Эдмунд Спенсер

Сонеты, песни, гимны

о любви и красоте

Издание подготовил

А. В. ЛУКЬЯНОВ

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Эдмунд Спенсер является, наряду с Чосером, Шекспиром и Мильтоном, одним из величайших английских поэтов, оставившим после себя мастерски написанные произведения в каждом жанре поэзии: от пасторали и элегии, до сонетов и огромной эпопеи. Поэтический культ красоты полновластно царит в его творчестве, свободно изливаясь в звучных строфах, и в этом отношении Спенсер почти не имеет соперников. Как поэту Спенсеру доставались самые высочайшие эпитеты: «принц поэтов», «архипоэт Англии», «наш новый Поэт», «Поэт Поэтов»[1].

Произведения Спенсера издаются во многих странах мира, имеется огромное количество работ, посвящённых его жизни и поэзии, создано Международное Спенсеровское Общество. С 1980 г. начал выходить специальный научный журнал, в котором публикуются статьи о Спенсере и его произведениях[2]. «Нет ни одного английского поэта той эпохи, — говорил о Спенсере Р.Каммингс, — о ком было бы написано больше пространных комментариев»[3].

Спенсера можно считать родоначальником современной английской поэзии. В его творениях английский стих получил музыкальность, которой тот раньше был лишен. Спенсеровские строки поражают своим метрическим разнообразием, во всех произведениях сохраняя звучность, гибкость и пластичность. Передать эту красоту спенсеровского стиха на русском языке — важнейшая задача настоящего издания.

Поэзия Спенсера трудна для перевода. И дело не только в некоторой архаичности её языка. Сложность заключена в богатой стихотворной палитре великого мастера, насыщенной разнообразными идеями, концептами, метафорами, скрытыми аллюзиями и поэтическими тропами. Потому на русский язык Спенсер переводился очень мало. До последнего времени нельзя было издать достаточно полного сборника произведений поэта. И хотя отдельные отрывки из них в русском переводе вышли ещё в XIX в., в издании Н.В.Гербеля «Английские поэты в биографиях и образцах» (СПб., 1875), о Спенсере в дальнейшем забыли почти на 100 лет.

Только при составлении тома БВЛ, посвящённого европейской поэзии Возрождения[4], были переведены несколько сонетов из цикла «Amoretti», отрывки из «Пастушьего календаря» и отдельные строфы эпической поэмы Спенсера «Королева Фей». К 400-летию со дня смерти великого поэта, была издана книга, включающая в себя переводы 89 сонетов «Amoretti», анакреонтические стихотворения и «Эпиталамий»[5]. В XXI в. появились новые переводы любовных сонетов Спенсера[6]. Наконец, в сети за последнее время были размещены профессиональные переводы других произведений Спенсера: «Руины Времени» (пер. В.Савина), «Дафнаида» (пер. В. Кормана), «Пастуший календарь» (Январь и Февраль, пер. С. Александровского), «Видения о суетности мира» (пер. С.Шестакова), «Видения о суетности мира» (пер. В. Савина) «Проталамион» (пер. Р.Митина), избранные песни первых трёх книг «Королевы Фей» (под названием «Королева Духов», пер. В.Микушевича).

Для настоящего издания был сделан новый перевод произведений Спенсера из сборника «Amoretti and Epithalamion» (1595), выполненный с учётом последних достижений спенсероведения и сопровождаемый подробными комментариями, а также впервые на русском языке публикуются «Четыре Гимна» (из сборника «Fowre Hymnes», 1596). Переводы этих двух прижизненно изданных сборников Спенсера в нашей книге объединены не случайно. Основной темой произведений поэта, вошедших в эти сборники, является воспевание Любви и Красоты. Эти два слова, два понятия наполнены в поэзии Спенсера самым разным содержанием, начиная от простого восхищения земной красотой возлюбленной и выражения своих любовных чувств до философско-религиозного осмысления Любви и Красоты в рамках неоплатонизма и Священного Писания.

Будучи широко образованным человеком, Спенсер использовал в своём творчестве многие эстетические и философские течения Ренессанса. Для выражения своих чувств и своего отношения к Любви и Красоте поэт привлекал и петраркизм, основное лирическое направление европейской поэзии XVI в., и неоплатонизм, в особенности теорию Любви итальянского богослова и философа Марсилио Фичино. Но объединяло все эти теории, идеи и концепции в произведениях Спенсера его христианское мировоззрение. Читая настоящий сборник, вы увидите трудное восхождение поэта от чувственной любви, облагороженной протестантской моралью законного брака, до Любви идеальной, завещанной нам Спасителем нашим Иисусом Христом. И вам станет понятным постепенное духовное движение Спенсера от восприятия красоты низшего мира до любования чистейшей красотой Премудрости в сияющих Небесах рядом с Творцом.

Поэзия Спенсера не только образна и возвышенна, она, прежде всего, музыкальна. Спенсеровский стих льётся, словно горный ручей, звеня перетекающими друг в друга рифмами, поражая своими аллитерациями, сочетаниями слов и повторами. Стиль и стихосложение Спенсера соответствуют идеальному ходу его мысли. Поэт не пытался улучшить английский язык, но старые английские слова, соединённые с современным синтаксисом, и заключённые в размеры, вдохновлённые чосеровской ритмикой, «производят удивительно прекрасное впечатление»[7].

Переводчики решали двойную задачу: с одной стороны, надо было сохранить всё богатство мыслей, образную составляющую его творений и многочисленные аллюзии, а с другой стороны — передать поэтический строй и мелодику спенсеровской поэзии, сделать русский стих таким же лёгким, наполнить его жизнью и страстью оригинала. Удалось ли исполнить это — судить читателям. Именно для этого мы размещаем оригиналы двух спенсеровских сборников в современной орфографии.

При переводе на русский язык текстов Спенсера и составлении примечаний использовались следующие издания:

1. The Complete Works in Prose and Verse of Edmund Spenser / Ed. by Alexander B. Grosart. In ten volumes. — London, 1882. Vol. 4.

2. Spenser's Minor Poems / Ed. Ernest De Selincourt. — Oxford: Clarendon Press, 1910.

3. The Yale Edition of the Shorter Poems of Edmund Spenser / Ed. by William Oram, Einar Bjorvand, Ronald Bond, Thomas Cain, Alexander Dunlop and Richard Shell. — New Haven: Yale University Press, 1989.

4. Edmund Spenser: Selected Short Poems / Ed. Douglas Brooks-Davis. — London and New York: Longman, 1995.

5. Edmund Spenser s Amoretti and Epithalamion: A Critical Edition / Kenneth J. Larsen // Tempe, AZ: Medieval & Renaissance Texts & Studies, 1997. V. 146.

Выражаю благодарность В. С. Макарову за полезные советы, высказанные им при подготовке этого издания.

AMORETTI и ЭПИТАЛАМИЙ

(перевод Александра Лукьянова)

AMORETTI

1

Счастливцы вы, страницы, коль в руках

Лилейных, что грозятся мне кончиной,

Вы дрогнете[8] — в сих ласковых цепях, —

Как пленники пред взором властелина.

Счастливцы строки, где прочтут невинно

Те светочи, что звёздами горят,

Как дух мой[9] пишет смертною кручиной

В кровавой книге сердца[10] без отрад.

Счастливцы рифмы, что омыл стократ

С ней вместе Геликона ключ священный,[11]

Ведь Ангела вы зрите[12] нежный взгляд —

Мой пир души, мой дар Небес блаженный.

Страницы, строки, рифмы — вот мой стих:

Коль ей по нраву, что мне до других!

2

О дума беспокойная во мне,[13]

Любви и бед сердечных порожденье!

Питаясь стоном скорби в тишине,

Внутри меня росла ты без движенья.

Так вырвись, наконец, из заточенья,

Где ты шипишь, как выводок гадюк,[14]

Даруя и себе успокоенье,

И мне освобождение от мук.

Но встретившись с гордячкой дивной вдруг,

Склонись пред ней смиренно, коль случилось,

Страдальчески прося из нежных рук

Себе — прощенье, мне — благую милость.

Коль скажет «да»! — лелей мою любовь,

А если «нет»! — могилу нам готовь.[15]

3[16]

Свидетель мир, пристала похвала

Верховной красоте[17] непревзойдённой,

Что к небесам из праха вознесла

Мой слабый дух,[18] в груди воспламенённый.

Теперь, её сияньем ослеплённый,[19]

Зреть не могу я низменный предмет:

Лишь на неё смотрю я, изумлённый, —

На чудный бесконечный горний свет.

Когда ж хочу воздать ей пиетет,

Язык мой замирает в удивленье,

А захочу о ней писать сонет,

Моё перо бессильно в восхищенье.

То, что не смог я выразить умом,

Чудесно в сердце сложится моём.[20]

4[21]

Открыл ворота Янус.[22] Новый Год,

Суля восторгам новым упованье,

Прощается со старым, чей уход

Похоронил все прежние желанья.

Покинуть ложе зимнего молчанья

Зовёт он Купидона, и готов

Украсить крылья резвого созданья

И стрелы, чей укол для всех суров.

Листая свой предвечный часослов,

Весне он предвещает изобилье

И нежит Землю яркостью цветов,

Сплетая ей прелестную мантилью.

И ты, свежайший юности цветок,

Взлелеешь чувства первого росток.

5

Пороча грубо мой восторг сердечный,

Ты ставишь неприступность ей в укор:

Чему я в ней любуюсь бесконечно

Завидует ничтожеств подлый сбор.

Хранит в себе её надменный взор

Попранье лжи и низкого обмана,[23]

Грозя глазам бесстыдным, что в упор

Всегда её рассматривают рьяно.

Тому величью гордому — осанна,

И слава целомудренным глазам:

Её бесстрастье — стяг прекрасный, бранный,

Развёрнутый с презрением к врагам.

Достойно не свершался долг людской

Без малой искры гордости такой.

6[24]

От холода любимой я в смятенье —

Упряма и горда она умом:

Любовь, что так противна вожделенью,

Трудна в снисканье, но верна потом.

Крепчайший Дуб, терзаемый огнём,

Не сразу соков жизненных лишится,

Но разом вспыхнув, треснет целиком,

И пламя к небесам взлетит жар-птицей.

Так трудно сердцу нежному влюбиться;

Но мук любви вовек не истереть,

Лишь вспыхнет страстью чистая юница,

И сей пожар погасит только смерть.

Пока не стала рана глубока,

Сплетай скорей наш узел на века.[25]

7[26]

О, зеркало моей сердечной смуты,

Безгрешные и дивные глаза,

Что жизнь и смерть дарят в одну минуту:

Пронзает их могучая краса.

Когда их светел взгляд, как небеса —

Я жив душой, любовью вдохновлённый,

Но если в них нахмурилась гроза —

Я при смерти, как молнией сражённый.

Та жизнь желанней смерти непреклонной,

И я прошу, — с любовью погляди,

Чтоб я, твоим сияньем восхищённый,

Живой огонь обрёл в своей груди.

Та жизнь — почёт, что дал твой свет астральный,

А смерть — твой знак могущества печальный.

8[27]

Не очи, нет, чудесные лучи,

Зажжённые Творцом[28] в небесной дали,

Живящие, как радости ключи,[29]

Что в мире драгоценнее не знали.

Не Купидон сквозь свет ваш наобум

Пускает стрелы похоти телесной,[30]

Но ангелы ведут мой слабый ум

Желать безгрешно Красоты небесной.[31]

Дала мне форму мыслей ваша власть,

Замкнув мне рот, а сердце научила

Моё словам, и бешеную страсть

Своею добродетелью смирила.

Без вашего сиянья тёмен мир,[32]

Блажен, кто созерцает сей кумир.

9

О, как глаза могущественны эти,

Что радость мне, печальному, дарят;

И ничего не видел я на свете,

С чем дивный свет сравнить их был бы рад.

Ни с солнцем — ночью так они блестят,

И ни с луной — в них мало измененья,

Ни со звездой — их чище ясный взгляд,[33]

Ни с пламенем — беззлобно их горенье.

Ни с молнией — всегда в них напряженье,

Ни с бриллиантом — слишком хрупкий вид,

Ни с хрусталём — их расколоть мученье,

Ни со стеклом — ведь это оскорбит.

Я их сравню с самим Творцом в эфире,

Чей свет всё озаряет в этом мире.[34]

10[35]

Нечестно, Бог любви,[36] что твой закон —

Меня терзать с какой-то страшной силой;

Зато она в блаженстве, без препон,

Обоих нас презреньем наградила.

Гляди, резню ведёт тиранка мило

Глазами[37] и любуется притом,

И робких сердцем для тебя пленила,

Что просят — стань ей мстительным врагом.[38]

Устрой гордячке встряску поделом,

Взгляд опусти её высокомерный,

Что так спесив, внося в свой чёрный том

Отныне каждый шаг её неверный.

Раз для неё вся боль моя — игра,

В ответ на смех смеяться мне пора.

11

Когда ищу я мира каждый день,

Заложников упорно предлагая,[39]

Встаёт, грозя, воительницы тень,

И начата, увы, война другая.

Глас разума, иль жалость отвергая,

Она мне передышки не даёт,

Бесчувственно добычу настигая —

Жизнь жалкую мою среди невзгод.

И эту жизнь, чтоб снять печалей гнёт,

Я б отдал ей — пусть не гневится боле,

Но взявши плеть, ко мне она идёт:

Не убивать, заставить жить в неволе.[40]

Пройдут все муки, стихнет каждый бой,

Но не мои — их не унять мольбой.

12[41]

Однажды я просил у милых глаз

Немного передышки вдохновенной,

Своих врагов притворных не боясь,

Что соблазнить хотят меня изменой.

И вот я без оружия, смиренный;[42]

Но из своей засады тайных чар,[43]

Что порождает вид её надменный,

Они в меня направили свой жар.

Я слишком слаб принять такой удар,

И отдаюсь безропотно в их руки,

Но с этих пор, под гнётом всяких кар,

В тугих цепях испытываю муки.

От глаз твоих я знал одну беду,

И жалуюсь, и правосудья жду.

13

В её осанке, стройной и надменной,

Когда лицо подъято в небеса,[44]

А веки вниз опущены смиренно,

Особенная радует краса.

На землю-мать глядят её глаза, —

Покорность и величье в них струится,

Когда в душе вещают голоса,

Что красота ко праху возвратится.[45]

Всё низкое презрит она царицей,[46]

И жаждет света горней высоты,

Топча земли отвратную темницу,

Что тащит в грязь небесные мечты.[47]

Ты всё ж мне подари смиренный взгляд,

И он тебя возвысит во сто крат.

14[48]

Мои войска, вернитесь, чтоб опять

Готовить вами снятую осаду:

Позор, когда испуганная рать

В отпоре лёгком встретила преграду.

Сей грозный замок можно взять в блокаду

Лишь мощью, то не хилый бастион;

Надменный ум, с кем в битве нету сладу,

Не будет первой битвой устрашён.

Вперёд, войска! мой храбрый легион,

Ей в сердце направляй со страшной силой

Страданье, скорбь, тревогу, клятвы, стон:

Все средства, чтоб унять гордыню милой.

Коль тщетно всё, тогда умри пред ней,

Хваля её в агонии сильней.

15[49]

Усталые купцы, ну что за страсть

Из-за наживы — своего кумира —

Сокровища обеих Индий[50] красть,

Напрасно вдаль плывя под шум Зефира?[51]

В моей любимой все богатства мира,

Что каждый в отдалении искал:

Её глаза — блистание сапфира,

А губы — драгоценный красный лал.

Вот зубы — жемчуг, редкостный овал,

Слоновой кости лоб, где брови-луки,

Отливы прядей — золота накал,

И серебро — прекраснейшие руки.[52]

Но лишь дано немногим созерцать

Её души безгрешной благодать.

16[53]

Однажды необдуманно узрел

Я вечный свет в глазах моей любимой:

Пока мне восхищеньем сердце грел

Её прекрасный взгляд неотразимый.

Но в тех в зрачках кружился, еле зримый,

Крылатых купидонов легион:

И кто на них смотрел неустрашимо,

Был стрелами блестящими сражён.

Один амур, стрельбою увлечён,

Прицелился мне в сердце,[54] словно в птицу,

Но вдруг стрелу, что зло направил он,

Сломала блеском глаз своих Юница.

Коль не она — убил меня б тот лук,

А так я избежал смертельных мук.

17[55]

Лик Ангела! Ты создан, величавый,

Искусства посрамить смущённый вид,[56]

Никчёмную его принизив славу.

Какая кисть тебя изобразит?

Хотя художник, выбрав колорит,

Рукой умелой пишет в напряженье,

Он с дрожью восхищённою творит,[57]

Внося в чудесный облик искаженья.

Прелестный взгляд — любовных стрел скольженье,

Улыбки жар — погибель для сердец,

Красивые и гордые движенья

Не выразит ни кисть, и ни резец.

Нужна небесных гениев рука,

Дабы сей лик прославить на века.

18[58]

Кареты постоянною ездою

Стирают сталь ободьев у колёс;

И капли непрерывной чередою

Кремень твердейший точат иль утёс.[59]

Лишь мне невмочь смягчить потоком слёз

Ей сердце, ледяное до предела,[60]

Чтоб плач мой до неё всю скорбь донёс,

И боль мою она бы пожалела.

Молю! — её приказ: «актёрствуй смело»,

Рыдаю! — говорит: «слеза — вода»,

Вздыхаю! — слышу: «мастер ты умелый»,

Стенаю! — смех звучит её тогда.

Молю, стенаю, плачу — всё напрасно,

Она как сталь или кремень бесстрастна.

19[61]

Труба кукушки, вестницы весны,[62]

Пропела трижды юности влюблённой,

Что из лесной явился глубины

Их царь любви[63] с цветочною короной.

И птичий хор в чащобе отдалённой

Сладчайший гимн любовникам поёт;

Леса им вторят трелью отражённой,

Как будто зная смысл весёлых од.

Но та, чей голос долго ждал Эрот,

По-прежнему упорствует в молчанье,

Не подчиняясь зову этих нот, —

Что ей кукушки тщетные посланья.

Коль, слыша их, она не влюблена,

Амур, тогда мятежница она.

20[64]

Я тщетно жду любезности от милой,

Склоняясь с кротким сердцем перед ней,

Хоть выю мне ногой она сдавила,

Топча во прахе жизнь мою сильней.

Но даже Лев, владыка всех зверей,

Господствуя и правя на равнине,

Не пожирает в гордости своей

Ягнёнка, что дрожит при властелине.[65]

Увы, она лютей в своей гордыне,

Чем Лев и Львица,[66] если без стыда

В крови невинной плавает отныне,

И слава ей — жестокость и вражда.

Прекраснейшая, разве в том величье,

Чтоб кровь пролить смирившейся добыче.

21[67]

Умение Природы иль Искусства[68]

Смешало так черты её лица,

Что кротость и гордыня — оба чувства

В её красе пленяют без конца?

