой ручьями стекала вода, и на бортике образовалась целая лужа. Одежда прилипала к телу, остужая все больше. Даже казалось уже, что она примерзала к коже, точно наледь на борт баркаса, в ботинках хлюпало. Нет-нет, это просто нельзя было выносить! Где же тут можно обтереться, обсушиться?

Она ладонями повыдавливала из одежды избыток воды, совсем чуть-чуть, но ей стало легче. Наверное. Потом подошла к одной из двух находившихся в комнате дверей и, приоткрыв ее слегка, осторожно выглянула. Этот выход, как оказалось, вел в коридор. Узкий и низкий, он был выкрашен той же слоновой костью, что и комната с градирней, там горел свет и, ритмично подвывая, гудели какие-то механизмы, насосы или вентиляционные установки. Никаких других звуков, которые могли бы насторожить, она не выделила, да и не увидела в коридоре никого и ничего подозрительного. Что, к слову, очень ее обрадовало, потому что, с учетом того, кто обитал в бассейне за спиной, трудно было вообразить, кого вообще в этом бункере можно встретить.

Собственно, влево, куда позволял заглядывать раструб приоткрытой двери, проход просматривался недалеко, в десятке метров дальше его перегораживала тяжелая железная дверь, в этот момент наполовину приоткрытая — ручки-запоры устало и покорно свешивались книзу как две обессиленных руки. Что там дальше определить было невозможно. Ладно, здесь пока тихо, подумала Лимбо и перешла к двери напротив.

Сквозь сантиметровую щель из смежного помещения сочилась тьма, из чего Лимбо заключила, что там, должно быть, людей нет — ведь не станет же никто в здравом уме сидеть без света, правда? Ей не показалось странным, что она повсюду ищет людей, но ведь там, в темноте, мог прятаться и кто-то иной. Нет, она не представляла ничего такого, просто щелкнула выключателем и вошла.

К ее удивлению, это оказалась душевая — такая же длинная и узкая комната, стены которой были выложены грязным, местами порыжевшим от ржавчины, в редких черных треугольниках сколов белым кафелем. Штук шесть кабинок у дальней стены, длинная вешалка и такие же, как в центральной комнате, лавки вдоль внутренней. На вешалке висело несколько больших махровых полотенец, чему Лимбо немедленно, как долгожданному личному празднику, обрадовалась. Ей очень хотелось как следует прогреться под душем, но этого она, к сожалению, не могла себе позволить, потому что понимала, стоит ей только оказаться под горячей струей, и все, она потечет, поплывет, и тогда ее уже будет не собрать. А вот вытереться насухо, и еще отжать одежду — вот это она просто обязана сделать. Иначе — просто вилы. Терпеть дальше невозможно.

Не раздумывая, действую практически инстинктивно, и потому быстро, она, тут же присела на одну из лавок и, разувшись, вылила из берцев по полведра воды из каждого. Затем разделась, стащила с себя куртку и брюки, сняла зеленую футболку и, чуть помедлив, черные лифчик и трусики. Короче, разделась донага. Тщательно отжав каждую вещь в отдельности, она взяла с вешалки самое большое полотенце и принялась им растираться.

Полотенце оказалось на удивление сухим и теплым, и буквально хрустело в руках. Лимбо подумала, что именно об этом она мечтала все последние часы своих мытарств по дренажным трубам. О, боги, возносила она скорые мысли к тем, кто на самом деле мог и устраивал все в ее жизни так или эдак, какое же это счастье после всей сырости, грязи и холода обрадовать тело, обиходить его сухим, чистым полотенцем! Чтоб вы только знали! Да это, действительно, праздник какой-то!

Она не оставила без внимания ни пяди поверхности тела, ни единой складки, впадинки, ложбинки или бугорка. При этом, испытывая чувство, сродни блаженству, незаметно для себя, она слегка постанывала. Еще мимолетом помечтала о том, как было бы восхитительно иметь сейчас под рукой тюбик Детского крема, чтобы, не жадничая и не экономя, умастить им все ссадины и потертости, коих, к сожалению, обнаружилось немало. Но нет — и нет, ладно, в другой раз. Лишь бы он случился, этот другой и лучший раз.

В завершение она накинула полотенце на голову и стала растирать и сушить свои кудряшки. И тут почувствовала: что-то изменилось в окружающей обстановке. Что-то было не так.

Возникло странное и совершенно достоверное чувство, будто вот сейчас ее что-то коснется. До того явственно она это ощущала, что в том месте, которое непосредственно ожидало прикосновения, она почувствовала, как там зашевелились волоски, покрылась ознобом кожа. И тут же — россыпью — мурашки. Этот, как его… фриссон!

Лимбо медленно стянула с головы полотенце, и, когда глаза ее освободились от пелены, она сразу наткнулась на совершенно безумный взгляд человека, который, оказывается, все это время лежал на соседней лавке. Человек был прикрыт парой больших банных халатов, поэтому-то она его не заметила сразу. Видимо, он спал, слившись с пространством, мимикрировав под складки ткани, но, замурлыкав от удовольствия, Лимбо сама пробудила его.

Богам одним ведомо, что этому мужику снилось, но, проснувшись и увидав обнаженную девицу рядом с собой, он явно возбудился. Да, судя по виду, у него просто крышу снесло, напрочь! Теперь же, привстав, он тянулся к ее животу, пальцы его дрожали, и, улавливая эту дрожь, это электрическое напряжение и жажду контакта, шевелились волосы на ее лобке.

Возраст мужчины, — а это был, несомненно, мужчина — определить было затруднительно. Одно пришло Лимбо на ум: столько не живут. Лицо его показалось ей даже не восковым, а скорей парафиновым, — светло серым, с истекающей из-под поверхности голубизной, — и таким же по консистенции, пористым и, должно быть, жирным на ощупь. Когда-то русые, теперь обесцвеченные, но все еще густые волосы он зачесывал со лба назад, так вот, они разметались и торчали в стороны двумя всплесками. Голубые в прошлом глаза казались стеклянными цветом и блеском; по мере того, как рука мужчины приближалась к ее живой плоти, в них разгорался и все явственней просвечивал сквозь пелену безумия запал радости.

Да что же это, мазафака, такое! — возмутилась Лимбо. Она что, нанялась сюда для этого? Чтобы, значит, все местные озабоченные мужики на нее глазели глазами кроликов, да еще и лапали при этом? Что всем этим мразям от нее надо? Да отвалите вы, уроды! Сдохните! Хрен что вам обломится!

Она вдруг скорчила безобразную рожу, затрясла головой, будто забилась в конвульсиях, и выдавила из себя мерзкое, козлиное: Бэ-э-э-э-э!!!

Огни в глазах мужчины полыхнули ярко и сразу погасли, — точно в лампах перегорели нити накаливания. Только вместо дыма эти опустевшие стеклянные колбы наполнил ужас. Он вдруг закричал: «А-а-а! Мертвяк! Чур меня! Чур!» Он свалился с лавки на пол, перекатился на живот, сгруппировался там и с низкого старта неожиданно резво бросился наутек. Ударился плечом о дверной косяк, его бросило в другую сторону, он выправился, продрался через проем — и был таков.

Не все это знают, что не удивительно, но одним из главных талантов Лимбо было как раз это свойство — способность строить рожи. Не то, чтобы она к этому как-то упорно стремилась, или специально обучалась, но да, с самого детства сооружать на лице гримасы у нее выходило лучше, чем у всех ее сверстников, И, как ей говорили, получалось забавно. Матери, правда, это ее лидерство не нравилось, совершенно, и улучшению их отношений оно не способствовало.

— Лаура! — говорила она с каждым разом все более раздраженно. — Прекрати немедленно гримасничать!

— Почему? — не понимала Лимбо.

— Потому что ты и без них не красавица. Она вздыхала, качала головой и добавляла устало: — В кого только ты такая уродилась?

Лимбо пожимала плечами. Если мама не знает, в кого дочь уродилась, дочери, откуда это знать? Она всегда думала, что похожа на отца, правда, проверить это не представлялось возможным. Отца своего Лимбо никогда не видела, даже на фотографии.

Мать же всегда больше любила Александру, старшую сестру Лимбо. Видимо, в том, в кого удалась сестра, мама не сомневалась. При том, что они с сестрой были ну очень похожи. Такое отношение обижало Лимбо до глубины души. Из вредности, из духа противоречия, она никогда не упускала случая продемонстрировать матери — им, всем! — свои новые в искусстве гримасничанья навыки. И да, зрители бывали в восторге.

В кавычках.

Популярности эти перформансы ей не добавляли, реакция в основном следовала отрицательная. Но именно такого эффекта, то есть, панического бегства единственного зрителя со своего крайнего представления Лимбо никак не ожидала. Потому несколько секунд изумленно смотрела ему вслед. Что это с ним, думала она. Я ведь еще не начинала.

Тут ее осенило: а ведь нужно и самой смываться! Сейчас же наверняка этот, резвый, поднимет тревогу и приведет обратно с собой других. И что ей тогда делать? Обслуживать всех? А придется, потому что вряд ли удастся напугать всех скопом. Немедленно бежать! Прятаться! Но куда?

На одевание времени не оставалось. Она схватила в охапку одежду, зацепила другой рукой берцы и, с полотенцем на шее, выбежала из душевой. Лихорадочно оглядывалась: куда? О, боги, куда? В какой угол здесь можно забиться, чтобы никто ее не увидел, не нашел? Не прыгать же обратно в бассейн, к трупам? О, нет, только не это! Шкафы узкие, тоже туда не забиться.

Градирня!

Только это пришло на ум. Она проскользнула за сеточную калитку и юркнула дальше, за конструкцию с водопадами. Вновь увидев неприметную лесенку, не раздумывая и не мешкая, забралась по ней наверх. Там, в окружении переплетенных труб, за баррикадой теплообменников под самым потолком имелся крохотный пятачок, небольшая технологическая площадка из рифленого железа, как оказалось, вполне достаточная, чтобы на ней затаиться. Что она и сделала. Бросила одежду, раскинула полотенце и свернулась на нем калачиком. И вовремя!

С шумом открылась дверь, и вошли двое.

Впереди шел тот самый живчик, который незадолго перед тем так стремительно, на форсаже, покинул помещение. Положение его тела было немного скособоченным, как у человека, так часто подверженного приступам радикулита, что они стали его естественной формой и образом жизни. Движения его были порывисты, он прихрамывал, сутулился и шел несколько боком, точно машина с перекошенной рамой. Еще левую руку он заложил за спину, ладонью наружу, а правой делал торопливую отмашку — ни дать ни взять, конькобежец на дистанции. На голове у него откуда-то взялась летная офицерская фуражка с голубым околышем, но волосы все так же вырывались из-под нее в беспорядке. На лице его читались удивление и решимость.

Второй был похож на первого, как родной брат, даже при том, что казался на голову его выше. Он широко шагал, откинув плечи назад, и лицо имел круглое, улыбающееся. Наверное, когда-то щеки его пунцовели густым румянцем, это даже легко можно было себе представить, однако теперь они выглядели бледными, парафиновыми, как и у первого.

Оба военных были одеты в такие же, как у полковника, синие технические комбинезоны, под которыми пряталась обычная армейская форма, о чем свидетельствовал воротник зеленой рубашки с такого же цвета узлом галстука под подбородком, и — снизу — коричневые армейские ботинки на шнурках. Погон на плечах, естественно, не наблюдалось, но Лимбо сразу угадала, что в чинах служивые не больших. Вообще, следить за происходящим сверху из-за труб ей было очень удобно, она все видела и не опасалась, что ее обнаружат. Если, конечно, не начнут искать специально. К тому же, в окружении горячих труб она, наконец, начала согреваться.

— Женя, что ты снова придумал, — увещевал первого второй, едва за ним поспевая. — Какая еще девица? Откуда?

— Давай-давай! Пошевеливайся, пока она еще здесь, — торопил его первый. — Сюда!

Дверь в душевую оставалась открытой, и они вошли туда беспрепятственно. Что там происходило, неизвестно, но спустя непродолжительное время они оба вышли обратно, и разговор продолжился при незримом присутствии Лимбо. Тот, которого по-приятельски звали Женей, выглядел несколько смущенным, и даже разочарованным. Он, сняв фуражку, держал ее за козырек над головой, и той же рукой, сжатой в кулак, в явном недоумении чесал затылок.

— Ничего не пойму, — говорил он озадаченно. — Была здесь. Клянусь, Парамоша, я видел ее собственными глазами! Так же, как тебя сейчас. Хотел даже потрогать, но не успел.

— Лучше скажи, что ты тут вообще делал?

— Ну, как что? Прилег отдохнуть немного.

— Отдохнуть? Ну, ты даешь!

— А что? Устал, имею право. Пусть не отдохнуть, хорошо, а так, повспоминать кое-что. Кое о чем. Согреться, может быть. И, знаешь, я точно немного согрелся.

— Ты опять, что ли, спирта потянул? Так бы и сказал! То-то я смотрю, что-то ты странное говоришь. От спирта, дружище, что угодно привидеться может. Как ты, кстати, не боишься? Из технологического процесса спирт изымать? Вот Владлен узнает! Он тебя быстро налысо пострижет.

— Не пострижет! Тем более, что технологический процесс никак не страдает. Нет, совсем не страдает.

— Как же не страдает? Бязь положено в спирте смачивать, и протирать ей поверхности. Ведь положено, ты это знаешь?

— Знаю.

— Вот, о чем я и говорю.

— Нет, Парамоша, я процесс не нарушил, я его, наоборот, усовершенствовал. Я тряпочку не смачиваю, а спирт на поверхность наношу тонким слоем, изо рта, вот так. И он показал, как дышит на ладонь. — Вот так.

— Ну, ты даешь! — повторил Парамоша. Он смотрел на напарника, улыбаясь, как на большого ребенка, во взгляде его читалась любовь, и совсем не было осуждения. — Женя, Женя, ты в своем репертуаре. Ладно, оставим это. Нам с тобой уже меняться поздно.

— Главное, вредно.

— Вот с этим соглашусь. Так что здесь произошло, что тебе привиделось, расскажи?

— Так я же и рассказываю! Я глолтнул немного, для сугрева, как говорится, да и прилег там на лавке. Отдохнуть от реальности, повспоминать минувшее. Лежа ведь лучше вспоминается. Свет не включал, специально, ведь никто же не станет искать в темноте, правда? Я так думал. Халатами прикрылся, замаскировался. Лежу чутко, чтобы, если что, если какой аларм случится, сразу — раз, и вот он я, чего изволите? Дверь, правда, прикрыл, только щель оставил небольшую, подумал, если всхрапну невзначай, по старой памяти, никого не испугаю.

Сам не заметил, как заснул, представляешь? И, знаешь, Парамоша, мне такой сон удивительный приснился! Как в молодости, как когда-то. Женщина приснилась, молодая, попросту говоря — девка, бедовая, розовая, гладкая, теплая. Голая, Парамоша, голая! И я хожу возле нее кругами, как кот вокруг сметаны, а она даже как бы и не против! Такой сон. То так она повернется, то эдак. То попку покажет, то сиську. А я все хожу, и руку протянуть боюсь, хоть и очень ее тронуть хочется. Схватить, слышишь, и не отпускать. Но знаю, прямо во сне знаю, что нельзя мне ее трогать, потому как, только лишь я ее коснусь, как она исчезнет. То есть, такое правило, смотреть можно, а трогать нет. Но, Парамоша, так же хочется! В молодость вернуться, ощутить снова эту теплую радость, — просто мочи нет.

Вот так лежу и мучаюсь, и хочется, как говорится, и колется. И тут меня что-то будто толкнуло, я глаза открываю, и вижу, что нахожусь на самом деле вот в этой душевой. Свет горит, я лежу, а в шаге от меня она, прелесть эта. Прямо перед глазами, вот так. Он поднял руку и покачал открытой ладонью перед лицом, обозначая расстояние.

— Какая еще прелесть? — не сообразил Парамоша.

— Ну, как какая? Как какая? Женская прелесть. В натуральном своем естестве. Я даже запах ее почувствовал. Совсем рядом, понимаешь? Руку протяни, и коснешься. Да что руку, носом можно было уткнуться!

— Какой ты, оказывается, озабоченный, Лакшин! Пора бы уже остепениться, мне кажется. Возраст, как-никак.

— Да не озабоченный я, как ты не поймешь! Просто не заметил, как из сна перескочил в реальность, разумеешь? И еще, я ностальгирую по молодости, по тому времени, что ушло безвозвратно, когда все было, и было доступно, только пожелай. Что поделать, Парамоша, хочется снова почувствовать себя живым.

— И ты…

— Что я? Я руку и протянул. Подумал, а вдруг Господь услышал мои молитвы, и даровал мне эту возможность, это счастье? Чтобы в моем-то возрасте, про который ты знаешь все, вновь положить ладонь на молодую, теплую сельку.

— Что еще за селька?

— Так у нас в деревне говорили, чтобы по-матерному не выражаться Какой ты дремучий, оказывается, товарищ Парамонов.

— Да, дремучий я, дремучий. Мхом оброс, в голове труха. Но разве ты сам не видишь, не чувствуешь, что звучит твой рассказ как-то… пошленько? Нет? Парамоша скорчил гримасу, поморщился и помотал головой.

— Пошленько?

— Именно. Вот если бы тебе твоя Любушка привиделась, я бы понял.

— Любушка мне давно не снилась. Лакшин вздохнул: — Очень давно.

— Вот видишь. Мне моя женка тоже перестала сниться. Такая наша печаль. Хотя, знаешь, с другой стороны, это и довольно забавно. Что тебе привиделось. Ничего не имею против.

— Я тебя умоляю! Я просто рассказываю, как оно происходило на самом деле. У меня лично. Конечно, иной раз, — да, если по правде, часто, — мысли в голове возникают пошлые. Куда от этого деться? В какой среде, в каких обстоятельствах существуем, так и мыслим. Но в той пошлости столько тепла, столько человечности. Обычно их не озвучивают, ну а я вот тебе по-дружески все как на духу выкладываю. Только не говори, что у тебя еще остались какие-то иллюзии касательно нашей жизни!

— Иллюзий, конечно, никаких нет, увы. Но все-таки…

— Все-таки — плевать. Пусть будет, как будет. Да я, Парамоша, может, об этом последние двадцать лет, когда все возможности утратил, только и думал, как о единственном своем желании. Крайнем, которое, знаешь, перед смертью исполняется. Думал, вот бы разок еще варежку погладить, помять, — и можно умирать. И дело не в обладании. Для меня, если хочешь знать, это самый непосредственный, самый прямой символ жизни. Так, что, давай не будем, о пошлости и прочем. Лучше скажи, помнишь ли ты, Парамоша, сам то ощущение? Когда в руках твоих все, что тебе в твоей пошлой жизни нужно?

— Ну, в жизни-то много чего нужно. Было.

— Но ты помнишь?

— Да где мне… Я уж не помню, как эта, по твоему выражению, селька выглядит, не то что, какая она на ощупь… Да мне уже и не надо ничего такого. Нам бы с тобой, брат Жека, успокоиться, наконец, чтобы отстали от нас, отпустили… Так ты это, рассказывай, что же дальше-то было?

— Вот видишь, тебе ничего не надо, а мне еще разок хотя бы, ох, как хочется. А желания, знаешь ли, иногда сбываются, когда они сильные. Так вот, о желаниях — я руку, значит, тяну к девице, а сам думаю: ведь исчезнет сейчас, исчезнет! Потому что и сам не верю, что такое наяву возможно. Думаю, нет, сон это, сон. И тянусь, ведь, как говорится, лучше сделать, что должен, а после пусть будет, что будет. Но тут она смотрит на меня и делает так: — Бе-е-е-е! И рожей такой страшной как затрясет. Сиськи еще эти из стороны в сторону болтаются… Ох! Какие сиськи! Я не рожи страшной, Парамоша, я сисек испугался. Понял потому что: никакая это не девица, а пришел мертвяк по мою душу. У меня от страха сердце с лавки на пол так и брякнулось, а я за ним следом, с грохотом. Думаю, все, звезда моя пришла. Каким-то чудом поднялся на ноги, да как ломанулся оттуда, на негнущихся. Веришь, не помню, как убежал.

— Похоже, она, девица эта, тебе взаимностью не ответила. Встречного у нее к тебе желания не возникло.

— Да какой там! Это холод тянется к теплу, а не наоборот.

— Так она же мертвяк? Или нет? Я что-то не пойму. Живой откуда здесь взяться? Тем более, куда отсюда подеваться?

— Я и сам уже ничего не понимаю.

— Да-а-а, ну ты насочинял в этот раз. Весь набор символов, и голая девка, и мертвяк. И мертвая рука…

— Мертвяк тоже голый, что характерно. Только я ничего не насочинял. Вот, смотри, здесь повсюду вода на полу, кто-то след мокрый оставил. Смотри, смотри — босая нога!

— Действительно, вроде след какой-то есть.

— Да не какой-то, Парамоша, а самый настоящий след. Мелкий какой, видишь? Явно женский. Я тебе говорю, кто-то вылез из бассейна, побродил тут, а потом обратно туда нырнул. Кто-то чужой к нам дорожку проложил.

— Может быть, может быть. Ну-ка, давай там посмотрим.

Они подошли к бассейну и остановились у бортика.

— Вот, видишь, видишь? — сразу указал Лакшин на лужу на кафеле.

— В самом деле, — согласился Парамоша. — Такое впечатление, что кто-то, действительно, вылез оттуда. Хотя, наши все на месте, — он кивнул на тела в воде. — Не мог же кто-то из них…

— Нет, конечно. Я тебе говорю: девушка!

— Здесь девушки нет. Парамонов опять кивнул на бассейн. — Нет никакой девушки.

— Передо мной лежат… передо мной плывут три трупа, у одного торчит… — тут же принялся декламировать пошлый Лакшин.

— Ну, ты бы все же постеснялся, — осадил его Парамонов. — Все-таки это наши товарищи…

— В прошлом.

— Мы с тобой сами в прошлом. А это, — он указал на распростертые в воде тела, — как ни крути, наше будущее.

— Да-а-а, — протянул, соглашаясь, Лакшин. — Если бы не благодетель наш, не Тысячеокий, давно бы мы все сгинули. Я, например, до сих пор не могу понять, как это ему удается — держать нас на поверхности? Как он в нас жизнь вдыхает? Будто батарейки подзаряжает. Ведь в таких условиях никто долго не протянет, а мы все живем и живем.

— Хрен его знает. Я тоже не понимаю. Нашего с тобой, Женя, весьма среднего образования для понимания всего сущего явно недостаточно.

— Недостаток образования, Парамоша, в нашем случае компенсируется продолжительностью жизни. А вот кругозора, действительно, не достает.

— Кругозора тоже, да. У некоторых он и вовсе, как у гинеколога.

— Это ты на кого намекаешь?

— Да нет, ни на что не намекаю. Это я так, вообще.

— А я уже было подумал…

— Не думай, Жека, ни о чем, а то с ума сойдешь. И попадешь сюда, — он снова указал кивком, — в бассейн.

— А, может, так и лучше было бы.

— Тс-с-с-с! Как ты можешь? Замолчи немедленно! Он быстро сложил руки перед грудью в индийском намасте, и принялся совершать поклоны, громко механическим образом декламируя: — Благодарим тебя, о Тысячеокий, за то, что заботишься о нас и не даешь нам умереть.

— Благодарим тебя! — вторил ему, так же принявшийся торопливо совершать намасте, Лакшин.

Было видно, что ритуал вызывал у обоих смущение, но они не могли от него отказаться.

— Благодарим тебя! Благодарим!

Закончив обряд поклонения, старые служаки некоторое время стояли, замерев со сложенными перед грудью руками, приходя в себя, потом, будто оттаяв, посмотрели друг на друга и одновременно смущенно улыбнулись.

— Ну, вот, получили очередную индульгенцию, — сказал Лакшин.

— Не пойму, зачем ему это? — выразил недоумение Парамоша. — Слушай, а, может, твоя девица — тоже того, его порождение? Тысячеокого?

— Нет, нет. Он здесь не при чем.

— Почему ты так думаешь?

— Тысячеокий может квази жизнь создавать. Иллюзии. Или таких, как мы, заставлять двигаться. Девица эта, я уверен, совсем другое.

— Что другое?

— Она теплая была. Понимаешь? Живая. Я же тебе говорю. Теплая — вот что главное.

— Тебя, Лакшин, не поймешь, то ты говоришь, что живая и теплая, а то, что мертвяк. Ты уж определись как-нибудь.

— Я же тебе говорю: сам запутался.

— Тогда, может, Командир что придумал?

— Вряд ли. Да я его давно уже не видел. После того случая, когда он с… этим… сцепился.

— Да, я, кстати, тоже о нем не слышал. Тогда, что? Может, Спаситель?

— Тс-с-с! Не произноси. Лакшин опасливо оглянулся. Убедившись, что все по-прежнему тихо, сказал, понизив голос: — Я думаю, такое возможно.

— Неужели, дождались?

Лакшин закивал головой.

— Осталось понять, куда он запропастился.

— Да тут и спрятаться-то негде. Разве что, действительно, снова в воду нырнуть.

— Но там часовой.

— Часовой не там.

— Часовой как раз там. На входе. И он, мудак, стреляет на каждый шорох.

— Может, все-таки, она где-то здесь? Или вышла в коридор?

— В коридор вряд ли. Там Агрегатор.