К своей любви влечёт она сердца

Приятностью и вежливостью взгляда,

Но похоти нечистой подлеца

Поставит взором крепкую преграду.

Вершить свой суд она глазами рада.

Посмотрит гневно — жить я не могу,

С надеждой взглянет — мне уже награда:[69]

Улыбки жду я, хмурости бегу.

Искусству взглядов сих я ученик,[70]

Хотя его не вычитал из книг.

22[71]

В день благостный молебствий и поста[72]

Все люди к Богу обращают лица;

И я готов на празднике Христа

Моей святой прелестнице молиться.

Я храм в душе построил,[73] где хранится

Её чудесный образ неземной,

И день, и ночь он как жрецу мне снится,[74]

Что верой не прельщается иной.

Алтарь воздвиг я в счастье ей одной,

Чтоб гнев её смягчило покаянье,

И сердце, в жертву отданное мной,

Я сжёг в огне чистейшего желанья.

Храни его, богиня, средь своих

Реликвий только самых дорогих.

23[75]

Как Пенелопа ради Одиссея,

Дабы в обман поклонников ввести,

Днём белый саван ткала в гинекее,

Чтоб ночью всю работу расплести.

Так и моя Девица обрести

Смогла сей навык: и мои желанья,

Что плёл все дни я — быть у ней в чести, —

Она мгновенно губит нежной дланью.

Как мне закончить начатые ткани?

Не приносить их милой в свой черёд!

Ведь взглядом рвёт она, что ткал я ране,

А словом — что сплетал я целый год.[76]

Я, как Паук,[77] сплетаю паутину,

Что ветерок, сорвав, несёт в пучину.

24

Когда я зрю её красы блаженство:

Неповторимость тела и лица,

То в них я чту природы совершенство[78]

И восхищаюсь мастерством Творца.[79]

Когда ж она терзает без конца

Меня лучом сияющего взора,

Невольно превращая в мертвеца,

Я вижу — это новая Пандора.[80]

Кого решили боги для раздора

С небес на землю грешную послать,

И где для нечестивцев очень скоро

Она должна бичом жестоким стать.

С тех пор как ты — мой бич, молю я, грешный,

Меня карай ты нежно и утешно.

25

О сколько мне слабеть и умирать,

Не видя окончания страданий,

Измучивать себя и изнурять,

Меж страхом и надеждой жить в капкане.

Позволь же мне достигнуть смертной грани

Одним ударом гордости твоей:

Зачем терзать мне душу, как и ране,

Той властью, что терпел я столько дней.

Но ежели душою ты добрей,

И явишь, наконец, ко мне участье,

Все беды и мучения страстей

Я радостно приму зароком счастья.[81]

26[82]

Хочу сильнее муки претерпеть,

Дабы вкушать одно блаженство впредь.

Мила нам Роза, но кусты колючи,

Мил Можжевельник, но, увы, остёр,

Мил и Шиповник, но шипы в нём жгучи,

Мила нам ель, но груб её убор.

Мил Кипарис, но всё же толстокор,

Мил и орех, но горечь в ядрах скрыта,

Мил и ракитник, только кисел сбор,

Мила нам Моли,[83] только ядовита.

Так с горечью повсюду сладость слита,[84]

Но тем она желаннее для нас:

Всё, что легко досталось нам — забыто,

И ценность потеряло в тот же час.

Принять я должен малые напасти,

Что мне дадут негаснущее счастье.[85]

27[86]

Ты почему, красавица, надменна?

Смотри, вся слава мира — пыль и прах.[87]

И ты не избежишь в могиле тлена,

Хоть мыслей этих нет в твоих мечтах.

Прелестный идол в пёстрых покровах

Прекрасной плоти скинет одеянье:[88]

И позабудут в будущих веках

Ему дарить восторг и почитанье.

Не будет о тебе упоминанья,

Никто не спросит про твою красу:

Лишь этот стих — бессмертия даянье,[89]

Что с болью я тебе преподнесу.

Зачем о бренном вся твоя гордыня,

Лелей, что вечность даст тебе отныне.

28

Лист лавра,[90] что ты к платью прикрепила,

Мне дал надежду — твой смягчится взор:

Ведь этот символ мне судьба вручила,

И ты ко мне склонишься с этих пор.

О, лавра мощь, души моей задор,

Наполни грудь ей сладостным влеченьем:

Пусть вспомнит гордость девы (как укор),

Кому те листья стали облаченьем.

Отвергла Дафна Кинфия с презреньем,

На фессалийский берег[91] прибежав:

И боги помогли ей с отомщеньем,

В лавр превратив её среди дубрав.

Не убегай от Феба вновь и вновь,

Лелей его и лавры, и любовь.

29

Глянь! Как с презреньем гордая девица

Мой смысл невинный портит без конца,

И лавром, что вручил я ей, стремится

Пленить меня, несчастного глупца.

Она рекла: героям для венца

Сей нужен лавр[92] — победам их награда,

А также украшает он певца,

Что славит эти подвиги балладой.

Так пусть она, коль победить ей надо,

Во мне увидит верного раба,

Её триумф — моей душе отрада,

И славу ей споёт моя труба.[93]

На голову взложу ей лавр нетленный,

И расхвалю её по всей вселенной.

30[94]

Любимая — как лёд, а я — сгораю:

Так почему мороз тот неземной,

От страсти пылкой силу не теряя,

Крепчает от мольбы моей одной?

И почему-то жар гигантский мой

Она не сдержит холодом сердечным,

Коль я накрыт кипящею волной,[95]

И ощущаю пламя бесконечным?

Равно то диво чудесам предвечным —

Огонь, что не растопит крепкий лёд,

И лёд, что став таким бесчеловечным,

Огонь чудесным образом зажжёт.

У кротких душ любовь — большая сила.

Она закон природы изменила!

31[96]

Ах, почему девице столь надменной

Дала природа чудо красоты?

Ведь гордость искажает дар бесценный,

И портит грациозные черты.

Клыки как дар природы (знаешь ты!)

Даётся львам для травли кровожадной,

Дабы других зверей загнать в кусты

В своей ужасной ярости нещадной.

Зато моей гордячки облик ладный

Наносит, искушая, больший вред.

Своих рабов тиранить ей отрадно,

И видеть на руках кровавый след.

Но знай она, что смесь красы с гордыней

Есть зло, то не была б жестокой ныне.

32

Кузнец в огне пылающего горна

Твердейшее железо размягчит,

И молотом бия его упорно,

Придаст ему какой угодно вид.

Но мой огонь её не победит,

Нельзя смягчить в ней сердце крепче стали;

И ум её, столь твёрдый, как гранит,

Лишь наковальня для моей печали.

Чем дольше я стою пред ней в запале,

Тем больше та гордячка холодна;

И более упорно, чем в начале,

Куёт мои стенания она.

И что потом? Мне пеплом стать, сгорая,

Ей — мёрзлым камнем[97] без конца и края.

33

Я тем нанёс огромный вред своей

Любимой и святой Императрице,[98]

Что не закончил «Королеву фей»,

И Ей хвала не удесятериться.

Хотя, Лодовик,[99] те писать страницы —

Моё призванье, сей обширный труд

Одним умом, увы, не завершится,

И потому для всех он будет худ.[100]

Но лишь второго разума сосуд

Снести поэмы тяжесть даст мне силы,

Ведь голову мою страданья жгут —

Гордыня милой дух мой исказила.

Пока она горда, мне дай покой,

Иль грудью пылкой награди другой.

34[101]

Сквозь Океан широкий и могучий

Плывёт корабль,[102] доверившись звезде.

Но если скроет шторм её за тучей,

Корабль несётся слепо по воде.

Так я лучи звезды своей нигде

Не видя за густыми облаками,

Бреду во тьме, в тревожащей среде,

Опасными и грозными путями.

Но верю,[103] что расстанусь со штормами,

И жизни путеводная звезда,

Моя Гелика,[104] яркими лучами

Мне грусть развеет мрачную тогда.

До той поры хожу во мраке я,

В задумчивости скорбь свою тая.

35

Мои глаза, голодные от страсти,

На мук своих виновника глядят,[105]

Не насыщаясь, коль его в злосчастье

Имея — чахнут, потеряв — скорбят.

Жизнь без него для них — жестокий ад,

Его имея — взор в него вперили;

И как сгубил Нарцисса тщетный взгляд

(Его же),[106] так я нищ от изобилья.[107]

Мои глаза питает без усилья

Прекрасный вид, не зримый до сих пор —

Им то отвратно, что они любили,[108]

На что теперь они не бросят взор.

Вся слава мира для меня напрасна:

Она — как тень, лишь милая — прекрасна.

36[109]

Конец увижу ль горестям моим,

Иль будут вечны лютые мученья,

Когда я чахну, слабостью томим,

Не зная ни покоя, ни спасенья.

Как отыскать пути успокоенья,

С её очами заключить завет:

Ведь каждый день их гордое презренье

Приносит мне обилье страшных бед.

Но показав жестокость, ты вослед

Подумай, как немного в этом славы —

Убить, презрев, того, кто есть поэт,

Кто жизнь твою прославит величаво.

Смерть эта быть оплаканной должна,

И всеми будешь ты осуждена.

37

С таким коварством локоны златые[110]

Она покрыла сеткой золотой,[111]

Что не узнать, где волосы густые,

А где покров из золота витой?

Иль слабый взгляд, что смотрит с прямотой,

Ей хочется поймать в силок злачёный,

И хитростью пленить ловушкой той

Разбитые сердца[112] в груди влюблённой?

Мои глаза! на сей капкан плетёный

Вы безрассудно не глядите впредь:

Ваш взор, её тенётами пленённый,

Не выпустит лукаво эта сеть.

Те, кто свободны, явно бестолковы,

Коль жаждут, хоть златые, но оковы.

38

Когда толпой жестокой Арион[113]

Был брошен в моря жадные пучины,

Он музыкой кифары был спасён:

Чаруясь ей, его несли дельфины.

Моей же грубой лирой слух невинный

Я не пленял, да и теперь не смог

Сдержать в любимой ярости лавины,

Иль скрыться на Дельфине от тревог.

На жизнь мою, забрав её в залог,

Она глядит небрежно и надменно:

Хоть может только словом (как итог)

Спасти мне жизнь, или убить мгновенно.

Ты лучше будь хвалимой за любовь,

Чем проклятой, пролив безвинно кровь.

39

Улыбка-сладость, дочь Любви Царицы,[114]

Тебе богиня-мать дала свой пыл,

Смирявший Зевса[115] гнев, когда десницей

С перунами он всем богам грозил.

Сей навык твой невинный стал мне мил,

Когда прогнав печаль сияньем мая,

Истомой нежной он меня пронзил,

И ожила душа моя немая.

Её безумством горним наполняя,[116]

Меня в экстаз ввергаешь ты с тех пор,

И муки сердца сладкой негой Рая

Мне исцеляет твой блаженный взор.

Отныне я его вкушаю с жаром,

Он слаще, чем амброзия с нектаром.[117]

40[118]

Как ласково цветёт её улыбка!

Чему же уподобить сей расцвет,

Когда в тени ресниц, дрожащих зыбко,

Сто Граций[119] посылают мне привет?

Мне кажется, я вижу яркий свет:

В июльский полдень солнце так искрится,

Когда гроза стихает, и в просвет

Глядит его живящая зеница.

На тонкой ветке радостная птица,

Забыв испуг, трезвонит песни в лад;

Из логова опять выходит львица,

И к свету поднимает хмурый взгляд.

Так сердце, что истерзано штормами,

Встречает луч, не скрытый облаками.

41[120]

Что вызывает, воля или нрав,

Её жестокость к недругам смиренным?

Нрав можно изменить, беззлобной став,

А волей запретить свирепость к пленным.

Но если волей с нравом, столь надменным,

Влюблённым нанесёт она удар,

Их горем наслаждаясь неизменным,

Напрасен красоты ей чудный дар.

Пустая гордость этих дивных чар

Для тех несчастных — ложное обличье:

Кого спалил любви бесплодный жар,

Теперь её ничтожная добыча.

Прекраснейшая! всё же не должна

Краса такая быть посрамлена.

42[121]

Любимая, что так черства ко мне,

Терзая больно, всё же мне по нраву,

И чем сильней скорблю я в тишине,

Тем больше пью любовную отраву.

Я не хочу (желанья тщетны, право)

Избавиться от пыток навсегда,

Но сердце ей в залог отдам по праву,

Ликуя в милом рабстве все года.

Приятно ей — пусть свяжет без труда

Мне сердце цепью твёрдой, неразрывной,

Чтоб ветреных амуров череда

Не совращала страстью неизбывной.

Лишь не позволь ей быть жестокой впредь,

Не дай мне раньше срока умереть.

43[122]

Молчать, иль говорить мне, коль придётся?

Заговорю — в ней гнев кипит взрывной,

Смолчу — моё же сердце разобьётся,

Иль захлестнётся желчною волной.

Тиранство то — глумиться надо мной,

Сковав язык и сердце мне в гордыне,

Чтоб я без слов, без мысли потайной,

Как пень тупой погиб в своей кручине.

Но сердце научу я, как отныне

Благое дело молча защищать:

И взгляду подскажу, как в благостыне

Её глазам письмо любви читать.[123]

В нём разберёт умом глубоким скоро

Она и страсти сердца, и укоры.

44

Когда герои славные Эллады

Устроили в гордыне дерзкий спор,

Забыв о Золотом Руне, — усладой

Своей игры Орфей унял раздор.[124]

Зато в гражданских войнах на измор,

Что супротив себя веду я страстно,

Все чувства бьются так, что до сих пор

Ни ум, ни навык их сдержать не властны.

Ведь я своею лирою несчастной

Так умножаю злость моих врагов,

Что пыл страстей и скорби ежечасно

Меня в сраженье новом бить готов.

Чем больше жду я мирного исхода,

Тем злобней их становится природа.

45

Зачем в чистейшем зеркале своём[125]

О дева, зришь ты облик свой прелестный?

Ведь ты внутри меня скорей, чем в нём,

Свой истинный портрет увидишь лестный.[126]

В моей душе есть образец чудесный,[127]

И не доступный для земных очей:

Идея красоты твоей небесной,[128]

Бессмертной каждой чёрточкой своей.

Когда б её не сделали тусклей

Твоя жестокость и мой дух печальный,

Твой дивный лик мог быть ещё милей,

Светлей и чище, чем ручей кристальный.

И коль себя во мне увидишь ты,

Не омрачай своей же красоты.

46

Когда прошёл свиданья краткий час,

Меня краса отправила в изгнанье,

Но мне велит небесной бури глас

Остаться вопреки её желанью.

Кому мне подчиниться без страданья?[129]

Что лучше мне, то знают небеса,

Но с нижним небом спорить — наказанье,

Мной правят бессердечные глаза.[130]

Вы зрите, небеса, мои печали,

Так пусть же ваша скроется гроза;

Удар двойной я вынесу едва ли,

Коль всех штормов нагрянет полоса.

Ни у кого снести не будет силы

Те бури, что летят ко мне от милой.

47

Не верь глазам с предательской улыбкой,

Не изучив обман их до конца:

Так золотой крючок от глупой рыбки

Хитро скрывает чешуя живца.[131]

Улыбкой льстивой слабые сердца

Краса к себе влечёт гордыней злою,

И каждого несчастного глупца,

Поймав, съедает с радостью большою.

Пока она кровавою рукою

Их бьёт, её улыбчив дивный взгляд,

Внушив своей жестокою игрою,

Что смерти боль им слаще всех услад.

Сильны те чары, в нас рождая мненье,

Что в жизни — боль, а в смерти — наслажденье.[132]

48[133]

Листок невинный, ты жестокий гнев

Её принял, когда тебя надменно

Она, всех просьб твоих не рассмотрев,

В огонь швырнула жертвенный мгновенно.

Не заслужил ты участи презренной,

Еретикам такая смерть под стать;[134]

Ведь ты принёс не ересь, не измену,

Хотел благое дело защищать.

Меня, кто стал беспечно возвещать

О тяжких муках сердца поневоле:

Но слушать не хотелось ей опять

Те жалобы мои о смертной боли.

Будь жив ты вопреки ей много лет,

И славь её, хоть примешь зло в ответ.

49[135]

Прекрасная жестокость![136] Силой глаз

Своих сражаешь ты в одно мгновенье.

Знай, милосердье — мощи той алмаз,

И слава не в убийстве, а в спасенье.[137]

И если ты находишь наслажденье,

Являя гордо мощь своих очей,

Не тронь того, чья жизнь — к тебе почтенье,

Но лишь врагов ты грозной силой бей.

Пусть ощутят они её сильней,

Как Василиск[138] рази их властным взглядом,

Но милостью того дари своей,

Кто пал у ног твоих смиренно рядом.

Тобой дивиться станет мир втройне,

Ведь будешь жить ты, жизнь даруя мне.

50[139]

Болезнью истомился я двойной,

От ран сердечных и страданий тела,

Тут лекарь зелье вынул предо мной:

Недуг телесный вылечу умело!

Тщеславию, сказал я, нет предела:

Вся суть в несчастьях духа и ума;

Не сердце ль телом ведает всецело?[140]

И правит им, как хочет, без ярма.

Ты снадобьем, живительным весьма,

Лишь приведи больное сердце в чувство,

Тогда из тела хворь уйдёт сама:

Но здесь бессильно медиков искусство.

О, ты, моей всей жизни Врач и Друг,

Начни лечить сердечный мой недуг.

51[141]

Для статуй, что прекрасней всех на свете,

Брал твёрдый мрамор скульптор неспроста:

Дабы не исчезала за столетья

Великих монументов красота.

Но я, в любви святая простота,

Зачем тогда порочил твёрдость милой?

Ведь славилась всегда победа та,

Что к нам через упорство приходила.

Нет твёрдости, какую б не смягчило

Желание любви и чистых нег:[142]

Сломлю я стойкость девы нежной силой,

И сердце станет крепче в ней навек.

Чтоб ею овладеть, терплю я боли,

Владея — буду счастлив много боле.

52

Я часто от неё иду домой,

Как воин, потерпевший пораженье,

Попавший в плен, унылый и немой,

Без верного щита и снаряженья.

Я сам себя пленяю в униженье,

Дабы скорбеть от боли[143] в тишине:

Любимой изгнан я без снисхожденья,

И ослабев, забылся в полусне.

Пусть мысль о тщетной радости во мне

Не смеет облегчать мои страданья,

Но мрак тоски с презреньем наравне

Питает каждый день мои терзанья.

Разлука с ней — моя епитимья,[144]

Увижусь с ней — с наградой буду я.

53

Пантера, что своей пятнистой шкурой

Зверей влечёт, но взглядами страшит,

В кустах скрывает злобный блеск прищура,

Как только поохотиться решит.[145]

Так милая красой своих ланит

Со мною забавляется нещадно:

Она меня к погибели манит,

Не одаряя милостью отрадной.

Позор, коль взгляд такой богини ладной,

Что мир собой украсить прибыла,

Приманкой стал охоты кровожадной —

Добро стыдится быть орудьем зла.