— Там Агрегатор…

Парамонов повернулся спиной к бассейну, и внимательно осмотрел помещение. Оно все было как на ладони, и там действительно не было места спрятаться. Тогда он подошел к градирне и, увидев, что защелка на дверце не закрыта, замер. Потом зашел внутрь и огляделся.

Тут у Лимбо, в очередной, раз екнуло и сжалось сердечко. Она вдруг поняла, в каком невыносимо глупом положении оказалась. Одна, голая, беззащитная. Пошлая ситуация, пошлая — правильно говорят товарищи. Сейчас этот, Парамоша, наткнется на ее рюкзак, поймет, где она, полезет наверх… А тут она, готовая, на полотенце… И безоружная, ко всему. Защупают же, упыри, защекочут. Стоп, почему, безоружная? У нее же есть наваха! Она подтянула к себе мокрую куртку, и стала судорожно пытаться достать из кармана нож, а тот, как всегда, по закону подлости, ни в какую не хотел лезть наружу. Ну же, уговаривала его Лимбо, ну же! Мазафак!

В помещении нависла зловещая тишина, в которой шум падающей воды не воспринимался, как звук, а служил рамкой, ажурной виньеткой, опорным сигналом для всего остального.

— Ну, что там? — наконец, подал голос Лакшин, разбив тем самым хрусталь напряженности. — Что-то нашел?

— Ничего, — ответил Парамонов. И, откашлявшись, продублировал, чтобы не осталось сомнений: — Ничего. Он вышел из градирни и закрыл за собой дверцу. На защелку.

Лимбо замерла в своем убежище под потолком. Потом тихонько выдохнула и сжала в руках наваху, которая, в конце концов, ей все же подчинилась.

— Тогда я не знаю… — развел руками Лакшин.

— И я не пойму, как… — начал было излагать мысли Парамонов, но в этот момент распахнулась дверь, и на сцену вышел еще один персонаж. Верней, стремительно на нее ворвался.

Это был высокий худой старик с совершенно седыми, густыми и косматыми бровями, в точно таком же синем, как на присутствующих, комбинезоне. Фуражка на его голове выглядела, как небольшая кепочка, и он ее носил, сдвинув на затылок и слегка набекрень. Старый, что ни говори, щеголь.

— Ну, вы что здесь застряли? — спросил он с порога. — Вас только за смертью посылать.

— А мы и не застряли, Владлен Николаевич, — попытался уверить начальника в обратном Парамонов. — Мы тут это, осматриваемся.

— Парамонов, что ты ерунду несешь? — не ослаблял напора Владлен Николаевич. — Что тут осматриваться? Все давно уже осмотрено, сотню раз. Ничего нового быть не может!

— Товарищ подполковник Черников! — обиделся Парамонов. — Я вас попрошу!

— Это я вас попрошу, товарищ Парамонов. Также и товарищ Лакшин. Я вас, зачем сюда послал?

— А зачем?

— Вот, уже не помните ни хрена. Как говорил мне мой начальник когда-то: если ты дурак и ничего не помнишь, записывай все в блокнот. Вот. Я всегда так делаю. Это он так делал, начальник. И я так делаю. И вы тоже так делайте. Я же вам сказал, что надо достать одного жмурика. Тысячеокий приказал, Агрегатора кормить пора.

— А, ну так бы и сказали! — нашелся Лакшин. — А то я уж было подумал! Это-то мы помним.

— Так чего застряли?

— Мы просто не могли решить, кого из троих выбрать? Чья очередь?

— И потому тут воды налили, да? А нечего особо решать, доставайте Грохова. Если уж по очереди брать, то она самая его, он дольше всех тут бултыхается. Женя, где каталка? Давай, пригони ее. А мы с Парамошей тем временем Григорьевича достанем. Так и быть, я уж вам помогу. Вот, наградил, не знаю, кто, подчиненными, за все приходится самому браться.

Лакшин взял под козырек и вышел из комнаты.

— Где фал? — спросил Черников у Парамонова. — Тащи сюда. Тот молча побрел куда-то в угол помещения и вскоре вернулся с длинной и прочной парашютной стропой, конец которой был завязан петлей.

— Что ты, как в воду опущенный? — спросил у него начальник.

— Да! Не люблю я этого.

— А, вот ты что. Так ты это, не переживай так, дорогой мой Парамонов. Быть съеденным Агрегатором ничуть не хуже, чем быть сожранным червями. Я так думаю.

— Может быть. Но черви хотя бы делают это скрытно. А тут…

— Не обращай внимания. Просто не обращай внимания. Все там будем. И давай это, мечи уже свое лассо.

Парамонов растянул петлю широко, примерился и набросил ее на тело — то, что плавало лицом кверху. Получилось удачно, с первого раза. Он затянул петлю у трупа подмышками, подтащил его к бортику, и далее они вдвоем с Владленом Николаевичем вытащили бывшего соратника из воды. Тут как раз подоспел Лакшин с каталкой — точно такой, на который больных и тех, кто уже не выздоровеет, перевозят в больницах. Они втроем подняли и водрузили на нее тело, Парамонов при этом морщился, остальные никаких эмоций не проявляли.

— Поехали! — скомандовал Черников Лакшину, и тот толкнул каталку к выходу. Парамоше же подполковник наказал другое: — Мы там с Женей сами справимся, а ты здесь приберись, воду вытри, а то сыро что-то.

Оставшись один, Парамонов свернул и отнес на место фал, на обратном пути взял в душевой швабру с тряпкой и принялся собирать с пола воду. Все это молча, размеренно, методично. Тряпку он отжимал прямо в бассейн, там же ее после всего, опустившись на колени, и прополоскал. Перед уходом, как бы невзначай, он подошел к градирне и открыл защелку на дверце.

Лимбо наблюдала за происходящим, в котором ничего не понимала, ни жива, ни мертва. После того, как все ушли, она выждала еще минут десять, не последуют ли еще какие-то события. Но все затихло, похоже, надолго, потому она спустилась с насеста и, забрав рюкзак, поднялась с ним обратно наверх. Тут ее одолели, прямо скажем, сомнения, что этот Парамонов мог ее баул не заметить. Она бы сразу его нашла, сто процентов, а этот… Черт его знает. Может, в самом деле, плохо видит?

Оказавшись наверху, она первым делом разложила на горячих трубах мокрое белье и одежду, приткнула там же рядом берцы. Подумала, что в таких условиях все высохнет достаточно быстро. Ей совсем не хотелось оставаться голой, но не напяливать же на себя влажное? Данунах! Раз уж так сложилось, пусть идет, как идет.

Лимбо распаковала из полиэтилена рюкзак, и достала, наконец, из него пистолет. Было здорово снова почувствовать себя вооруженной, хотя, кое-какие сомнения в действенности этого оружия в сложившихся условиях у нее возникли. Рюкзак она придвинула к холодной трубе, имелась и такая, чтобы не перегрелся. Было в рюкзаке, как мы помним, много чего, что лучше не нагревать. Ну, все, подумала, а теперь, спать. Нет, нет, не спать, конечно. Отдыхать.

Она очень устала. Кто бы только знал, как она устала! Поэтому, хоть пару часов… Иначе ее можно брать голыми руками. Голую — голыми руками… Засыпая, она еще попыталась как-то осмыслить, переварить новую информацию, но это у нее не очень получалось. Совсем не получалось. Кто такой Тысячеокий? — думала она. Коллективный разум? Может быть. Он что же, с глазами? С тысячью глаз? Исполненный очей? И что такое Агрегатор, которого кормят трупами? Он что, Пыря? Или Пыря — совсем другое? А спаситель? Какого Спасителя они ждут? Это что, местный фольклор? И кто они сами, все эти военные товарищи? Лакшин, Парамонов, Черников? Наверное, есть же еще? Они кто вообще такие? По виду люди, но сами говорят, что не совсем. А мне, откуда это знать? Я и не знаю. И, кстати, как с ними связан призрак полковника Лунгина? Ведь как-то связан, не может не быть. Как все перепутано, непонятно. Закоулки разума. Запутанный клубок, из которого торчат разнокалиберные концы в разные стороны.

Вот это, что? Увидев нитку, она потянула за нее и не заметила, как всю развеселую кампанию перетащила в свой сон. И вот уже Командир с подчиненными, обнявшись, поют заунывную песню, под которую Агрегатор с Тысячеоким выплясывают странный вариант кадрили, взбрыкивая тысячью ног, посверкивая тысячью глаз. Представленное сияние очень походило на бессонницу в изображении Пыри, но вот именно к Лимбо она не имела никакого отношения, потому что Лимбо уже глубоко и спокойно спала. С пистолетом в руке, и с навахой в обнимку.

Глава 22

Агрегатор за работой

Проснувшись, будто от толчка, Лимбо какое-то время лежала, прислушиваясь, впитывая окружающее на слух и соотнося себя с ним. Ей понадобилось пару минут, чтобы вспомнить все, что было до того, как она отлучилась в сон, и, подготовленной, вновь вступить в поток реальности. Удостоверившись, что все тихо и не сулит немедленной опасности, она осторожно выглянула из своего убежища за трубами. Комната была пуста. Что ж, хорошо.

Первым делом, не мешкая, она принялась одеваться. Что ни говори, а пора было кончать с этим пошлым безобразием. Обнаженка хороша в спальне, да и то в меру, — хотя, это дело вкуса — а вот в таких местах, неприспособленных — нет уж, впредь — никогда.

По большому счету, если говорить совсем откровенно, Лимбо считала, что нагота — самый изысканный наряд, который есть у женщины. Который, кстати, не каждой и пойдет, который надо уметь носить, и уметь подать, знать место и время, лучшее для этого наряда демонстрации, и, самое главное, не прогадать с тем, кто будет его оценивать. Женщина товар штучный, изысканный, не всякому по карману, а из тех, кому по карману, — хорошо, если один из десяти способен оценить ее в должной мере. Здесь же, как ни крути, вообще морг, хоть и своеобразный, а никак не подиум. Пусть, кто хочет, попробует, может, и на морг любительницы найдутся, кто знает, а с нее довольно.

Белье и одежда, как она того и желала, к моменту ее пробуждения все прекрасно просохло. Лимбо размяла ткань руками, чтобы перестала коробиться и обрела присущую ей мягкость, и одну за другой стала натягивать на себя вещи: трусы, лифчик и так далее. Тут она столкнулась с некоторым неудобством. Расстояние от платформы до потолка было невелико, так что даже чтобы просто сидеть ей приходилось сжиматься и наклонять голову. Точно как на верхней полке плацкартного вагона, кто ездил — знает. Словом, одеваться было не слишком вольготно. Больше всего хлопот доставили брюки, чтобы их надеть ей пришлось лечь на спину и даже выгнуться мостом на плечах, но ничего, она справилась. И то ведь, после того, что ей уже довелось вынести и преодолеть, такой фигней ее не озадачить.

Очень хотелось есть. Лимбо почувствовала, как желудок сводят голодные спазмы, и попыталась подавить их усилием воли. Не очень-то получилось, честно говоря. Еще бы! Где вы видели, чтобы голоду удалось приказать отступить? Ага, это все сказочки. Его можно лишь заткнуть куском хлеба, а лучше — мяса. Да, когда так выкладываешься, без мяса не обойтись. Но ей вот придется. Мазафак! Нет, конечно, надо было взять с собой консервов, вареных яиц и пару буханок хлеба, но тогда ни в какую трубу она бы не пролезла. Верней, она-то пролезла бы, а вот мешок ее, нет. Ладно, единственный выход — сделать дело, ради которого забралась в этот каменный мешок, да сваливать отсюда побыстрей. Кстати, а ведь воду я все же с собой взяла!

Она подтянула к себе рюкзак и, покопавшись в нем, с возгласом — да вот же она! — извлекла из него полулитровую бутылочку воды. Совершенно не помнила, когда она ее наполняла, видно, сделала это на автомате. И хвала богам, что так, если бы дала себе волю подумать, теперь точно сидела бы без воды. Она одним махом выпила половину, потом, мелкими глотками, все остальное. Аккуратно закрыла крышку и сунула пустую емкость под трубы — отработанный материал, не таскать же с собой. Неожиданно бутылочка скользнула в какую-то щель и вместе с потоками воды из градирни обрушилась вниз, в бассейн. Перегнувшись, Лимбо отследила, как она там ныряла под струями белым поплавком. Черт, заметно-то как!

Мазафак! — выразила отношение к своевольству фляжки Лимбо. Но не нырять же за ней теперь? Вот уж, нафиг! Чего-чего, а водных процедур ей на сегодня достаточно, наплавалась. Или это было вчера? Она вытащила телефон из пакета, включила. Работает! Уже хорошо. Часы показывали два. Наверное, не день на дворе, сообразила она. Новых сообщений от полковника не было. И фиг с ним! Ладно, еще одна причина поскорей отсюда свалить.

Одевшись и завязав шнурки на берцах, Лимбо почувствовала себя значительно уверенней. Да она просто стала самой собой! Еще бы! Нагота, конечно, оружие, но в других местах и в иных битвах. Здесь, к сожалению, ей понадобится кое-что посолидней. Она сунула наваху обратно в карман, на привычное место, «макаров», предварительно проверив положение предохранителя, положила рядом с собой. Ну что, подумала, приступим?

Лимбо свернула полотенце пополам и аккуратно расстелила его перед собой. Потом осторожно извлекла из рюкзака и осторожно разложила на мягкой подстилке свои серьезные припасы — пенал с детонаторами, тротиловые шашки и взрыватели. Рядом легли пассатижи и моток изоленты. Что еще нужно? Вроде, все.

Она немного волновалась, еще бы, не каждый ведь день доводится собирать бомбы на коленке. Надо успокоиться, чтобы руки перестали дрожать. А они очевидно дрожат. Как не стыдно! Спокойствие, главное — спокойствие, постаралась заговорить она себя всплывшей откуда-то из глубин сознания мощной, как заклинание, фразой. Формула успокоения сразу подействовала, вернула ей самообладание. Она еще пару раз глубоко вдохнула и выдохнула из легких воздух, сжала и разжала кулаки, потрясла, потрепетала пальцами. Все! Готова!

Упс! А без ножика-то и не обойтись. Она снова выудила из кармана наваху и нажатием на кнопку освободила лезвие. Вот, так-то лучше. Нож она положила перед собой.

Первым делом проверила состояние взрывателей, все они оказались в исправны, все включились и помигали ей лампочками, и их готовность выполнить предназначение ее воодушевила. После того, где этим электронным бойцам довелось побывать, что пришлось перенести, можно было ожидать от них любых капризов. Она не удивилась бы, если бы половина вышла из строя, но нет, все остались в нем. Молодцы.

Тогда она взяла из коробочки первый детонатор, размотала провода и тщательно зачистила их концы. Потом острием ножа проковыряла обозначенное на бумажной обкладке шашки отверстие и вставила туда детонатор. Концы проводов зажала в специальных клеммах взрывателя, его в свою очередь прижала к шашке задней стороной и тщательно скрепила их изолентой, чтобы ничто не болталось и не отваливалось. Туда же, под ленту, заправила излишки проводов. Проследила особо, чтобы не закрыть табло таймера и кнопки управления. Получилось очень даже компактно и аккуратно, любо-дорого посмотреть. Проделанной работой она, если не гордилась, так была все же довольна. Первый раз, как-никак, пришлось воплощать такие специфические знания на практике. По крайней мере внешне получилось неплохо.

Лимбо отложила готовую бомбу чуть в сторонку, на полотенце. Оценила работу, отстранясь, и осталась довольна. Подумала: лиха беда начало. Опустив руки на колени, она немного передохнула, дождалась возникновения требуемой расслабленности в мышцах, после чего взялась за следующее устройство.

Не прошло и получаса, как на подстилке перед ней в собранном виде рядком лежали все шесть адских машинок. Так, хорошо, пробормотала она себе под нос. С этим пока все. Она придвинула рюкзак и осторожно переложила снаряженные взрывные устройства в него. Так или иначе, а без рюкзачка ей не обойтись. Хорошо еще, что застежки у него такие удобные, без завязок, одни молнии — не придется путаться. А то ведь, как всегда, в самый неподходящий момент затянется веревка узлом, без ножа не вскроешь. Нож, кстати, не забыть бы. Она убрала в карман наваху, потом взяла пистолет и, вдохновленная, что ли, его тяжестью, задумалась. Открыла долго откладывавшееся, но назревшее, наконец, совещание внутри себя. На повестке дня стоял единственный вопрос: что дальше? То есть, как миссию осуществить на практике? Если совсем конкретно, куда, в какие места заряды заложить?

Тут ничего конкретного она сказать не могла, по той простой причине, что не знала, что бункер представлял собой изнутри. Никаких планов или чертежей его она прежде не видела. В той общей папке, что досталась ей с подачи полковника, их не было, а что удалось разглядеть лично, так это душевая, вот эта комната с системой кондиционирования и раздевалкой, да кусок коридора за дверью, до герметичной переборки. Она даже не представляла, выйдя отсюда за дверь, ей куда следовало направляться, налево или направо? Чуть задумавшись, решила, что все-таки — налево. Хотя, почему так? Вспомнилось кстати любимое выражение отчима: «Хода нет — ходи с бубей. Не знаешь куда, иди налево». Но отчим не из тех парней, кому бы она доверилась даже не в такой сложной ситуации, поэтому, сомнения оставались.

Мазафак! Не хватало еще угодить в какой-нибудь лабиринт и заблудиться в нем к ебеням. Вот это будет фокус! А почему нет? Кто их знает, этих военных, что они там понастроили? Все может быть. Хорошо, хорошо, пусть будет налево. А там куда? Там — что? Ведь бомбочки не просто в углу каком-то оставить нужно, их как раз куда следует положить… следует. Следует, куда следует… Договорилась, блин, сплошная тавтология. Что в голове, то и на языке. Тьфу!

Не в состоянии решиться, что же ей делать дальше, Лимбо достала смартфон. Гаджет отлично держал заряд, за что она была так ему благодарна, что с нежностью погладила по экрану. Один ты у меня надежа, сказала она ему. Я тебя люблю. Приятно и важно иметь точку опоры в этом гребанном, постоянно встающем на голову и переворачивающемся вверх тормашками мире. Телефон, конечно, не бог весть, какая твердыня, но, за неимением других опор и устоев, и ему спасибо большое.

Лимбо включила телефон и открыла сохраненные в памяти схемы коммуникаций бывшего БОНа. В задумчивости стала перелистывать их: а вдруг что-то пропустила? Вдруг не заметила, не поняла? А теперь, с учетом нового ее опыта, сразу и поймет? Но нет. Сколько ни вглядывайся в старые картинки… Она с сожалением вздохнула, выключила устройство и уже собиралась убрать в карман, как вдруг оно завибрировало в руке.

После того случая в колодце, когда из-за внезапного звонка она едва избежала пули часового, Лимбо отключила на телефоне все звуковые эффекты и проявления, оставив лишь вибрацию в качестве сигнала вызова. Но и ее взрывной внезапности она никак не ожидала, поэтому вздрогнула от испуга и едва не выронила телефон из рук. Кое-как поймав его в воздухе и прижав к груди, она несколько минут, дыша глубоко и с задержками, старалась утихомирить сумасшедший забег сердца. Лимбо смотрела вниз, сквозь переплетение труб, мимо падающих струй, представляла, как телефон ее падает вниз, в бассейн, и холодела от этой мысли, и шептала пересохшими губами: вот это была бы катастрофа! О, боги!

Хотя, наверное, и из такого положения она как-нибудь выкрутилась бы.

Но, черт возьми, кто ей звонит? В это время? Тем более, сюда, куда вообще никакой сигнал пробиться не может? А, ну ясно, кто…

Конечно, абонент Командир. И он не звонил, а прислал короткое, в своей манере, сообщение: «налево».

И чего это я сомневалась? — подумала Лимбо. Надо было всего лишь подождать дальнейших указаний. Тут она почувствовала, что в ее последних мыслях, в ее настрое, появилось слишком много сарказма. К военным, к полковнику… Нехорошо это, отругала она себя со всей возможной строгостью. Не то место, и не то время, чтобы заниматься подобной ерундой. Да и вообще, довольно уж упражняться в этом изысканном… Слово крутилось в голове, она знала его смысл, почти осязала, но никак не могла выхватить из предложенной общей кучи-малы, поэтому, все, для кого это важно, кто не терпит незаконченных фраз и какой-либо недоговоренности — можете сделать это самостоятельно. Никто возражать не будет!

Что ж, определилась с дальнейшими шагами Лимбо, вперед!

Она со всеми предосторожностями надела рюкзак на плечи, перебралась к краю площадки и уже поставила ногу на верхнюю ступеньку лестницы, чтобы начать спуск, как распахнулась дверь, и в комнату, один за другим, вошла группа людей. Много людей, по контрасту с предыдущим состоянием авансцены, целая толпа. Аж семь человек, быстро всех пересчитала Лимбо. Она едва успела отползти от края и вновь распластаться на площадке. Да, вот бы я сейчас с ними в дверях столкнулась, представила она себе ситуацию. Что бы было?

Что было бы, вообразить она не могла, как говорится: «мало данных», но, наверное, ничего хорошего. Видимо, успех операции будет зависеть от стечения множества обстоятельств и от таких случайностей, которые она предвидеть не может. Повезет — не повезет, только так. Мазафак! Так это что же, весь расчет на везение? Ох, спасибо! Кто так все устроил, кто бы он ни был, знал, что именно в такие игры она играть не любила.

Делать, однако, нечего, обстоятельства снова изменились, и ей пока ничего не оставалось, как затаиться и наблюдать. Чем она и занялась, причем, не снимая снаряжения. Просто растянулась на боку, опустив рюкзак за спиной на поверхность, и через просвет между трубами стала отслеживать происходящее. А там происходило нечто странное, но интересное.

Вошедшие все поголовно были одеты в однотипные синие комбинезоны, уже одно это обстоятельство вызывало предположение, что это некая организованная группа лиц. Так впоследствии и оказалось. На головах почти у всех были надеты нелепые синие береты, точно такой несколько дней назад, а можно подумать — вечность, Лимбо презентовала Нетрою. Тот берет, возможно, до сих пор остается в Блоке А, а вот где теперь Нетрой…

Военные были молчаливы и сосредоточены, даже Лакшин, которого Лимбо опознала по характерной походке, не балагурил по своему обыкновению. Они распределились вокруг стола, расселись на лавках, сложив руки на коленях, чувствовалось, что у каждого было свое определенное место. Столешница оставалась совершенно пуста и чиста, и не было никакой ясности, что они собирались тут делать. Собрание, что ли? — рискнула предположить Лимбо. Какой-нибудь семинар?

У входа остались стоять двое, знакомый уже Лимбо по предыдущему эпизоду с доставанием покойника из бассейна подполковник Черников, и еще один, полная его противоположность. Этот второй был, наверное, на голову ниже Владлена Николаевича, но выглядел даже более статным и важным, потому что плечи все время разворачивал, и грудь выпячивал, да и нос задирал вверх. Он, кстати, единственный был без берета, что позволяло хорошо рассмотреть его прическу, которая по форме напоминала перевернутую пирамиду, составленную из мелко завитых волос, подобранных на висках и раздающихся вширь сразу над ними. Острый нос, близко посаженные глаза, пухлые обвисшие щеки — никого не напоминает? А если добавить несколько пританцовывающую манеру передвижения? Да черт его знает, подумала Лимбо. Вроде бы да… Но, откуда?

— Что по личному составу? — спросил резким голосом остроносый. Конечно, он был здесь главным.

— Все на месте, — ответствовал Черников и повел широкой, похожей на лопату для подачи хлеба в печь, ладонью в сторону стола.

— Доложите по форме, — потребовал начальник. — Как положено.

— Есть! Владлен Николаевич вытянулся, приложил руку к берету. — Товарищ полковник, разрешите доложить? Личный состав расчета для дачи указаний и инструктажа собран, в полном составе. За исключением майора Парамонова, он пошел насосы проверить, подойдет чуть позже.

— Принято! Тогда — приступаем! Парамонова ждать не будем, сам подойдет, я так понимаю, скоро.

Подполковник Черников опустил руку, расслабился и перешел с официального на доверительный тон, обычный, судя по всему, в общении между этими людьми.

— Иван Григорьевич, разрешите, я тоже пойду?

— Куда ты собрался?

— Хочу понаблюдать за тээсцээром, как программа идет.

— Что, есть какие-то подозрения? Или сомнения? Говори сразу, дело-то не шуточное.

— Да ничего такого. Просто, вся эта схема… Будем откровенны, товарищ полковник, хер его знает, как она работает. За ней глаз да глаз нужен, да и то может не хватить. Что-то мне в крайний раз показалось, какие-то вариации возникли. В пределах допуска, но все равно, хочу проверить. Думаю, ничего серьезного. Надеюсь. Но лучше проконтролироавть.

— Да-да, конечно, иди. Это очень важно, очень важно. И, если что обнаружишь, — что-то не так, или сбой какой — сразу сообщи.

— Есть! Само собой, Иван Григорьевич.

— Послушай, Владлен… Остроносый взял Черникова под локоть и отвел на три шага к двери. Там сказал, понизив голос: — Хочу спросить, ты в последнее время ничего необычного не замечал?

— Нет, — задвигал косматыми бровями подполковник. — А что такое?

— Может быть, ничего. А, может… В общем, мне показалось, кто-то у нас тут снова появился.