Лишь милосердье с красотой согласно,

И в их Творце мы это видим ясно.[146]

54[147]

В Театре мира[148] милая моя,

Как будто Зритель праздный и ленивый,

Глядит, как в пьесе жизни прячу я

Тревожный дух под маской прихотливой.

Когда я полон радости шумливой,

Комедиант я, весел мой настрой;

Но коль охвачен горестью тоскливой,

Стенаю, как трагический герой.

Она следит бесстрастно за игрой,

Что в ней пока никак не отзовётся:

Смеюсь — глумится; я в слезах порой —

С упорством сердца надо мной смеётся.[149]

Что ей мой стон и мой весёлый вид!

Не женщина — бесчувственный гранит.[150]

55

Когда я созерцаю красоту

И бессердечность милой ежечасно,

Я б отыскать хотел стихию ту,[151]

Что создала жестокость столь прекрасной.

Земля? — как небо мысли девы ясны,

Вода? — огнём любовь любимой жжёт,

Иль воздух? — нет в ней лёгкости опасной,

Огонь? — увы, её желанья — лёд.

Быть может, Элемент сей — небосвод,[152]

Создавший деву столь бесчеловечной:

Ведь небо гордый взор её влечёт,

А ум её безгрешней выси вечной.

Коль к Небесам приравнена она,

Быть милосердной,[153] как они, должна.

56[154]

Прекрасна ты, но зла и беспощадна,

Ты, как Тигрица, жалости чужда,[155]

И слабого оленя кровожадно

Терзаешь на охоте без труда.

Прекрасна ты, но мстительно горда,

Как буря, ты склоняешь ниц дубровы,

И древо одинокое тогда

Раскалываешь молнией громовой.

Прекрасна ты, но в твёрдости сурова,

Ты — как скала средь яростной волны,

Где от удара тонет бриг торговый,

И крики о спасении слышны.

Я — тот олень, то дерево, тот бриг,

Кого ты губишь, рушишь, топишь вмиг.

57

Мой милый воин, к нам придёт ли мир?[156]

Пора с войной покончить нежеланной.

Мне тяжко выносить твоих секир

Губительный удар и непрестанный.

Я ослабел, меня терзают раны,

То диво, что я жив ещё сейчас:

Ведь сердце мне пронзили в сечи бранной

Сто тысяч стрел твоих жестоких глаз.

И вновь в меня ты целишь всякий раз,

И славу ищешь в дерзостном сраженье.

Но принесёт ли славу смертный час

Того, кто подарил тебе служенье?

Даруй же мир, и стань ко мне добрей:

И раны заживут мои быстрей.

58 (К ней, слишком уверенной в себе)[157]

Уверенности нет, что слабой плоти

Достаточно всегда себя самой:

Коль в том она уверена оплоте,

Объята будет скоро смертной тьмой.

Вся плоть слаба,[158] и силою живой,

Как пузырёк воздушный скоротечна;

Бич времени[159] и случай роковой

Погубят славу гордую навечно.

Богат ли, мудр, силён, красив — беспечно

Кто встал в самоуверенной хвале

На высшую ступеньку, тот, конечно,

Падёт[160] с неё: всё бренно на земле.

Краса моя, ну чем тебе гордиться?

В себя столь сильно верить — не годится.

59

Втройне счастлива[161] дева, чей оплот

В себе самой, чьё сердце неизменно:

Кого и лучший мир не увлечёт,

Кто не боится худшего смятенно.

Вот так корабль надёжный[162] режет пенный

Сердитый вал, и держит курс прямым,

Ни в шторм не поменяв его мгновенно,

Ни ясным днём, обманчивым таким.

Кто так уверен, тот невозмутим:

Что зло врага! что друга одобренье!

Она горда могуществом своим,

И никому не знает подчиненья.

Ей счастье — жить, уверовав в себя,

А я наисчастлив, её любя.

60[163]

Те, кто познал вращенья сфер небесных,

Отметили для каждой из планет

Года движенья в циклах полновесных:

Так в круге Марса — шесть десятков лет.[164]

Когда ж во мне своей планеты свет

Зажёг крылатый бог,[165] в моей судьбине

Длинней был целый год любовных бед[166]

Тех сорока, что прожил я доныне.

Так был рассчитан по любви доктрине[167]

Сорокалетний Купидонов круг,

Где чах я и томился, как в пустыне.

Чтоб следующий год прошёл без мук,

Любви Планета,[168] сократи свой путь,

Иль век мой сократить не позабудь.

61[169]

Чудесный образ красоты Творца,[170]

Мою святую, мой Кумир бесценный,

Не стану упрекать я без конца

Своим стихом в жестокости надменной.

Та дева Божьей силою священной,

Как Ангелы, на небе рождена,

Воспитана Святыми несомненно,

Дарами их украшена сполна.[171]

Зари сиянье, радости весна,

Луч света, приводящий в восхищенье!

Не в этом ли причина, что она

Питает к страсти низменной презренье?[172]

Сей горний вид скорей должны мы чтить,

Чем жалкою любовью обольстить.

62[173]

Усталый год свой путь окончил ныне,

Явился новый — круг свой совершать:

Погожим утром он в своём почине

Блаженство нам сулит и благодать.

Так пусть и мы, премене сей под стать,

Изменим наших мыслей образ прежний,

Все прошлые грехи отправим вспять,

И все проступки жизни многогрешной.

И с новогодней радостью поспешной

В унылый мир придёт отрадный луч,

Дабы исчезнул бури мрак кромешный,[174]

И красота явилась из-за туч.

И ты, Любовь, взбодрись весёлым словом,

Спеша от старых бед к восторгам новым.

63[175]

Я после бури долгой и унылой,

Что породила пагубно во мне

Страх и смятенье пред смертельной силой,

Бросая барк мой в бешеной волне,[176]

Увидел берег Счастья в тишине,

Сулящий мне пристанище благое:

Земля чудес, богатая вполне

Пленительною прелестью живою!

Как счастлив тот, кто мира и покоя

Достигнуть может[177] в радости своей,

Что даже наслажденье небольшое

Лишит его страданий и скорбей.

И боль, и горе — только краткий миг,

Коль ты блаженства вечного достиг.

64

Её уста лобзая[178] (что за диво),

Подумал я, что весь цветочный сад[179]

Свой тонкий аромат послал игриво

В чертог влюблённой девы для услад.

У губ её Левкоя аромат,

У щёк румяных — Розы красноликой,

Чело дышало, словно цинний[180] ряд,

Глаза — раскрытой сладостной Гвоздикой,

Корсаж чудесный — свежей Земляникой,

А шея — Водосбором голубым,

Грудь — Лилией без лиственной туники,

Соски — цветком Жасмина молодым.

У тех цветов прелестный запах ранний,

Но дева всех цветов благоуханней.

65

Любимая, твоё сомненье тщетно,

И ложен страх свободу потерять.

Одну свободу сменят две ответно,[181]

Ведь рабство не всегда цепям под стать.

Благой любви оковы — благодать,

В них зло и принужденье не таится:

Не будет в клетке плен свой ощущать,

Поя рулады ласковая птица.

Ни ссоры, и ни гордости десница

Союз двух верных душ не разорвёт,

Но правда и взаимность будут литься

На раны нам бальзамом круглый год.

И в медной башне[182] ждёт восторг блаженный,

Где вера возведёт чертог священный.[183]

66

К тем благам, что пролили Небеса

Тебе благословенной щедрой дланью,

Добавилась бесчестия роса:

Любовь ты даришь скромному по званью.

Зачем же ты, чьи дивны дарованья,

Кто ни меж смертных пары не нашла,

Ни средь Небес, где высшие созданья,

Столь низкую ступеньку заняла?

Но ждёт тебя преславнее хвала,

Чем если бы ты ровней принцу стала,

Ведь выявит моя густая мгла

Сильней твой свет, рождённый изначала.[184]

А восприняв мой отражённый луч,

И свет твой станет более могуч.

67[185]

Как после утомительной погони,

Когда за дичью, ускользнувшей вдруг,

Следит охотник на тенистом склоне,

И тяжко дышат гончие вокруг.

Так после тщетных гона и потуг,

Когда мне отдых — лучшая награда,

Вернулась лань на тот же самый луг,

Испить воды в ручье ближайшем рада.

Столь кроткого не чувствовал я взгляда,

Она ждала бесстрашно среди трав:

Я дрожь её рукой унял с усладой,

К себе, с её согласья, привязав.

Мне странно видеть, лань, что так пуглива,

Безвольно покорилась всем на диво.

68

В сей день,[186] Начальник жизни[187] всеблагой,

Ты, над грехом и смертью торжествуя,[188]

Пройдя сквозь ад,[189] вернулся в мир людской,

И плен пленил, спасенье нам даруя.[190]

Сей день мы начинаем с «Аллилуйя»,

Так дай нам, за кого Ты был распят,

Заветной кровью смыть наш грех,[191] ликуя,

И счастьем наслаждаться без преград.

Твоя любовь для нас ценнейший клад,

Тебя мы любим также, вновь и снова,

А коль Ты заплатил за всех стократ,[192]

Друг друга мы всегда любить готовы.

И нам любить, родная, явлен срок:

Любовь — заветный Господа урок.[193]

69[194]

Античный воин действовал с умом,

Когда он свой Трофей воздвиг умело,[195]

Расхваливая в надписи на нём

Свою победу и свой подвиг смелый.

Как мне создать трофей непотускнелый,

Чтоб на него для памяти занесть:

Я покорил любимую всецело,

Награда мне — любовь, невинность, честь.

Уже мой стих обет бессмертью есть,

Он для любимой — памятник нетленный,[196]

А для потомков он — благая весть,

Чтоб каждый восхитился, удивленный.

Я дивную добычу захватил,

Вложив и долгий труд, и много сил.

70

О, ты, Весна, герольд царя любви![197]

В твоём гербе — роскошные розетки[198]

Из всех цветов, скорей их нам яви,

Раскрашенные в чудные расцветки.

Потом лети туда, где на кушетке

Любимая в чертоге зимнем спит;

Скажи ей, дни блаженства крайне редки,

Пусть ловит их за прядь и не глупит.[199]

В порядок приведёт свой сонный вид,

Дабы идти с Эрота дивной свитой,

А кто её в любви не укрепит,

Наказан будет, всеми позабытый.

Пусть милая спешит, пока юна,

Ведь дней прошедших не вернёт она.

71

Как рад я твою вышивку узреть,

Где ты — Пчела, а я — Паук опасный,

Что затаясь, плетёт в засаде сеть[200]

И ждёт свою добычу ежечасно.

И правда, ты — в ловушке сей прекрасной,

Ты поймана в любовные силки:

Твой милый враг сковал тебя всевластно,

Не улетишь, ведь узы те крепки.

И как в свой труд вплела ты лепестки

Лесных цветов и розы ароматной,

Так и свою темницу облеки

Восторгом дивной неги многократной.

Пусть все забудут о вражде былой

Меж Пауком и кроткою Пчелой.

72[201]

Когда мой дух, расправив дерзко крылья,

Взлетает в мыслях к чистым Небесам,[202]

То бренность тянет вниз его усилья,

Назад к земным надеждам и мечтам.

Где высшей Красоты он видит храм —

Небесного сиянья воплощенье;[203]

Влеком приманкой сладостною там,

Он забывает горнее паренье.

И слабое моё воображенье,

Испив блаженств и радостей до дна,

Не к небесам другим являет рвенье,

Но жаждет милой угодить сполна.[204]

Влюблённым благодати нет иной —

Блаженство Неба в жизни их земной.

73[205]

Моё же сердце мною пленено.

Хоть никому оно не подчинится,

Твоих волос златистое руно

Зовёт его разбить свою темницу.

Как на руке у нас находит птица

Зерно, и подлетает без забот,

Так сердце, что от глаз твоих кормиться

Привыкло, снова к ним стремит полёт.

Пусть у тебя в груди оно живёт,

В сей нежной клетке, став рабом навечно:

И, может быть, с восторгом воспоёт,

Тебя, хваля бессчётно, бесконечно.

Ты можешь не раскаиваться в том,

Что грудь твоя — ему желанный дом.

74

Счастливцы буквы, лишь впервой сложилось

Искусно имя славное из вас:

Оно мне трижды подарило милость,

Навеки осчастливив каждый раз.

От первой жизнь обрёл я в добрый час —

Моё из чрева матери[206] рожденье;

Вторая — Королева, чей указ

Мне дал богатство, честь и положенье.

А третья — жизни тяжкой украшенье —

Моя любовь, что дух мой подняла

Из праха: ей за это — прославленье

Средь всех живых и лучшая хвала.

Живите вечно, три Елизаветы,[207]

За три прекрасных дара мной воспеты.

75

На отмели чертил я имя милой,

Но волны смыли имя за собой,

Другой рукой его я вывел с силой,

Но боль мою опять унёс прибой.

Она сказала: «Тщетною борьбой

Не обессмертить смертное, тщеславный;

И как мне сгнить положено судьбой,

Так это имя рок сотрёт злонравный».

«Нет, — я ответил, — ты да будешь славной,

Лишь низменное превратиться в прах,

Мой стих тебя причислит к богоравной,

А имя начертает в Небесах.[208]

Когда весь мир здесь смерти подчинится,

Там наше чувство к жизни возродится[209]».

76[210]

О грудь, где скрыт достоинств дивный клад,

Гнездо любви, восторгов дом чудесный,

Чертог блаженства, неги райский сад,

Святая гавань для души небесной.

Твоей восхитясь внешностью прелестной,

Мои блуждали слабые мечты,

Беспечно погружаясь в мир телесный

В погоне за добычей красоты.

И средь сосков, что так же налиты,

Как майский плод созревший, скороспелый,

Они, спустясь на крыльях с высоты,

Для отдыха расположились смело.[211]

О зависть! Ждал я так же отдохнуть,

Но столь благословен мой не был путь.

77[212]

Я видел, иль во сне, иль наяву

Стол из слоновой кости вожделенный,

Весь в яствах, и пригодный к торжеству,

Где сам Король гостит благословенный.

И там, на серебре, как дар бесценный,

Два яблока златых давно лежат,

Тех лучше, что добыл Геракл[213] небренный,

Иль тех, что Аталанты видел взгляд.[214]

В их сладость грех не влил свой мерзкий яд,

Никто их не попробовал доныне,

В свой сад перенесла плоды услад

Сама Любовь[215] из Рая, как святыню.

Коль грудь её — сей стол слоновой кости,[216]

Мои желанья — жаждущие гости.

78

Стремясь к любимой, я брожу уныло,

Как потерявший мать младой олень:[217]

Ищу места, где видел облик милый,

Что памяти моей покрыла сень.

В полях ищу следы её весь день,

Мечту найти чертог её лелею;

Хотя везде я вижу только тень,

Чертог и поле всё же полны ею.

Мой взгляд, лишь я продолжу ту затею,

Впустую возвращается ко мне;

И я, надеясь вновь увидеть «фею»,

Мечтой питаюсь тщетной[218] в тишине.

Мои глаза! искать её не надо,

Я мысленно узрю мою отраду.[219]

79[220]

Прекрасна ты — твердят мужчины страстно,

И, в зеркало глядясь,[221] им веришь ты:

Но я хвалю, что истинно прекрасно —

Твой честный ум и чистые мечты.[222]

Увы, другие свойства красоты

Вернутся в персть,[223] где блеск подвержен тленью,

И только образ вечной чистоты —

Не то, что плоть — свободен от гниенья.

Вот — Идеал: и это подтвержденье,

Что семенем небесным рождена[224]

Богиней ты от Духа, чьё творенье

Есть Красота благая без пятна.[225]

Прекрасен Дух, его прекрасны дети,[226]

Краса другая вянет, как соцветья.

80

О, дай мне после долгого скитанья

По шестикнижной Сказочной Стране[227]

Перевести тяжёлое дыханье

И отдохнуть в сладчайшем полусне.

Затем конём,[228] взбодрившимся вполне,

Покину я покой моей темницы

И напишу опять о старине,

Зажав перо старательной десницей.

До той поры дай здесь мне насладиться,

Резвиться с Музой,[229] милой петь хвалу;

И видеть горний лик моей девицы,

Что ввысь мой дух направил, как стрелу.

Но пусть моя хвала звучит скромней,

Как для служанки Королевы Фей.[230]

81[231]

Она прекрасна — резвый ветерок

Златые пряди закрутил[232] юнице,

Прекрасна, если рдеют розы щёк,

И огнь любви в очах её искрится.[233]

Прекрасна, если грудь её глядится,

Как барк с товаром ценным до борта,

Прекрасна, лишь улыбкою-денницей

Рассеяна гордыни темнота.

Но всё ж она прекрасней, лишь врата

Откроет, где жемчужины, рубины:

Её разумной речи простота —

Послание души её невинной.[234]

Всё прочее — природы дивный дар,

А речи порождает сердца жар.

82

Ты мой восторг! Как я тебя люблю!

Счастливый жребий свой благословляя,

Я о твоём несчастии скорблю:

Со мной, убогим, будешь ты — святая.

Когда б тебя всем прочим одаряя,

И здесь сияло Небо правотой,

Тебя б прославил горний ум средь рая,

Чертя свой стих на стеле золотой.

Но так как ты, сияя добротой,

Ко мне, рабу ничтожному, сердечна,

Хоть я и мал, воздаст мой дух простой

Тебе хвалу, не гаснущую вечно.

Чей звучный слог, дозволив мне взнестись,[235]

Поднимет и тебя в благую высь.

83 (повторение сонета 35)[236]

Мои глаза, голодные от страсти,

На мук своих виновника глядят

Не насыщаясь, коль его в злосчастье

Имея — чахнут, потеряв — скорбят.

Жизнь без него для них — жестокий ад,

Его увидев — взор в него вперили;

И как сгубил Нарцисса тщетный взгляд

(Его же), так я нищ от изобилья.

Мои глаза питает без усилья

Прекрасный вид, не зримый до сих пор,

Им то отвратно, что они любили,

На что теперь они не бросят взор.

Вся слава мира для меня напрасна:

Она — как тень, лишь милая — прекрасна.

84

Ни искрой похотливого огня

Не нарушай покой её священный,

Ни взглядом, сладострастье в нём храня,

Не возмущай души её смиренной.

Но лишь с любовью чистой и нетленной,

И с негой в целомудренных мечтах

Войди в её приют благословенный

Под ангельский восторг на Небесах.

И счастье заблестит в твоих очах,

Которого не смог достичь ты ране,

Но ей не говори о скорбных днях,

Что ты из-за неё провёл в терзанье.

Лишь это совершенство созерцай,

И за него судьбу благословляй.

85

Кто думает о низменном всегда,

Мою хвалу к ней называет льстивой;

Так и кукушка, слыша трель дрозда,

Вступает с нотой глупой и фальшивой.

Кто в сущностях Небес профан[237] крикливый,

Восторг иль зависть выбрать затруднён,

Пусть восхитится в зависти ревнивой,

Лишь ровней стать ей не желал бы он.[238]

В глуби души я начертал канон

Её достоинств, взяв перо златое:

И, яростью небесной побуждён,[239]

Уста наполнил сладостной хвалою.