— Думаете, он? Командир?

— А кто еще?

— Не знаю, я ничего не замечал. Иван Григорьевич, неужели ты в это веришь?

— Веришь — не веришь, а готовым надо быть ко всему. В общем, я тебе ничего не говорил. Но если действительно Командир объявится, надо будет оказать ему все почести. И ни в чем не препятствовать.

— Помогать?

— Помогать… Помогать, может, особенно и не стоит. Но не мешать.

— Понял. Почести оказывать, не способствовать, но и не мешать. Разрешите идти?

Черников вышел, оставив дверь приоткрытой. Полковник подошел к столу и встал во главе его. Спросил у тихого народа: — Ну, что, все готовы? Никто ему не ответил утвердительно, но и не возразил, а такой расклад всегда считался со знаком плюс. — Хорошо, — сказал Иван Григорьевич, — начинаем.

Он вытянулся, втянул живот и, похоже, перестал дышать. А если бы Лимбо наблюдала за ним не со спины, она бы увидела, как глаза полковника закатились вверх. Словом, настроился он, и связь установил не совсем обычную, людям не свойственную.

— В качестве главного инженера докладывает подполковник Тетерин, — изрек он в пространство, и явно куда-то еще сквозь него заунывным и, как говорят, замогильным голосом. — Личный состав боевого расчета на подпитку собран.

И подполковник Тетерин тут же присел на свободное место у стола. Следом присутствующие как по команде развернулись лицами к дальней боковой и ничем не занятой стене комнаты — вполоборота, и однообразно положили локти на стол, кто правые, кто левые. В тот же миг на всей площади стены вспыхнул светящийся рисунок. Может, не рисунок — схема, или даже таблица, состоявшая из восьми отдельных, отличных друг от друга картин. Лимбо, едва глянув, узнала, что это такое.

Рисунки были очень похожи на работы японского психиатра Акиоши Китаока, которые тот называл иллюзиями. У него это были разнообразные абстракции в виде всевозможных красочных разводов, цветовых комбинаций и геометрических форм, вроде тех, что наблюдаются во вращающемся калейдоскопе. В зависимости от состояния зрителя они вызывали — или не вызывали — у него ощущение движения. Причем движение, сосредоточившись на отдельном узком участке рисунка, можно было остановить.

Здесь все было устроено несколько по-другому.

Картинки двигались изначально, и это совсем не было иллюзией. Изображения вертелись, переливались, перетекали, все сразу и каждое на свой особый манер. При попытке охватить все сразу одним взглядом, возникало странное ощущение интенсивного взаимодействия. Лимбо постаралась этого избежать, потому что ни с кем и ни с чем взаимодействовать на ментальном уровне, или как-то еще, не собиралась. Но неожиданно обнаружила, что, сосредоточившись на отдельном рисунке, как и в иллюзиях Акиоши Китаоки, движение в нем тоже можно было остановить. А если удерживать частью сознания этот участок без движения, можно было сосредоточиться на другом, и остановить его тоже. А потом следующий, и следующий. Этот процесс был похож на то, как, растягивая пальцы шире и шире, прижимаешь к вертикальной стене, допустим, монеты, которые, стоит ослабить прижим, тут же выскальзывают и падают вниз.

По мере того, как удается остановить все больше картинок, внимание абсолютно поглощается этим нелегким занятием — удержанием их в неподвижности, концентрация достигает какого-то сумасшедшего уровня, и душевных сил отвлекаться на что-то еще совершенно не остается. Да, честно говоря, и желания такого не возникает — отвлечься, потому что это состояние полной вовлеченности начинает дарить невероятную радость, практически — счастье, лишиться которого — лучше умереть.

В этот момент происходит переход, осуществляется следующий шаг действа, последний. Якобы контролируемые сознанием в статичном положении все восемь изображений вдруг все разом выходят из повиновения и начинают бег против часовой стрелки. Быстрей, быстрей… Сознание, не прерывая контакта со всеми контролируемыми частями, движется за ними, и неожиданно само дробится на части, чтобы суметь проследить за каждой, чтобы не потерять. А когда вся картина сливается в одну единую движущуюся спираль, похожую на водоворот, и устремляется к центру его, туда же устремляется и сознание, подчиняясь одному лишь стремлению, горя одним лишь желанием — пропасть в этой грохочущей и сияющей бездне.

Возможно, это не последний акт представления, а лишь предпоследний. Возможно. Лимбо не стала проверять, так ли это. И раздумывать над тем, что же может представлять собой акт заключительный, тоже не рискнула. В какой-то момент она нашла в себе силы и мужество — а, может, снова боги помогли, она не ведала — удержаться на краю и, пересилив тенденцию сползания в бездну, отпрянуть от него.

Она откинулась назад, но рюкзак за плечами не дал лечь на спину. Тогда она перекатилась через него дальше, на левый бок, и так лежала, лицом к противоположной стене, судорожно отдуваясь, пытаясь успокоиться и позабыть все, что только что видела и испытала. Однако отблески продолжающегося действа продолжали плясать на стенах и элементах конструкций, не позволяя ни успокоиться, ни забыть. Тогда Лимбо прибегла к испытанному средству, быстро соорудила вокруг себя еще одну защиту, двойную, — мнимую стеклянную колбу, зеркальную как снаружи, так и изнутри. Лишь после этого она стала понемногу остывать.

Это что, гипноз был? Куда там тому гипнозу! Нет, нет, это что-то совсем другое. А, черт, ведь это же пси-поле, в чистом виде. Да, думала она, тот, кто взаимодействует с сознанием этих людей, работает совсем, совсем на другом уровне. Уровень этот — маг, чародей. С таким связываться… Лучше умереть сразу. Самоубиться. Но ведь, мазафак, ей придется с ним связаться. Мало того, она должна его победить. Как прикажете это сделать?

Тут ее осенило. А ведь именно так, через такие самодвижущиеся картинки Пыря собирался осчастливить, а заодно и увести за собой человечество. Гениально просто, запустить их в интернет, чтобы на каждой открывшейся странице возникала эта прелесть, — и вуаля! Даже ничего особенного придумывать больше не нужно, только помочь на начальном этапе, а дальше расползется по сети, как вода по промокашке. Да люди сами будут распространять свою погибель, пересылать друг другу в подарок, развешивать в пабликах для общего доступа. Пройдет немного времени, и зараза охватит весь мир. Но всего и не надо, достаточно трети, и с человечеством можно делать, что угодно. Можно запустить другой проект, какую-нибудь глобальную сеть психологической разгрузки, или подпитки счастьем, и вот уже людишки в ловушке, и никуда не денутся. А пока они не могут оторваться от экранов, ничто не помешает Пыре покопаться в их головах и чуть-чуть изменить настройки. И все. Захват произошел. Да, конечно, потребуется довольно много энергии… Впрочем, с этим у них, похоже, все в порядке.

Надо спешить, сказала она себе, надо спешить, пока не поздно.

Не дожидаясь, когда легкое помрачение уймется в ее голове окончательно, она опустила козырек кепи на нос и, жмуря глаза и едва подглядывая через густые ресницы, практически ощупью, сползла вниз по лесенке и направилась к двери. Почему-то она была уверена, что никто из присутствующих на представлении ее не заметит, так все были поглощены созерцанием удивительных иллюзий.

Чтобы обезопасить себя от возможного воздействия еще больше, Лимбо прикрыла глаза ладонью, поэтому едва не вскрикнула от неожиданности, когда дверь, к которой она только потянулась рукой, сама распахнулась перед ней.

— Ах! — вскричала она.

Парамонов! Лимбо совсем забыла, что он должен прийти! «Мазафак! Попалилась!» — прошибла ее, пригвоздила к месту убийственная мысль.

Парамонов, а это, действительно, он стоял в коридоре перед открытой дверью, был изумлен встречей не меньше. Его круглое обычно лицо вытянулось, зато глаза округлились — в соответствии, так сказать, с законом сохранения и перетекания формы. На несколько секунд он замер, весь уйдя в удивление, и сосредоточившись на нем. Но потом постепенно, как талая вода подъедает снег, на лице его проступил отсвет спасительной догадки, в глазах сверкнули искры понимания, он расслабился, и губы его расплылись в привычной для них, доброй улыбке.

— Спаситель, — сказал он почти нежно, точно высыпал перед ней пригоршню карамелек. — Спаситель… И посторонился, уступая дорогу. — Пожалте. Вам туда. За дверью будьте осторожны, там Агрегатор. Но он сейчас не опасен. Перед ним — сверните направо, через пролом в стене попадете, куда вам нужно. Не волнуйтесь, никто из наших вам мешать не будет. И, напоследок, кивнув на сжимаемый Лимбо в руке пистолет: — Смотрите, не стрельните раньше времени.

В ответ она лишь облизнула пересохшие губы и кивнула.

Проходя мимо Парамонова, Парамоши, как звал его Лакшин, Лимбо почувствовала исходящий от него холод. А еще уловила, что от него пахнет машинным маслом, но, значительно сильней, формалином. Озадаченная этим фактом, она на протяжении нескольких шагов пыталась его осмыслить, а когда, так ничего не решив, оглянулась, коридор был уже пуст. И, дальше, в том конце, который она до сих пор еще не видела, он был перекрыт такой же герметичной переборкой, как и с этой стороны. Лимбо оказалась в пустом, закрытом с двух сторон и похожем на пенал проходе.

— Спаситель? Что, мазафак, за спаситель? — вдруг выстрелило сознание вопросом, уцепившись за якорь слова. — Какого она тут, к чертям, Спасителя ждут? Уж не Того ли? Я точно здесь не при чем.

Парамонов закрыл за собой дверь, однако тонкий, раздражающий, всепроникающий запах формальдегида остался витать в воздухе, и Лимбо догадывалась, что он теперь будет преследовать ее повсюду. А в той комнате, с бассейном, она его почему-то не ощущала. Странно. Нет, вообще, она переносит разные запахи нормально, сдержанно, уж точно не выпадает в осадок, в обморок, но вот этот конкретно душок, нет, не очень. Теперь ей даже казалось, что он способен вогнать ее в депрессию. Пока такого эффекта испытать ей не доводилось, прецедента не было, так это потому, что и случая не представилось проверить. Но вот сегодня, похоже, он таки выпал. Что ж, еще одна причина поскорей отсюда убраться. Сколько их, этих причин, она уже собрала? Много, целый букет. Пора бы уже и честь знать, не заставлять себя упрашивать. Ох-хо…

«Какие странные люди, — думала еще она про Парамонова и других. — Если враги, почему не нападают? Если друзья, почему всего лишь не препятствуют?» Почти сразу пришла к мысли, что когда не препятствуют, это уже немало, уже хорошо. Пусть так, подумала. Пусть.

Герметичная дверь, которую Лимбо уже видела раньше, заглядывая в коридор, была закрыта, и плотно. Она попробовала открыть ее одной рукой, однако ничего не получилось, сил не хватило. Задрав куртку, она сунула пистолет за пояс, и тогда взялась за ручку обеими руками, основательно. Открыла один клиновой запор, следом другой, нижний. Снова взяла пистолет наизготовку, продолжительным усилием потянула на себя массивную дверь и перешагнула через высокий порог.

То, что открылось взору за переборкой, поразило ее посильней, чем внезапное появление Парамоши. Она буквально почувствовала, как зашевелились на голове волосы под кепи, как промокла и прилипла к спине рубашка.

Участок коридора, в который она проникла, был оформлен так же, как и предыдущий, отрезанный теперь дверью, и оказался примерно такой же длины. Проход освещался рядом стандартных герметичных светильников под потолком, между которыми, подслеповато поблескивая круглыми синими стеклами, висели фонарики размером поменьше. Дежурное освещение, машинально отметила она. Но, самое главное, дальний конец этого пролета — на всю ширину и от пола до потолка — был перекрыт решеткой из толстых, наверное, в руку толщиной, металлических прутьев. За решеткой находилось громадное существо, невиданное, невообразимое, закрывавшее собой весь проход, как кукурузный початок закупоривает горлышко бутыли с самогоном. Оно, замерев, явно следило за каждым ее движением, вместе с тем, в выпуклых фасетчатых, сработанных точно из графита глазах монстра не отражалось ничего, не просматривалось ни единого блика. Зато в них ощущалась бездонная глубина, и еще что-то слегка переливалось, серебрясь, точно как Пырина бессонница.

— Е-е-е-е-е! — только и смогла выдохнуть Лимбо.

Она вспомнила, что совсем недавно ей ведь снилось что-то подобное. Да-да, насекомое неимоверных размеров, то ли муха, то ли оса, она так и не разобрала, кто, которое все пыталось ее укусить или ужалить. И, если уж на то пошло, это не могло быть случайностью, или совпадением, что вот ей приснился кошмар, а потом он весь целиком воплотился в реальности. В ее реальности! Таких совпадений не бывает. Вот режьте ее на куски — не бывает. Значит, что? Значит, кто-то специально транслировал ей этот сон. Предупреждал? Или хотел запугать? Черт его знает, поди ж угадай. Но если в прошлый раз она спаслась от насекомого тем, что проснулась, как теперь ей избежать этих ужасных челюстей? Ей же нужно пройти дальше, а ОНО здесь… Как быть?

Тут Лимбо, наконец, заметила, чем ОНО развлекалось, и увиденное ее в прямом смысле покачнуло. Насекомое держало в цепких, увенчанных когтями и покрытых редкой щетиной, передних лапах целиком человеческую ногу, вырванную из бедренного сустава и, методично ее смаковала. Не облизывало и не посасывало, как обжора куриную ногу. Часто-часто оно двигало большущими жвалами, отщипывало от ноги мелкие кусочки плоти и переправляло их в рот. Лимбо показалось, что, при желании, насекомое вполне могло перекусить и прутья решетки. Ну, вроде как ее американский инструмент. Никаких эмоций на этой хитиновой маске прочесть, разумеется, было невозможно, но, судя по той медлительности и обстоятельности, с которой оно питалось, напрашивался однозначный вывод: нога была для него деликатесом, а сам процесс поедания доставлял удовольствие.

«Так это что, и есть Агрегатор? — сведя предполагаемое с очевидным, сделала вывод Лимбо. Процесс познавания странной реальности продолжался. — Но что же он агрегирует?» Единственная гипотеза, которую она наскоро смогла соорудить, состояла в том, что это невероятное существо, поедая человеческие тела, каким-то образом способствовало присоединению душ их умерших обладателей к коллективному разуму. А что еще тут можно предположить? Агрегатор же, то есть — укрупнитель. Из разрозненных кусочков лепит что-то целое. Откуда, хотелось бы знать, это чудо здесь появилось? Неужели, радиация? А-а! Так это ж я тоже…

Ее вдруг затошнило, сильно-сильно. Это что же, тут такая радиация? — подумала Лимбо, холодея от ужаса и осознания. Невидимая смерть. И в этот самый момент она проникает во все ее клеточки, калечит их, убивает и, возможно, перенастраивает? Мазафак, вот же влипла! Никогда не было, и вот, опять!

Или, все же, то, что сотворило Агрегатора, было уникальным феноменом и единичным происшествием? Одиночным выбросом непонятно чего? Скорей всего, потому что иначе этих агрегаторов здесь был бы целый табун. Ага, пасся бы на вольных хлебах. Тьфу!

Как бы там ни было, ей не стоит здесь задерживаться — ни минуты лишней. Время идет, радионуклиды летят, рентгены просвечивают. И тоже летят. Пси-поле еще, про него ты не забыла?

И-и-и! — вдруг сверкнула очередная догадка. Так, может, он, вот этот, и есть тот неназванный пси-король? Центр и средоточие всего этого безобразия? Ах, ты…

Тут же у нее мелькнула другая мысль, из предыдущей возникшая: а не подорвать ли ей этого, Агрегатора, к ебеням? Вот просто взять и рвануть шашку у него под брюхом, ее не сложно туда закинуть — да и дело с концом? Изничтожить монстра, как класс, раз и навсегда! Ведь ему одного заряда хватит? 400 граммов, думается, будет вполне достаточно. Но можно и добавить, для благого дела не жалко. Разнесет на мелкие кусочки короля, раскидает, разбрызгает по стенам. Эх…

Она так обрадовалась удачной мысли, и такой близкой возможности быстро все завершить, но радость была недолгой. Нет, на короля данный био-конструкт явно не тянул. Во всех смыслах. В ее понимании — нет, она не дала бы ему ни единого балла. Мертвечиной питаться? Фи! Как хотите, однако, не царское это угощение, не царское. А агрегатор… Может, он и агрегатор, ничего против такого обстоятельства она не имела. Только… Ну, уничтожит она его, и что? Коллективный разум-то, генерирующий идеи на уровне этого существа, останется невредимым. И пусть даже на какое-то время утратит способность усиливаться — он тут же придумает что-нибудь другое. Найдет способ, он же умный, очень умный. Такой умный, что оставлять в живых его нельзя. Зло нужно искоренять, решительно и жестко, выжигать каленым железом, чтобы никогда больше не появилось у него возможности начать все с начала. Тем более, зло, которое так умело выдает себя за добро. Вот это — в первую очередь. Понять бы только, как оно выглядит, и в чем сосредоточено. Так что, шагай дальше, подруга. Твой путь до конца еще не пройден.

Что ей Парамоша сказал? Где там проход?

Уговаривая сердце вести себя прилично, то есть, успокоиться и не пытаться разбить себя о ребра, она приблизилась к решетке. В этом месте запах формальдегида усилился настолько, что стало трудно дышать, заслезились глаза. Она вдруг услышала, как глухо, будто чугунные чушки, погромыхивали друг о друга жвала. Лимбо задержала дыхание и прикрыла нос свободной рукой.

Действительно, справа в бетонной стене имелся пролом. Именно пролом, рукотворный. У Лимбо возникло такое подозрение, что Парамоша сотоварищи его в этом месте собственноручно и организовали. И вот на чем основывалось ее предположение.

Тот участок коридора, в котором засел, а, скорей всего, застрял, Агрегатор, был концевым, то есть, в этом месте ход упирался в стену, поворачивал направо и вливался в невидимое отсюда пространство. Справа же, чуть дальше, имелась еще одна комната, закрытая дверь в которую так же виднелась впереди за лапами насекомого. Так вот, когда это чудо здесь обосновалось, и пройти мимо него стало невозможно, очевидно, ввиду его гастрономических пристрастий, его постарались ограничить в передвижении решеткой, а в стене пробили новый проход. И, очевидно, за углом, с той стороны, имеется еще одна решетка, ведь иначе ЭТОТ здесь вряд ли сидел бы, в тесноте и обиде.

На взгляд Лимбо, все же проще было его убить, проглота этого, да и вытащить вон по частям, как обычную дохлую, хоть и довольно большую, муху. Нормальные люди так бы и поступили, но, видимо, к тому времени здесь уже правил бал Пыря, или Пырин король, а у него на конструкт имелись свои планы. Ему нужен был Агрегатор.

Не задерживаясь, и держа на всякий случай пистолет наготове, Лимбо проскользнула в пролом.

Стена, в которой проход был сделан, была довольно мощной, в пределах метра толщиной, и, судя по всему, пробиваться сквозь нее было делом отнюдь не легким. Поверхность пролома выглядела неровной, щербатой, местами из нее торчали скрюченные ржавые пальцы обрубленной арматуры. По виду, бетон был высокого класса, очень прочный, он не крошился и не осыпался, наоборот, оставлял впечатление, будто со временем становился все крепче. Так оно, видимо, и было, усиливаться, набирать крепость с годами — нормальное свойство качественного материала. И это ведь внутренняя стена, осознала вдруг Лимбо. Какие же тогда они внешние?

Она оказалась в комнате, по всему, кладовой, сплошь заставленной взгроможденными один на другой военного образца ящиками. А какие здесь еще должны быть ящики? Именно такие, плоские, обитые железом, разнотонно зеленые и с белыми бирками на боках. В комнате, как и повсюду, горел свет, но, по счастью, никого в ней не оказалось. В противоположной стене зиял такой же пролом, Лимбо прошла сквозь него тоже и оказалась, как ей показалось, в шлюзовой камере. Это первое, что пришло ей на ум, наверное, от невежества. Хотя, не так уж она была далеко от истины.

Это был выходной, параллельный тому, по которому только что пробиралась Лимбо, коридор, который выводил из сооружения 1 бис наружу. Но если первый предназначался только для прохода людей, этот служил для перемещения по нему техники и грузов, и имел соответствующие габариты. Коридор этот на всем протяжении был разбит на отдельные участки, своеобразные камеры, многотонными перегородками — массивными затворами, которые передвигались по специальным направляющим на роликах, приводились в движение электромоторами и имели гидравлическую систему герметизации. Повсюду виднелись тросы, кабели и шланги высокого давления. По полу камеры пролегали рельсы; справа, перед затвором, уступая ему место, торчал вертикально массивный железный мостик с участком рельсов на нем. Видимо, таких переходов имелось несколько, по количеству затворов, и они опускались, когда проезд открывался. Тут Лимбо кстати вспомнила рельсовую тележку, которую видела перед воротами снаружи, ей показалось, уже тысячу лет назад. В прошлой жизни, мазафак!

В отличие от затвора справа, затвор слева был приоткрыт на величину, достаточную, чтобы в этот проход беспрепятственно прошел человек. С замиранием сердца Лимбо приблизилась к нему. Воображение ее рисовало всевозможные картины, которые откроются, стоит лишь ей заглянуть туда, и она заглянула, но ничего не увидела. Не сразу поняла, что с внутренней, с той стороны проем сверху донизу перекрывала тяжелая занавеска из толстого, грязного брезента. Моля, чтобы за ней вновь не оказалось Парамонова, или кого-то другого, она осторожно сдвинула занавесь в сторону и только тогда, наконец, заглянула в святая святых.

Взглянула — и немедленно отпрянула назад.

Первое, что ей бросилось в глаза, это какой-то просто огромный объем, заполненный танцующими, крутящимися и вихляющимися фигурами, вроде тех, которые она уже видела на стене комнаты с бассейном. С той разницей, что эти образы и формы были стереоскопическими, трехмерными, двигались, на первый взгляд, хаотично и заполняли собой все пространство. Которое, кстати, не ограничивалось стенами, — так ей показалось — а растворялось в наполненном всполохами мраке, уходило в него и подпитывалось им. То есть, расширялось как бы до бесконечности. Но, блин, эта экспозиция действовала стократ сильней, чем предыдущая иллюзия, которой, чего уж, ей тоже хватило выше крыши. Лимбо буквально физически почувствовала этот ватный взрыв в сознании — точно с треском раскрылась коробочка хлопка и сухое, иссушающее волокно мгновенно наполнило голову и парализовало разум, всосало его.

Лимбо рывком натянула козырек на глаза и мысленно зазеркалилась. Вот, пока она здесь, не стоит забывать об этом!

Чтобы совладать с таким наглым вмешательством в суверенный внутренний мир, ей потребовалось время. Отдышавшись и едва придя в себя, она принялась лихорадочно соображать, что же делать дальше? Идти туда? Вот уж нафиг! Лучше, просто гуманней будет сразу выстрелить себе в висок. Конечно, ей бы этого не хотелось. Ей ничего этого не хотелось! Но, мазафак и все подобное сразу: кому-то же придется туда идти! И, черт побери, она не видит поблизости других кандидатов, кроме себя, любимой. Любимой и несчастной. Ведь за каким-то хреном ты, девушка, сюда тащилась, правда? Ну, вот, притащилась, давай, значит, делай свое дело… Проклятье! Хоть бы полковник подсказал что! Куда он запропал? Вот, мужики, всегда так, когда нужны — их нет. Отдувайся сама, милая девушка, как можешь! Даже если не можешь.

Лимбо, конечно, помнила, и никогда не забывала, что намеревалась сделать. Иначе, за каким бы рожном она тащила на спине мешок взрывчатки? С мотивацией и целеполаганием у нее по-прежнему все было в порядке: взорвать эту богадельню, и дело с концом! Но как это сделать, если даже войти туда не представлялось возможным? Она понимала, что с такой силы пси-полем ей вряд ли удастся совладать. Даже ничего не делая и не двигаясь, а, только защищаясь, она не сможет ему долго противостоять. Ей же, как раз надо двигаться, и быстро. О, боги! Хоть бы сообразить, куда сунуть эти шашки.

Она вдруг вспомнила, или ей только показалось, будто вспомнила, что помимо всего того безобразия, которое ударило ей в голову, она видела и кое-что еще. И едва подумала об этом, как сразу и уверилась — да, было. Справа, в углу, вроде светилось что-то отдельное. Надо посмотреть.

Как заправский соглядатай, она приблизилась к брезенту и осторожно, прикрывая глаза той же рукой, отвела его в сторону. И быстро глянула — как удочку забросила.

Ее любопытствующему взору открылся освещенный несколькими настенными матовыми светильниками угол обширного зала, в котором на расчерченном белой краской полу, в пронумерованных квадратах, стояли легконогие столики. На поверхностях столов в строгом порядке были разложены какие-то инструменты. Еще там возвышался большой металлический шкаф на колесах, который периодически издавал стрекочущие звуки. Правая дверца шкафа была открыта, прислонясь к ней спиной, на табурете, нога на ногу, сидел Владлен Николаевич Черников. Он держал перед собой похожую на альбом книгу и, топорща косматые брови и шевеля губами, что-то отслеживал, двигая по странице длинным костлявым пальцем.