Коль громом труб я славлю[240] мой кумир,

Восторг иль зависть должен выбрать мир.

86

Язык злорадный, словно жалом бьёт,

Как мерзкие гадюки[241] без пощады

На голове у Фурии;[242] их рот —

Источник слов, где много зла и яда.

Так пусть чума с ужасной мукой ада

Тебя сразят[243] за нрав поганый твой:

В моей любимой лжи твоей громада

Раздула угли злости роковой.

Чьи искры пусть в душе твоей лихой

Зажгут огонь, где ты сгоришь всецело,

Коль тайно замышляешь мой покой

Нарушить, и ко мне являться смело.

Тебе награда — злоба и позор.

Что мне готовил, сам пожнёшь, как вор.

87

С тех пор как разлучился я с любимой,

Я много дней провёл среди невзгод,

И, кажется, что медленно, незримо,

Ночей тянулся скорбный хоровод.

Ведь если день украсит небосвод,

Хочу, чтоб ночь сменила день тоскливый,

Когда же ночь безлунная придёт,

Возврата дня я жду нетерпеливо.

В надежде трачу время молчаливо,

Стремясь печаль той сменой обмануть,

Но снова скорбь гнетёт меня ревниво,

И кажется мне длинным краткий путь.

Мы слишком долго грусти видим лик,

Но час блаженства исчезает вмиг.[244]

88[245]

С тех пор как сбились мысли у меня,

Утратившего свет[246] и утешенье,

Брожу во тьме,[247] как ночью, без огня,

Боясь любой угрозы в треволненье.

Не вижу ничего и в ясный день я,

Когда нам не видать своих теней;

Лишь горнего луча изображенье[248]

В моих глазах теперь блестит сильней.

И я Идею вижу средь огней,

Её умом чистейшим созерцая:[249]

Мне сил придаст сиянье света в ней,[250]

Любовный голод сердца утоляя.

Пока сей блеск умом я только зрю,

Я слеп, и тело голодом морю.[251]

89

Как дикий Голубь[252] средь ветвей безлистых

О горлице исчезнувшей грустит,[253]

Моля её вернуться в песнях истых,

И ждёт, когда подруга прилетит.

Так ныне я обрёл печальный вид,

Рыдая об отсутствии любимой,

И горестно брожу среди ракит,

Стеная словно голубь, нелюдимый.

Не радостью, под Небом возносимой,

Утешусь я — мне даст покой навек

Её безгрешный облик несравнимый,

Чем восхищён и Бог, и человек.

Мой день погас, её лишённый света,

И жизнь мертва, блаженством не согрета.

[АНАКРЕОНТИКА][254]

[I][255]

В дни юности моей Эрот,

Слепой малыш, слукавил:[256]

Чтоб в яром улье взял я мёд,

Мне храбрости прибавил.

Но видя, как ужален я,

Он улетел в свои края.

[II][257]

Охотясь, зрит Диана[258] днём

Эрота, что забылся сном

У своего колчана;

Она стрелу златую в нём

Сменила на свою тайком —

И ей нанёс мне рану

Эрот, а со стрелой Эрота

Диана вышла на охоту.

[III][259]

Тайком узрел я, как прельщён,

Явился к милой Купидон,

И ей промолвил: «Здравствуй, мама!»

Я засмеялся; и смущён,

Стыдясь, покрылся краской он:

Малыш Венеру спутал с Дамой.

Ему сказал я: «Не красней,

Ошиблись многие пред ней».

[IV][260]

Раз, на коленях матери лежащий,

В дремоту впал Эрот.

Тут нежной пчёлки, яростно жужжащей,

Послышался полёт.

5 Ребёнок, сим гуденьем пробуждённый,

На пчёлку бросил взгляд:

«Тварь малая, но голос исступлённый,

И будит всех подряд.

Сердясь, она кружит затем,

10 Чтоб угрожать бесстрашно всем».

Но улыбаясь, мать ему сказала,

И в шутку, и в серьёз:

«Смотри, ты сам почти такой же малый,

С тебя такой же спрос.

15 Страдают от тебя на небе боги,

И люди на земле:

Им, спящим, досаждаешь ты в чертоге,

Подобно сей пчеле.

Ты иль жестокость отврати,

20 Иль тихо, словно лист, лети».

Однако захотел мальчишка злой

Прервать её полёт,

С беспечною отвагой за пчелой

Погнался наш Эрот.

25 Но лишь её рукою он зажал —

Ужалила пчела:

Тогда он заревел и завизжал:

«Как рана тяжела!

Кого я презирал дотоль,

30 Мне жалом причинила боль».

Бежит он прямо к матери своей

Поплакаться о горе:

Она смеётся над забавой сей,

Хотя печаль во взоре.

35 «А как же, сын мой, жгуча боль у тех,

Чьё сердце ты пронзаешь,

Наносишь раны для своих утех,

И жалости не знаешь.

Имей же состраданье впредь,

40 Не дай влюблённым умереть».

Стенающего мальчика накрыла

Она своей полой;

Как жалостно он каялся в постылой

Насмешке над пчелой.

45 Но мать ему перевязала раны,

Бальзамом умастив,

В источнике любви своей желанной

Затем его омыв.

Пусть часто пчёлы жалят нас —

50 С Венерой ждёт блаженства час.

Но вскорости шалун вернулся снова —

Его болезнь прошла:

Он посвежел, по-прежнему готовый

Надеть личину зла.

55 И вот любви стрелой остроконечной

Нанёс мне рану он:

Забыл наказы матери беспечно

Жестокий Купидон.

Теперь томлюсь я в ожиданье —

50 Уймёт ли он мои страданья.

FINIS

EPITHALAMION[261]

1

О, сведущие сёстры,[262] часто мне

Иных вы приукрасить помогали,

Кто ваших рифм достоин был вполне;

И слыша имена, что в них звучали,

5 Великая[263] не презирала лэ,[264]

Лишь радуясь хвале.

Когда ж вы от превратностей фортуны,

Любви иль смерти плакали во мгле,

Тогда звучали грустно ваши струны,

10 Учились реки с рощами у вас

Печалиться в тот час.

Но горестным словам теперь не место,

Венками увенчайтесь, чтобы вновь

Помочь мне восхвалять мою Любовь,

15 И пусть никто не выскажет протеста:

Как пел Орфей свою невесту,[265]

Так буду я свою невесту петь;

Леса ответят мне, чтоб эхом прозвенеть.

2

И прежде, чем протянет по холмам

20 Свой луч златой вселенское светило,

Изгнав ночную дымку здесь и там,

Проснитесь и в чертог ступайте к милой,

К любимой, верной горлице моей,[266]

Возрадовавшись ей.

25 Её будите, ведь уже проснулся

И шествие готовит Гименей,[267]

Вон факел ярким пламенем взметнулся,[268]

Холостяки, постройтесь быстро в ряд,

Надевши свой наряд.

30 Её будите, и оденьте споро.

Глядите! День желаемый пришёл:[269]

Не будет больше горестей и зол,[270]

Она восторг взамен получит скоро.

Пока идут все сборы,

35 Ей в утешенье вы должны пропеть,

Леса ответят вам, чтоб эхом прозвенеть.

3

Всех нимф с собой ведите, что окрест

Слышны в ручьях, морях, в лесах зелёных,[271]

Из всех соседних к ней и ближних мест

40 В своих венках прекраснейших плетёных.

Пусть для моей возлюбленной с собой

Они венок другой

Возьмут, сплетя его из роз и лилий,[272]

Связав шелковой лентой голубой.[273]

45 И пусть букетов свадебных обилье

Из всех цветов они приносят в срок —

Украсить ей чертог.[274]

И пусть тропинки, где она пройдёт,

Чтоб ноги не поранились камнями,

50 Покроют ароматными цветами,

И, словно луг, расцветят до ворот.

Закончив, ждите здесь, когда она

Проснётся ото сна.

И песню в честь неё вам надо спеть,

55 Леса ответят вам, чтоб эхом прозвенеть.

4

Вы, нимфы Мьюллы,[275] чья вода округ

Наполнена форелью серебристой,

Где много ненасытных, крупных щук,

(Форель и щуки вкусны и мясисты),

60 И нимфы озерца,[276] что заросло,

Где рыб нет как назло,

Свои власы висящие свяжите,[277]

И в водах, вашем зеркале, зело

Вы лица свои зорко рассмотрите —

65 Пусть не увидит милая на них

Изъянов никаких.

Вы, ореады, стражницы оленей,[278]

Что прячутся от хищников в горах,

Вы, кто отважно, с луками в руках,

70 Волков жестоких держит в отдаленье,

Сюда! без промедленья!

Дабы одеть невесту и пропеть,

Леса ответят вам, чтоб эхом прозвенеть.

5

Любимая, проснись! Пришла пора!

75 Покинула Заря Тифона ложе:[279]

В путь, колесница, вся из серебра!

И Феб готов[280] явить свой лик пригожий.

Чу! Слушай песни птиц — в них расцвела

Влюбленным похвала.

80 Встречают утро жаворонка трели,

Дрозды свистят ответно у ствола,

Малиновки нежнее всех запели,

Им щебетать в согласии не лень

В сей славный день.

85 Ах! милая, что спишь ты, как убита.

Пора проснуться! судя по всему,

Готовы все к приходу твоему.

Ты слышишь песнь любви сей птичьей свиты

В листве, росой покрытой?

90 Они тебе с восторгом будут петь,

Леса ответят им, чтоб эхом прозвенеть.

6

Вот милая проснулась ото сна,

Её глаза, как звёздочки сквозь тучи

Сияют ясно, ярче, чем луна

95 Иль Геспер, лучезарный и могучий.[281]

Сюда спешите, девы, во всю мочь —

Одеться ей помочь.

Сначала, Оры,[282] вы, кого родили

В Зевесовом эдеме День и Ночь,

100 Кого природой править наделили,

Кто на земле являет испокон

Порядок и закон;

Вы, три служанки Кипрской Царицы,[283]

Кто гордую красу её хранит,

105 Моей невесты столь же дивный вид

Нарядами украсьте, ведь явиться

Должна средь вас юница.

Как и Венере, ей должны вы петь,

Леса ответят вам, чтоб эхом прозвенеть.

7

110 Готова выйти милая моя,

Пусть девственницы ждут её спокойно,

Вы, юноши, девицам предстоя,

Готовьтесь встретить жениха достойно.

Наденьте самый лучший свой наряд,

115 Дню радостному в лад.

Счастливей дня, ты, Солнце, не видало,

Так подари нам ласковый свой взгляд,

Но чтоб твоё тепло не обжигало:

Не опали её лучистый лик,

120 Красы её родник.

Прекрасный Феб, весёлых Муз родитель,[284]

Коли тебя всегда я почитал,

И песнями своими восхищал,

Меня не отвергай, я твой проситель,

125 Пусть будет только этот день — моим,

А ты — царь остальным.

Тебе, владыке, гимн я буду петь,

Леса ответят мне, чтоб эхом прозвенеть.

8

Послушайте, как бардов шумный клан

130 Уже идёт к нам с музыкой игривой:

Свирель, дрожащий кроуд[285] и тимпан[286]

Звучат столь гармонично, не фальшиво.

Бьют в тамбурины девицы с утра,

Отрадна их игра,

135 Они поют, к тому же и танцуют,

Им радоваться самая пора;

По улицам юнцы летят, ликуют,

Кричат нестройно, громко (их почин),

Как будто глас один:

140 «Ио, Гимен! О, слава Гименею!»[287]

Их резкий крик до Неба достаёт

И заполняет весь небесный свод;

Народ, стоящий рядом, всё сильнее

Ей рукоплещет, и бегут валы

145 Великой похвалы.

Здесь Гименея вечно будут петь,

Леса ответят им, чтоб эхом прозвенеть.

9

Вот вышла величаво и она,

Как на востоке Феба из светлицы

150 В свой славный путь выходит издавна

Вся в белом, что пристало для девицы.[288]

Так и моей невесте скажут вслед:

«Как Ангел! лучше нет!»

Распущенные волосы златые[289]

155 Усыпал жемчуг и вплетённый цвет,

Плащом свисают локоны густые:

В ней — королевы-девственницы свет.[290]

В венке (зелёный цвет)[291]

Она глядит несмело и смущённо,[292]

160 Раз на неё глазеет весь народ,

Как вкопанный стоящий у ворот.

Боясь поднять повыше лик влюблённый,

Краснеет от похвал она людских,

Но не горда от них.

165 Ей громкую хвалу должны вы спеть,

Леса ответят вам, чтоб эхом прозвенеть.

10[293]

Купеческие дочки, до сих пор

Встречали ль вы столь милое созданье,

Чей скромен и прелестен нежный взор,

170 В ком добродетель и очарованье?

Лоб у неё — слоновой кости пир,

Её глаза — сапфир,

Средь щёк — румяных яблочек обилье,[294]

А губы — вишни, искушать весь мир,

175 Грудь — словно чаши сливками налили,

Соски — бутоны лилий.

Как башня — шея, белый мрамор строг,

Всё тело, как дворец благодаренья,

Вознёсший к верху тысячу ступеней,

180 Где чести трон и честности чертог.

Что на неё, застыв, глядите все вы,

Дивящиеся девы?

Забыли, что вам надо песни петь?

Леса ответят вам, чтоб эхом прозвенеть!

11[295]

185 Но если бы узрели вы сейчас

Небесными дарами наделённый

Её прекрасный дух, что скрыт от глаз,

Вы замерли бы в позе изумлённой,

Как те, кто испытал, себе не рад,

190 Медузы страшный взгляд.[296]

В любимой есть любовь и непорочность,

И женственность, и скромность божества,

Радение о чести, веры прочность;

Воссела добродетель в ней на трон,

195 Издав такой закон:

Должны служить ей низменные страсти

И быть её рабами навсегда,

Не допуская всяческой напасти.

Чтоб не воспринял дух её вреда.

200 Встречался ль вам подобный клад небесный,

А в нём восторг чудесный?

Дивясь, должны хвалу вы ей пропеть,

Леса ответят вам, чтоб эхом прозвенеть.

12

Откройте шире храма ворота,

205 Дабы вошла моя родная «донна»,

Столбы украсьте в разные цвета,[297]

Гирляндами покройте все колонны,

Почёт воздайте должный сей Святой

Своею добротой.

210 Она стоит, дрожащая, в почтеньи

Пред ликом Бога девушкой простой;

Учитесь, девы, у неё смиренью, —

В святых местах гордыне места нет,

Склонитесь ей вослед.

215 Ведите к алтарю её большому

Для ритуала, как велит канон:

Здесь вечный брак да будет заключён!

И пусть орган гудит подобно грому,

Своим звучаньем Господа хваля,

220 И пусть хористы для

Неё начнут псалом счастливый петь,

Леса ответят им, чтоб эхом прозвенеть.

13

Смотрите, вот она пред алтарём,

Священник ей даёт благословенье,

225 Двумя руками в счастии своём.

На щёчках милой алых роз цветенье,

Как будто чистоту белейших льдин

Окрасили в кармин;

Тут ангелы у алтаря святого,

230 Свою забыли службу как один,

И вкруг неё кружиться стали снова,

В лицо ей глядя, ведь оно таким

Казалось краше им.

Она же вниз по-прежнему смотрела,

235 Приятною стыдливостью полна,

И, пред косыми взглядами честна,

Не замечала их дурные стрелы.

Любимая, дай руку, не красней,

Залог союза — в ней!

240 Вам, ангелочки, Аллилуйю петь,

Леса ответят вам, чтоб эхом прозвенеть.

14

Свершилось! Вы её домой опять,

Домой ведите в честь победы нашей,

Домой ведите (там ей благодать)

245 С восторгом и с веселья полной чашей;

Счастливей дня не знал ни стар, ни млад,

Ему Всевышний рад.

Давайте пировать сей день до ночи,

Ведь для меня всегда он будет свят,

250 Так лейте вина щедро, что есть мочи,

Так лейте, наполняя свой живот,

Так лейте всем, кто пьёт.

И поливайте стены и колонны,

Пускай они пьянеют среди роз,

255 Да будет Гименей в венке из лоз,

И увенчайте Бахуса[298] короной;

Пусть Грации танцуют без помех,

Коль в танце — лучше всех.

А вам, девицы, надо песни спеть,

260 Леса ответят вам, чтоб эхом прозвенеть.

15

Вам, юноши, звонить в колокола,

Сегодня надо празднику отдаться;

Сей день святой, чтоб вас не подвела

Когда-то память, запишите в святцы.

265 Поднялось солнце к высшей точке днесь —

«Варнава светлый»[299] здесь.

Потом оно всё ниже поднимает

Свой лик, и меньше света может несть,

Когда созвездье Рака покидает.

270 А ныне солнце нам вредит; беспечно

Был выбран самый длинный день в году

С короткой ночью, словно на беду;

Но долгий день закончится, конечно.

Звоните в колокол, чтоб свет сменила тень.

275 Паля костры весь день,

Вкруг них должны вы танцевать и петь:[300]

Леса ответят вам, чтоб эхом прозвенеть.

16

Когда же день уйдёт в долину снов

И мне позволит лечь с моей любимой?

280 Как медленно идёт отсчёт часов,

И машет Время крыльями незримо!

Благое Солнце, ждёт тебя покой —

Твой западный покой:

Коням дать отдых[301] уж подходят сроки,

285 Прикрой свой лик усталою рукой.

Вечерняя звезда в златом потоке[302]

Явилась на востоке.

О, чадо красоты, любви лампада,

Ведущая небесный сонм планет,

290 Влюблённым ночью дарящая свет, —

Твой сверху взгляд живой для нас отрада.

И, кажется, смеющийся твой взор

Впитал в себя задор

Тех, кто давно в восторге начал петь,

295 Леса им шлют ответ, чтоб эхом прозвенеть.

17

Девицы, наслаждались вы весь день,

Прошёл он, и теперь вам здесь не место,

Ведите, коль упала ночи сень,

В супружеский покой мою невесту.

300 Её разденьте к ночи поскорей,[303]

Средь свежих простыней

Насыпьте больше лилий и фиалок,[304]

Повесьте полог шёлковый над ней,

Аррасские подайте покрывала,[305]

305 Смотрите, как Любовь моя лежит, —

Смиренно-гордый вид.

Как Майя,[306] с кем возлёг Кронид влюблённый

В долине Темпе,[307] на цветном лужке,

Когда в Ацидалийском ручейке[308]

310 Омывшись, нимфа стала утомлённой.

А вот и ночь! идите все домой,

Час наступает мой,

И перестаньте песни ваши петь,

Леса тогда смолчат, чтоб эхом не звенеть.

18

315 Ты здесь уже, желаннейшая ночь,

День хлопотный для нас подвёл итоги,

С одним ответом: «Да!» уплыли прочь

Любви жестокой долгие тревоги.