От шкафа, от задней его части, отходили разнообразные кабели, которые соединялись с довольно большими металлическими коробками, стоявшими тут же, подле него, на полу. Коробок было штук пять, не меньше, от них так же отходили провода, но вот они почти сразу ныряли в бурлескное световое безумие, кипящее вокруг, растворялись в нем, и что там с ними происходило дальше, ни понять, ни предположить было невозможно. Во всяком случае, знаний и ума Лимбо на это не хватало. Весь этот пятачок с оборудованием, тарахтящим шкафом и сидящим подле него Владленом Николаевичем казался светлым островком спокойствия посреди океана неистовства.

Тут Лимбо снова почувствовала резкое нарастание пси-поля, и вынуждена была незамедлительно прервать контакт с ним. Решив больше не рисковать, не подставляться, — пока, во всяком случае, не станет ясно, ради чего — она задернула занавеску. Потом протиснулась в подмеченную ей длинную узкую нишу и, сев там в самом дальнем углу на пол, стала думать. Держать совет с собой. Все сама, все сама… А что делать? Больше ведь ни спросить, ни положиться не на кого.

Тот самый момент, между прочим, когда даже самый завалящий совет от кого угодно не помешал бы. Просто надо было от чего-то оттолкнуться.

Все тот же проклятый вопрос на кону: что дальше? Самое противное, что теперь, похоже, проблему наскоком и бесшабашностью не взять. Хлопай ресницами и взлетай — тоже не прокатит. Нет-нет, надо было конкретно решить, что делать, и придумать тонкий, элегантный ход.

Но что можно придумать, что вообще можно сделать, когда находишься внутри матрицы? А ведь это, по сути, так и есть. Она находится в области, где каждый ее шаг — ну, почти — контролируется. Хуже того, каждый ее шаг еще и предугадывается, потому что и мысли просматриваются, как газетные листки. Хорошо еще, что они в таком солидном беспорядке, сбивают с толку, видать, не только ее. Это здесь еще у нее сохраняется иллюзия некоторой автономности, но там, за занавесом ведь все по-другому. Там царит волшебный театр, все фокусы и чудеса в котором имеет право творить лишь главный, он же единственный, волшебник. Так вот, ей нужен собственный золотой ключик, чтобы пробраться в этом театре прямо на сцену. И таким ключиком может послужить…

Она призадумалась, вспоминая, что еще читала про матрицу и способы борьбы с ней. А ведь что-то было, и совсем недавно. Да! Вот же! Находясь внутри матрицы, единственный способ удостовериться в этом, это попытаться ее перегрузить. То есть, заставить перенапрячься. Отлично. И как ей это сделать? Чушь какая, мазафак! Вот как прикажете ей переиграть эту хрень, которая каждую секунду норовит взорвать ее мозг?

Постой, постой… Но, может, тогда… Вот эти все провода, они ведь не просто так, да? Они электрические? Значит, по ним течет ток? И если напряжение на какое-то время пропадет, и ток прекратится, то можно будет увидеть, что тут в реальности происходит, без всего этого наваждения. В конце концов, как еще решить, определиться, куда сунуть взрывчатку? Пыря, конечно, подсуетится и быстро аварию ликвидирует, или чем-то компенсирует отсутствие электричества, наверняка у него все продумано. Но и у нее появится шанс, чтобы увидеть и узнать.

Значит? Да, только это. Отрубить им свет.

Лимбо быстро поднялась на ноги и двинулась в обратном направлении, моля лишь о том, чтобы сейчас никто больше ей на дороге не попался. Но все было тихо, никто не всполошился и не озадачился — насколько она могла оценивать ситуацию — ее активностью.

Она преодолела оба пролома, возле клетки Агрегатора, даже не глянув в его сторону, повернула налево и поочередно открыла две герметических двери, оставив обе открытыми. Возле комнаты с градирней девушка притормозила, но за дверью царила могильная тишина, и Лимбо поспешила дальше.

За дальней дверью она оказалась во входном тамбуре, небольшом и тесном. По левую руку увидела совсем уж какую-то монументальную портуну, с невероятно мощным и громоздким запорным механизмом. Этот механизм представлял собой сложную систему, приводившуюся в движение одной единственной, расположенной в центре, шестерней. Вращение этой звездочки трансформировалось в поступательное и передавалось на засовы. Эти металлические языки были столь огромными, что Лимбо не нашлась, с чем их сравнить. Ручка, которой устройство приводилось в движение, находилась здесь же, торчала из-за специальной скобы. Значит, дверь закрыта изнутри.

А не махнуть ли отсюда? — мелькнула мысль? Прямо сейчас? Никто не задержит ее, никто не помешает? Сжав зубы, она этой подлой, но такой щемяще сладкой мыслишке просто откусила голову. Вот так! И никаких соплей!

Повернувшись к выходу спиной, она очутилась лицом перед другой, обычной с виду дверью. И сразу поняла, что расчет ее был верен. Действительно, щитовая располагалась у самого входа, так, чтобы, войдя, можно было сразу подать электричество, а не толкаться по темным коридорам. Вот она.

На двери единственный значок — молния в желтом треугольнике. Вот и подтверждение. И дверь не заперта. Вообще не запирается, даже замка нет. И это правильно.

В щитовой, как и везде в этом бункере, горел свет, поэтому, войдя внутрь, Лимбо сразу увидела то, что она искала. На противоположной входу стене висели в ряд несколько железных шкафов, они были выкрашены темно-синей краской, и на двери у каждого имелся тот же знак — молния в треугольнике. К центральному шкафу из колодца в полу подходили несколько, стянутых в единый жгут стальными лентами, толстых кабелей. Кабели ползли вверх по стене, но перед самым проникновением в шкаф делали изящный изгиб, точно ставшая в стойку кобра. Внутрь щитов Лимбо решила не лезть. Запретила себе сразу. Потому что, нечего нарываться, не имея соответствующего класса допуска и удостоверения. Ха-ха, шутка. А вот этот изгиб… Его будто специально для нее приготовили. А? Как вы думаете?

Ей понадобилось полминуты, меньше, чтобы достать из рюкзака, выставить таймер и заложить взрывное устройство за кабели. Все. Теперь назад. Быстро, быстро!

Лимбо аккуратно закрыла за собой оставленные открытыми двери. Герметичность перегородок должна была сыграть ей на руку. Всю дорогу назад она прикидывала, достаточно ли будет тех пяти минут, которых она положила до взрыва. Хотелось оттянуть, отменить, наконец, но… Нет уж! Что должно — пусть свершится. И как можно скорей!

Агрегатор не проявил к ней внимания, был занят работой — жевал.

В выходной камере, перед занавесом, она сняла рюкзак и, с ним в руках, осторожно пробралась между брезентом и поднятым вверх мостком и, оказавшись, по прикидке, где-то посередине него, улеглась на пол. Порадовалась, что ткань достает до самого низа, причем, ложится на поверхность еще и с напуском. Просунув руку под нее, нащупала край брезента, который надо будет поднять, как только погаснет свет. А как она это узнает, ведь здесь совсем темно? Узнает, мельком подумав, решила она. Потом, вспомнив, кстати, про фонарь, достала его и, сжимая в руках, принялась ждать. Чего ждать? Того самого: знака. Самого важного, наверное, в ее жизни. Спохватившись, в последний момент она открыла рот и в напряжении застыла.

Глава 23

Спаситель мертвых и живых

Все-таки, она ожидала чего-то более экстраординарного, и опасного, что ли, но нужный знак пришел в виде мягкого толчка пола под ней, который она ощутила как набежавшую волну. Именно, как бывает, когда лежишь в зоне прибоя, море едва колышется и лишь изредка вспучивается такими длинными посланиями без гребня. Она не сразу поняла, действительно ли в помещении пропал свет. Но стрекот аппарата, того странного шкафа на колесах, на сколько она слышала, смолк.

Лимбо повернула кепку козырьком назад и, приподняв край брезента, заглянула под него. Вынырнув на той стороне взглядом, она ничего не увидела, поскольку там было темно. Ага! — восторжествовала она. Значит, не ошиблась, правильный взорвала кабель. И неожиданно успокоилась, поскольку все же было волнительно, ведь кто их знает, этих «пси», откуда они что берут, и вообще, чего тут нагородили? В плане организации жизни и, в общем, соответствия причинно-следственных связей нормам. Но когда события продолжают развиваться в человеческой логике, как их запланировали, это уже хорошо. Стало быть, она пока еще на своей территории.

Тут Лимбо совершенно отчетливо услышала, как подполковник Черников выразился по поводу наступившей тьмы:

— Вот, епта! Что еще за облом такой? Эй, кто-нибудь!

Потом он загремел табуретом, вставая. Через некоторый — тихий — промежуток послышалось, как он же звякает какими-то железками, видимо, ощупью перебирал инструменты на одном из столов. Наконец, что-то там защелкало, тумблер, что ли? Лимбо услышала, как, подытоживая свои изыскания и усилия в темноте, Владлен Николаевич сказал самому себе, негромко, но ясно:

— Батарейка, зараза, совсем сдохла.

И тут же, набрав полные легкие воздуха, старый подполковник взревел, точно Левиафан в ночном море:

— Всем покинуть помещение! — кричал он. — Немедленно всем покинуть помещение! Странные, подумалось Лимбо, слова, если учесть, что кроме него самого, здесь никого нет, а про ее присутствие он не подозревает. Во всяком случае, не должен. Или она что-то не так поняла?

Она услышала, как, светя себе подслеповатым фонариком, Владлен Николаевич продрался сквозь узкий проход, запутавшись мимоходом в шторе и едва не оборвав брезент, и с криками: «Кузьмин! Мозырев! Включайте дежурное освещение!» — ломанулся через проломы к выходу.

Кто такие Кузьмин и Мозырев, Лимбо, естественно, не знала, но поняла, что эти двое ответственны за включение аварийного освещения — наверняка оно здесь предусмотрено, те маленькие плафоны с синими стеклами, например — и что ей лучше успеть закончить свою миссию до того, как они это сделают.

Она быстро пролезла под занавесом и, оказалась на той стороне, в кромешной темноте. Расчет ее на то, что матрица — или тот, кто ведет себя, как она — не сумеет быстро, в одночасье приспособиться и среагировать на изменение обстановки, оказался верен. Никаких сполохов света, никаких проявлений пси-энергии пока что она не наблюдала. Только тьма и ничего кроме тьмы.

Лимбо не мешкая включила фонарь. Яркий острый луч разрезал мрак, распахнул его, как острый клинок рассекает податливую плоть, и она увидела то, что должна была.

Посреди зала, блестя серебряными телами, точно выброшенные на берег акулы, узкие, длинные, стремительные, с острыми мордами, возлежали на выстроенных в ряд низких ложементах бомбы. Лимбо прежде никогда таких не видела, но сразу поняла: те самые. Атомные. Изделия, как называют их причастные и посвященные — как где-то слышала она. Сердце замерло в ее груди, перехватило дыхание. Ух ты! — только и смогла выразить она.

Быстрым цепким взглядом еще она успела заметить, что в боках бомб зияли круглые отверстия, и именно туда проникали провода, тянущиеся от коробок на полу. Собственно, отчетливо и полностью она могла видеть лишь первое, ближнее к ней, изделие, остальные заслоняли друг друга, но Лимбо резонно предположила, что и там все то же самое. Непонятно только, что было с крайним, самым дальним изделием, она вроде было подвешено на чем-то, спускавшемся сверху, и провода поднимались к нему с земли. Посветив выше, она различила нависавшую над залом тяжелую балку мостового крана.

К сожалению, некогда было разбираться и детально все рассматривать. Самое главное она увидела, и поняла, куда следует заложить заряды — именно в те круглые отверстия, в люки, внутрь корпуса. Лучше и не придумаешь. Ну, а с последним изделием, — она понадеялась, что разберется на месте, что там с ним и как. Если до него вообще дойдет очередь. Да, может, для него и заряда-то не хватит.

Лимбо убрала фонарь и, сохраняя перед глазами виденную только что картину, быстро поползла вперед, по направлению к ящикам на полу, чтобы уже от них, по кабелям на полу, добраться до первой бомбы. Надо было спешить, пока пси, этот коллективный Пыря, не возбудился вновь. В то же время, передвигаться при свете и на ногах, бегом, она не рискнула. В темноте восприятие расстояний, и вообще всего, так меняется, что лучше уж чуть медленней, но надежней, держа в руках указующую нить. Ну, типа нити.

Походя она успела еще подумать: вот же какое чудесное свойство мозга — думать о важном в не совсем подходящие моменты, и иногда очень быстро, внезапно. Это о том, что, еще не стронувшись с места, она успела подумать: активного ядерного взрыва, здесь, скорей всего, не произойдет. Нет, нет, для такого классического бума, с цепной реакцией деления вещества, чтобы он случился, нужно выполнить целый ряд условий. Откуда ей, кстати, знать, каких? Поэтому, и желала бы, не смогла. К счастью, в отличие от просто девочек, она знает хотя бы это, так что и пытаться не будет. Да, если бы это было так легко, террористы взрывали бы атомные бомбы по пять штук в год. Однако этого не происходит, значит, и здесь не случится. Впрочем, ей этого и не надо. Ее цель — максимум максиморум — чтобы обрушилось верхнее перекрытие и накрыло то, что под ним. А вот на это, вполне вероятно, силы взрыва — взрывов — хватит. Пусть грязные бомбы рванут, и все здесь похоронят. И если даже произойдет частичный подрыв урана, — или что там? плутония? — она не будет сильно против. Даже если самой выбраться не удастся. Следовало выжечь эту заразу, эту «псину», самым сильным и страшным огнем. Смерть в таком пламени будет мгновенной, и, конечно, жалко, и неохота так рано встречаться с ней, но… А что делать? За правое дело… Ой…

Последний тезис прозвучал как-то довольно кисло, Лимбо и сама это подметила. Мазафак, придумай мотив получше! — тут же укорила она себя. И попробовала сходу выдать новую причину возможного самопожертвования, лучше прежней, забракованной, но ничто другое не пришло ей на ум, поэтому она просто дала себе слово — ни за что не сдаваться, а трепыхаться до последнего, как та лягушка в кувшине со сметаной.

Как и предполагала, она вскоре наткнулась на ближайший к выходу металлический ящик, из тех, что в ряд стояли на полу. Ощупав находившиеся в нем плоские разъемы, она определила место, где провода собирались в толстую, толщиной в руку, прядь. Держась за этот тяж правой рукой, поползла дальше, и через малое время уткнулась головой в жесткий бок ложемента. Проскользив ладонью выше по проводам, она определила место, где те втекали в круглый проем в толстом металле. То, то самое, подумала. Осторожно несколько раз провела по гладкому боку бомбы, как бы знакомясь со страшным зверем и прося его не препятствовать ей. Лучше было бы заручиться его, зверя, поддержкой, конечно, но и так, не препятствовать, сойдет вполне.

Перегруппировавшись, она сняла рюкзак и достала из него первое взрывное устройство. Подумала, на сколько зарядить таймер? Сколько дать себе времени, какой отмерить срок, чтобы закончить все и смыться отсюда? Полчаса! Хватит? Вполне. Откладывать, оттягивать момент Х нельзя, ведь пропорциональным образом растет и вероятность разных случайностей, и мало ли, что может произойти еще такого, что помешает намеченному? Нет, полчаса, она посчитала, срок оптимальный. Можно бы и поменьше, но все-таки надо попытаться унести отсюда ноги. Да, кстати, и все остальное не забыть.

Заряд едва прошел в отверстие, Лимбо погрузила руку в него по локоть и осторожно уложила шашку на дно изделия, подсунув ее под какую-то выпуклую поверхность. Слава богам! — сказала она, закончив, и напоследок снова погладила бок бомбы. Шелковистый, обжигающе холодный.

— Ну, не оплошай, — попросила она ее шепотом.

Забросила ставший легче на пол килограмма рюкзак за спину, и поползла дальше, к следующему изделию и очередной закладке.

На удивление, все произошло так, как она и планировала. Без особого напряжения и каких-либо непредвиденных задержек, она обнаружила в кромешной темноте очередные три бомбы, и точно так же, повторяя все действия, заминировала их. Только в каждом следующем случае устанавливала взрыватель на десять секунд ближе — именно столько, она посчитала, уходило у нее, чтобы добраться от одной стальной акулы к следующей. Конечно, идеальной синхронности подрыва ей не добиться, но можно постараться, хотя бы в первом приближении.

Наконец, настала очередь и крайнего изделия. Лимбо добралась до того места, где кабели отрывались от пола и уходили вертикально вверх. Следуя за ними, она встала на ноги и, проведя рукой выше, нашла и бомбу, и открытый люк в ее боку. Пребывание в кромешной темноте настолько обострило ее внутреннее зрение, что, ей казалось, она видит все собственными глазами. Вообще, странно она висела, эта штуковина, непосредственно над бетонным полом, и никакого ложемента под ней, судя по всему, не было. Почему так? Зачем? Собрались переложить, да так и не решили, куда? Или не успели? А зачем перекладывать? У Лимбо ответов на эти вопросы не было. Ну и фиг с ней, с бомбой! Висит, и висит! Она легко отмахнулась от вопросов, решила не заморачиваться. У нее оставалось последнее взрывное устройство, и от него следовало избавиться как можно быстрей.

Громадина оказалась подвешенной несколько высоковато, и Лимбо было не совсем удобно в нее забираться, но она решила, что справится. Надо только примериться, как следует. А, если что, она сможет, уцепившись за дыру, и подтянуться. Чуть-чуть, конечно, подтянуться, но много и не понадобится. Ведь эта штука, лебедка эта, выдержит дополнительные пятьдесят килограммов? Для нее я — статистическая погрешность, решила она. Гравитационная флуктуация. Плюс-минус пушинка.

Лимбо, нащупав край открытого люка, взялась за него левой рукой и попробовала на самом деле немного подтянуться — в порядке эксперимента, чтобы выяснить, как это возможно. Оказалось — вполне. Тогда, не мешкая больше ни минуты, она задала предел отсчета таймеру последней мины и, как и примеривалась, уложила ее внутрь подвешенного изделия. Еще успела сказать облегченное: «уф!» — но дальше все пошло не по плану. Не по ее плану.

Она увидела, как вдруг резко, голубым, вспыхнула защита, которую она, к счастью, не забывала поддерживать вокруг себя, и сразу неистово загудела газовой конфоркой. И, даже не успев опустить ноги на пол, Лимбо почувствовала, что ее хватают, опутывают и вяжут! Будто какую-то вареную колбаску, честное слово! Она ничего не видела в темноте, плюс засвечивали поле зрения голубые сполохи, но ей показалось, что эту операцию опутывания над ней осуществили те самые кабели, за которые она так доверчиво цеплялась. И уже в следующий момент она почувствовала, что ее зачем-то поднимают вверх. Раз — и вот уже она оказалась сидящей верхом на бомбе.

Как это с ней проделали — загадка. Она, опять же, не видела, но поняла, что это так, ощутив тот самый инфернальный холод внутренней поверхностью обхвативших стальной бочонок ног. Она не успела ни испугаться, ни удивиться, так все быстро произошло — только холод, снизу вверх, пронзил, как клинок. А уже через секунду сковывавшие ее путы спали, руки обрели свободу, и она сразу ухватилась ими за ту самую шелковистую поверхность, и удостоверилась окончательно: да, она верхом на бомбе.

В этот миг в огромном зале вспыхнул свет, и Лимбо, наконец, разглядела некоторые дополнительные подробности окружавшей ее реальности. За исключением силы, пленившей ее — она так и осталась не проявленной.

Так и есть, она находилась в длинном центральном зале, куда выходили раздвижные железные двери, большие, как ворота, по четыре с каждой стороны. Все ворота в настоящий момент были закрыты. Выше над ними стены опоясывал ряд тех самых небольших синих светильников, которые, действительно, оказались частью системы дежурного освещения. Они-то как раз и горели теперь, изо всех сил пытаясь разогнать или хотя бы разбавить темноту синими своими лучами. Не очень хорошо у них это получалось, тьма, конечно, их стараниями стала прозрачней, но не сильно, тени все равно преобладали над светом. Стены при таком освещении казались вымазанными зеленкой, и, в целом, возникало ощущения пребывания глубоко под водой, парения над дном.

Из-под боковых дверей вытекали рельсовые пути, они сочленялись с центральной ниткой благодаря небольшим поворотным кругам. Между тем, никаких вагонеток в зале видно не было. Два больших прямоугольных плафона с горящими кармином надписями обозначали выходы в противоположных концах зала.

Над рядами светильников нависали мощные карнизы с уложенными на них рельсами, на которых утверждался и по которым мог передвигаться мостовой кран. Его массивная, выкрашенная желтым, балка находилась прямо над ее головой, и именно оттуда спускался трос, на котором они все теперь висели — она, бомба и еще один персонаж. А еще выше, там, где в обычных домах располагается потолок, а на открытых пространствах — небо, так вот там пучилась, бурлила и проявлялась пузырями нашпигованная светящимся крошевом темнота, там роилась, проламываясь в бесконечность, бессонница, как определяла ее Лимбо. При виде такого полога, при ощущении себя под нависшей зловещей массой у нее перехватило дыхание.

Еще бы!

Подавляло, прежде всего, ощущение мощи, такой необъятной, несоизмеримой ни с чем ей известным, что все прочие характеристики феномена увядали и отпадали за несущественностью. Вот он, мозаичный разум, ужаснулась и одновременно восхитилась Лимбо. Грандиозно! И ты думала укрыться, утаиться от него? Наивная девочка!

Оставалось только надеяться, что это еще не Облако возмездия, во всяком случае, что оно — не по ее душу, не на ее голову.

Даже присутствие Пыри не так ее испугало, хотя, признаться, она все же не ожидала здесь его встретить. Впрочем, почему не ожидала? Скорей, надеялась на это и внутренне себя убеждала, что оторвалась от него навсегда. Однако если разобраться, никаких оснований так думать не было.

Пыря аналогичным ей образом сидел верхом на бомбе, почти на самом оперении, между ними находились траверса, крюк и уходящие кверху тросы. Издали могло показаться, будто они взобрались на необычную детскую качалку ради забавы, и вот-вот начнется веселье. Лицом к лицу. И веселье действительно началось.

— Добрый вечер, — приветствовал девушку Пыря своим доброжелательно-нейтральным тоном, едва заметив, что взгляд ее, наконец, сфокусировался на нем. — Позвольте, мы вас немного покатаем?

Девушка покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Что-то мне не нравится на этом кататься.

— Ну, что делать, придется, — с показным смирением сокрушился альфа. — Нравится, не нравится — терпи, моя красавица.

Тут Лимбо заметила, что отдельный кабель, заканчивающийся небольшой продолговатой коробочкой, спускается сверху, с крана. И сейчас этот кабель загибался дугой в сторону Пыри, а коробочку тот держал в руках. Догадка, что это пульт управления немедленно и подтвердилось — Пыря нажал на кнопку, где-то клацнули контакты, сработали магнитные включатели, следом запустился и загудел двигатель, завращался барабан, наматывая на себя трос, и груз стал медленно подниматься. Когда они оказались наверху, под самой балкой, Пыря выключил двигатель и отбросил от себя пульт. Кабель скользнул куда-то в сторону и затерялся среди теней. Как же мы теперь спустимся, всерьез озадачилась Лимбо. Это что за хрень такая? Что за шутки?

— Ну, вот мы и на месте, — сообщил Пыря. — Здесь ничто не помешает нашей с вами беседе тет-а-тет. А обстановка, хочется надеяться, поспособствует взаимопониманию. Особо хотелось бы рассчитывать на встречное психо-эмоциональное движение с вашей стороны.

Лимбо посмотрела вниз. До бетонного пола было метра четыре, а то и все пять. Прыгать вниз — костей не соберешь, чистое безумие. Да, влипла, подумала она. Каков мерзавец!

— А вы думали, что мы ничего не можем, правда? — продолжал разговор Пыря. Верхом на бомбе он смотрелся так же элегантно, как и сидя на корточках, и стоя в позе и образе кумира — этого Лимбо не могла не отметить. Да, представительности альфе ни отнять, ни прибавить. Туфли блестят, брюки наглажены — складками хлеб резать можно. Под расстегнутым пиджаком ослепительно белая сорочка, правда, без галстука — ну, так и обстановка не вполне официальная. Пыря грустно ей улыбнулся: — Думали, отключите нам электричество, и мы сдуемся? Ничего вы этим актом не добьетесь, ничего. Мертвого осла уши, вот что вы получите. Не волнуйтесь, и не надейтесь, мы не сдуемся. Но и не надуемся, ничего этого не произойдет. Внутренних резервов у нас предостаточно, если что, хватит не только на то, чтобы кран запустить. Хотя и кран, согласитесь, неплохая демонстрация возможностей. Мертвые организмы и мертвые механизмы нам вполне подвластны.

— Как скажете, — Лимбо пожала плечами. — Кто лучше вас оценит ваши возможности?

— Золотые слова! — согласился с ней Пыря. — Однако вынуждены признать, что мы и сами еще не вполне осознаем, на что способны. Так что, наши способности вполне могут оказаться сюрпризом для нас самих.

— Как-то странно звучит, не находите?

— Вовсе нет. Мы ведь однажды вам уже объясняли, что, как глобальная сущность, пребываем в стадии становления, поэтому познаем себя по мере данного процесса продвижения.

Лимбо не желала ввязываться в долгий и нудный — а хоть даже и в веселый и познавательный — разговор с альфой, вот совсем не желала. Потому что понимала, ей надо срочно уносить из бункера ноги, только как это сделать — не видела пока ни единой лазейки. С другой стороны, нарастало ощущение, что с каждой ушедшей минутой шансов убраться отсюда подобру-поздорову остается все меньше. Пырю же, похоже, ситуация приближающегося цейтнота, а равно и связанного с ним цугцванга, напротив, забавляла, во всяком случае, выглядел он на редкость самодовольным. Это самодовольство так и брызгало сквозь обычную его маску озабоченности и вселенской печали.

— И вы представьте еще такое развитие событий: стоит мне хлопнуть в ладони, и вы вместе с тем, на чем сидите, немедленно рухнете вниз, на бетонный пол. Представляете последствия?

Лимбо непроизвольно поджалась.

— Пугаете?

— Естественно. Ведь вы особа упрямая, не слишком склонная к сотрудничеству — надо же как-то вас расположить и мотивировать!

Лимбо с опаской посмотрела вниз. Грохнуться туда ей совсем не улыбалось.

— Считайте, что мотивировали, — сообщила она.

— Отлично. Поговорим тогда о вас, — предложил тоже не новую тему Пыря.

— Да что обо мне говорить! — удивилась, впрочем, деланно, Лимбо. Она ждала чего-то такого, ведь когда появляется Пыря — это неспроста. Он всегда по делу. — Вроде, уже столько говорено-переговорено… Все точки расставлены!

— Что поделать, приходится возвращаться, и бродить хожеными тропами, так сказать. Не можем, кстати, утверждать, что нам это не нравится, скорей наоборот. Вы особа красивая, и умная, так что, нам вполне приятно.

— Ой, что-то не к добру вы меня комплиментами засыпали. Я, честно говоря, боюсь их. В вашем исполнении.

— Не бойтесь. Вы нам нужны, повторюсь. Однако, к нашему прискорбию, мы никак не можем добиться от вас понимания, что и мы нужны вам тоже.

— Конечно, не можете… Вы ведь из тех, кто все, что ему нужно, берет сам, по-любому.

— Есть такое дело! Мы называем это: цап-царап.

— Я всегда подозревала, что вы не просто Пыря, а гораздо больше — тыря-пыря. Тырите, что плохо лежит.

— Нет-нет, тыры-пыры — не наш метод. А вот цап-царап — наш.

— Не вижу особой разницы. Не мытьем, так катаньем. Не по любви, так силой.

— Вы это, должно быть, намекаете на эксцесс с господином Нетроем? Пора бы уже забыть. Всяко, знаете, бывает. Иногда исполнитель выходит из-под контроля и творит отсебятину. Но дело есть дело, и оно превыше всего. Кстати, куда запропал наш писатель, вы не в курсе? Мы совсем потеряли его из виду.

— Хотела бы вас спросить о том же.

— Значит, не знаете? Странно, странно… Был человек — и нет человека.

— Ну, может, спрятался где. В кустах отлеживается.

— В каких еще кустах? О чем вы говорите? Мы все проверили, нет его нигде.

— Погодите, это что же получается? Вы хотите сказать, что сканируете… не знаю… что контролируете всю зону? Отслеживаете, кто здесь находится, что делает и куда направляется?

— А как же! Иначе и быть не может.

— Что же вы тогда за писателем не уследили?

— Ну, что сказать? Мы ему не няньки. Если кто-то решил утонуть, его не удержишь. Да и бог с ним! Не будем зацикливаться на второстепенном.

— Нет человека, нет проблемы?

— Человек вообще не проблема. Надо только найти к нему подход.

— А это бывает нелегко.

— Бывает просто мало времени.

— Поэтому, слежка и контроль?

— Не слежка — слежение. Это, согласитесь, совсем другой уровень. А контроль так и вовсе — краеугольный камень теории управления.

— И власти.

— Что власть? Игрушка для социально озабоченных индивидов. Сама по себе она ни о чем. Но, как инструмент для достижения великих целей, как дубина, которой можно сокрушить горы на пути, — да, без нее не обойтись. Только не каждому ведь дано и простую-то цель наметить, горизонт планирования — максимум до вечера. Разве это глубина? Куда это вообще годится? Но у нас-то как раз цель имеется, и про нее вам все известно.

— Да уж, наслышана.

— И ваше мнение насчет нее не переменилось?

— Нет, не переменилось.

— Искренне жаль. Мы все же надеялись на подвижки вашего сознания.

— Активно, надо сказать, надеялись. Не стоило. Обойдетесь без моей помощи.

— Да это понятно, что обойдемся. В любом случае, как вы и говорите, мы своего добьемся, чуть раньше, чуть позже, в принципе, без разницы. Перед нами — вечность! И мы работаем в долгую над ее освоением, неустанно и четко, как швейцарские часы.

— В чем тогда дело?

— Нам вас, умницу и красавицу, жалко.

— Ой!

— Вот вы думаете, что свет выключили — и все, шито крыто? Нет, это не так. Мы все прекрасно видели, чем вы тут занимались.

У Лимбо все оборвалось внутри. Вот черт, подумала она, засыпалась! Но постаралась сохранить невозмутимость. При таком неверном и скудном освещении это было не трудно.

— Почему же не воспрепятствовали? — спросила она бесцветным голосом, так, что сама не услышала. Но Пыря-то услышал. Пыря слышал все.

— А зачем? — вернул он вопрос обратно. — Вот теперь вы сидите на бомбе, которую сами же зарядили, и таймер тикает под вашим, простите, задом, время истекает, и с каждой секундой приближается Армагеддон. Правильно?

— Апокалипсис приближается.

— Да пофиг! Не будем цепляться к словам. Все приближается! Следовательно, с каждой секундой ваши шансы на то, что удастся избежать гибели, тают.

— Что ж, вы тоже погибнете. И это, мазафак, искупает все, и все оправдывает.

— Ну, мы-то в рай попадем, а вы здесь просто сдохнете. Испаритесь, как мутная капля. И воспоминаний не останется.

— Ну-ка, ну-ка, за какие такие заслуги вы — в рай?

— Да просто! Как нельзя дважды расстреливать, так повторно и в ад не отправляют. А вот вы точно в аду окажетесь. Согласитесь, что заслужили?

— Плевать. Ради того, чтобы убрать вас с планеты, хоть куда, я готова и в ад, и в рай.

— Тут вы, дорогая Лаура, просчитались.

— Ненавижу это имя!

— Да ладно вам! Ненавидит она… Откуда вам знать, что такое настоящая ненависть? Скучно, девочка.

— Оставьте мою ненависть мне, ладно? Я сама с ней разберусь. Она вполне человеческая и объяснимая. А вот ваша… Вы-то сами, при всем благообразии, накачаны ненавистью под завязку. А разве вы не знаете, что никакое дело, основанное на ненависти, не жизнеспособно?

— Ненависть, это всего лишь отсутствие любви. Отзвук, эффект, вызванный разочарованием в ней. Но это все пустое. Есть идеи, которые перерастают великие, не спорю, понятия любви и ненависти. Намного перерастают. Наш случай именно из этого ряда.

— Поэтому вы запросто жертвуете жизнями ни в чем не повинных людей?

— Каких людей?

— Да хоть бы здешнего персонала!

— Ах, эти… Я вас умоляю! Трупы — не люди. Люди их давно покинули.

— И поэтому вы скармливаете их тому монстру? — показывая направление и то, что имела в виду, она качнула головой куда-то назад, за спину. — Кормите ими муху? — пояснила.

— А чем прикажете ее кормить? — воскликнул в ответ — святая простота — Пыря. — Ведь она же плотоядная!

При этих его словах Лимбо почувствовала, как холодок вновь запустил свои противные ручонки ей под одежду. Она воззрилась на Пырю, не найдя подходящих слов отреагировать устно, только судорожно сглотнула.

— Что вас так удивило? — веселился альфа. Он был явно доволен произведенным эффектом. — Мы ведь вам говорили, что повелевать мертвыми организмами одна из наших специализаций.

— Так что же получается, они — зомби? — обрела, наконец, дар речи Лимбо.

Пыря рассмеялся, демонстрируя необъяснимую беззаботность верхом на бомбе, которая вот-вот взорвется.

— В некотором роде, — подтвердил он слова Лимбо. — В некотором роде. Хотя, гораздо более функциональны. Но вы не беспокойтесь, для вас они не опасны. Вам не их опасаться следует.

— А кого? Вас?

— Что я? Раб на галере! Вы себя опасайтесь, своего непонимания и своего упрямства.

— Ладно, как скажете. Возвращаясь назад, в чем, по-вашему, я просчиталась?

— Вы собрались нас уничтожить, и далеко продвинулись по этому пути. Но мы полагаем, что это невозможно. Есть большая вероятность того, что взрыв нас, наоборот, усилит, ведь он суть выброс той энергии, которая нас питает. Скорей всего, вследствие взрыва мы просто перейдем в новое качество. Может быть, перенесемся в новое место. Но и этого мы не допустим, потому что, не забывайте, у нас все под контролем. Кстати, все-таки, зачем вам это? Почему непременно желаете нас уничтожить?

— Да потому, что я не вижу другого способа вас остановить!

— Но зачем? Почему просто, легко и играючи, не перейти на нашу сторону. Вместе весело шагать по просторам, слышали такое? Это совсем не предательство, если вы еще заморачиваетесь такими мелочами. Ведь за нами будущее! Вполне разумно выбрать его!

— Вы строите будущее для себя, а на людей вам наплевать. Ваше будущее — пост человеческое. Мне это не нравится. Я люблю людей, со всеми их недостатками, со всеми их тараканами в квартирах и головах. И я хочу, чтобы планета по-прежнему населялась людьми, и людьми управлялась. В космосе полно питающей вас радиации, почему бы вам не отправиться туда? Космос необъятен, вы точно найдете там себе место.

— Космос — направление перспективное, — кивнул альфа, — и, безусловно, когда-нибудь мы его освоим, — так скажем. Наша граница нигде не начинается, но и нигде не заканчивается, слушайте! Однако у космоса все же есть один недостаток, если хотите — тупичок: там нет людей. Совсем нет. А нам для достижения сверх могущества они однозначно необходимы. Люди есть только на этой планете, поэтому пока мы обречены оставаться здесь, и будем осваивать прежде всего ее, Землю. И тут ничего не поделаешь, просто наши с вами устремления сошлись в этой конкретной точке. Нам видится только один способ урегулировать конфликт — очевидный конфликт — интересов. Этот способ заключается в том, чтобы вы, люди, приняли нашу цель, как свою собственную. Если разобраться, так ведь оно и есть. Да, это смена эпох, слом привычного уклада. Революционные изменения коснутся всех! Придется потерпеть.

— Я, как человек, от лица таких же, как я, говорю вам: нет. Но это лишь мое личное мнение. Почему бы вам не узнать, что думают о вашем плане другие? Почему не спросить их?

— Кого, простите, спросить?

— Других людей. Всех.

— Как вы себе это представляете?

— Ну, не знаю… Можно что-то придумать. Референдум?

— Это невозможно. Сколько людей, столько и мнений, им к единому порыву прийти невозможно. Сплошное, простите, болото. Нельзя построить величественное здание на таком зыбком основании. Мы безмерно опечалены такими удручающими обстоятельствами, но они такие, какие есть, и нам приходится сообразно им действовать.

— Ну а я, сообразно тем же обстоятельствами, никак не могу вам содействовать, уважаемый. Вам придется попытаться кооптировать человечество самостоятельно. Без моей помощи. А что, кстати, думает по этому поводу ваш король?

— Король? — казалось, Пыря не понимал, что, говоря о короле, она имеет в виду.

— Да, ваш пси-король. Хотелось бы с ним тоже побеседовать, узнать, что думает он. У меня такое чувство, что вы излагаете какие-то свои, глубоко личные мысли.

Альфа усмехнулся.

— Ах, король… Знаете, устроить вам с ним встречу вряд ли возможно…

— Жаль…

— Да. Но! Мне кажется, я знаю, от встречи с кем вы точно не откажетесь. И кто сможет привлечь вас на нашу сторону, кто приведет вас к нам за собой. Увлечет личным примером, все такое.

— О чем это вы?

— О вашем отце.

— Как вы… Послушайте, не лезьте не в свое дело! Это вас совершенно не касается!

— Касается, не касается… Все нас касается, ясно? Потому что, это наше дело. И, знаете, что еще мы вам скажем? Хватит, девушка, жевать сопли. Время разговоров и уговоров вышло. По их итогу, выбор у вас невелик. Его фактически нет. Никакого взрыва не будет, это понятно? Сейчас, по моему сигналу, сюда войдут люди, как вы их называете. Они извлекут и обезвредят всю заложенную вами взрывчатку, а после вы поступите в их полное распоряжение. Они по теплым женским телам соскучились. Как вам такая перспектива? Желаете? Либо, другой вариант, вы добровольно отправляетесь на встречу со своим отцом, семья воссоединяется, и мы никогда больше не получаем от вас ни единой пакости, никакого возражения. Ну? Помните, как его звали?

— Брэм…

— Верно, Брэм. Сюда смотрите!

Конечно, она понимала, что это ловушка, что следовать словам Пыри нельзя категорически, и смотреть в указанном им направлении невозможно, исключено, потому что иначе защита ее будет смята и уничтожена, но… Как же она могла не повернуться, чтобы посмотреть, чтобы увидеть того, кого никогда не видела и кого всю свою жизнь мечтала увидеть? Нет, Пыря знал, как разрушить ее хрустальный кокон.

Как завороженная, Лимбо повернула голову, и увидела подле себя, освещенного удивительным ореолом высокого, статного человека. О боги, именно таким она его всегда себе представляла! Или, Пыря снова покопался в ее голове? — мелькнуло последнее критическое суждение. Да нет же, отмахнулась она. Просто он такой, просто он — отец.

Мужественное, открытое лицо, волевой подбородок, образ, с первого взгляда вызывавший доверие. Опустив руку на руль, человек стоял рядом с большим, сияющим хромом, мотоциклом. Да, да, да, да, да! Отец, мать сказывала, называл его Мустангом. Вот он улыбнулся скупой, но сразу окатившей волной отрады ее сердце, улыбкой, и протянул ей руку:

— Иди же сюда! Ну?

Место их семейной скорби неожиданно оборачивалось средоточием радости и восторга. Не задумываясь ни на секунду, Лимбо соскочила с бомбы и подошла к нему. Как это было возможно, как получилось — она даже не пыталась анализировать. Ни тревоги, ни сомнения, одно лишь безграничное к этому человеку доверие.

Он протянул ей шлем, странной формы капсулу ярко зеленого цвета.

— Надень-ка! Нам с тобой предстоит долгая и дальняя дорога, дочь, — чтобы никогда больше не разлучаться! Отправляемся немедленно. Согласна?

Он вскочил на сиденье, нажал кнопку стартера. Когда мотор, взревев, перешел на ровный, прозрачный звон, похлопал ладонью по седлу позади себя:

— Ты готова? Прыгай!

Испытывая абсолютную, щемящую, щенячью радость, всецело в ней растворяясь, Лимбо запрыгнула на заднее сиденье и, обхватив человека впереди, руками, приникла к его спине щекой. О, боги, никогда еще, никогда в своей жизни она не чувствовала себя более защищенной, и более на своем месте! Просто невероятное возвращение к истокам.

Брэм воткнул скорость, и, накручивая газ, одновременно плавно отпустил сцепление. Застоявшийся Мустанг рванул с места…

В тот же момент Лимбо почувствовала, как невидимая сила буквально вырвала ее из сиденья и отшвырнула в противоположную порыву призрачного гонщика сторону. Лимбо видела, как расступилось и вновь сошлось пространство, как Мустанг с седоком исчезли в открывшемся на миг проеме. Руки ее сомкнулись, обнимая пустоту, она куда-то полетела, переворачиваясь в воздухе, и упала на пол, пребольно при этом ударилась, почти расшиблась. Прокатившись по бетонной поверхности кубарем, она врезалась в стену и наверняка разбила бы себе голову, если бы на ней не оставалось того странного ярко зеленого шлема. Оглушенная падением и последующим ударом, она некоторое время не слишком внимательно следила за происходящим, а напрасно, поскольку вокруг продолжали твориться по-настоящему интересные вещи.

Пыря выскочил на бомбу с ногами, как на табуретку, и балансировал на ней над пропастью, буквально, пританцовывая, притаптывая своими блестящими штиблетами.

— Смотрите, кто пришел! — кричал он весело, в каком-то залихватском восторге. — Господин полковник Лунгин! Вовремя, ничего не скажешь! Что-то вас, голубчик, давно видно не было, мы уж даже волноваться начали. Все думали-гадали, где старый вояка запропал? Почему не появляется? Как, думали, без него-то обойтись может? Нет, не обошлось! Вот он, собственной персоной! Жив, курилка! Наше вам, как говорится в таких случаях, с кисточкой!

Никогда еще Лимбо не видела Пырю в таком возбужденном состоянии. Тем более не думала, даже не предполагала, что тот может опуститься до жаргонных выражений, и вести себя так… разбалансированно. Но, памятуя, что жизнь постоянно преподносит сюрпризы, не очень-то и удивилась. Поняла, уловила какой-то внутренней чуткой мембраной, что только что тот, кого она легкомысленно называла Пырей, примерил мундир темнейшего и расправил плечи. Он принял логику войны на уничтожение, а, значит, грядет шторм. Тысячеокий. И Тысячеликий!

— Что, молчите? — продолжал, между тем, фиглярствовать перед полковником альфа. — Сказать нечего? Ах, забыл! Да вы ведь не можете говорить! А почему вы не можете говорить, не напомните? Сюда, сюда, на ушко. Да потому, что мы — мы! — так вам определили. Но вы все равно нашли, как нам навредить! Мы посылаем их подслушивать, а они подглядывают! Мы запрещаем им разговаривать, так они, понимаешь, эсэмэски шлют! Надо было сразу, тогда еще, вам голову оторвать. Было бы обычное безголовое привидение, каких полным полно. Любо-дорого, другого и желать нельзя! Ничего, ничего, теперь уж точно поквитаемся!

Лимбо не верила своим ушам. Весь этот поток бахвальства и брани, — откуда он, почему? И вдруг она поняла: а ведь темнейший боится. Вот этого старого полковника боится — нелепого призрака с трясущейся головой. И все потому, что не знает, не понимает, откуда тот черпает свою силу, и что, а может даже — кто, стоит за его спиной.

Командир Лунгин находился между ней и Пырей, как бы прикрывая ее от него своим телом. Странное дело, то ли ей так виделось с уровня пола, на котором, притихнув и не замечая холода, она продолжала лежать, то ли он действительно вырос, только ей призрак показался огромным. Полковник теперь был вровень с альфой, и пока тот подпрыгивал и пританцовывал на изделии, спокойно слушал его речи, сунув руки в карманы куртки и сбив на затылок папаху. Внезапно он оглянулся и стал искать кого-то взглядом. Найдя Лимбо, он подал ей короткий, резкий жест рукой, который следовало понимать однозначно: вали-ка отсюда, дочка. Потому что сейчас начнется.

Потом старый воин медленно натянул перчатку на правую руку, которую всегда носил, сжимая в левой. Он проделал это с таким видом и таким выражением, точно это был самый важный и необходимый его доспех. Затем он потянулся к своду, на котором пуще прежнего бесновалась бессонница, зачерпнул полную ладонь этого сумасшедшего варева и швырнул его в гогочущего альфу. Лимбо видела, как под его рукой светящаяся мишура расступилась, будто масляная пленка на поверхности супа, и из-под нее выглянула аспидная, непроглядная чернота. Нет, это совсем не Облако возмездия, подумала она. То, что открылось ее взору скорей походило на другое — на океан гнева. Она видела, как мгновенно, из ничего, он вскипел, вздыбился и разбежался волнами.

Пыря загоготал пуще прежнего, и тут же перестал быть собственно Пырей, обратившись в Сэма-цэрэушника. Сэм по-крабьи растопырил руки и точно клешней пощелкал бейсбольной перчаткой на руке, — ей-то он и поймал запущенный в него полковником курящийся сгусток. Достав ком из перчатки, он подбросил его вверх, как бы примериваясь к собственному броску, но вместо этого неожиданно проглотил, тут же расплывшись широкой довольной улыбкой. Какое-то время улыбка парила в пространстве в гордом одиночестве, после чего ее последовательно примерили на себя девочка в розовом платье с зонтом в руке, и белый пушистик. Такая себе попятная трансформация, кинолента, запущенная в обратную сторону. Последний персонаж отряхнулся, точно выбравшаяся из воды собака, со звоном превратился в огненную комету, целеустремленную и неудержимую, и сразу бросился на полковника. Тут-то и случилась, что называется, битва титанов.

Огненно-черный вихрь завертелся посреди сузившегося пространства и, ударяясь о стены, исторгая молнии и громы, стал носиться по залу. Свод полыхнул, озарился пламенем и, точно горящая рубероидная кровля, плавясь и оплывая, принялся истекать огненными бомбами. Огромные капли чего-то, ужасно похожего на смоляной вар, полетели вниз с шумным фырчаньем, и с лихим уханьем, раскидывая кипящие брызги, стали биться о пол. Тут и Лимбо сообразила, наконец, что пора уносить ноги. Спасать кого-то, тем более — геройствовать ей сразу расхотелось. Данунах, думала она, данунах!

Она бросилась к выходу, благодаря провидение — или кого ей следовало благодарить? Отца? — за шлем на голове.

Не успела. Ни поблагодарить, ни добежать.

Что-то тяжелой кувалдой ударило ее по голове, и еще наподдало, и толкнуло в шею. Теряя равновесие, она ласточкой вылетела в щель прохода между стеной и защитным затвором, и уже там, растянувшись в очередной раз на полу, ощутила, как облизало нестерпимым жаром спину.

— Ой-ой-ой! — не в силах сдержаться, зашлась она от боли в крике. — Мазафак! И вдруг замолчала, потому что и боль тоже вдруг прекратилась. Лимбо только почувствовала, что кто-то гладит и легонько похлопывает ее по спине широкими и холодными, как резиновые грелки со льдом, ладонями, и эти прикосновения мгновенно унимали и жар, и боль.

— Тише, миленькая, тише, — сквозь отлетающее марево помрачения слышала она как бы и знакомый голос. — Уже все прошло, правда? Вот, видишь…

Когда отдышалась, и в глазах перестали отплясывать гопак огненные зайцы, она повернула голову и узнала склонившегося над ней Лакшина.

— Вы? — только и спросила, впрочем, не особо удивившись, потому что предугадала ответ.

— Конечно, я! А кто же еще? — жизнерадостно согласился расторопный и своевременный помощник. — Старый капитан, замшелый, ка пенек в лесной чаще. Кто, кроме него, еще готов всегда подставить плечо? Эти что ли?

Проследив взглядом дальше, куда указывал Лакшин, Лимбо увидела еще двух человек. Склонившись над неким механизмом сбоку от затвора, они на пару крутили ручку, по виду такую же, как на обыкновенной лебедке. Механизм скрежетал весьма своеобразно и характерно, Лимбо вспомнила, что уже некоторое время, помимо собственных криков, она слышала эти звуки. Кажется, что слышала.

— Вставайте, Спаситель. Спасительница. Капитан, придерживая Лимбо за локоток, помог ей подняться.

Оказавшись на ногах, она, наконец, разглядела, что происходит. Эти двое не просто крутили ручку, а с помощью ручного привода двигали гермозатвор, перекрывая проход в зал. Затвор двигался довольно бодро, щель прохода с каждой секундой становилась уже, затягивалась. Однако сквозь нее еще хорошо были видны вспышки, доносились громы, отзвуки то ли бури, то ли битвы, рокот которой временами совершенно перекрывал сумасшедший гогот совершенно распоясавшегося пси-монстра. Схватка Пыри с полковником, как она поняла, была в самом разгаре.

— Почему вы раньше не закрыли? — спросила она.

— И оставить там Спасителя? — Лакшин, было видно, оскорбился. — Обижаете!

— А как же полковник?

— Командир на месте, не беспокойтесь. Он занят своим прямым командирским делом, вот что я вам скажу! Это его долг, а долги он всегда отдает.

— Женя, кончай трепаться! — подняв сердитое бледное и слегка узкоглазое лицо сказал один из тех, кто двигал затвор. — Уводи отсюда Спасителя нахрен, времени совсем не осталось.

— А это наш Кузя, — тут же скороговоркой сообщил Лакшин. — Прошу любить. Он всегда сердитый, но это напускное. На самом деле его никто не боится, потому что он добрый. А внук его знаете, как зовет? Дед Кузя — бака. Что значит бака — тут мнения разделились, но ему отлично подходит, не правда ли? Бака…

— Только не зовет, а звал когда-то, — скрипучим, как солдатская койка, голосом поправил говоруна Кузьмин. — Давно, на самом деле, это было.

— Да, Спаситель, познакомьтесь, — спохватился Лакшин. — Это наши младшенькие, Кузьмин и Мозырев. Запомните их, Спаситель. Они — лучшие пэнээры на свете, помощники начальника расчета. После меня, конечно.

Ей кивнули бледные, как из глуби веков, лица, мелькнули тени улыбок на них.