Простри над нами, ночь, свои крыла,

320 Пусть нас сокроет мгла,

Собольей мантией окутай нас мгновенно,

Освободи от страха и от зла.[309]

Пусть не найдёт нас подлая измена,

И пусть не будет никаких помех

325 Для радостных утех:

Пусть будет ночь спокойной и умильной,

Как та, без грозных бурь или тревог,

Когда Кронид с Алкменою возлёг,[310]

И был зачат жених Тиринфский сильный,

330 Или когда с тобой возлёг, игрив,

Величье породив.[311]

Юнцы и девы, прекратите петь,

Леса в ответ смолчат, чтоб эхом не звенеть.

19

Пусть горестные плачи в этот час

335 Не принесут нам скорби и волненья,

Пусть ложный шорох не пугает нас,

И не нарушат сладких снов сомненья.

Пусть не коснуться нас виденья вдруг,

Несущие испуг.

340 Пусть нас минуют молнии, пожары,

Пусть духи ада скроются и Пук,[312]

Пусть злые ведьмы не плетут здесь чары,

Пусть гоблины[313] не нанесут нам вред

Чредой безвестных бед.

345 Пусть аистов и сов утихнут крики,[314]

И ворон не пророчит смерть сквозь мрак,

И призраков не вызывает маг,

И горем не страшит стервятник дикий.

Пусть смолкнет хор лягушек до утра —

350 Душить их всех пора.

Никто не должен так ужасно петь,

И пусть молчат леса, чтоб эхом не звенеть.

20

Но пусть в часы ночные Тишина

Уверенно царит в святом покое

355 И, если наступило время сна,

То не даёт в сражении покоя.

И сто амуров[315] — юные стрелки, —

Как будто голубки,

Пусть полетят вокруг твоей подушки,

360 И чтоб их не бранил никто, ловки,

Во тьме расставят хитрые ловушки;

Хотят восторг изведать и они

В ночной сени.

Венеры детки,[316] это ваше право,

365 Играйтесь! ради чувства через край,

Но милой подарите счастья рай,

Пока творите вы свои забавы.

Всю ночь царит ваш резвый хоровод,

Но близок дня восход.

370 Пусть не мешают вам, кто может петь,

Леса тогда смолчат, чтоб эхом не звенеть.

21

Но кто там заглянул в моё окно,

Чей ладный лик сияет всё задорней?

Не Цинтия[317] ли это, кто вольно,

375 Не спя всю ночь, гуляет в выси горней?

О, дивная богиня, смотрит в створ

Завистливый твой взор:

И ты любила также, (но забыла)

Когда принёс тайком с Латмийских гор[318]

380 Тебе пастух руно; с какою силой

Ему ты страсть дарила.

Так подари нам благосклонный свет:

Коль жёнам ты при родах помогаешь[319]

И милое потомство умножаешь,

385 Ты помоги исполнить наш обет:

Пусть вовремя прольётся в лоно семя,

Чтоб жило наше племя;[320]

Тогда мы о надежде кончим петь,

И пусть леса молчат, чтоб эхом не звенеть.

22

390 Великая Юнона,[321] ты для нас

Хранишь законы брачные и знанья:

За клятвой, что дана в помолвки час,

Идёт вослед святой обряд венчанья;

К тебе несётся просьба жён земных,

395 Облегчить муки их;

Скрепляй навечно благостные узы,

И нам благословений дай своих.

И ты, счастливый Гений,[322] кто союзы,

Чертог и ложе брачное хранит,

400 Чтоб не пятнал их стыд;

Кто помогает сладостным объятьям,

Проникнув в их восторженный приют,

Пока они плоды не принесут —

Нас этой ночью одари зачатьем.

405 Вы, Гименей и Геба,[323] в эту ночь

Нам в том должны помочь.

Пока хвалы мы прекращаем петь,

Леса в ответ смолчат, чтоб эхом не звенеть.

23

Вы, Небеса, богов священный храм,

410 Где светочи огнём пылают ясным,

Сквозь грозный мрак свой свет лиющи нам,

Комкам из глины,[324] жалким и несчастным;

Вы, горние, в могуществе своём,[325]

Что не познать умом,

415 Обильно шлите нам благословенье,

На нас пролейтесь радостным дождём,

Чтоб нам взрастить могуче поколенье,

Которое, владея всей Землёй

Счастливою семьёй,

420 Смогло б достичь вверху дворцов надменных,

И как вознаграждение заслуг

Наследовать небесных скиний[326] круг,

Пополнив ряд Святых благословенных.

Давай же, милая, надеясь, отдохнём,

425 И прекратим пока о счастье петь,

Леса давно молчат, чтоб эхом не звенеть.

24[327]

Сложил я песню, хоть своей любимой

Был должен украшенья поднести —

Увы, не смог, случайностью гонимый;

430 Вам ждать недолго, все они в пути.

Но пусть заменой несравнимой

Её украсит песня — ей под стать,

Чтоб после вечным памятником стать.[328]

ЧЕТЫРЕ ГИМНА

(перевод Владимира Кормана)

ЧЕТЫРЕ ГИМНА,

СОЧИНЁННЫЕ ЭДМ. СПЕНСЕРОМ

ДЛЯ ДОСТОПОЧТЕННЫХ И ДОБРОДЕТЕЛЬНЫХ ДАМ,

ЛЕДИ МАРГАРЕТ, ГРАФИНИ КАМБЕРЛЕНД,[329]

И ЛЕДИ МЭРИ, ГРАФИНИ УОРИК[330]

Сочинив в раннюю пору моей молодости прежние два Гимна во славу Любви и Красоты, я обнаружил, что они очень понравились людям моего возраста и вкуса, которые чересчур носились с такого рода чувствами и скорее извлекали из этих Гимнов яд сильной страсти, нежели мёд чистого восхищения. Я был подвигнут одной из вас, наипрекраснейшие леди, чтобы ещё раз сказать об этом, но не мог так сделать по той причине, что много списков тех Гимнов были ранее широко распространены повсюду, и я решил, наконец, чтобы поправить дело, отказаться от них и переписать всё заново, сочинив, сверх двух прежних Гимнов земным (или естественным) Любви и Красоте, ещё два других Гимна в честь Любви и Красоты божественных и небесных. Все эти гимны я посвящаю вам, двум благородным сёстрам как исключительным и редчайшим образцам истинной Любви и Красоты, как в том, так и в другом роде, скромно испрашивая благосклонно встретить мой скромный труд и принять его в дар за ваши великие милости ко мне и благородное покровительство, которое вы мне ежедневно оказываете, и в ожидании времени, когда я смогу найти лучшие средства, чтобы поднести вам более заметные свидетельства моих благодарных чувств и почтительного обожания. И вечно буду молиться о вашем счастии.

Гринвич. Первое сентября 1596 года.

Обязанный вашим добродетелям

Во всех моих скромных трудах

ЭД. СП.

ГИМН В ЧЕСТЬ ЛЮБВИ

1

Эрот, мой Бог! Я жизнь свою кляну.

Уже и сердцем не владею боле.

Оно томится у тебя в плену,

А ты его тиранишь, не мирволя.[331]

5 Когда бы мог я тем облегчить долю,

То впредь любую б службу сослужил

В мечте, что стану люб тебе и мил!

2

Хочу умерить твой огонь презлой,[332]

Чтоб ты меня не мучил дни и ночи.

10 Я буду осыпать тебя хвалой

И к прославленью лиру приохочу

За меткость, от которой, кровоточа,

Болят сердца в аду жестоких мук.

Их тяжко ранит твой победный лук.

3

15 Беда, что ослабел мой бедный ум,

И это ты виновник помраченья.

Нет слов, я цепенею в путах дум,

Как мне восславить все твои свершенья?

О, если б ты укрыл меня под сенью

20 Твоих легчайших и нежнейших крыл,

Тогда бы я набрался нужных сил.

4

Приди, приди, могучий бог Любви![333]

Покинь Венеры нежные колени[334]

И поцелуи матери прерви,

25 В которых ты купаешь оперенье —

Они нектара слаще, без сомненья.

Скорей ко мне примчись благим путём

И дух зажги неистовым огнём.[335]

5

Вы, Музы, знаете,[336] насколько рьян

30 Эрот в стрельбе — в презлом своём занятье;

Вы, нимфы, мучились от жгучих ран:[337]

В Любви слились и счастье, и проклятье.

Откройте же ему свои объятья.

Невесело Вам ныне — ну и пусть!

35 Придёт Любовь — разгонит вашу грусть.

6

Ты, юность, пьёшь восторг влюблённых глаз,

Блистаешь, но в тебе лишь гордый холод.

Когда ты красотой пленяешь нас —

В сердцах влюблённых самый лютый голод.

40 Грядёт твой вождь, который вечно молод.[338]

В честь нашего владыки, короля,

Священный Гимн исполнит вся Земля.

7

Властитель, воцарившийся в умах!

Над всеми, что ни есть — твоя держава![339]

45 Богам и людям ты внушаешь страх,[340]

Ты выправляешь дерзостные нравы,

Злость львов и тигров — для тебя забава,

Ты слушаешь, смеясь, их дикий рык:

Кто может рассказать, как ты велик?

8

50 Кто б рассказал, каков он был крепыш,

И с ранних пор неробкого десятка?

Венерой принят голенький малыш,

Рождённый от Нужды и от Достатка,[341]

И в нём была недетская повадка.

55 Дитя навек — лишь видимость его,

Среди богов он держит старшинство.

9

Мир в Хаосе томился, как в тюрьме,

В нём сталкивались массы древней эры.

И лик Эрота прятался во тьме —

60 Ни звёзд, ни солнца, ни небесной сферы.

Дремал он на коленях у Венеры,[342]

И безоружен был, и без одежд,

Но Клото[343] вдруг его коснулась вежд.

10

И окрылила, наделив огнём,

65 Зажжённым от небесного горнила.

Эрот покинул свой досужий дом

И полетел, сначала через силу,

Но после высота его взманила,

И он орлом в кромешности густой

70 Взлетел, объятый полной темнотой.

11

Чтоб осветить полёт его средь туч,

Венера-мать, во благо всех творений,

Вдогон послала свой прекрасный луч,[344]

И сын её отправился в паренье

75 Сквозь мир ещё не созданный, в стремленье

Разъять всю хаотическую смесь

И космос породить прекрасный здесь.[345]

12[346]

Земля и воздух, пламя и вода

Выстраивались в мощные громады,

80 Меж ними шла жестокая вражда,

Весь мир был под угрозою распада:

С землёй сражался воздух без пощады,

Вода с огнём вела нещадный бой.

Эрот смирил их яростный настрой.

13

85 Он к миру звал, в чём был всемерно прав,

Уняв вражду стихий без промедленья

И всех цепями крепкими сковав;

Он им придал порядок положенья,[347]

Чтоб своего не бросили владенья,

90 И так же, как живые существа,

Всегда блюли соседские права.

14

Вот так они навек закреплены,

Его приказ исполнив в должной мере;

Теперь стихии все заключены

95 В своей, большой иль малой, прочной сфере;

И с каждым днём они растут в размере

От каждой искры пламени его,

Что хлад бесплодья гонит из всего.

15

Вот так стихии движутся спокон,

100 Чтобы себя размножить раз за разом,

И борются с огнём, что в них зажжён,

В чём следуют Эротовым приказам.

Но в человеке есть бессмертный разум,

Что не для страсти — вечности живёт,

105 И помогает нам продолжить род.[348]

16

Вбирая искры горнего огня,

Был человек окутан дивным светом;

И сей благой огонь в себе храня,

Дух устремил к прекраснейшим предметам,[349]

110 Любить желая на земле при этом

Лишь Красоту — как дочь благих небес,

Как высший дар и чудо из чудес.

17

Ведь все земные тленные черты

Не получили горнего сиянья,

115 Как дивный луч небесной Красоты;[350]

Лишь в ней огня бессмертного блистанье,

Что в нас рождает страстное желанье

Свой слабый взгляд направить к небесам,

Сей Красотою восхищаясь там.

18

120 Всевластный мальчик — редкостный стрелок,

Чьи стрелы жгучи, с острыми концами.[351]

Он, выбравши укромный уголок,

Охотится за робкими сердцами,

Пронзая их и привнося в них пламя.

125 Он кровь сосёт и губит жизнь, как враг,

У всех убитых горем бедолаг.

19[352]

К Эроту обращён их горький стон,

К охотнику, кем их сердца задеты.

Их дни пусты, а ночью тяжек сон,

130 Им жизнь — не в жизнь, они не ищут света,

Помимо восхитившего предмета.

Лишь Светоч их Любви им важен впредь:

Узреть его, а там хоть умереть.

20

Тебе, Тиран, смешны и плач, и зов,[353]

135 Ты тешишься своей игрой кровавой

Над горестью поверженных рабов.

Их смерть — твой праздник. Ты гордишься славой.

А иногда и не спешишь с расправой:

Лишь в камень превращаешь сердце той,

140 Что манит смертоносной красотой.[354]

21

Вот так и я жестоко пострадал.

Какие я ни делаю попытки

Служить тебе как верный твой вассал,

На сердце только раны в преизбытке.

145 Там места не найти для новой пытки.

А у любимой жалости — ни чуть,

Ты ей донельзя заморозил грудь.[355]

22

Зачем же гимн мой славою гремит,

И я вознёс тебя над небесами,

150 Хотя не сосчитать моих обид:

Ты не смягчаешь сердца в милой даме,

Да и во мне не умеряешь пламя?

Ужели посчитаешь ты, что прав,

Дав волю ей, меня же в гроб вогнав?

23

155 Но если ты и впрямь, как говорят,

Для всех отец и добрый охранитель

Живых существ, властитель верных чад,

Как вышло, что теперь ты наш мучитель,

И нас, как недостойных, притеснитель:

160 Тиранишь верных слуг своих подчас,

Как тех, кто презирает твой приказ?

24

Тебе для славы требуется лишь,

Чтоб ты был строг и помнил справедливость;

А после — строгость лаской возместишь.

165 И коль накажешь слуг за нерадивость,

В них, верно, поубавится строптивость:

За милость — станут в будущем верней.

Добытое с трудом — всегда ценней.

25

К небесной красоте не подступить,

170 Она к греховной плоти нетерпима:

Кто предан, тот её боготворить

Готов, и верность их неколебима.

А низменным умом она не чтима,

Коль похотливым не горит огнём.

175 Но это мы любовью не зовём.

26[356]

Бог верности и правды для живых,

Эрот взлетит над низким вожделеньем

В чистейший мир на крыльях золотых.

А похоть с неприглядным опереньем,

180 С трусливым малодушным опасеньем

Дороге в поднебесье предпочтёт

Зарыться глубже в землю, будто крот.

27

Для похоти милей навоз да грязь,

Чем весь простор, раскинутый над нами.

185 Ей хочется зарыться вглубь, таясь,

Когда сияет солнечное пламя.

А горний свет, даря Любовь мечтами,

Её толкает из земных тенёт

Вздыматься до заоблачных высот.

28

190 Любовь — оплот душевной чистоты.

Она, питая ненависть к порокам,

Привносит в разум новые черты,

Палит могучим пламенным потоком

И порождает мысли о высоком.

195 Любуясь ими разум наш в ответ,

Как в зеркале, в них видит горний свет.[357]

29

В сознанье идеал запечатлён,

В мозгу звенят божественные звуки.

Мечтая, человек не насыщён,

200 Он, как Тантал,[358] испытывает муки,

Хоть счастье близко, протяни лишь руки...

Первоначально вспыхнувшую страсть

Уж не загасит никакая власть.

30

С тех пор Любовью горней полон ум,

205 И к ней стремится нощно он и денно

Средь радостей, надежд, забот и дум,

Постигнув, как Любовь благословенна

И рядом с нею все святыни бренны.

С Любовью трижды счастлива душа,

210 Лишь с нею жизнь светла и хороша.

31

Хотя для всех желаний есть предел,

И человек далёк от счастья ныне,

Что Небеса дадут ему в удел

Небесной королевы благостыню,

215 Лелеет в сердце он свою святыню —

Прекраснейшую из прекрасных дам.

И полон счастья, заходя к ней в храм.

32[359]

У любящего в думах голова:

Как милой угодить, что ей по нраву,

220 Какие достиженья мастерства,

И подвиги, и знаки бранной славы

Его возвысят перед ней по праву.

Влюблённого не остановит страх —

В груди решимость и огонь в глазах.

33

225 Ты — бог, Эрот, могучий вождь его:

Ты, хоть и слеп,[360] через моря и пламя

Веди его, пусть верит в торжество,

Хоть с копьями враги, или с мечами.

И пусть он все угрозы победит,

230 Раз Ты ему дал острый меч и щит.

34

Пример — Леандр,[361] отдавшийся волне,

Ахилл,[362] мечи сметающий и пики,

Эней,[363] жену спасающий в огне,

Орфей, упорно шедший к Эвридике[364]

235 Сквозь гневный вой и яростные крики.

Эрот! Ты знаешь путь сквозь Рай и Ад,

Ведомые тебя боготворят.

35

И коль от этих рисков и трудов

У милой станет больше доброй воли,

240 Как радоваться любящий готов!

Он позабудет бывшие дотоле

Страдания, несчастия и боли,

Пусть даже смерть. Он умер бы опять,

Чтоб милую свою завоевать.

36

245 Но даже благосклонный видя взор,

Не будет никогда он знать покоя,

Старанья все приложит с этих пор,

Чтоб быть всегда с подругой дорогою,

Обняв её с любовью всеблагою;

250 И верить, он — единственный — любим,

В любви любой соперник нестерпим.

37

Приходит страх, пугая всё сильней,

И страждет ум от тягостных мучений.

Мелькает рой тревожащих теней,

255 Нарушен сон, и тысячи видений

Родятся из-за ложных подозрений.

Кто не любил, по слухам, наугад,

Не может и представить этот ад.

38

Боязнь и зависть порождают ложь,

260 И подозренья носятся кругами,

И скорбных опасений не уймёшь;

Сомнения, что вспыхивают сами,

Притворными разносятся друзьями:

А дерзостные вражьи языки

265 Влюблённых словно режут на куски.

39

И есть ещё проклятие для всех —

Червь язвенный, чудовищная Ревность,[365]

Что сердце ест, рождает жёлчью грех

И обращает радости в плачевность,

270 Губя восторги, счастье и душевность.

От ревности страдает сам Эрот,

Она все удовольствия гнетёт.

40[366]

Вот как, Эрот, ты обставляешь вход

На небеса, чтоб шёл, глаза не хмуря,

275 Но с верой и любовью твой народ.

Когда сникают тучи после бури,

Блеск Солнца ярче и славней в лазури.

Ты паству сквозь Чистилище ведёшь,

А тот, кто верен, в Рай твой будет вхож.

41

280 И в том Раю божественный нектар

Их укрепит, и в мудрости, и в вере.

Там быть им, посреди небесных чар,

С Гераклом, с Гебой,[367] в доброй атмосфере,

Где встретятся угодные Венере.