— Ладно, уходим, нам, действительно, пора. Лакшин повел рукой широко: — Пожалуйте к выходу, Спаситель.

Они прошли через оба пролома в бетонных стенах, но на пороге коридора Лакшин остановился и, обернувшись, стал давать последние указания коллегам. Видимо, без этого он никак не мог обойтись.

— Вы тут пошевеливайтесь! — пригрозил он им пальцем. — Не филоньте! А то пришлю вместо себя Черникова, он вам спуску не даст!

Лимбо тоже притормозила в этом месте и, полуобернувшись, расслабленно слушала необязательный треп Лакшина. На губах ее дрожала легкая блаженная улыбка, а в груди, обнимая сердце, поднималась волна эйфории. Боги мои, думала она, неужели это все заканчивается? Неужели прекратится, наконец, все это безумие? Как же, оказывается, ей этого хотелось! Только об этом она, оказывается, и могла думать. Но судьба, похоже, не торопилась ее отпускать, потому что в этот самый миг она почувствовала, как что-то ее схватило за ногу. Кто-то.

— Эй, эй! Что такое?! — вскричала она. — Отпусти немедленно, тварь! Мазафак, отпусти, кому велено!

С тем же успехом она могла упрашивать экскаватор. Она ведь совсем забыла, кто находился тут рядом, за решеткой, и что останавливаться возле нее небезопасно.

А это был Агрегатор, и он, похоже, снова проголодался.

Хитиновый монстр далеко просунул между прутьями лапу, увенчанную острыми крючьями, прочными, точно они железные, зацепил ими Лимбо за ногу и теперь тянул ее к себе. Неотвратимо, со всей пролетарской ненавистью, сказали бы большевики. Хотя, скорей всего, ненависти в нем было не больше, чем в том же экскаваторе. Только необоримая необходимость и заданный алгоритм.

Впрочем, Лимбо было не до объяснений, тем более, не до оправданий жизненной программы насекомого. Напрягая все силы, она пыталась вырваться из захвата, и холодела, чувствуя, что ничего не может поделать.

Лакшин быстро оглянулся на ее крик и, сразу поняв, в чем дело, бросился на помощь. Он схватил хитиновый манипулятор обеими руками и навалился на него всем весом своего тела. — Сейчас, сейчас, — твердил он. — Ну-ка, ну-ка!

И им удалось-таки общими усилиями освободить ногу Лимбо от захвата. Но, вырвавшись и оказавшись на полу, она к ужасу своему увидела, что в плен к Агрегатору теперь угодил Лакшин. Огромная, ужасная лапа, обхватив офицера поперек туловища, прижала его к решетке. Как-то страшно, неестественно улыбаясь, напрягая в усилии шею, тот пытался освободиться, но и сам уже понимал, что все его усилия бесполезны. А в следующий миг другой лапой Агрегатор оторвал Лакшину левую руку и, затащив ее в клетку, тут же заработал жвалами. Загремели, сталкиваясь, чугунные чушки.

Странно, совсем не было крови, однако Лимбо все равно затошнило. Ей показалось, еще немного, и она потеряет сознание. Черт, у меня же пистолет! — вспомнила она. Если не потеряла, подумала следом. Пистолет оказался на месте, сзади за поясом, она вытащила его и, сняв с предохранителя, принялась стрелять в Агрегатора. В глаз ему, в глаз! И во второй!

Бесполезно!

Пули шлепались в огромные черные матовые полушария, точно в асфальтовые озера, и с тем же эффектом — без всплеска, оставляя лишь небольшие разводы на поверхности.

— Прекрати! Прекрати! — закричал ей Лакшин. Он продолжал улыбаться своей ужасной, раздавленной и перекошенной улыбкой. — Не трать понапрасну патроны, а, главное, время. Все нормально. Ведь ты Спаситель мертвых, а им — нам, то есть — пора уйти. Туда. Но тебе-то туда не надо! Тебе рано еще. Ты беги отсюда скорей, беги! Стой! Еще одно. Дай… Позволь к тебе прикоснуться. Хочу еще раз, напоследок, почувствовать живое…

Он протянул к ней оставшуюся руку, широкую бледную, как размокший обмылок, ладонь, которой совсем недавно сбивал с ее спины пламя. Не колеблясь ни мгновения, Лимбо потянулась навстречу и коснулась его.

Ее обожгло холодом. Нет, не то. Это было совсем другое ощущение, иной опыт. Но разбираться в том, что же это было, не оставалось времени.

Лакшин, исполнив желание, в бессилии уронил руку.

— Прощай, Спаситель! Запомни — никогда ничего не бойся. И не верь им, тем! Что бы они там ни говорили, это они сдохнут. Просто сдохнут. А мы в любом случае попадем в рай! И ты, эта, молодец, что пришла. Без тебя мы здесь еще сто лет зависали бы. Ну, беги… Беги…

Из пролома, привлеченный стрельбой, выбежал Кузьмин. Обняв Лимбо за талию, он немедленно увлек ее к выходу.

— Давай, дочка! Давай! Поторапливайся.

Он буквально вытолкал ее за переборку, которую тут же быстро задраил. Но перед тем, оглянувшись, Лимбо успела заметить, как серые асфальты глаз Агрегатора вспыхнули множеством ярких огненных шестиугольников, и в каждом отдельном фрактале бесновался, камлал и шаманил свой персональный Пыря. Не позволяя ей медлить, Кузьмин практически на руках отнес девушку до следующей двери, стоявшей настежь открытой. По бокам от нее навытяжку стояли подполковники Тетерин и Черников.

Дождавшись приближения Спасителя, Тетерин в приветствии вскинул руку к берету. Он как-то особым образом ее выворачивал, ладонью вперед, отчего удивительным образом становился похожим на бравого солдата Швейка, — каким Лимбо того себе представляла — так что она невольно и мимолетно улыбнулась.

— Спасистель! — как приветствие и одновременно рапорт провозгласил подполковник.

— Спаситель, но женского рода, — определил Черников.

— И что? При чем здесь какой-то род? — удивился Тетерин. — Спаситель и есть спаситель. Даже женщина.

— Я к тому, что мужики вконец перевелись и выродились, бабы уже нас спасают.

— А, не болтай ерунды. Чепуху несешь, Владлен, ей-богу! Какая тебе разница, кто тебя спасет? Мне, например, все равно. Даже приятно.

— Да я только хотел сказать…

— Все! Не хочу слушать! Времени нет! Потом с тобой это обсудим, если хочешь. И, к Кузьмину: — А где остальные?

Тот развел руками:

— Мозырев затвор дотягивает, сейчас будет. А Лакшин уже все, не придет никогда…

— Не понял. Что такое? Что значит, не придет?

— Агрегатор его сцапал. Сука.

— Вот, епта! Что он, сноровку потерял?

— Да, там… Обстоятельства.

— Понятно. Что ж, причина уважительная. Во всяком случае, он закончил свой путь, как солдат.

Загремела дальняя дверь, все оглянулись.

— Вот и Мозырев, — сообщил Кузьмин.

— Отлично. В смысле… Тетерин, сжав губы, покивал головой. — Ладно, времени нет! Выводите и отправляйте Спасителя, это первоочередное! И немедленно после него задраить вход! Сферическую дверь, и потом все остальное! Тщательнейшим образом проследить, чтобы все было герметично. Владлен, это на тебе.

— Есть!

— Вы меня хорошо поняли?

— Так точно. Есть!

— Спаситель… — подполковники, высокий и худой Черников, низкий и пухленький Тетерин, склонились в поклоне. Пройдя между ними и переступив через высокий порог, Лимбо оказалась в следующем помещении, которое она однажды уже посещала. Ей показалось, с тех пор пролетело много лет. Это, как можно догадаться, был выходной тамбур, но теперь, ее стараниями, он выглядел несколько иначе, чем в прошлый раз.

Повсюду виднелись следы взрыва — валялись куски бетона, осыпанная штукатурка и всякий хлам. Пыль, однако, уже осела, она покрывала все поверхности густым слоем. Остро пахло гарью, взрывчаткой и, опять же, формалином. Дверь в щитовую была сорвана с петель, ее закинули туда, вовнутрь, чтобы не мешала проходу, и она валялась на куче хлама, задрав и выставив угол. Пространство освещалось чудом уцелевшей лампой с синим стеклом, поэтому многие подробности происшествия оказались заретушированы густыми тенями. Сплошной сюр, подумала Лимбо. Она давно уже перестала различать грань, за которой реальность превращалась в свою противоположность.

Возле раскрытой нараспашку сферической двери стояли другие двое, Парамонов и еще один, худой и испуганный, с мокрыми волосами, которого Лимбо однажды уже видела издали, но как зовут — не знала. Парамонов улыбался, он, судя по всему, всегда улыбался. Пропустив Лимбо вперед, он коротко и, как ей послышалось, ласково ей подсказал:

— Забирайтесь на тележку, Спаситель.

Перед дверью на рельсовом пути стояла та самая низкая тележка, которую Лимбо видела когда-то, еще из колодца. И это было удивительно, как все сходилось и замыкалось. Сколько ни броди, ни кружи в потемках и неизвестности, все равно однажды выберешься на давно знакомое место, значения которому прежде не придавала, и даже не могла предположить, что оно будет иметь какое-то значение. Там-то все важное и произойдет. Вот как эта тележка. Стояла, оказывается, и терпеливо ждала здесь лишь того, чтобы увезти ее отсюда. Случайность? Да-да, конечно. Нет, хорошо бы, кто спорит, чтобы все можно было объяснить случайным стечением обстоятельств. Только лично у нее никакой уверенности в том нет. А много бы она дала, чтобы, наконец, убедиться, что это так, что из очерченного матрицей алгоритма вырваться ей удалось. Было бы смешно, после всех стараний и страданий оказаться вновь под ее колпаком. Да.

Поперек тележки на специальном ложементе все так же лежали три голубых кислородных баллона, Лимбо устроилась рядом с ними, на свободном месте. Села, поджав ноги. Пока она усаживалась, Парамонов со вторым, так и оставшимся навсегда неназванным, убрали из под колес колодки.

— Ну, что, готова? — спросил Парамонов. Лимбо кивнула: — Всегда.

— А часовой? — спросил второй слегка заикаясь.

— В окопе сидит, после взрыва.

— Ничего?

— Ну, не будет же он по своим стрелять? Ты что?

Тот пожал плечами: — Ладно, все равно нет времени.

Тут из открытого проема под свет синей лампы шагнул Кузьмин.

— Что вы возитесь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, уперся в крайний баллон руками и, похожий позой и усердием на носорога, принялся толкать тележку. Двое остальных бросились ему на помощь.

Неожиданно легко и быстро вагонетка стала набирать ход. Видимо, сыграло свою роль и то обстоятельство, что дорога здесь имела небольшой уклон. Так она была спланирована, чтобы отводить от ворот сооружения дождевую воду. Через десяток метров разгоняющие бросили это дело, остановились и сразу отстали.

— Прощай, Спаситель! — услышала Лимбо последний крик, но кто из троих крикнул за шумом и стуком колес она не разобрала.

Вскоре дорога резко, под девяносто градусов, свернула, тележка резко ускорилась, ее стало сильно болтать, и Лимбо изо всех сил вцепилась в край настила, чтобы не выпасть. И все же ей удалось оглянуться на повороте и бросить последний взгляд на бункер. Дверь в него уже была закрыта, над входом одиноко и тоскливо светилась синяя лампа. Она точно умирала сама, или возвещала о чьей-то смерти. Не выбрать, что лучше. Прощай, бункер печального зла!

После поворота уклон дороги сделался значительно больше, и тележка, гремя, как горный обвал, вихляясь и подпрыгивая на неровностях, резво понеслась вниз, проваливаясь все глубже в обступивший ее мрак. Странно, но и в кромешной темноте дорога была хорошо видна серой, будто светящейся, лентой. Влажный ночной воздух, достаточно прохладный, наполненный запахами разнотравья и хвои, обвевал ей лицо. Лимбо вдыхала его полной грудью, понимая, осознавая в процессе, с каждым новым вдохом, что ведь, по сути, это и есть счастье — мчаться сквозь ночь, хмелея от пряного духа свободы.

Вдруг позади, на оставленном пригорке, кто-то выбежал на дорогу и стал что-то кричать ей вослед. Лимбо подумала, что то, должно быть, очнувшийся страж. И действительно, возвестил о себе проспавший все часовой.

— Эй, куда! Стоять! Стой, стрелять буду! — взвизгнул он.

И немедленно следом, посреди темноты, стали расцветать оранжевые, огненные цветы. Они расцветали и умирали быстро, едва раскрывали длинные лепестки и тут же, растворяясь, пропадали во тьме. Догнали, накрыли выстрелы. По баллонам ударило, несколько пуль, они звякнули и ушли рикошетом выше. Лимбо попыталась укрыться за железом, но была не слишком расторопной. Что-то снова, в который уже раз, ударило ее по голове, сильно ударило, поэтому дальнейших событий свидетелем она не стала. А, значит, не видела и не ощутила того, как в самом конце спуска, в том месте, где бетон дороги вспучила подземная влажная сила, тележка подскочила, взбрыкнула, как лихой конек, почуявший волю, и скинула ее со своей широкой спины.

Ночь, полет, неизвестность… Спаси себя, Спаситель!

Глава 24

Нефть пошла!

Долго, бесконечно долго ничего не было.

Вообще ничего.

Пока в один странный момент пустое ничто не стало заполняться всем.

Поначалу это были неуловимые обрывки видений, отголоски неузнанных звуков. Потом возникло ощущение самости, и, следом, осознание себя как отдельного… Чего? Или кого? Механизма? Организма? Существа? И вдруг, как вспышка, мысль: так ее же убили! Мазафак!

Она немедленно открыла глаза, чтобы удостовериться. Или опровергнуть. Короче, чтобы внести ясность касательно собственного статуса: пациент скорей жив, или уже нет? Этот вопрос, эта двойственность ситуации была настолько интересна и захватывающа, что неизбежно и немедленно подхлестнула все жизненные процессы ее организма.

Ага, все-таки организма!

Она довольно быстро определила, что находится в неглубокой, с метр, быть может, глубиной продолговатой яме, скорей всего, старой стрелковой ячейке. Ну, не в могиле же? Она лежала на спине, закинув ноги на стенку окопа, и к тому же была наполовину присыпана землей. Вместо неба над ней зеленел мелкой листвой полупрозрачный куст, а с другой стороны, по-над бруствером, в проем между ветками и землей затекало утро. Лимбо вытащила из-под земли руку, с некоторой опаской ее встряхнула, ловя ощущения, после осторожно смахнула с лица земляное крошево. Движенье сопровождались неприятными отголосками в теле, однако не вызвало ее чрезмерного неудовольствия. Может, не все так плохо? — подумала она — проявила в мысли надежду, — и потихоньку стала выбираться на поверхность.

Это оказалось легче представить, чем осуществить, она какое-то время не могла сгруппироваться, перевернуться, все путалась и барахталась в земле, но, в конце концов, справилась. Выползя из ямы и поднявшись с четверенек, она довольно долго простояла в странной позе, раскинув руки в стороны, расставив ноги, прислушиваясь и оглядываясь, — а заодно раскручивая и синхронизируя свой внутренний гироскоп с движением планеты. Утвердившись в статусе прямостоящего существа — ага, все-таки существа! — она, пошатываясь, вышла на дорогу — все так же протекавшую мимо бетонную реку.

Утро было еще совсем ранним, совершенно безветренным и очень мглистым, туманным. Дорога впереди и позади растворялась в густой, как сметана, субстанции. Какие тут, однако, памороки, оценила Лимбо природный перформанс. Состояние атмосферы было сродни состоянию ее души — полная непроглядность. Тем не менее, дорогу она узнала вполне. Да и как не узнать? Лихая была гонка. Езду на рельсовой тележке она помнила отлично, но вот чем она закончилась — нет. Что-то, кажется, тогда случилось. Нечто, в результате чего она оказалась в яме, под кустом.

Она быстро сорвала с головы шлем, в котором, не ощущая его на себе, до сих пор находилась, и увидела, что с правой стороны на нем имеется глубокая вмятина. Зеленая краска в этом месте была напрочь содрана, белел свежим задиром металл. Она-то думала, что шлем обычный, пластиковый, оказалось — нет. Странно. Что это за материал, она сказать не могла, но то, что он спас ее от автоматной пули, очевидно. Выдержать выстрел из калаша — просто офигеть!

Изнутри на шлеме, там, где ударила пуля, она обнаружила большую, с ее кулак точно, выпуклость. Спохватившись, осторожно ощупала голову и тут же зашипела от боли. Шишка на затылке тоже имелась не слабая, с грецкий, пожалуй, орех, а то и больше. Ничего себе, вава, оценила она повреждение. Твою ж мать! Больно-то как!

Ну, что ж, с днем рождения тебя, подруга! Спасибо шлему. Спасибо отцу… Отцу?

Стоп, стоп! А вот об этом пока не надо. Об этом она еще не готова вспоминать, рассуждать. Потом, потом… После она обязательно обо всем подумает, но прежде еще нужно выбраться отсюда. И то, чего это она ждет, посреди дороги стоячи? Кого? И ведь дождется, как пить дать. Ты же не на прогулке здесь, забыла?

Оглядевшись более внимательно, Лимбо увидела — как раз там, где туман впитывал в себя реальность, — синий бок валявшегося у дороги баллона. Еще одно доказательство, что вчерашнее происшествие ей не приснилось. Наверное, если пройти вперед, дальше обнаружатся и другие баллоны, и вагонетка. Но зачем? И так все ясно. Нет, туда она не пойдет. И назад возвращаться не следует. Нарваться на часового? Нет, спасибо, достаточно. Они тут слишком нервные, чуть что — палят без разбору. Хотя, конечно, выяснить, как там и что с бункером, не мешало было. Но — к черту! Данунах! Все, что могла, она сделала, а если кто-то может и хочет сделать больше — флаг ему в руки! А она, пожалуй, будет уносить отсюда ноги. Пока еще есть, что уносить, и, главное, есть кому. Только вот, как? Куда?

До нее вдруг дошло, что ведь это то самое место, где вчера — или, черт побери, не вчера? — она, следом за полковником, пробиралась сквозь ограждения. Да, да, Сетка 500, или как ее? Вряд ли они успели залатать проделанные ей прорехи. Она была уверена, что если пройти вправо от дороги метров двести, там обязательно обнаружится старый деревянный навес с драной полиэтиленовой пленкой над дренажным колодцем, в котором она отсиживалась под скелетом теленка. Перед тем, как забраться в трубу. Она вздрогнула. Нет-нет, вот трубы больше не надо. Довольно. С нее достаточно труб, тоннелей, штолен и тому подобных приспособлений для проникновения в закрытые помещения, на всю оставшуюся жизнь. Не раздумывая больше ни секунды, она повернулась налево, решительно сошла с бетонки и углубилась в начинавшийся буквально в метре от нее редкий кустарник.

Трава доходила ей почти до колен и была полна росы, так что она быстро промочила ноги. Но, куда деваться, продолжала идти, и вскоре действительно оказалась у первого ряда колючей проволоки. Лимбо даже немного испугалась ее внезапному проявлению из тумана. Выплыла из пелены, из морока, как нечто инфернальное, как принадлежность к нездешнему миру, как призрак ограды… Черт, лезет же всякая чепуха в голову. Она просто забыла, что здесь все рядом.

Пройдя еще немного вдоль ограждения, она через малое время обнаружила проход, который сама же в нем проделала накануне. Конечно, как она и предполагала, никто никаким ремонтом тут еще не занимался, хотя повреждение скорей всего осматривали, и даже подтащили к нему большую бухту колючей проволоки — она обнаружила ее тут же, полу укрытую в траве. Оставалось надеяться, что Сетку тоже не поспешили восстановить.

Она быстро преодолела первый барьер, и пошла дальше. Насколько ей помнилось, между двумя рядами проволоки было что-то около десяти метров, не более. Она, правда, тогда бежала… И что? Как это влияло на расстояние? Чушь какая. Вдруг, как молния мысль: ведь эта хрень была невидимой, что, если ее починили, и она стала таковой вновь? Черт! Она ее не увидит, она ее не почувствует! Еще этот туман…

Лимбо остановилась в нерешительности. Что теперь делать? — завертелось в голове. Как быть? Постояв, подумав, она решила активизировать вокруг себя защитный колпак, свой хрустальный кокон. Ведь так она собиралась обнаруживать Сетку, когда шла сюда, ведь правда? Вот. Боги, как давно это было! Она замерла, сосредоточилась, вызывая знакомое ощущение мембраны перед собой, чувствительной к различным полям и воздействиям, но спустя несколько минут усилий с шумом выдохнула задержанный воздух. Ничего не получалось! Вообще! Результата — ноль! Такое складывалось впечатление, подозрение, если угодно, что ее лишили этой ее способности, чувствовать постороннее воздействие и бороться с ним. За все приходится платить, вот и она тоже, заплатила… Только за что?

«Что же делать?» — снова задалась она вопросом. Как бы хотелось просто улететь отсюда птицей, помечталось ей. Боги, ну, почему вы не наделили меня такой способностью, летать? Все только бы выиграли от этого…

Еще она подумала о себе, как о пространственном теле, ощутила себя самостоятельной частью космоса. Вроде кометы — летит сквозь простор, ни о чем не думая. Только все было не так. Ей визуально представился тот путь, который совсем недавно она прошла — проползла, проехала, как угодно — по закрытой и ограниченной зоне, которая лежала у нее за спиной, и никак не отпускала. Чудовищный круг описан, кольцо замкнулось, она стоит в точке смыкания, и ничего не знает, не может оценить последствий или предугадать, что же получилось в результате ее стараний. То ли это Уороборос, готовый вцепиться в собственный хвост и пожрать его, либо же колесо ее судьбы завершает свой оборот, всего лишь один из многих, и предполагает начать следующий.

И разве у нее самой есть выбор? В смысле, разве что-то теперь зависит от нее, какой сценарий осуществится? Если бы выбор был, она, безусловно, выбрала бы жизнь. Она ее всегда выбирает! Но, в условиях тотальной неопределенности и, вместе с тем, при абсолютной необходимости сделать шаг, что ж, она рискнет. В конце концов, с точки зрения Нетроя, который уже прошел этим путем, это будет справедливо. Однако не следует называть его имени. Справедливость универсальна, да. Лимбо подумала, что имеет все основания надеяться на непредвзятое к себе отношение этого судьи.

Ну, боги мои, храните меня!

Лимбо глубоко, до донышка, до шума в ушах, выдохнула, и медленно двинулась вперед. Она поначалу закрыла глаза, потом открыла их — и все равно ничего не увидела. Ей показалось, что к глазам ее прижаты ватные тампоны, и кроме их сероватых волокон, расплывчатых из-за чрезмерной близости, она не видела больше ничего. Ничто не менялось ни в обозрении, ни в ощущениях, поэтому ей показалось, что, на самом деле, она никуда не идет, продолжает стоять на месте. Но, может, движение все-таки было, но странное, точно поставленное на паузу, — как в пантомиме: каждый шаг возвращается в исходное положение. Странное состояние.

Она так увлеклась этим феноменом движения без передвижения — кажущимся феноменом, — и наблюдением за ним, что совсем позабыла про сетку и ту опасность, которую она в данный момент представляла. Но, видимо, боги все же хранили ее, и когда она почувствовала, что поверхность под ногами начинает приподниматься, Лимбо поняла, что в этот раз Сетки не оказалось на ее пути, и что зона ее отпустила.

Хвала богам!

Она ускорила шаг, почти побежала, и вскоре увидела выплывающие из тумана первые деревья, которыми порос пологий склон сопки. Начался подъем. Нет, была, была еще вероятность, что Сетка переместилась на другое место, и вдруг окажется прямо перед ней, когда она и думать про нее забудет. Да, она слышала рассказы о таком ее свойстве, но… Что-то ей уже не верилось в них. Нет, не верилось. Сказочки это все, для запугивания наивной деревенщины, вот что. Она же не такая, значит, нечего и вестись.

Лимбо продолжила подъем, и вскоре, как это бывает — неожиданно, туман пропал. Тогда она остановилась и оглянулась. Открывшееся зрелище ее ошеломило.

Вспорхнувшее над верхушками деревьев солнце бросило первые косые лучи на лежавшую внизу долину, и под их воздействием туман таял буквально на глазах. Как брошенный в воду снег. Налетел ветер, и погнал его остатки прочь, освобождая пространство. И вот уже внизу, у подножья холма, Лимбо разглядела два ряда проволоки, два идущих параллельно друг другу ограждения. Сетка, оказывается, была вполне себе видима, стала таковой, значит, никаких сюрпризов от нее в дальнейшем ждать нечего. Отличная новость. Еще дальше, между деревьев, урывками, виднелась серая лента дороги, разделенная на две полосы рельсами узкоколейки. Переведя взгляд за нее, она разглядела среди зелени и остов навеса, на котором трепетал под напором утреннего бриза полиэтиленовый ковыль. С этого мест начиналось ее путешествие по дренажным трубам. И если переместиться вправо… А вот там ничего из предполагаемого, виденного раньше, она не обнаружила. Ни горба купола сооружения 1 бис, ни высоких деревьев на нем, ни антенн. Все это пропало, было удалено из пейзажа. Вот так, знакомую картину кто-то подверг основательной переделке. И она даже знала, кто. Догадывалась.

Значит…

Скорей всего это значило, могло означать, что ей удалось задуманное. Как бы там ни было, бункер обрушился, погребя под обломками все, что в нем скрывалось. И, видимо, этот катаклизм она пережила в окопе, под кустом, пребывая в бессознательном состоянии. Сердечко Лимбо встрепенулось было, возликовало. Но тут же она и опечалилась, потому что те люди, с которыми она там, в бункере, познакомилась, были ей симпатичны, и ей не хотелось, чтобы они погибали. Кем бы они ни были. Жаль, что она никак не могла им помочь. Она замерла, проверяя себя: могла ли? Выдохнула — все же, нет. Слишком была уставшей и измотанной, чтобы еще во что-то вмешиваться. Главное, что зло подавлено. Ведь это так? Она снова вздохнула. Неизвестно еще, что там с радиацией. Средств замерить ее уровень не было, оставалось надеяться, что той не удалось вырваться наружу. И быстрей уносить отсюда ноги!

И вдруг, осознав величие момента, она вскричала: солнце!

Да, мазафак, солнце!

Полог, которым мозаичный разум накрывал всю зону отчуждения, к постоянному давлению которого она так привыкла за последние дни, что перестала его замечать, так вот это покрывало исчезло, сдернутое чьей-то сильной рукой. И только это обстоятельство позволило Солнцу впервые за долгие годы взглянуть непосредственно на бедный заброшенный край. Результат был ошеломляющий. Дальше, Лимбо верила, будет больше. Теперь-то уж точно будет все.

Она достала телефон. Сеть по-прежнему отсутствовала, да и заряда батареи оставалось чуть-чуть. Но на экране красным флажком маячило, взывая к вниманию, новое, непрочитанное сообщение. Лимбо, не проверяя, уже знала, просто была уверена, от кого оно — и сердечко ее затрепетало, радостно и тревожно одновременно. Торопливо прочитала:

«Дочь нареки Викторией, сына — Виктором».

Абонент Командир. Послание с Того Света.

Вот, блин, это что значит? — задумалась она. А то и означает, решила, что, по всему, напутствует он ее на всю оставшуюся жизнь. Благословляет. А это, в свою очередь, подтверждало предположение, что все, что они задумали и ради чего так тяжко старались, выполнено. То есть, жизнь не прервется, будет еще — у нее, у других, у всех. И это здорово!

Интересно, а вот сможет ли полковник и дальше присылать ей сообщения? Оттуда? А она ему? Туда? Это было бы прикольно! О, боги, как бы ей этого хотелось! Но, скорей всего, это невозможно. Жизнь всегда остается в жестких рамках, здесь она есть, а здесь — уже нет, и перепрыгнуть, обойти барьер, стену неведения, нереально. Разве что, при каких-то особых условиях.

Она быстро набрала ответное сообщение, да, собственно, одно лишь маленькое красное сердечко, и отправила. Удивительно, отправилось! Только вот куда оно там отправилось, по какому адресу, дойдет ли? Лимбо вздохнула. На душе у нее было тепло, тоскливо и как-то по-особенному щемяще. Такая радость, знаете, которая без слез как бы и не совсем радость.

Она повздыхала, проморгалась, высушила, вытерла глаза ладонями, и еще постояла немного, прислушиваясь и собираясь с мыслями. Потом включила компас и сориентировалась. Решила идти напрямик, через лес. Так и путь короче, да и, честно говоря, не было ни малейшего желания не только возвращаться, но и вспоминать про ТО место. Не заблудится. Уверена.

Где-то посреди леса Лимбо набрела на небольшое круглое озерцо. Берега его поросли осокой, в изумрудной оправе которой покоилось черное зеркало воды. Остановившись подле, она засмотрелась в эту беспроглядность, все пыталась уловить в воде свое отражение, но ей это так и не удалось. Тут, спохватившись, она вдруг осознала, что все еще держит в руках и тащит с собой, неизвестно зачем, зеленый шлем, врученный ей отцом. Отцом? Вы это серьезно? Хм. Ей хотелось так думать, и хотелось в это верить, но, какие были для этого основания? Сто процентов, что фантом был сотворен Пырей, чтобы одурачить ее. Хорошо, пусть не сто, девяносто девять. Один процент остается для нее, чтобы будить фантазии, питать воспоминания и согревать душу. Ведь теперь она с полным правом могла говорить: я — видела. На самом деле, ведь это не так мало, один процент, правда? Значительно больше, чем ничего.

А шлем…

Она повертела перед глазами гоночный горшок необычной формы. Н-да… Эта штуковина как минимум дважды уберегла ее голову от больших неприятностей, но… Может, она-то их и притягивала?

Размахнувшись, Лимбо закинула шлем на середину озера. Так-то лучше, подумала. Рассталась без сожаления.

Колпак стукнулся о воду верхней, выпуклой своей частью, и сразу прилип к ней, такой вода оказалась вязкой. Во все стороны разошлась круговая ленивая волна. Короткое время шлем простоял на поверхности непотопляемой посудиной, покачиваясь, будто пытался сохранить равновесие, потом все же перевернулся, зачерпнул воды и быстро пошел ко дну.

Вот и все, подумала Лимбо. Не сотвори себе ни кумира, ни идола. Ее один процент останется с ней, и этого вполне достаточно.

И, еще один несомненный плюс — руки свободны.

Мимо лица, бодро звеня, пролетел комар, Лимбо машинально отмахнулась от него. И вдруг всколыхнулась: комар! Жизнь возвращалась в эту мертвую зону! Ну, точно, она свое дело сделала.

В приподнятом настроении она отвернулась от озера и зашагала дальше, внимательно глядя по сторонам в надежде и страстном желании увидеть новые свидетельства перемен. И не видела того, как за ее спиной черная, смоляная вода озерца в одночасье стала зеленой.

Примерно еще через час она спустилась по склону холма вниз и, оставив лес позади, оказалась на проселочной дороге. Та это дорога, по которой когда-то из города З. ее привезли мальцы, или нет, с уверенностью она судить не могла, но зато здраво рассудила: чтобы убраться отсюда, подойдет любая. Поэтому повернула направо, где по ее мнению город должен был находиться, и зашагала в ту сторону, рассчитывая, быть может, к вечеру добраться куда-нибудь. Она давным-давно устала, ее мучила жажда, и хотелось есть, но, черт побери, как же радостно ей шагалось! Как, вообще, радостно, оказывается, жить, когда ничего не опасаешься, ни о чем не думаешь…

Однако не прошло и получаса, как она услышала позади звук нагонявшего ее автомобиля. Что означало только одно: в этом пустынном месте она была не одинока. Откровенно говоря, Лимбо это известие не обрадовала. Да, существовала вероятность, что ее подвезут, и она даже выиграет много времени, но все же ей хотелось бы до поры избежать любых встреч. Беда в том, что она как раз преодолевала участок, где дорога, отойдя от лесистых холмов метров на сто, стелилась по длинной узкой долине. Ей стоило предвидеть возможность ненужного свидания и двигаться по целине, ближе к укрытиям, но… Чувство свободы помимо пары крыльев и радости полета наделяет беспечностью.

Короче, осознав, что спрятаться ей не удастся, Лимбо поправила пистоле за поясом и тщательно прикрыла его курткой, после чего отступила с дороги в сторону и принялась ждать определения, с кем это, не уведомив заранее, боги ее устроили ей рандеву.

Ее быстро настиг джип, и, мазафак, тот самый!

Истерично звякнув тормозами, машина остановилась напротив. Шлейф пыли, тянувшийся за ней, тотчас нагнал, накрыл, завернулся, точно многослойная юбка-пачка на женщине по капризу шалопая ветра. Пыль устремилась дальше, и вскоре пролетела мимо; дождавшись этого момента, из джипа выпрыгнул водитель. Тот самый. Лелек.

— Кого я вижу! — раскинув руки, закричал он с веселой злостью. — Вот уж кого я рад видеть! Вот, кто нам сейчас все расскажет!

В машине малец ехал один. Почему он говорит — нам? — подметила Лимбо несуразность. Но Лелек шагнул к ней, и это было опасно. Она выхватила пистолет и навела на него.

— Не подходи! — приказала. — Стой, где стоишь!

Лелек замер, как раз посередине между девушкой и джипом. Он нервно оглянулся, сожалея об оставленном на сиденье автомате.

— Опа, волына! — отреагировал малец довольно развязно. — Это аргумент, уважаю. Интересно, что ты дальше делать будешь?

— Не знаю, по обстоятельствам, — ответила Лимбо. — Тебе-то чего от меня надо?

— Да, ничего особенного! Еду себе по дороге, вижу, знакомая фигура впереди хиляет, думаю, неужто?

— Вот и ехал бы себе дальше.

— Не могу… Забыл, как звать тебя?

— Да ты и не знал никогда. Зови Лимбо, черт с тобой.

— Прикольно — Лимбо. Почти как Лимбо-по! Лелек посмеялся, но недолго, быстро посерьезнел. — Так вот, Лимбо, не могу я проехать мимо, поскольку не по своим делам тут колешу. А по делам шефа, к которым отношусь, как к собственным. И ищу я, как ты знаешь, нашего Генриха. Мальцы там, в лесу, никого не нашли.

— Я знаю, кого вы ищете. Но где Генри сейчас, не представляю.

— Но ты его вообще там видела? Своими глазами?

— Да, мы жили по соседству, если можно так выразиться. Общались с ним.

— И как он? Ну, ты понимаешь…

— Вполне.

— Значит, Генри жив? Что ж, слава богу! Шеф будет счастлив. Слушай, как хочешь, но ты должна поехать со мной и рассказать обо всем ему лично.

— Никуда я не поеду, хватит уже, мотаться по вашим делам. Да и что рассказывать? С парнем все нормально. Здоров. Дрова рубил все время.

— Дрова?

— Да. Физический труд на свежем воздухе. В последний раз я его видела… да сутки, наверное, назад.

— А ты вообще о том ли парне говоришь?

— Очевидно, другого Генри там не было. Во всяком случае, этого нам представили как Генри. Светленький такой.

— Светленький?

— Очень светленький. Можно сказать, альбинос. И внешнее сходство с папой заметное.

Лелек выдохнул:

— Уф! Похоже, тот самый. Ну, и где же он теперь? Где?

— Откуда мне знать! Сел в машину, и поехал.

— Куда еще поехал? Слушай, давай подряд рассказывай, по порядку, что из тебя все вытаскивать нужно?

— Он должен был к военным податься. План, по крайней мере, был такой.

— Черт! Не сообщал никто, что его где-то там видели. Нет, как хочешь, но ты должна лично рассказать все это Малецкому. Если я тебя не привезу, он с меня живого кожу сдерет.

— Сочувствую, но никуда я не поеду, сказала же. Я этими поездками и приключениями уже объелась, понятно? Хватит с меня шефов, пупкарей и прочего начальства. Вы мне ничего не должны, я вам ничем не обязана — разойдемся, как у вас говорят, красиво, и забудем друг о друге. Кстати, а почему бы тебе самому его не отследить?

— Кого?

— Генри, мазафак! Кого еще? Я ведь ему в карман маяк засунула, включенный, а у тебя в машине наверняка есть приемник с этим, отслеживающим устройством. Ведь есть?

— Точно! Вот, блин, что же это я? Даже не подумал…

Лелек быстро вернулся к машине и, перегнувшись через руль, что-то включил на приборной панели. Потом забрался на место водителя и, хмуро глядя в невидимый Лимбо экран, принялся накручивать ручку настройки. И вдруг взорвался радостью, закричал:

— Есть! Слушай, есть! Но радость быстро поутихла, он снова нахмурился. — Ничего не пойму, — сказал вскоре растерянно.

— Что такое? Что еще? — насторожилась Лимбо.

— Приемник показывает, что сигнал где-то совсем рядом. Чуть ли не вот здесь вот, под машиной. Погрешность измерения, правда, не знаю, какая, но… Странно. А ты точно маяк Генри отдала? Может, он так и лежит у тебя в кармане? И фонит оттуда?

— Данунах! За кого ты меня принимаешь? Лимбо хорошо помнила, как сунула устройство в карман куртки Генри непосредственно перед тем, как тот забрался в кабину грузовика. Но, чтобы успокоить мальца, да и себя заодно, быстро ощупала карманы. — Нет, у меня ничего.

— А в рюкзаке?

— Чисто, тебе говорю.

— Что же тогда за фигня происходит? Непонятки, прямо сказать.

Он снова выбрался из машины и стал, задрав голову, подле нее. Казалось, он принюхивается, ловит носом запах, как легавая, верхним чутьем. На самом деле, браток прислушивался — любой звук мог принести подсказку. Но тишина стояла абсолютная, даже ветер замер, затаился. Лелек помотал головой и медленно обошел вокруг джипа, внимательно вглядываясь в ближайшее, контактное пространство. Замкнув круг, остановился. Поежился, точно внезапная изморозь упала на плечи.

— Ничего не пойму, — проговорил он тихо, ни к кому не обращаясь, и опять замер в задумчивости. Внезапно лицо его озарилось догадкой. — Постой, постой…

— Что такое?

— Я тут подумал… Вспомнил. Бетонка с объекта, ну, с той базы, идет там, поверху сопок. Я ее знаю, ездил пару раз. В одном месте от той дороги есть отворотка сюда, вниз, ее, если не знать, обязательно проскочишь. Не просека, а просто, когда бетонку прокладывали, строители тракторами проломили. Дальше по долине речушка есть, так они летом к ней ездить настроились, покупаться, то да се. Дорогу за ненадобностью потом забросили, она заросла вся, но до сих пор проехать вполне можно. На джипе, и даже на грузовике. Особенно, если дождей давно не было. А их не было.

— Ваши тайные тропы?

— Типа того.

— И ты думаешь, что Генри сбился с пути и заехал в чащу?

— Да ничего он не сбивался. Он знает про эту тропу, как и я. Только я про нее забыл, а он нет. Во-он там она начинается. Поехали, проверим.

— Не-не-не! — горячо запротестовала Лимбо. — Без меня! Я же сказала, что никуда не поеду. И в подтверждение своей решимости, она ожесточенно замотала наставленным на Лелека пистолетом.

— Ну, ты с волыной не играйся, — попросил тот. — Не игрушка это. Еще пальнешь по дури-то. Вообще, спрячь лучше ствол от греха подальше.

— Щас! Не подходи. Не вынуждай меня стрелять. А я ведь выстрелю, точно говорю! Лучше уезжай сам, и с богом!

— Не дури, подруга. Думаешь, так легко в человека выстрелить? Тем более, убить?

— Конечно, ты в этом вопросе специалист!

— Я? Да боже упаси! Не говори, чего не знаешь! Никогда в людей не стрелял, и не собираюсь! Это ж такой грех на душу! Нет, нет. Хоть от этого меня бог миловал.

— А автомат? Я же видела, как ты с ним управляешься. Помню, как грозился убить, и в воздух стрелял.

— Грозился, да, но не более. Припугнуть кого, это одно, полезное и милое даже дело. Но завалить — нет. Я же православный! Так что, не балуй! Тише, тише. И вообще, послушай меня, Лимбо. Давай с тобой договоримся.

— О чем? Не хочу я договариваться, я уже сказала.

— Слушай, что я предлагаю. Мы сейчас вместе с тобой здесь поищем Генри, и если найдем, в любом виде, я тебя отпущу. Зуб даю. И даже не скажу шефу, что встретил тебя.

— А если не найдем сынка?

— Тогда ты поедешь со мной, и лично будешь объяснять Малецкому, что да как там вышло. Понятно?

— А если….

— Еще раз тебе говорю: просто так тебе не отделаться. Лицом ты засветилась вполне, так что тебя найдут по-любому, где бы ты ни была. Ты не представляешь, какие и где у шефа связи. И ты не осознаешь, что это за человек. Его обмануть, обхитрить — нереально. Даже если ты меня убьешь — ну, предположим — он рано или поздно вспомнит о тебе, и станет искать. И найдет. Единственная возможность для тебя соскочить с крючка — найти Генри. Короче, твоя свобода в обмен на него.

— Мазафак! — закричала Лимбо в сердцах. — Как же вы все меня достали! Не пойму, хоть убей, за какие грехи меня занесло в эти ебеня! Да еще бросило в объятия к такому мудачью! Ну, вот чем я виновата? Скажи! Чем?! Черт! Черт!

Она была слишком уставшей и измученной, чтобы найти хоть какой-то выход из ситуации. Стрелять не хотелось, это точно, к тому же, в словах Лелека имелось-таки рациональное зерно. Так ей показалось.

— Мазафак! — выругалась она еще раз, перед тем, как согласиться: — Ладно, поехали!

Они забрались в машину, малец, естественно, сел за руль, Лимбо — позади него, на место, на котором ей как-то уже довелось проехаться.

— Пистолет не хочешь сдать? — поинтересовался Лелек.

— Сдать? Нет уж! — отрезала Лимбо.

— Как знаешь. Только смотри там, аккуратней с ним.

Они проехали вперед по дороге, недалеко. Лелек внимательно приглядывался к местности, и в какой-то момент, руководствуясь лишь ему заметными приметами, резко свернул к холмам. Джип затрясло на целине, но не так сильно, как могло бы, похоже, какое-то подобие пути, какой-то накат здесь все же был.

— Метка как приклеенная, — сообщил рулевой, имея в виду сигнал маяка.

Они скоро добрались до подножия сопок и передней линии леса на них, и тут, как промежуток между двумя соседними деревьями, неотличимый издали от подобных же, перед ними обозначился проезд. Не останавливаясь, но очень осторожно, Лелек ввел машину в него и, постепенно поднимаясь, стал медленно продвигаться. Ветки цеплялись, за крышу и борта, ударяли по лобовому стеклу, листва шумела, машину раскачивало, но так продолжалось недолго. Вдруг малец ударил по тормозам и со словами «Твою ж мать!» выскочил наружу.

Пригнувшись, Лимбо подалась вперед между спинками передних сидений, пригляделась к картине за лобовым стеклом, и вскоре заметила впереди, прямо по курсу, в кущах, темную громаду зила. Как ежик в тумане, подумала. Нет, как лошадка. И отреагировала привычно, по-своему: мазафак!

Она тоже выбралась из джипа, протиснулась вдоль борта и подошла к грузовику.

Ветви, нависавшие над дорогой с обеих сторон, все время закрывали обзор, так или иначе, поэтому только приблизившись к зилу почти вплотную, она смогла все как следует разглядеть.

Дрова в топке давно прогорели, и никто не удосужился подбросить туда других, отчего газогенератор, питавший двигатель грузовика горючим, выключился. Двигатель, соответственно, заглох. Дорога здесь шла под уклон, поэтому при желании вполне можно было спуститься вниз накатом. Но поскольку Генри этого не сделал, дело, возможно, было и не в двигателе, и не в газогенераторе, а в чем-то еще.

Она вскоре увидела и Генри. Тот сидел на земле у переднего колеса, привалившись к нему спиной — правая нога согнута, левая вытянута поперек дороги. Рука его возлежала на колене, свисая до земли, пальцы касались густой травы, погрузились и блуждали в ней, как в водах. Белесая голова зрелым одуваном опущена на грудь, того и гляди, начнет источать летучий пух. Глаза парня были открыты, но, не понятно, он то ли спал с открытыми глазами, то ли задумался так глубоко, что на прибывших никак не отреагировал.

Лимбо быстро осмотрела его и убедилась, что никаких видимых повреждений нет. Отчего же он в таком состоянии?

— Что с ним? — спросил в полной растерянности Лелек.

— Не знаю. Лимбо пожала плечами. В ответ на недоверчивый взгляд мальца, пояснила: — Правда, не знаю. Они там, в зоне, подвергались постоянному воздействию, возможно, такой у него теперь отходняк. Отходит он, понимаешь? Как от наркоты. Холодная индейка, слышал такое? Колд туки. Вот. Возможно, ему понадобится помощь психолога, или даже психиатра. А, может, и сам очухается. Не ко мне вопрос.

— «Они там подвергались…» Что-то не пойму, а ты что, там не была тоже? И ты не подвергалась тому же самому?

— Подвергалась, почему нет? Все подвергались — как, например, солнечной радиации. Но я там пробыла не так долго, плюс, быть может, оказалась более устойчивой. На солнце ведь тоже, одни сразу в головешку превращаются, а другие, рядом, только слегка смуглеют. Сам знаешь.

— А, да, верно, слышал такое. И что бабы оказываются крепче мужиков, это тоже. Не физически, конечно, а характером.

— Вот, хоть кто-то понимает.

— Ну, я-то тоже тертый калач.

— Понятно. Кто же спорит?

— А чем таким вас там обрабатывали? Я к тому, что надо же знать, от чего лечить.

— ХЗ. Понятия не имею. Излучение какое-то, я его называю «пси-лучи», оно прямиком на мозги действует. Лимбо для наглядности приложила палец ко лбу. Она, хоть и не собиралась особо распространяться, но здесь душой не покривила, потому что так до конца и не разобралась, каким образом Пыря на всех воздействовал, с помощью чего держал в кабале. — А потом, когда поднялась стрельба, там что-то взорвалось, и излучение прекратилось.

— Это мы постреляли там, наши мальцы. Пробивались через лес. Но когда, наконец, пробились, там никого уже не было.

— Ну, вот, ты все знаешь.

— Все, да не все. С ним-то, что теперь делать?

— ХЗ, — повторила Лимбо лаконичное, — я не специалист.

Неожиданно Генри, точно осознав, что говорят о нем, проявил активность. Он вдруг поднял голову и, взглянув на Лимбо рубиновыми глазами, сказал с укором:

— Ты же обещала. Обещала меня любить.

И такая в его словах сквозила тоска, такое разочарование и обида наполняли голос, что куда там той холодной индейке. Лимбо, неожиданно для самой себя, смутилась.

— Я? Любить? Боже мой, мальчик, я обещала тебе совсем другое!

— Ого, какие у вас, оказывается, продвинутые отношения, — оценил Лелек.

— Никаких отношений, — отрезала Лимбо. — Парень он хороший, но — нет. Просто нужно было как-то уговорить его уехать оттуда.

— Типа, он не хотел?

— Вот, прикинь.

— И что теперь?

— А что? Забирай мальца и вези к папочке.

— Это само-собой. Ладно, поехали, там будем разбираться.

— Погоди-ка! — притормозила его Лимбо.

Она обошла машину и заглянула в раскрытый настежь кунг. Он, как девушка и предполагала, был пуст, водителя в нем не оказалось, только брошенные на пол веревки свидетельствовали о том, что пассажир все же был.

— Ищешь кого? — спросил Лелек.

— Да так, проверила кое-что. Нет тут никого.

Держа Генри за руки, они вдвоем подняли его на ноги, отвели к джипу и усадили на заднее сиденье. С этим поначалу возникли проблемы, поскольку Генри все же мальцем был не маленьким, и садиться не желал, упирался. Лишь когда Лимбо забралась в машину первой и оттуда протянула к нему руки, он охотно последовал за ней. Она осторожно, почти нежно обняла его за плечи, прижала голову к груди.

— Поехали!

— Ой-ей, — понаблюдав за отношением Лимбо к Генри выразил удивление Лелек. Он кое-как, не без проблем, развернулся и, спустившись мало-помалу, выкатился на открытую местность. Долина, как и всякое пустынное пространство, чутко и трепетно дожидалась, когда же кто-то осмелится нарушить ее одиночество. Ну вот, дождалась. И приветствовала нарушителей трелью жаворонка из небесной сини.

Лелек свернул в сторону Загубинска. Джип затрясло, он запрыгал на ухабах, однако браток скорость не уменьшал, видно было, что поспешал. Лимбо положила голову Генри себе на колени и, обнимая, старалась уберечь его от ударов. Она испытывала к нему какое-то новое для нее, теплое чувство, даже сама удивлялась. Чувство, наверное, сродни материнскому, откуда ей знать? К тому же, не о нем ведь и речь, правда? Малецкий младший затих, казалось, уснул.

Да, думала Лимбо, папаше будет теперь чем заняться. Ведь это то самое, Облако Возмездия, в действии. Сын для отца станет истинным воздаянием за дела его. Сын, конечно, не при чем, но его старик заслужил свою кару сполна. Небесный закон не знает сострадания. В мыслях ее не было ни злорадства, ни осуждения, а лишь понимание скрытой механики событий. И она не знала, как, в какой мере и в каком виде воздастся ей самой, поэтому, какое уж тут ликование? Думы о себе, если они не поверхностны, навевают тревогу.

Лелек все поглядывал на Лимбо в зеркало заднего вида. Потом спросил:

— Так, может, все же останешься с парнем, раз обещала? Тем более, он так на тебя запал?

— С вами связаться — о себе забыть.

— Чего? Не глупи! Папаша его, ради сынка-то, что хочешь для тебя сделает. Будешь, как сыр в масле кататься.

— Да я не очень-то и нуждаюсь. И так проживу.

— Ну, мало ли.

— Мальцу помощь понадобится, профессиональная, а я на роль сиделки или няньки не гожусь. Это не для меня, вот совсем. Потом посмотрим, может быть. Если на поправку пойдет.

— Как знаешь, не буду настаивать. Я тебе обещал.

— Надеюсь. Слушай, я все хочу тебя спросить, ты-то что один?

— В смысле?

— В прямом. Старшенький твой, Болек, где пропал?

— Старшенький, ага. В зеркало было видно, как Лелек криво усмехнулся. — А нет старшенького.