285 И много лилий с лепестками роз

На ложа лягут[368] ровно и вразброс.

42

В Раю Услада — дочь твоя — их ждёт

Для ласки без греха и без укора;

И каждый на груди её заснёт

290 Свободным от вины или позора,

Закончив игры, полные задора.

Венера — там царица, ты там царь,

И розами украшен Ваш алтарь.

43

А я, Эрот, надежды не терял

295 И постоянно верил почему-то,

Что всем несчастьям близится финал.

И пусть со мной ты обходился люто,

Я, лишь достигну тихого приюта,

Пойму — была несильной боль моя,

300 И скорбь — невелика епитимья.

44

Я вознесу повсюду голос мой,

Я буду петь, как ангел-небожитель,

И ты тогда восславлен будешь мной

Над сонмом всех бессмертных — Вседержитель,

305 Мой вождь, мой Бог, мой царь, мой победитель.

Прими мой дар, о Бог мой, удостой!

Да будет эта песнь тебе хвалой![369]

ГИМН В ЧЕСТЬ КРАСОТЫ

1

Эрот, в какой меня зовёшь ты путь?

Какою полнишь яростию странной[370]

Мою любовью дышащую грудь?

Лишь усмирю я огнь твой беспрестанный —

5 Ты вновь творишь напор свой неустанный,

И побуждаешь свыше моих сил,

Чтоб Красоте хвалу я возносил.

2

Сперва я превознёс тебя, Эрот.

Теперь в честь матери твоей прелестной

10 Составлю Гимн. Настал её черёд,

Чтоб светлой красотой её чудесной,

В которой заключён весь свет небесный,

Восторг душевный вызвать у людей,

Их возвышая силою твоей.

3

15 Венера! Высшая богиня — ты!

Ты вызываешь мира ликованье,

Эрота мать, царица Красоты!

Вся прелесть на Земле — твоё даянье.

Ты светом, зажигающим желанье,

20 Развей туман очей моих, лучась,[371]

Мой Гимн священный в честь тебя укрась.

4

Сей Гимн к тебе, Богиня, обращён

И к той особе, чьим лучом прекрасным

Такой огонь мне в душу занесён,[372]

25 Что я горю в страдании напрасном.

О, пусть она, внимая песням страстным,

Росой любви мне облегчит юдоль

И утолит терзающую боль!

5[373]

Зиждитель мира, тверди и светил

30 Был тщателен в своём благом свершенье.

Всё, что ни есть вокруг, он сотворил

По своему святому представленью,

И выбрал форму после размышленья.

Не превзойти тот вечный образец,

35 Который начертал себе Творец.

6

Тот образец, где б ни был скрыт вовек,

В дали небесной, иль во тьме пещерной,

Чтоб грешными глазами человек

Не смог его своей коснуться скверной, —

40 Есть совершенство красоты безмерной,

Чей облик ни познать земным умом,

Ни рассказать кому-нибудь о нём.

7

Но всё земное, приобщаясь к ней,

И под её божественным влияньем,

45 Становится прекрасней и складней;

Материя под этим одеяньем,

Став тоньше, поражает всех сияньем.

Небесные лучи снимают шлак,

Мешающий блистанью горних благ.

8

50 Земля с приливом животворных сил

Довольно льнёт к текущей благостыне,

И сонмы духов с быстрым махом крыл

Привносят жизнь в унылые пустыни.

И всё благодаря тебе, Богиня![374]

55 Киприда! Светит нам твоя звезда:[375]

В её лучах и ты летишь сюда.

9

Твоя звезда нам дарит Красоту,

Живой огонь несёт её свеченье,

И люди устремляются в мечту.

60 Во всех, кого пленит твоё лученье

Рождается любовное томленье;

Но в стрелы сына ты влагаешь яд,

И в раненной душе творится ад.

10[376]

Никчемны измышления ума,

65 Что красота рождается из сплава

Цветов, пропорций, слаженных весьма,

Чистейших соков разного состава,[377]

Что исчезают летней тенью, право.

Иль это лишь приятнейшая смесь

70 Из меры и порядка, там и здесь.

11

И есть ли в красном или белом власть

Разволновать кого-то не на шутку

И наше равновесие украсть?

Лишит ли чья-то внешность нас рассудка?

75 Ужели наше зрение так чутко,

Что чей-то соразмерный, стройный вид

Лишает чувств и разум наш слепит?

12

Теперь припомним вешние цветы —

Они ярки и дивно ароматны,

80 В них столько прелести и чистоты,

А видящим — ну, разве что приятны.

И нет такой же власти благодатной

В картинах, где видна Искусства Суть —

Любую часть блестяще подчеркнуть.

13[378]

85 Поверь, есть нечто, что сильней всего,

Что наполняет восхищеньем разум —

Я испытал и это колдовство.

Лишь в опыте познаешь раз за разом

Всю суть куда точней, чем по рассказам,

90 Ведь Красота — не внешний вид вещей,

Что так дивит доверчивых людей.

14

Все щёки, что белы и что красны,

Все прелести с их запахом вербенным,

Все губы — лепестки цветов весны —

95 Осуждены законом непременным:

Покрасовавшись, стать могильным тленом.[379]

И злато кос, и звёзды ярких глаз

Вернутся в прах, когда наступит час.[380]

15

Но Светоч, рассылающий лучи

100 И сеющий огонь любви по свету,[381]

Пребудет вечно блещущим в ночи,

И обретёт дух жизненный[382] планету,

Которая вовек не канет в Лету.

Ей, дочери небес, пылать и впредь —

105 Звезда Любви не может умереть.

16[383]

Предвечный Дух, творение верша,

Считал, что жизнь лишь для любви творится,

И в свите духов первая Душа

Сошла на Землю из своей светлицы,

110 Неся огонь той звёздной колесницы,

Что рассевает животворный свет

С начала мира до скончанья лет.

17

Хозяйкой в бренном теле поселясь,

Душа полна бессмертного сиянья,[384]

115 Не порывая с высшим миром связь.

Она, хотя и горнее созданье,

Телесное себе воздвигла зданье,

Где стала жить, украсив этот дом[385]

Небесным кладом — ангельским добром.

18

120 Откуда к нам, из-за каких завес,

Приходят души с благородной страстью?

Неся нам свет, они летят с небес,[386]

Творя себе в мирском жилище счастье,

Материю своей монаршей властью

125 Построив так, что видит, наконец,

В ней королевы девственной[387] дворец.

19

Неся в себе небесный свет, душа

Спускается в прекраснейшее тело,[388]

Безгрешностью и радостью дыша,

130 Чтоб жить в нём, облачаясь им умело,

И в чудном виде появляться смело.

Ведь форма тела создана душой,

Что формою является благой.[389]

20

Встречаясь с совершенным существом,

135 В ком безупречны и душа, и тело,

Вы можете увериться потом,

Что человек прекрасен весь, всецело,[390]

И будет честен, и поступит смело.

Прекрасный вид свидетельство даёт,

140 Что человек имеет славный род.

21

Но часто неизведанным путём,

Случайной непредвиденной дорогой,

Душа заходит в непригодный дом[391]

И страждет в той обители убогой,

145 В неволе унизительной и строгой.

И там, среди печалей и тревог

Её терзает и влечёт порок.

22

Совсем не редкость (мне больнее всех),

Что диво совершенства без изъяна

150 Оскорблено, соблазнено на грех,

И Красота, достойная осанны,

Встаёт приманкой,[392] служит для обмана,

И каждый грешник завладеть ей рад,

А, отыскав, толкает на разврат.

23

155 Красе не нужно выставлять укор,

Виновны те, что с нею бессердечны,[393]

Лишь им, её унизившим, позор!

Её терзают и неволят вечно,

Но Красота — чиста и безупречна:[394]

160 В грехе отвратна и позорна плоть,

А что нетленно — то не побороть.[395]

24

Вы, дамы, — будто звёздный свет в ночи,

Вы — яркий образ солнечного света;

Храните от обид свои лучи,

165 Как первого отечества приметы,[396]

Не дайте им погаснуть от навета;

С рождения дана вам Благодать,

Чей след всегда должны вы сохранять.[397]

25

Гоните, Дамы, низменный порок,[398]

170 И не дружите с грязным любострастьем,

Не слушайте коварный шепоток —

Вам станут льстить с наигранным участьем.

Поддаться лести — встретиться с несчастьем.

Те славословия сойдут на нет,

175 И вслед погаснет весь ваш звёздный свет.

26

Зато любовь, что истинно верна,

Украсит вашу внешность новым светом

И вашу прелесть высветит сполна

Своим огнём, пылающим при этом

180 От вас сильней, чтоб вашим стать портретом.

Так зеркало на зеркало глядит[399] —

И отражают тот же самый вид.

27[400]

Пусть ваша красота блестит сильней

И шлёт лучи и близко, и далёко.

185 На то и всё богатство Неба — в ней,

Пусть радует она любое око.

Что толку от лучистого потока,

Когда он был бы заперт, как в тюрьме,

От глаз влюблённых спрятавшись во тьме?

28

190 При поиске любви вам даст совет

Всего верней душевное влеченье.

Избранник должен видеть горний свет

У вас внутри — вот ваше украшенье.

А грешная любовь без восхищенья

195 Вам принесёт подобие войны —

Лишь склоки да упрёки без вины.

29

Гармония любви — небесный дар,

Союз сердец, внимающих светилам,[401]

Волнующая связь любовных пар,

200 Счастливых в их полете быстрокрылом,

Чтоб дальше жить в земном приюте милом

Уже не порознь, а навек вдвоём,

И помнить их сдруживший горний дом.[402]

30

Но если пара сложится не в лад,

205 Не подходя друг другу изначала,

Их жизнь пойдёт в дальнейшем невпопад,

Не так, как небо им предназначало.

Мы жаждем красоты как идеала,

Но это не любовь[403] — она сложней:

210 За вспышкой нужен пламень посильней.

31

Кто истинно влюблён, того чисты

Стремленья, целомудренны желанья,[404]

Он, глядя на любимые черты,

В своём уме рождает очертанья

215 Без пятен, и в блаженном созерцанье

Он совершенство подлинное зрит:

Свободный от изъянов плоти вид.[405]

32[406]

А после согласовывает он

Внутри себя сей вид и свет чудесный,

220 Что солнцем непосредственно рождён,

И строит образ красоты небесной

В воображенье — тонкий, бестелесный,

Заполнив душу обликом благим,

И в зеркале ума любуясь им.

33

225 Он сложит внутреннюю красоту

И ту, что въявь глаза его узрели,[407]

И согласует с ней свою мечту,

И устремится только к этой цели,

Дабы счастливым быть на самом деле.

230 Он приукрасит, может быть, исход,

Но выбор все надежды превзойдёт.

34

У любящих глаза всегда острей,[408]

Они ведь зрят в любовном восхищенье

Побольше, чем глаза других людей.

235 У них одно о свете представленье —

Что им приносит тайное виденье:

Пред ними виды в красочной игре,

Подобные сияющей заре.

35

И там же их влюблённый взгляд узрел

240 Эротов боевые легионы,[409]

Что мечут в них рои огнистых стрел,

И, ранив, возвращаются сплочённо,

Противника жалея благосклонно;

Лишь улови такой отрадный взор —

245 И горести забудешь с этих пор.

36

Во взгляде милой магия видна,

И каждый, кто подвластен этим чарам,

Одной улыбкой будет сыт сполна,

Как Боги на пирах своим нектаром.

250 Взгляд милой обладает тем же даром.

А если и слова дополнят взгляд,[410]

То музыкой сладчайшей прозвучат.

37

С ней тысячами — просто без числа —

Все грации, все нимфы и наяды,

255 Все вьются в танце около чела.

А из-под век сверкающие взгляды —

Как вспышки звёзд небесного парада.

А губы — пышный розовый бутон,

В них радостей игривых миллион.

38

260 О Киферея![411] С бойкой суетой

Тебя служанок сотня окружила,

Все заняты твоею красотой,

Дабы она смотрящих поразила,

И всех друзей с врагами восхитила,

265 Чтоб ты воздвигла трон в сердцах людей,

Царя над всеми много-много дней.

39

Йо, торжествуй! Царица Красоты!

В своём широком верном окруженье

Вздымай бодрей свой стяг победный ты!

270 Пусть, глядя на тебя в благоговенье,

Тебе даруют верность подчиненья.

Хочу, чтоб хор с восторгом исполнял

Мой Гимн, что подношу я как вассал.

40

За это обещай, Царица, мне,

275 Чтоб та, чья красота навек сковала

Мне трепетное сердце, всё в огне,

Ко мне немного милостивой стала;

И я бы, став рабом её сначала,

За жизнь, что у меня она взяла,

280 И вновь вернула, не питал к ней зла.

41

Венера! Мой восторг и вечный страх!

Изящества цветок, венец творенья!

Прими мой Гимн, услышь в его словах

Мою мольбу: росою утешенья

285 Умерь мои несчастья и мученья.[412]

Пребудь моей богинею и впредь!

Смири свой гнев, не дай мне умереть!

ГИМН В ЧЕСТЬ НЕБЕСНОЙ ЛЮБВИ

1[413]

Любовь, доставь меня на небеса,

Возьми к себе на золотые крылья;

Хочу оттуда видеть чудеса,

Которые творишь ты в изобилье.

5 Сложу я Гимн и в нём восторг свой вылью:

Спою хвалу Небесному Царю,

Он — Бог Любви, Его благодарю.

2

Я много пошлых песен сочинил,[414]

Теперь о них, увы, дурная слава;

10 Воспел горячий юношеский пыл

И грешные любовные забавы.

Так о любви не пишут, те, что здравы.

И я решил настроить лиру вновь

И воспевать Небесную Любовь.

3

15 Тебя дивил, должно быть, мой накал,

И грело это искрящее пламя.

Ты все мои ошибки сосчитал,

Но не бросайся гневными словами.

Мой жар утих. Угасшими углями

20 Прикрой былые скверные стихи

От тех, кто взял в пример мои грехи.

4

Когда ещё Идея всех миров[415]

В материю не поместила семя,

И возле сфер не делало кругов

25 На молодых беспёрых крыльях Время,

Деля часы в пространстве между всеми, —

Та Мощь, что ныне движет все тела,

Сама Любовью движима была.[416]

5[417]

Себя любил Могучий Властелин:[418]

30 Он был красив, (а красота любима);

И порождён Им был Наследник-Сын,[419]

Безгрешный, вечный, чистый, не сравнимый

Ни с кем вокруг него, и всеми чтимый,

Но вовсе без гордыни, и почёт

35 На равных заслужил и Тот, и Тот.

6

Отец и Сын царили с тех времён,

Наполнив Славой горнюю обитель,

А после ими Третий был рождён,

Мудрейший Дух, святейший Соправитель,

40 Чью власть не может никакой мыслитель

Истолковать, а мой дрожащий стих

Для этого и слаб и слишком тих.

7

Чистейший Светоч, высочайший Дух,

Ключ мудрости для всей небесной рати,

45 Открой мне очи,[420] изостри мой слух,

Пролей росу небесной Благодати,

Чтоб были и слова и рифмы кстати,

И заискрилась мысль в моих стихах

О явленных тобою чудесах.

8

50 Творец был добр и не жалел забот,

С любовью в сердце, искренне радея,

Чтоб множился ему подобный род;

В сравненье с Богом Ангелы — слабее,

Но были так прекрасны в Эмпирее;[421]

55 И множились их рати без конца,

Блистая в окружении Творца.[422]

9

Он Ангелам безбрежнейшую высь

(Не купол неба, видимый с планеты,

Где сотни тысяч светочей зажглись,

60 И в золоте сверкают самоцветы)

В наследство дал и в качестве завета.

Там в счастье обитает Божество,

И все они сподвижники Его.

10

Мильоны ангельских тройных триад,[423]

65 Немедленно, по знаку Божьей длани,

Среди Небес взлетают без преград,

Неся слова божественных посланий;

Но в ожиданье высших приказаний

Им было чувств своих не превозмочь,

70 И Гимн Любви там пелся день и ночь.[424]

11

Пусть день, пусть ночь — им это всё равно:

Лучи Господни к ним стремятся вечно;[425]

Там никогда не может стать темно,

Их дни в блаженстве длятся бесконечно,

75 Они и беспечальны, и беспечны,

И радостны во снах и наяву,

Ни в чём не возражая Божеству.

12

Но Гордости не нравился покой!

И Ангелы нарушили законы,

80 Своею недовольные судьбой.

Восставших этих были миллионы.

И, возомнив себя превыше Трона,

Ярчайший между ними Люцифер[426]

Возглавил бунт среди небесных сфер.

13

85 Господь, увидев дерзостный поход,

Дохнул огнём губительного гнева,[427]

И смёл их всех с сияющих высот,

В разверзнутое огненное зево,

В Ад глубочайший,[428] в проклятое чрево

90 Где в бездне мрака, ужаса и бед

Они теснятся, ненавидя свет.

14

Так первые плоды любви Творца,

Ближайшие к заоблачной вершине,

Добились лишь бесславного конца

95 От ненависти и своей гордыни.

Гордыня и любовь — всегда врагини.

Как людям хвастать, чистотой гордясь,

Раз Ангелы и те ввергались в грязь?

15

Бессмертный ключ любви и красоты

100 Не иссякал, он плещет неизменно;

Но так как стали небеса пусты,

Всем Ангелам, вопящим из Геенны,

Нужна была пригодная замена —

Вслед Ангелам был призван новый род,

105 И корень свой он от Земли берёт.

16[429]

Господь взял глину, и не веществу —

Творцу обязан Человек всецело,

Искусному святому мастерству.

Господь лепил и мудро, и умело,

110 И жизнь вдохнул в бесчувственное тело,

Придав лицу прекрасные черты,

Дал мудрость и небесные мечты.

17

Но лучшим образцом Господь был сам.

Он превратил инертное в живое,

115 Он дал владыку низшим существам,

По облику сравнимого с собою,

С разумною бессмертною душою.

Господь творил с Любовию, чтоб впредь

На созданное с гордостью смотреть.

18[430]

120 Но Человек забот Творца не чтил.

Как Ангелы, низвергнутые в пламя,

Он горнее блаженство распылил,

И к зеву Смерти был влеком грехами;

Его потомки сделались рабами;

125 Им всем был уготован вечный круг

Тяжёлых, бесконечных, смертных мук.

19

И Бог Любви, всемилосердный Бог,

Увидел вдруг возлюбленное чадо,

Которое ценил он и берёг,

130 Ничтожным, и в страданье без отрады,

В большой беде, как будто в бездне ада,

Притом с такой безмерною виной,

Что не откупишь малою ценой.[431]

20

И Бог Любви с небес, где был блажен,

135 Где царствовал с Отцом, в своей щедроте

Спустился в мир,[432] покорен и смирен,

Как жалкий раб, в одежде хрупкой плоти,[433]

С сочувствием и в пламенной заботе,

Чтоб смертью долг людей отдать за грех,[434]

140 И тем спасти от гибели их всех.