— Что так? Куда подевался?

— Не поверишь, спустился в погреб за квашеной капустой, и на него там крысы напали. Никогда крыс не было, мы их переловили давно, а на него набросились. Искусали всего! Это случилось в аккурат перед выездом. Нам ехать на дело, а он весь синий лежит, пошевелиться не может, только стонет и плачет. Так что, может, и нет уже старшенького вовсе, может, на этом свете он, преставился, спаси Господи!

— Надо же, какие страсти! — пробормотала Лимбо. — Боги, боги!

Оставшийся отрезок пути они проехали в молчании, не разговаривая, каждый думал о своем. Что за мысли бродили в голове у Лелека, Лимбо, конечно, не знала, у самой же мысль была одна, растянутая во времени, постоянно воспроизводимая: наконец-то все кончилось. Мысль эта сопровождалась тоскливым счастливым чувством, от которого хотелось плакать.

Но до «все кончилось», все-таки, был еще один опасный момент. А именно, ей надо было красиво оторваться от Лелека. Поэтому, когда на подъезде к городу З. они сблизились с Магистралью, и увидели замершие на ней поезда, она неспроста поинтересовалась:

— А что это поезда тут выстроились?

— Без понятия, — отозвался Лелек. — Как вчера стали… Должно быть, электричества нет.

— Тормози!

— Ты чего?

— Я здесь сойду.

— Как скажешь…

Он остановил джип. Лимбо осторожно переложила голову спящего Генри на сиденье, и вышла из машины.

— Бывай! — сказала она Лелеку. — Встреча с вами была незабываемой.

— Не поминай лихом, и зла не держи, — попросил Лелек. — Мы все же на работе.

Лимбо махнула ему рукой и пошла к Магистрали. Однако, не успела сделать и пары шагов, как услышала за спиной:

— Постой!

Она сразу напряглась и стала лихорадочно искать рукой пистолет.

— Не боись! — слышала успокоительное, и тогда, все равно опасливо, обернулась.

— Что тебе?

— Мне ничего, а вот тебе не помешало бы переодеться. Видела бы ты себя со стороны: обтрепалась, точно полгода на войне, в окопах пробыла. В таком виде тебя и в поезд никто не пустит, и менты на улице повязать могут. Фирменных шмоток предложить не могу, но вот комплект модного обмундирования, — веселенький камуфляж, твоего размера, не ношенный, — имеется. Погоди!

Выпрыгнув из машины, Лелек открыл багажник и, покопавшись в нем, достал сложенную аккуратной стопкой одежду.

— Вот. И шапка имеется, тоже — новье, — он положил поверх одежды военное кепи — точно такое Лимбо давно потеряла где-то в зоне — и передал всю стопку ей. — Держи! Теперь все.

Браток хмурился и старался выглядеть суровым, — брутальным, как ему и положено. Но Лимбо видела, что мужчина расчувствовался, переживает. Чего бы это он? — подумала легкомысленно. Вот ей — пофиг, например, единственное желание — чтобы он убрался, и чтобы, наконец, кончилось все это безумие. И неожиданно, ответным наплывом, почувствовала: нет, не пофиг, не совсем. Поняла, что пытается себя обмануть. Что-то держало, цепляло ее душу, и, она знала, еще долго будет цеплять. Вот стоит ей забраться в тихое, укромное место, как самые переживания и начнутся. Ой, боюсь, без вискаря не справиться будет, прикинула она перспективу. Весь этот откат и отходняк иначе, на сухую, не пережить. Придется запастись.

Когда пыль, поднятая джипом, рассеялась, Лимбо повернулась к дороге спиной и, постоянно сбиваясь со счета, стала отсчитывать шаги. Зачем-то. Наверное, пыталась таким приемом отогнать все прочие мысли, которые лезли и лезли в голову, расталкивая друг друга. От всплеска мыслительного хаоса ей требовалась передышка.

Хоть Магистраль с дороги отлично просматривалась, казалось, руку протяни, и вот она, на самом деле до нее оставалось еще приличное расстояние, наверное, не меньше километра. Все видимое пространство до железной дороги было покрыто высокой сухой травой, низкорослым колючим кустарником и бурьяном. Странно, что сухостой еще не выгорел, видимо, просто не успел.

Лимбо нашла во всем этом какое-то подобие, намек на тропку, набитую, быть может, бродячими собаками, и воспользовалась ей. Она так и шла, обняв и прижимая подаренную Лелеком одежду к животу. Шаги она скоро считать бросила, и мысли ее тут же вернулись назад и зацепились за момент расставания. Она думала о Генри, прикидывала, что с ним будет, и что его ждет в дальнейшем. И, без своей обычной феминистской бравады, что он ей действительно нравится. Но… Но… Но и понимала, что жизнь подсовывает ей одну из возможностей, которой она никогда не воспользуется. Обманка, о которой она никогда не забудет, неисполнимость, которая будет вечно жечь сердце сожалением.

За мыслями, она почти не следила за дорогой, поэтому очень удивилась, очутившись на берегу небольшого озерца, к которому привела ее тропка. Видимо, те, мифические или реальные, бродячие собаки, приходили сюда на водопой.

Долина имела в самой своей сердцевине углубление, прогиб, невидимый издалека. В обильные влагой времена по этому желобу протекала речушка, чтобы где-то дальше слиться с рекой Загубинкой. Летом же, когда дожди редки, речушка пересыхает, оставляя после и вместо себя цепь озер-стариц, — на берегу одного такого оказалась Лимбо.

Здесь был удобный спуск к воде и крошечный песчаный пляж, по нему оказалось приятно пройтись босыми ногами. Лимбо разделась донага и вошла в воду по щиколотку, дальше не рискнула. Обрадовалась, увидев, как брызнули в стороны гревшиеся на мелководье головастики. Чувствуя себя сказочной принцессой, она принялась обмываться теплой, пахнувшей тиной и лягушачьей икрой, водой. Лягушки, притихшие при ее появлении, скоро перестали бояться и принялись поочередно высказываться, обсуждая достоинства ее фигуры. Лимбо не сразу осознала этот факт, но когда до нее дошло, что это же лягушки, и что они живые, что они — есть, и, значит, это не зона, — она испытала прилив настоящего, всеобъемлющего счастья. Эйфория, полет!

Справившись с головокружением, она вдруг представила, что, быть может, кто-то невидимый, бомж какой-нибудь, наблюдает сейчас за ней из укрытия. Да и хрен с ним, подумала весело, пусть полюбуется. Может, ослепнет, или слюной захлебнется. Вот если бы Генри… Да, когда она знала, что на нее смотрит Генри, это ее волновало. Черт знает, почему. Нравилось ей это, не нравилось — другой вопрос, главное, она не была равнодушной.

Лимбо еще помыла снаружи берцы, они того заслуживали, потом одела новую одежду. Старую, освободив карманы, сложила тут же на берегу. Да, у Лелека глаз наметанный, размер он ей выдал именно тот, что нужно. Умытая, в чистых одеждах Лимбо чувствовала себя заново родившейся, или типа того, честное слово. Великолепно! — подытожила она переодевание и, шире, весь этап скитаний. Обратно в лес? Никогда, мазафак! Лучше умереть сразу.

Подходя к стоявшему на Магистрали поезду, Лимбо издали определила, — по расположению электровоза — что он направляется в сторону Сальви-Круса, а, значит, может и должен отвезти ее домой. Она прошла вдоль заднего вагона, перешагнула через рельсы, и сразу наткнулась на толпившуюся подле открытой двери группу курильщиков. Девушка ничуть не удивилась, встретив людей, и не особенно вглядывалась в их лица, даже избегала этого, но тому факту, что дверь в вагон открыта, обрадовалась. Значит, ей всего-то и оставалось, подняться по лестнице и войти внутрь. Что она и вознамерилась сделать.

Однако все оказалось не так просто.

Верней, все оказалось и проще, и чудесней, — как любит иногда устраивать жизнь.

Протиснувшись мимо высокого мужчины в белой сорочке с распахнутым воротом, Лимбо уже взялась за поручень, когда над ухом ее раздалось:

— Ну-ка, ну-ка! Минуточку! А не пропажа ли это наша объявилась? Не госпожа ли Лаура почтила нас своим присутствием?

Лимбо так и замерла, с поставленной на ступеньку вагона ногой. Неожиданно для себя, она совершенно забыла отреагировать, как ненавидит это имя. Оглянувшись, с минуту, наверное, она не могла признать обратившегося к ней мужчины, того самого, в белой сорочке, но потом, узнав, задохнулась:

— Ой, Борисфен Нифонтович! И, боясь расплакаться, прикрыла губы ладонью. Это был мимолетный жест, лишь секундная слабость, она быстро взяла себя в руки, подняла голову и улыбнулась. — Господин Клер! Я вас как же я вас не признала? Простите!

— Еще бы, не признала! Я, этсамое, удивлен, что вообще вспомнила. Уж простите, но мы отправились без вас. Железная дорога, понимаете ли, не позволила дольше ждать. Ни вас, ни господина Нетроя. Вы, кстати, не вместе с ним пропадали?

— Нет, не вместе, — покачала головой Лимбо. Она уже овладела собой вполне, ни один мускул не дрогнул на ее лице. — Я пропадала отдельно от господина Нетроя, и где он теперь, не имею ни малейшего представления. Я собирала материал для своего блога. Подумала, раз уж так сложились обстоятельства, и турнир в пролете, то почему бы не обратить неудачу себе на пользу.

— Вполне здравая мысль. Ну и как? Все удалось? Обратили? В мутных зеленых глазах Борисфена Нифонтовича плясали насмешливые огоньки. Похоже, он знал, что она была у Малецкого. Конечно, все он знал. А, плевать! Что он может ей предъявить? Ничего. Она будет гнуть свою линию, и пошли все нахрен.

— В принципе, да, — оставив подозрения нераскрытыми, ответила она. — Все получилось. Только в конце ситуация несколько вышла из-под контроля, поэтому пришлось подзадержаться.

— Вот почему вы в милитари?

— Да, не успела переодеться.

— А на мой скромный взгляд, форма на вас, как новенькая. И, этсамое, очень вам к лицу. Не хотите рассказать, что с вами произошло за эти дни?

— Не сейчас, простите. Я слишком устала. Быть может, позже, как-нибудь, Потом.

— Конечно, конечно, как вам будет угодно. Мы ведь никуда не торопимся. Одна только проблема, ваше место в вагоне мы уступили другому человеку.

— Вот как?

— Да. Помните же, какая обстановка в Загубинске, на вокзале? Грех было в таких обстоятельствах кому-то не помочь.

— Я понимаю… В голосе Лимбо господин Клер уловил нотки глубокого разочарования. Еще бы их было не уловить, ведь она их старательно выпячивала.

— Но вы не волнуйтесь, мне кажется, я знаю, как выйти из ситуации, — подхватил Борисфен Нифонтович ее пошатнувшееся настроение. — Пойдемте!

Они поднялись в вагон, и господин Клер постучался в купе проводников. На стук в коридор тут же вышла красавица-проводница, та самая, с которой они отправлялись в путешествие. Стюардесса. В красной форменной юбке и такой же ослепительно белой, как у Борисфена Нифонтовича, блузке. И эта пропажа обнаружилась, подметила смену вектора событий Лимбо. Вернулась. Круги явлений расходятся, чтобы в какой-то точке сойтись вновь. Таких точек слияний и пересечений множество, вот одна из них.

— Мариночка, — поименовал стюардессу господин Клер, — у нас еще одна пассажирка объявилась. То есть, нашлась. Надо ее разместить.

Мариночка улыбнулась.

— Куда прикажете?

— Я об этом и говорю. Вы перенесите мою постель в первое купе, к Агафье Борисовне, я там поеду, на своем месте. А в купе господина Нетроя поселим госпожу Лауру. Он упорно называл ее Лаурой, и ей, странное дело, совсем не хотелось протестовать.

Борисфен Нифонтович прошел дальше и заглянул к супруге.

— Агаша, этсамое, у нас намечается небольшое переселение. Нам с тобой придется потесниться. В смысле, объединиться. Ты же не против? Я знаю, что нет. И он обезоруживающе, как умел, улыбнулся.

Агафья Борисовна подняла глаза от книги, которую читала, и глянула поверх очков. Увидев Лимбо, она заулыбалась в ответ:

— Как ваши дела, деточка? Все хорошо? Я за вас беспокоилась.

Пока Мариночка меняла постели, Лимбо с господином Клером стояли в коридоре, у окна. Внизу, рядом с вагоном, находилась вся компания покеристов, перекуривала. У Лимбо было такое чувство, будто прошла целая жизнь с тех пор, как она видела их в последний раз. Она даже не сразу, с усилием, припоминала их имена. Фрол Кассепа, Ганс Дансер. И Клодница, да, Крис. А этот…

— А почему у господина Загула голова в бинтах? — поинтересовалась она у Борисфена Нифонтовича.

Тот меланхолично улыбнулся, погонял леденец за щекой.

— Леша попал в ситуацию. Угодил, можно сказать. Не в такую, как вы, но по-своему не менее трагическую. Как бы это сформулировать… В общем, если помните, эти господа там, в гостинице, затеяли, этсамое, междусобойчик. То есть, маленький локальный турнир по покеру. Надо понимать, что хоть турнир маленький, страсти в нем бушуют нешуточные. Как всегда. Так вот, господину Загулу А. поначалу везло необычайно. Он всех своих соперников, что называется, раздел до нитки. И вот тогда-то, неожиданно для господина Загула, был разгадан секрет его успеха в игре. Секрет этот оказался из категории вещей, за которые за игорным столом положено бить канделябром по голове.

— А! Шулер! То-то я смотрю, в сторонке стоит…

— Можно и так назвать. Причем — в немалой степени. И Леша З. получил-таки свое. Именно канделябром, и именно по голове. Канделябра, кстати, поначалу не оказалось, его, этсамое, специально принесли. Ничего не поделаешь, ритуал. От игры парня отстранили, до поры, до времени, конечно, деньги ему пришлось всем вернуть. Насколько мне известно, претензий он не имеет.

— Что-то он не весел.

— Веселого вообще мало. Ведь происшествие грозит ему серьезной дисквалификацией — если кто-то из участников пожелает раздувать дело дальше. А господин Загул человек талантливый, надо это признать, и не хотелось бы такой талант потерять, чисто из любви к жанру. Но пока он, можно сказать, легко отделался. Все потому, что сразу свою вину признал, а то ведь могли ему и, этсамое, голову проломить. Народ горячий, эти покеристы. Но отходчивый. Ему даже разрешили вместе со всеми в вагоне ехать и за игрой других наблюдать. При условии соблюдения молчания. И руки в карманах держать придется, да.

— Все готово, — сообщила Мариночка, — можете занять свое место.

Лимбо, все еще не веря, что ей удалось оторваться от череды ужасных событий и испытаний последних дней, оглядела уютное купе, ее крепость и пристанище на ближайшие, наверное, сутки, ощутила этот пьянящий запах свежего белья и моющих средств, без всякой примеси формальдегида, и почувствовала, что готова, наконец, расслабиться. Почти готова, не вполне. Чтобы отпустило, нужно было что-то еще.

Она бросила рюкзак на кресло и медленно присела рядом, погладила ладонями накрахмаленную до слюдяной ломкости льняную скатерть перед собой на столе.

— Что вам принести? — спросила вошедшая в купе следом за ней Мариночка. — Чаю не хотите?

— Лучше водки, — тихо попросила Лимбо.

Не гася дежурной улыбки, проводница наклонилась к Лимбо ближе и внимательно взглянула в ее лицо.

— Сделаем, — убедившись, что пассажирка не шутит, и что означенное лекарство ей действительно необходимо, так же тихо ответила она.

Лимбо, в свою очередь, подумала, что, несмотря на кукольную, плакатную внешность, Мариночка значительно умней, чем кажется поначалу.

Проводница отправилась выполнять ее просьбу, и пока она отсутствовала, Лимбо, откинувшись на спинку, осматривалась.

Неожиданно ей вспомнился Нетрой. Хотя, почему неожиданно? Вполне закономерно. Ведь он тоже путешествовал в этом купе, спал на этой полке, клал голову на эту подушку. И где он теперь? Вопрос риторический. Имя ему теперь не Феликс, имя ему неизвестность. Но она не жалеет, нет, не жалеет. Сама, конечно, не стала бы, но, раз случилось именно так, значит, так и должно было, так тому и быть. Еще неизвестно, как на ней самой все отразится, какие будут долгосрочные и окончательные последствия. Ведь дел как не было, так до сих пор и нет. А что, если?.. Что тогда?

Едва она подумала о природном, как вдруг почувствовала: что-то изменилось. И не что-то, а то самое. Прямо в этот момент, точно она своими рассуждениями и вопросами без ответов сняла запрет, или даже заклятье.

— О-о, черт! Нефть пошла! — сказала она себе. — Я, конечно, безумно рада, но что теперь делать? Надо как-то…

Вернулась Мариночка с подносом и стала переставлять на стол принесенные блюда.

— Пожалуйста, все, что просили, — комментировала она свои действия. — Ваш кофе, бутерброды, сливки. Ставя на стол молочник, проводница со значением посмотрела на Лимбо. — Сливки свежие, не беспокойтесь. Если понадобится еще, кнопка вызова вот здесь, над вашей головой. Не стесняйтесь, вызывайте, я тотчас приду. Вот вам еще чистая чашка, на всякий случай. Что-то еще?

— Да! Мариночка, видите ли, я осталась без багажа, а там все… И мне срочно понадобились тампоны. Ну, понимаете? Нефть пошла! Выручите?

— Конечно, — понимающе кивнула Мариночка. — Сейчас все будет.

Едва стюардесса выпорхнула, в купе заглянул Борис Нифонтович. Он, похоже, уже некоторое время стоял у открытой двери в коридоре и, по крайней мере, часть разговора слышал.

— О какой нефти речь? — спросил он. Нефть также относилась к сфере его интересов, поэтому на все упоминания о ней он живо реагировал. — Где-то здесь что, этсамое, месторождение открыли? Вы там пропадали?

— Да, — подтвердила Лимбо, — месторождение. Только очень маленькое, нефть в нем имеется, но не в промышленных масштабах.

— Хм, хм, — осекся господин Клер. — Мне кажется, я понимаю, о чем вы.

— Правда? Иногда женщине хочется остаться непонятой…

— Вы правы, наверное… Простите, если что. Я, собственно, что хотел-то. Мы с Агафьей Борисовной приглашаем вас на ужин. Нам было бы интересно послушать вашу историю.

Лимбо с сожалением покачала головой.

— Боюсь, я сейчас не в том состоянии, и вряд ли смогу быть приятной собеседницей. Уж простите.

— Да, жаль. Что ж, отдыхайте. Тогда, этсамое, может, в другой раз? Выберем время и встретимся? В приятной обстановке?

— Конечно, конечно, — быстро согласилась Лимбо. — В другой раз непременно. Сейчас она готова была обещать что угодно, лишь бы от нее отстали.

Вскоре это и произошло. Оставшись одна, она заперлась изнутри. Достала из-за пояса пистолет, который все время там оставался и порядком ей надоел. Перед тем, как убрать в кобуру, подержала его на ладони, вспоминая, как стреляла из него по Агрегатору. Как в сумасшедшем, черт побери, аттракционе, в дешевом заезжем луна-парке. Подумала было, что с ним делать? Не избавиться ли — от греха подальше, и вдруг впервые заметила выгравированную на вороненном боку надпись. Бисерным курсивом, с завитушками. Пистолет, оказалось, был именным.

«Полковнику

Лунгину Аркадию Борисовичу

от Министра Обороны

за безупречную службу»

Что ж, решила она, отставить избавиться. Отменяется. Теперь это и ее память тоже, которую она обязана хранить. И постарается это сделать, чего бы ей это ни стоило.

Потом, покончив с гигиеной и переодевшись в халат, практически такой же, какие были в ее распоряжении в Блоке А, она сидела у окна и об этом самом блоке больше не думала. Почти. Все, что с этим было связано, ощущалось ей как большой ломоть сознания, тяжелый, темный пласт, который отвалился и темным айсбергом медленно уплывал в туман памяти, туда, где сознание до него не дотянется. Но что-то ему пока не позволяло окончательно оторваться, что-то удерживало, какие-то фантомные — и хорошо, если только фантомные — связи. Она решила, что отпустить произошедшее ей, должно быть, не позволяло пока то обстоятельство, что она сама еще не верила, что ей удалось, что все действительно закончилось.

Окно купе выходило на ту сторону, где располагалась долина с озерами-старицами, и дорога за ней, что вела в сопки и леса, где скрывался бывший арсенал, в территорию зла превращенный этим самым печальным злом. Лимбо все смотрела и смотрела на эти поросшие лесами холмы. Но не заметила, как, в какой момент там, в небе, быть может, над самой зоной, образовалось огромное, темное облако. Странное, связанное с землей тонкой черной перемычкой, точно дирижабль причальным тросом. Гроза, что ли, собирается, подумала она. Но, честно говоря, грозы не ощущалось, ей и не пахло. Не сверкали молнии, не доносились отдаленные громы, не налетали вихри.

Зато Лимбо услышала нечто другое. Это было сначала едва заметное гудение. Но оно быстро усиливалось и приближалось, и вскоре Лимбо поняла, что она слышит рев моторов большого количества самолетов. А потом и они появились, двигаясь со спины, влетели в поле зрения.

Самолетов было не меньше десятка, большие, наверное, бомбардировщики, Лимбо таких раньше не видала. Они летели, выстроившись ордером один за другим, поэтому были хорошо различимы. Подлетев к самому грозовому облаку, они стали облетать его по кругу, устроив в небе форменный хоровод.

Затаив дыхание, и не решаясь пошевелиться, Лимбо наблюдала за представлением.

А потом произошло и вовсе необъяснимое. Самолеты начали покидать строй. Один за другим, они ныряли в облако и пропадали в нем. Когда исчез последний бомбардировщик, смолк и звук авиационных двигателей — он утащил его за собой. И тогда от земли отделился тот черный причальный конец, которым облако за нее цеплялось, стало ясно, что никакой это не трос, ни что-то такое, а тонкий и плотный вихрь, какие бывают над морем при смене погоды. Извиваясь и раскручиваясь, воздушный хобот быстро втянулся в облако, и тогда оно прямо на глазах стало светлеть, таять, и вскоре без следа растворилось в небесной сини. Его как будто стерли.

Что это было, что оно значило, Лимбо не понимала — и даже не стала пытаться вникнуть. Зато почувствовала: теперь все. Отпустило. Наверное.

Будто он дожидался именно этого момента, поезд дернулся и, медленно набирая ход, покатился по рельсам. Лимбо отрешенно смотрела, как за окном, постепенно ускоряясь, уносились назад, в прошлое, выгоревшие на солнце травы и, дальше за ними, выстроившиеся неровной линией, покрытые лесом сопки. Эта линия там так и извивалась — вверх-вниз, вверх-вниз. И — назад, назад. И тут ее вдруг поразила мысль касательно недавнего происшествия в небе. Можно сказать, случилось осознание, только не рассудочное постепенное, а типа откровения, внезапно, будто зажгли свет в темной комнате. Она даже подскочила. Мазафак! Так это же и было Облако возмездия, во всей красе! Ах, ты! Как же она сразу не сообразила? И оно исчезло, рассеялось прямо на ее глазах. Вот бы навсегда! Вот бы оно никогда-никогда больше не объявилось вновь, ни в каком виде. И вот за это действительно стоит выпить.

Она налила себе из молочника, подняла чашку и, уловив призрачное движение в оконном стекле, встретилась взглядом со своим бледным в нем отражением.

Подумала еще, глядя в эти темные глаза напротив: а чем, например, можно было бы заменить Облако возмездия? Ну, если бы ей поручили, или дали бы такую власть? Облаком Доброты? Счастья? Воздаяния? Нет-нет, пусть лучше будет — Облако Любви. Чтобы ее обломилось каждому страждущему, по потребности, в охотку, и чтобы все честно, без обмана.

За это, за любовь, за жизнь в любви, обязательно нужно выпить. Ну! Двойник в стране теней следом за ней тоже поднял чашку, они чокнулись. Не спиться бы, подумала Лимбо. В такой кампании — на раз.

Content

Геннадий Владимирович Тарасов
ОБЛАКО ВОЗМЕЗДИЯ

Часть I Город З

Глава 1 О прямой выгоде игры в покер

Глава 2 В тупике

Глава 3 Вокзал проходящих поездов

Глава 4 Все люкс!

Глава 5 Солнце и Луна

Глава 6 Вдоль по Мухинской

Глава 7 Кто кого

Глава 8 На Пионерке

Часть II Наедине с матрицей

Глава 9 Лимбо, или все-таки Лаура?

Глава 10 Матрица? Ну, неужели!

Глава 11 Кто это?

Глава 12 Интродукция

Глава 13 Блок А

Глава 14 Вменение будущего

Глава 15 Наказание бывает различным

Глава 16 Уороборос, щетиной оброс

Глава 17 Откуда здесь полковники?

Глава 18 Ты меня хочешь?

Часть III Обитель печального зла

Глава 19 Сетка в действии

Глава 20 Бриллиантовые дороги в темное время суток

Глава 21 Закоулки разума

Глава 22 Агрегатор за работой

Глава 23 Спаситель мертвых и живых

Глава 24 Нефть пошла!