21

Любая плоть с рождения грешна,

Без искупленья нет ей очищенья.

Молить, чтоб прощена была вина,

Обязан сам виновник прегрешенья;

145 Но, с помощью безгрешного рожденья,

Сам Бог Любви сумел облечься в плоть[435]

И стал за всех, чтоб их простил Господь.

22[436]

Рождённого в невинности на свет,

Достойного лишь только почитанья,

150 Его отдали, возведя навет,

Жестоким палачам на поруганье,

И те его терзали с грязной бранью.

Он был несправедливо осуждён,

Затем к кресту для казни пригвождён.

23

155 Не описать мертвящую боязнь

И тяжесть, подавлявшую всецело

Всех тех, кто видел эту злую казнь:

И как терзали страждущее тело,

И как душа в страданиях мертвела.

160 Невинный, он простил своих врагов,

Убийц, не понимавших вещих слов.

24

Кто б глубину тех ран измерить смог?

Кого не потрясла бы боль такая?

Кто остановит кровяной поток?

165 А он всё хлещет без конца и края,

Страдающие души исцеляя,

И силясь в них заразу побороть,

Которую всегда рождает плоть.

25

Родник Любви![437] Царь Славы навсегда!

170 Цвет благодати, чистый и пригожий!

И утренняя светлая Звезда![438]

Живейший образ, на Отца похожий,

Известный всем как кроткий Агнец Божий![439]

Чем мы оплатим всю твою любовь?

175 Как оценить твою святую кровь?

26

Свою любовь ты отдал нам как дар,

Лишь только б мы тебя любили тоже;[440]

В ответ пылает наш сердечный жар;

Потребуй нашу жизнь взамен, о Боже!

180 Но, всё равно, твоя стократ дороже.

Ты отдал жизнь и смог её вернуть,

А наша — тлен и стоит лишь чуть-чуть.

27

Он нашу жизнь благословил и спас,

Она из рабской вновь свободной стала.

185 Придя с любовью, Он призвал и нас:

Как сам Он возлюбил нас изначала,[441]

Так требовал, ни много и ни мало,

Чтоб мы, держась обета своего,

Любили впредь и ближних, как Его.

28

190 Но следует сперва любить Творца[442] —

Он создал нас для жизни и дерзанья.

Мы отвернулись от Его лица,

А Он простил и спас от наказанья.

И Бог Любви нам дал, сверх пропитанья,

195 В своём святом причастии Себя,[443]

Чем души насыщает нам, любя.

29

Спасённые, теперь должны мы впредь,

Подвигнутые Господом на это,

Свою любовь на братьев простереть.[444]

200 Им, как и нам, дарована планета.

Их, как и нас, ждёт сень иного света.

Они, как мы, взойдут в свой смертный день

На высшую небесную ступень.

30

И не было бы так, но наш Господь

205 Велел нам жить в согласии с Заветом,

Делить во имя Бога свой ломоть,

Знать нужды всех и помогать при этом,

Быть чутким к бесприютным и раздетым.

Всё, данное собрату своему,

210 Господь сочтёт служением Ему.

31

Свой подвиг милосердия Господь

Свершил, готовый к этому исходу;

Он смог в себе все страхи побороть,

Являя милость нам — простому сброду,[445] —

215 Чтоб выказать могли Ему в угоду

Мы милосердье сирым, всякий раз

Явив любовь к Тому, Кто любит нас.

32

Так выйди же из грязи, о Земля!

Ты, как свинья, сидишь в ней дни и ночи,

220 Свой разум праздной негой веселя,

Скверня себя и честь свою пороча,

О Господе забыв. Подъемли очи!

И ты поймёшь, как длань Его щедра,[446]

Как много Он тебе творит добра.

33[447]

225 Мы знаем, колыбель Его была

В обычных яслях на охапке сена,

Готовой для вола и для осла;

В тряпье убогом Он лежал смиренно,

Сокровищ наших горних клад бесценный,

230 Сначала пастухи к нему пришли,

Затем, кладя поклоны, короли.

34

И с этих пор идёт о Нём рассказ:

О скромности и правильной дороге,

О бедности, борьбе не напоказ,

235 О шествии сквозь беды и тревоги —

До горького несчастия в итоге.

Творя добро для всех и на виду,

В ответ Он получил одну вражду.

35

И, наконец, ничтожными людьми

240 Был схвачен для нечестных обвинений;

С насмешкою бичёван был плетьми,

Став целью грязных яростных глумлений;

Был коронован посреди мучений,

И между двух разбойников распят,

245 Израненный руками злых солдат.

36

Ужели б ты спокойно пережил,

И жалость вовсе душу не задела,

И кровь внутри не брызнула из жил,

Когда б ты зрел священнейшее тело

250 И силу зла палаческого дела?

Вина за муки Божьи — на любом.

Нам век рыдать и каяться о том.

37

Когда твой дух смягчится, наконец,

Впитав презренье к суетным пристрастьям,

255 Узри, как много дал тебе Творец;

Молись Тому, Кому обязан счастьем;

Проси Царя не обделять участьем;

Люби Творца и далее гряди

С Его священным образом в груди.

38

260 Люби Его всем сердцем, всей душой,

Прими Его заветы и ученье,

И пусть любовью мир прельщён другой —

Причудой плоти и воображенья —

Её отвергни ты без промедленья,

265 И беззаветно возлюби Творца,

Как Он тебе был верен до конца.

39[448]

И ты поймёшь, что дух твой навсегда

Объят огнём великого желанья,

И что тебя влечёт Его звезда;

270 В тебе зажжётся дивное дерзанье

Его любить в сердечном ликованье;

И ты, узрев любезный образ в Нём,

Уже не станешь думать о земном.

40

Потом, земных страстей своих стыдясь,

275 На славу мира,[449] что зовут чудесной,

Ты взглянешь чистым взором, как на грязь

В сравненье с блеском Красоты небесной,

Чей луч смущает весь задор телесный,

И, оставляя дивный яркий след,

280 Слепит глаза, но духу дарит свет.

41

И ты с восторгом станешь размышлять

О Боге, мудро правящем Державой,

Соединившим Мощь и Благодать.

Ты будешь упоён сей чистой Славой,

285 Представленной Идеей величавой[450] —

Небесная Любовь зажжёт твой пыл

От этих горних пламенных светил.

ГИМН В ЧЕСТЬ НЕБЕСНОЙ КРАСОТЫ

1

Своим безумством мысли восхищён,[451]

Прекраснейшие виды созерцая[452]

И образы того, что создал Он,[453]

Чья Красота восторги порождая,

5 Зажгла любовь к небесным духам Рая,

Хочу воспеть всё то, что я постиг

Но слаб мой дух и робок мой язык.

2

О, Величайший Всемогущий Дух!

Твой разума и знаний дар — бесценный![454]

10 Влей в грудь мою (не будь к моленьям глух!)

Свет истины Твоей, всегда нетленной, —

Я смертным покажу сей луч Священной

Бессмертной Красоты,[455] что здесь с Тобой,

И что я зрю с восторгом и мольбой.

3

15 Желаю, чтобы зрелище Небес

В сердцах людей рождало трепетанье

И радость от прекраснейших чудес,

Чтоб возникало горнее желанье

Тех образцов, дабы подняться к знанью,[456]

20 И свято возлюбить Его черты —

Источник вечный горней Красоты.

4

Окинув взглядом этот низший мир,

Доступный для людей, хочу начать я

Подъём порядком должным[457] сквозь эфир,

25 Чтоб напитаться Божьей Благодатью.

Как юный сокол научусь летать я:

Вот он крылом дрожащим землю бьёт,

Вздохнул свободно и стремит полёт!

5

Взыскуя красоты, впери свой взгляд

30 В устройство мира — не жалей стараний,

Ищи во всём порядок и расклад;[458]

Здесь бесконечное число созданий —

Всех видов, и не вспомнишь их названий.

Господь был добр, всем тварям угодив,

35 Любой их род по-своему красив.

6

Земля — средь Моря, на столбах опор,[459]

Окручена могучими цепями.

Над нею Воздух, весь его простор

Повсюду плотно окружён Огнями,

40 И смертным неподвластно это пламя.

Вселенная Творцом ограждена,

Её хранит хрустальная Стена.[460]

7

На взгляд с Земли, быть может, мнится нам,

Всё тянется к светлейшему священству,

45 Отсюда, снизу — ближе к небесам,

К чистейшей Красоте и совершенству,

Как будто в том для всех стихий блаженство:

Вода — неспешно, Воздух — поскорей,

Быстрее всех Огонь стремится к ней.[461]

8

50 Смелей вглядись в сияние красот,

Что движутся вблизи жилища Бога.

Зовут то место люди — Небосвод,

Там звёзд, как на лугу — травы, так много,

Что нет милей и праздничней чертога.

55 И Царь всех звёзд на небе блещет днём,

А по ночам Царица правит в нём.[462]

9

Нет зрелища прекраснее светил —

Ни на Земле, ни в далях Океана.

Кто б вынес и очей не отводил

60 От яркой головы их Капитана?

Лишь Солнцу впору честь такого сана.

Нет звёзд, чтоб в чём-то Солнце превзошли,

Зато все краше Моря и Земли.

10

Ту высь, что дальше, закрывает мгла,

65 Там небеса, где не нужны светила,[463]

Их яркость наше Солнце превзошла,

И все на свете звёзды перекрыла.

Но людям разглядеть их не под силу:

Их красота — для ангельских зениц,

70 Их протяжённость — вовсе без границ.

11

Все небеса, рождённые вокруг,

Что Перводвигателю лишь подвластны,[464]

Включаются в его обширный круг,

И он им помогает ежечасно,

75 Чтоб стали они более прекрасны —

Дойти до величайшей высоты

В стремлении достигнуть Красоты.

12

Прекрасны небеса, где без препон

Творца перед собою лицезрел,[465]

80 Витают праведники всех времён,

Попавшие навечно в Эмпиреи.

Где рождены прекрасные Идеи,

Которыми любуется Платон,[466]

Где горний Разум Богом был рождён.[467]

13[468]

85 Прекрасней Небеса, где правят бал

Все Силы, и державнейшие Власти,

И каждый смертный Князь для них вассал,

Прося у них защиты от напастей;

Ещё прекрасней там, где нет несчастий:

90 Престолы и Господства с тех Небес

Землёю управляют без словес.

14

А выше мчат на крыльях золотых

Прекрасные собою Херувимы;[469]

Там светом превосходят всех других

95 Сияющие вечно Серафимы;[470]

И, краше их, стоят несокрушимо

Архангельский и Ангельский отряд,

Приказов ждут и ловят Божий взгляд.

15

Все небеса блистают красотой,

100 Но выше всех — краса их Господина,

Она поспорит с дивною мечтой.

Хоть слейте все красоты воедино,

Его краса — воистину вершина.

Но сможет ли греховный мой язык

105 Живописать того, кто так велик?

16

Итак, смолчу о Божьей Красоте.[471]

Она безмерна. Мы знакомы с нею

По каждой созерцаемой черте —

Нет ничего прекрасней и святее:

110 В Нём Истина, Любовь, Он всех Мудрее,

Он Мощь и Благодать, Он Милосерд:[472]

Он явлен в сочетанье этих черт.[473]

17

Дела Господни зримы каждый день,

Как в зеркале,[474] как в оттиске печати,

115 А лик свой от людей он спрятал в тень —

От низшей твари и от высшей знати.

Господень лик — в Господней Благодати:

Тот вид никто не вынесет в упор,

Ведь Ангелы — и те отводят взор.

18

120 Мы, страха перед Солнцем не тая,

Когда оно стреляет в нас лучами,

Отталкиваем прочь их острия.

Но смеем ли поднять глаза на пламя

Господнего Величия над нами?[475]

125 Пред Богом меркнет Солнце, а Луна

В Его лучах, как искорка, скромна.

19

Так как же нам увидеть Божество?

Нам надо созерцать его творенья,[476]

В которых столь прекрасно естество.

130 И в них, как в медных книгах, без сомненья,

Мы прочитаем в светлом восхищенье

О благости Его и красоте,[477]

О дивной справедливой доброте.

20

С восторгом глядя в голубую высь

135 И видя благодатные высоты,

Туда на крыльях мысли унесись.[478]

Из мира тьмы, где дух томят тенёта,

Взлети орлом, рождённым для полёта.

Очисти взор от немощи слепой

140 И впейся в Солнце славы[479] над собой.

21

С поклоном у подножья бросься ниц,[480]

Как трепетный слуга к ногам вельможи.

Смотри не опали своих ресниц.

Не смей поднять свой взор, шепча: «О Боже!» —

145 На грозный лик, чтоб Он не глянул строже,

Чтоб не был ты, когда посмотрит Он,

Немедленно в ответ испепелён.[481]

22

Пред местом милосердья[482] упади,

Пред Ним прикройся Агнца чистотою[483]

150 От гнева и грозы в Его груди;

Он с праведностью правит пресвятою

Здесь на Престоле, чьи вовек устои,

Что твёрже и прочнее в сотни раз,

Чем сталь и бронза, или же алмаз.

23

155 А Скипетр в Его руках — закон,[484]

На страх врагов он в прах сожжёт любого;

Его страшится яростный Дракон;[485]

Бог правит справедливо и сурово:

В Его суде лишь Истина — основа;

160 Он излучает чистый яркий свет[486] —

Сиянье правды, славы и побед.

24

Свет Божий — ярче, не в пример тому

Сиянию из головы Титана,[487]

Которое преобразило тьму:

165 Впервые свет забрезжил средь тумана.

С тех пор в природе стало постоянно

Расти число прекрасных образцов,

Загадок для пытливых мудрецов.

25

Но Божий свет, сияющий сейчас,

170 Горит ясней, с тысячекратной мочью,

Он краше и чудеснее для нас.

Бог видит все дела людей воочью

И знает наши думы днём и ночью,[488]

Следит, чтоб в мыслях Истина цвела

175 И были добродетельны дела.

26[489]

В великой славе блещущих огней

Могучий трон царит над небесами;

Он скрыт от взглядов яркостью своей

Для всех, кто смотрит слабыми глазами.

180 На троне — Бог, и под его ногами

Гром, молния и бурные огни;

Когда Он гневен, нет от них брони.

27

А рядом с Богом — спутница Его,

Премудрость[490] в королевском облаченье,

185 Любимое Всевышним Божество,

Величия и Мощи воплощенье.[491]

На платье ярче звёзд горят каменья,

И в обрамленье пламенных камней

Она сама блестит ещё сильней.[492]

28

190 Со скипетром, в короне золотой,

Премудрость правит с твёрдостью и строго

Доверенной державной высотой,

Сияющим небесным домом Бога[493]

И всем, что ниже Божьего порога.

195 И люди удостоились попасть

В Её прямую действенную власть.

29

Она — хозяйка Неба и Земли,

И всех, что есть, живых существ Вселенной.

Вошедши в мир, едва произошли,

200 Они — в её деснице неизменно.

Когда Господь творил их вдохновенно,

Даря толику света и тепла,

Ему во всём Премудрость помогла.[494]

30

Кто сможет описать Её верней?

205 Земная красота стократ убоже,

Она небесных Ангелов нежней,

В Ней вместе слиты славный облик Божий

С Её особой прелестью пригожей;

Её изящный вид неотразим

210 И не сравнить Её ни с чем земным.[495]

31

И даже Живописец прежних лет,[496]

Письма имевший дивную манеру,

Не смог бы написать Её портрет,

Хотя изобразил саму Венеру.

215 Премудрость превосходит все примеры.

Венера, даже в лучшие года,

Столь дивной не бывала никогда.

32

Но если б мудрецы былых времён,

Иль столь усердно славивший богиню

220 Сладкоголосый бард Анакреон[497]

Узнали б Ту, кого я славлю ныне,

Превознесли бы лик моей Святыни

И рифмами заполнили б весь мир,

Забыв былой, придуманный кумир.

33

225 Но где ж мне взять такое мастерство,

И выучку, и опыт, и дерзанье,

Чтоб воссоздать в портрете Божество?

Премудрость взглянет — Небеса в сиянье,

А нет Её — во мраке мирозданье.

230 И ты беззвучна, Муза! Где ж твой дар?

Отобрази огонь небесных чар!

34

Пусть Ангелы поют в своих псалмах

Хвалу Творцу и славу сокровенной

Родившейся вверху на Небесах

235 Возвышенной Любви Царя Вселенной.

Мне ж хочется в мистерии священной

Лишь только с восхищеньем наблюдать

Царящую на Небе Благодать.

35

Но сколь блаженным был бы, лишь представь,

240 Любой, хоть из мирян или священства,

Кто смог бы созерцать Премудрость въявь:

Один лишь вид такого совершенства

Приносит радость, счастье и блаженство.[498]

Но тех, кому достался взгляд в ответ,

245 Не отыскать. Таких на свете нет.

36

Пришедшие к Премудрости вовек

Уже не могут больше с ней расстаться,

Она их наделит, раскрыв ковчег

Безмерного небесного богатства:[499]

250 Все клады, что там в тайности хранятся,

Дарованные Господом как Ей,

Так и любым достойным из людей.

37

Достойны будут те, что вознеслись[500]

Для встречи в небесах, для лицезренья

255 Премудрости в безоблачную высь.

Они забудут всякие волненья,[501]

Почувствуют покой и восхищенье,

И души их возьмёт к себе Господь[502] —

Взлетит лишь дух, навек покинув плоть.

38

260 Тогда они увидят чудеса,

Что приведут в экстаз их величайший,

Услышат звук, что полнит Небеса:

И пение, и гимн Христу сладчайший;[503]

Они восторг познают глубочайший,

265 Забудут сонм своих мирских забот,

Лишь думая о красоте высот.

39

Они сумеют быстро побороть

Воспоминанья о былом уделе,

Они забудут страждущую плоть,

270 Им станут в тягость нужные доселе

Их радости, желания и цели.

Всё утешенье их — на небесах.

Земное станет тенью в их глазах.[504]

40

Прекрасный светоч, что воспламенял

275 Сердца людей иль честью, или славой —

Умов тщеславных ложный идеал —

Окажется греховною растравой,

А сладкое желание — отравой.

Богатство превратится в жалкий сор,[505]

280 Барыш — в убыток, похвала — в укор.

41

Прозревшим душам сладок вид небес,

Они добрались до вершины счастья,

Их дух для вечной радости воскрес;

Приближенные к самой высшей власти,

285 Они забыли про земные страсти;

Их разум только к Богу устремлён[506] —

Они в блаженстве до конца времён.

42

Вотще, моя голодная душа!

Ты грезила, взыскуя идеала

290 И ложные красоты вороша.[507]

Как долго и напрасно ты блуждала,

Брела во тьме, опять пришла к началу,

И наконец-то опыт обрела.

Не думай, что сгорело всё дотла.

43

295 Взгляни на сей Верховный дивный Свет,[508]

Ниспосланный Божественным Престолом,

Люби Творца и чти Его Завет,

Внимай и следуй всем Его глаголам,

Брось грешный мир, рядящийся весёлым;

300 Вняв Истине, без суетных забот,

Пусть твой заблудший Разум отдохнёт.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Эдмунд Спенсер. Жизнь, карьера, поэзия

А.В.Лукьянов

В XVI в. английское общество стало ареной религиозного и политического конфликта, при котором страна постоянно подвергалась угрозе католической реакции и нашествия. Протестантизм в Англии появился в результате разрыва короля Генриха VIII с папством. В 1534 г. парламент принял «Акт о супрематии», по которому Генрих был провозглашен Главою англиканской Церкви. Не все её приняли сердцем, однако внешние угрозы католических стран (Испании и папства), отсутствие наследника у королевы, рост национального самосознания привело к объединению англичан под знаменем Протестантства. После смерти короля Генриха VIII в 1547 г. началось правление малолетнего Эдуарда VI, сына Генриха от его третьей жены — Джейн Сеймур. Будучи убеждённым протестантом, Эдуард под руководством своих регентов укрепил в стране формы и принципы новой религии. Был выработан протестантский катехизис и создана «Книга общих молитв», ставшие обязательными, а также проведены реформы богослужения на основе лютеранской доктрины.

Однако после смерти Эдуарда от туберкулёза в 1553 г., и после кратковременного правления Джейн Грей, правнучки Генриха VII, к власти пришла Мария, дочь Генриха VIII от его первой жены — католички Екатерины Арагонской. Новая королева отменила Реформацию и восстановила связь с Римом. Когда в 1554 г. она объявила о своем браке с королем Филиппом II Испанским, злейшим врагом Англии, народ возмутился, а некоторые дворяне (Томас Уайетт-младший и его сторонники) выступили с оружием в руках. После расправы над восставшими, Мария всё же вышла замуж за испанского Габсбурга, и затем устроила жестокое преследование «еретиков» — протестантов. Начались бесконечные казни, с февраля 1555 г. по всей Англии запылали костры, на которых сожгли за веру около трёхсот человек. Среди них были архиепископ Кентерберийский Кранмер, епископ Лондонский Ридли, епископ Глостерский Латимер и др. И только смерть «Марии Кровавой» в 1558 г. предупредила всеобщее восстание. На престол вступила её сводная сестра Елизавета (1533-1603), дочь Генриха VIII и протестантки Анны Болейн. Англичане восторженно встретили это событие.

Экономическое и военное положение Англии было в это время наихудшим. Страна оказалась без армии и флота, без средств снарядить их, казна была истощена, религиозные распри грозили перерасти в вооружённые столкновения, как это случилось во Франции. Все слои общества обратили взоры к молодой королеве, видя в ней единственную надежду на мир и возрождение страны. Елизавете шёл 25-й год. Она была величава, красива, с рыжими волосами и живыми глазами, но так «тонка и изящна, что ей нельзя было дать больше семнадцати»[509]. Она смело ездила верхом, отлично стреляла, грациозно танцевала, читала в подлиннике античных классиков, знала все основные европейские языки. От отца Елизавета унаследовала неустрашимое мужество и удивительную самоуверенность в своих силах, а от Анны Болейн — тонкую чувственность и изящество. Мужская красота служила лучшим пропуском к её милостям: королева гладила шеи молодым дворянам, когда те целовали ей руку, и в присутствии всего двора ласкала своего любовника — графа Лейстера[510].

В течение своего почти полувекового царствования она была любимицей нации, королевой-девственницей, символом протестантства. В правление Елизаветы Англия стала мощной и богатой державой, «владычицей морей». В начале 1560-х годов Елизавета «остановила инфляцию», то есть деньги перестали обесцениваться, были приняты законы о бедных для устранения резкого социального неравенства и предотвращения грозящего народного взрыва. В сельское хозяйство вкладывался солидный капитал, совершенствовались способы обработки земли, аристократы и сельские джентри богатели. Развивались мануфактуры, особенно шерстяная, строились заводы, стала усиленными темпами развиваться торговля. Лондон сделался общеевропейским рынком, где продавались товары со всех частей света. Корабли Френсиса Дрейка, Уолтера Рэли, Хемфри Гилберта и Мэтью Фробишера бороздили моря и океаны, открывая для Елизаветы новые земли, доставляя испанское золото и восточные пряности. Национальное благосостояние росло, дворяне участвовали в коммерческих предприятиях, купцы строили себе дворцы, крестьяне богатели, и некоторые из них могли похвастаться даже серебряной посудой.

Разгром испанской «Великой Армады» (1588) сплотил нацию перед лицом врага, дал толчок для развития всех форм гражданского общества и экономики страны. Гуманистическая культура Возрождения находила тёплый приём при дворе Елизаветы. Классическая университетская учёность вновь получила признание, дворяне после получения образования отправлялись в путешествие по Европе, создавались грамматические школы (grammar school), где могли учиться и средние классы. Джордж Чапмен перевёл Гомера, Эдуард Фэрфакс — Тассо, сэр Джон Харрингтон — Ариосто, — английский язык совершенствовался в этом процессе перевода произведений античных авторов и литературы континентальной Европы. Английская драма получила необыкновенную популярность в народе, создавались целые авторские коллективы, писавшие комедии, трагедии, маски и исторические драмы поточным методом, в котором всё же звенел голос Кристофера Марло, Роберта Грина, Томаса Кида, Энтони Мэнди, и, наконец, был выкован гений Шекспира.

Это было время Возрождения всех видов искусств и наук в Англии, в том числе и поэзии, которая ещё во многом следовала итальянским образцам. Филип Сидни начал реформировать английское стихосложение ещё в 1570-1580-х годах, своим творчеством породив целую плеяду прекрасных поэтов, которые получили в литературоведении название «поэты-елизаветинцы»: Эдвард де Вир, Фульк Гревилл, Майкл Дрейтон, Сэмюэль Дэниэл, Джон Дэвис — всех не перечислить.

Но подлинное развитие английская поэзия получила в творчестве Эдмунда Спенсера, который по своему рождению предназначен был отразить в своих блестящих творениях характер этого роста самосознания нации и его религиозного конфликта в эпоху королевы Елизаветы I. Необыкновенная учёность поэта, его замечательное воображение и изящнейший слух позволили гению Спенсера ответить своим творчеством на все эти духовные запросы английского народа, ставшего на путь развития и процветания.

Сам Спенсер, как видно из его произведений, частично симпатизировал старому порядку. Ему нравились «освящённые веками обычаи галантности, идеалы чести и учтивости»; он «возвышенно поклонялся женщине, сострадал бедным и больным»[511], хотя и был довольно жёстким колониальным администратором. В Спенсере мы видим «рвение протестантского реформатора и энтузиазм к восприятию литературы европейского гуманизма»[512].

* * *

Традиционно считают, что Эдмунд Спенсер родился в 1552 или 1553 г. Точная дата его рождения неизвестна, а вычисленная опирается лишь на одну строчку из сонета № 60 «Amoretti» (Am. 60), в котором Спенсер пишет, что прожил сорок лет до того момента, как влюбился, а мучился от любви он целый год. А так как вышеупомянутый сонет был создан, как мы увидим в дальнейшем, в 1594 г., то это позволяет датировать год рождения поэта 1552 или 1553 г. (40 лет жизни + 1 год любовных мучений). Некоторые исследователи считают, что сорок лет надо отсчитывать от даты написания сонета, и смещают год рождения Спенсера на 1553/54 г. Эта дата хорошо подходит, по их мнению, ко времени зачисления поэта в Кембриджский Университет в 1569 г.[513] Однако, включать «год любовных бед» в сорок лет обычной жизни Спенсера нелогично, так как эти два промежутка времени поэт сравнивает между собой по ощущению длительности.

Место рождения Спенсера мы узнаём из его «Проталамиона» (1596) — свадебной песни, сочинённой в честь бракосочетания дочерей графа Вустера:

Вот прибыли они по лону вод

В весёлый Лондон, он — мой дом родной,

Хоть имя подарил мне Дом иной,

Прославленный старинный Дом и Род...

(Перевод Р. Митина)

Таким образом, хотя Спенсер и родился в столице, предки его были не лондонцы. Есть предположение, что будущий поэт был связан родственными узами с выдающейся семьёй Джона Спенсера из Элторпа (Норгемптоншир), трём дочерям которого (Элизабет, Энн и Элис) посвящены такие поэмы поэта, как «Слезы муз», «Сказки Матушки Хаббард» и «Muiopotmos, или судьба бабочки». В автобиографической поэме «Возвращении Колина Клаута» Спенсер изображает этих трёх дам: «Филлис, Чариллис и сладостную Амариллис» — как «славу благородной семьи, принадлежностью к которой я могу гордиться». Все три дочери вышли замуж за аристократов[514]. Очевидно, что Спенсер считал себя персоной благородного происхождения, хотя никогда не ощущал потребности в установлении своего аристократизма.

Однако известный биограф Спенсера д-р Александр Гроссарт доказал, что род Спенсеров происходит из городка Бёрнли, лежащего у подножия холма Пендль Хилл на севере-востоке Ланкашира. Скорее всего, Эдмунд появился в семье Джона Спенсера, наёмного подмастерья компании Торговца Тейлора, проживавшего в лондонском районе Восточный Смитфилд[515]. Мы знаем, что мать Спенсера звали Элизабет, опять же исходя из собственных слов поэта в Am. 75. Предположительно, у Спенсера была сестра Сара и несколько братьев, одного из которых звали Джон.

Родственная связь поэта с сэром Джоном Спенсером из Элторпа сначала была отвергнута, но последние исследования показали, что, возможно, не правы те, кто упрекают Спенсера в неправоте в его высказываний. Как считают некоторые исследователи, у поэта и сэра Джона из Элторпа был один общий предок, Генри Спенсер, живший в царствование Эдуарда IV (1442-1483). Кроме того, вторая жена Спенсера Элизабет Бойл, героиня его любовных сонетов и его свадебной песни, была также связана родственными узами (даже более близкими) с сэром Джоном из Элторпа, отцом благородных дочерей[516].

Семья будущего поэта была небогата, но в 1561 г. Эдмунд поступил в только что открывшуюся Школу Торговца Тейлора, основанную для купеческих детей. Эти купцы торговали как в пределах Англии, так и с Европой, и с новыми американскими колониями, создавая богатство нации. И первое, что они сделали, — дали возможность своим детям получить образование, прежде доступное лишь аристократам. Директором школы стал знаменитый гуманист и замечательный педагог Ричард Малкастер (1530-1611), сторонник строгой системы широкого и полного обучения детей торговцев таким «неделовым» предметам как музыка, английская литература и поэтическое творчество. Он считал, что английский язык достоин занять такое же место в обучении, как и латинский. «Я люблю Рим, но Лондон всё же сильнее, — говорил Малкастер, — я благосклонен к Италии, но к Англии всё же больше, я почитаю латынь, но поклоняюсь английскому языку»[517].

Мальчикам, без сомнения, как в любой grammar school того времени, преподавали произведения Гомера, Горация, Вергилия, Катона, Цезаря; воспитывали на риторике Цицерона и грамматике Присциана. Ученики школы также имели возможность несколько лет изучать греческий язык, и даже иврит, что было несколько необычно для того времени.

Эдмунд обучался в этой школе под патронажем некоего Николаса Спенсера, одного из управляющих в Компании Тэйлора, который, возможно, был родственником его отца. Во время обучения будущий поэт был материально обеспечен, по крайней мере, частично, щедрым наследством Роберта Ноуэлла, брата Александра Ноуэлла, настоятеля собора Святого Павла. В манускрипте Ноуэлла[518] есть списки мальчиков из главных лондонских школ (при соборе Св. Павла, Торговца Тейлора, при церкви Св. Антония, Св. Спасителя и в Вестминстере), кому должны быть выданы 2 ярда ткани для пошития платьев. Среди шести учеников школы Торговца Тейлора значится также имя Эдмунда Спенсера.

После своей смерти Роберт Ноуэлл, гражданин Лондона, оставил суммы, которые должны были быть распределены по различным благотворительным организациям, и в счетной книге исполнителей его воли под датой 28 апреля 1569 г. среди прочих имен была обнаружена запись: «Эдмонду Спенсору, ученику Торговой школы Тейлора, для его поступления в Пемброук-холл в Кембридже»[519]. Будущий поэт постоянно получал небольшие суммы в течение 2-3 лет от благодеяния Ноуэлла, который по моде того времени взял на себя обязанность помогать «бедным студентам» в университетах.

Думается, что гений Спенсера должен был проявить свои творческие способности в очень раннем возрасте; и тому есть определённое свидетельство. 25 мая 1569 г. фламандским протестантским беженцем Яном ван дер Ноодтом (1540-1595) была выпущена книга «Theatre for Worldings», включавшая в себя его собственный антикатолический трактат и несколько стихотворений Спенсера. Ван дер Ноодт сам сочинял стихи в стиле Петрарки и Ронсара, и считается одним из родоначальников нидерландской поэзии. Может быть, потому он и выбрал произведения юного поэта, являющиеся переводами из Петрарки и Дю Белле. Впоследствии, доработанные и подправленные, они были изданы в составе сборника «Жалобы» в 1591 г. Как упражнения школьника на заре формирования английской литературы, когда поэтический стиль ещё не был обогащён великими «елизаветинцами», эти переводы Спенсера выглядят достаточно выразительно, они звучны и точно передают смысл и образы оригинала. В период, когда образцами постчосеровского английского языка считались произведения Генри Говарда, графа Суррея и Томаса Сэквила, спенсеровская проба пера уже представляла собой значительное явление в английской поэзии[520].

Эта публикация явилась как бы завершением ученичества Спенсера. После окончания школы, 20 мая 1569 г., он был зачислен как «sizar»[521] (ученик с ограниченными средствами, трудящийся на разных хозяйственных работах в обмен на жильё и еду) в Пемброук-Холл (ныне Пемброук-колледж) Кембриджского университета, получая и в дальнейшем десять шиллингов из наследства Ноуэлла в качестве материальной поддержки. Спенсер, будучи «бедным студентом», во время обучения в Кембридже если и не был сильно стеснён материально, то всё же не считал свою жизнь лёгкой. Здоровьем своим будущий поэт не мог похвастаться: с некоторыми промежутками во времени мы находим его имя в списке болеющих студентов, а однажды он проболел целых семь недель.

Период обучения Спенсера в Кембриджском университете был, несомненно, важен для будущего поэта. Он приобрёл обширные знания не только в латыни и древнегреческом, но также изучал итальянский и французский языки, познакомился с английской литературой, как прошлых веков, так и современной. «Можно не сомневаться, — пишет о Спенсере Джон Хейлз, — что он был самым прилежным и серьезным студентом Кембриджа. В этот период своего обучения он, должно быть, извлек пользу от знания трудов Платона, которые так отчетливо просматриваются в его стихах, и нашёл в этом бессмертном философе образ мышления наиболее близкий его собственному»[522].

Позже Спенсер напишет как бы о себе в своей великой поэме «Королева Фей» (кн. IV, песнь 9, строки 26, 34-35):

Он Кембридж, мать мою, собой украсил...

И был украшен сам её венцом —

Нежнейшею Музою и сведущим Умом.

(Перевод А.Лукьянова)

В Кембридже Спенсер познакомился с Джоном Янгом, ставшим впоследствии епископом Рочестерским. Но самое сильное влияние на будущего поэта оказала его дружба с Габриэлем Харви (ок. 1545-1630), который преподавал риторику в университете. Впервые появившись в Пемброук-Холле в 1570 г. он сразу стал членом его совета, оказывая сильное влияние на скромного и застенчивого молодого студента.

Харви был энергичным, разносторонне образованным и эмоциональным педагогом, который, как и многие мыслящие люди того времени, стремился возродить и развивать английскую литературу. Однако его идеи преобразовать английский стих, отказавшись от рифмы и заменив её нерифмованными классическими метрами, выглядели несколько консервативно. Взаимоотношения Спенсера и Харви (а может быть и дружба) длились достаточно долго. В течение этого периода, когда происходило формирование поэтического таланта Спенсера и его мировоззрения, Харви играл роль советника и гида в необъятном море классической литературы. Письма Харви к Спенсеру, изданные Генри Биннеманом в 1580 г.[523], показывают нам личность первого в достаточно благожелательном свете, хотя в них чувствуется тщеславие и высокомерие учителя перед учеником. Можно сказать даже, что тон писем Харви к Спенсеру — тон «интеллектуального задиры (intellectual bully)»[524]. Но в этих же письмах Харви создал Спенсеру определённое положение в литературных кругах, изобразив своего друга как «нового поэта Англии».

Религиозное обучение Спенсера было важной частью его образования. В Кембридже (как и в английском обществе в целом) в елизаветинское время происходила борьба между различными вероисповеданиями, и англиканская церковь должна была найти своё место между римским католицизмом и кальвинистским пуританизмом. В будущем всё поэтическое творчество Спенсера выступало как против пуританизма, так и против католицизма, дабы защитить чистоту и положения елизаветинской церкви[525].

В 1573 г. Спенсер получил степень бакалавра искусств (В.А.), но в следующем году покинул Кембридж из-за какой-то эпидемии. Однако занятий не бросил, побыв нескольких месяцев у своих родственников в Восточном Ланкашире, и в 1576 г. благополучно получил магистерскую степень (М.А.).

Исследователям до сих пор неясны некоторые подробности биографии Спенсера в годы после окончания Кембриджа. Предположительно, в 1577 г. Спенсер познакомился с Робертом Дадли, графом Лейстером, всесильным фаворитом королевы и лидером протестантского крыла при дворе. Возможно, в качестве курьера последнего будущий поэт доставлял письма шурину Лейстера сэру Генри Сидни, в то время лорду-наместнику Ирландии. В следующем 1578 г. Спенсер уехал в Кент, где был назначен на должность секретаря Джона Янга, епископа Рочестерского, прежнего руководителя колледжа Спенсера в Кембридже.

Скорее всего, именно тогда поэт начал сочинять свой «Пастуший календарь» (1579), в котором в образах философствующих пастушков вывел своих знакомых и друзей. 27 октября этого же года Спенсер повенчался в церкви Св. Марии Магдалины в Уинчестере с некоей Макабией Чайльд, родившей ему двух детей — сына Сильвануса и дочь Кэтрин[526]. Выведя себя в «Пастушьем календаре» под именем Колина Клаута, Спенсер красочно описал его страдания от любви к некоей Розалинде. Этой Розалиндой, как и Розалиндой из его другой поэмы «Возвращение Колина Клаута» (1595), могла быть вышеупомянутая мисс Чайльд. Быть может, именно её упоминает в комментариях к «Пастушьему календарю» (Апрель) под инициалами Е.К. друг Спенсера Эдвард Кирк, студент Пемброук-холла. Он изображает её как «даму знатного рода, с манерами и внешностью не заурядными и не грубыми»[527]. Хотя некоторые считают, что Розалинда из «Пастушьего Календаря» — это Роза, дочь йомена по имени Дайнейли, проживавшего недалеко от городка Клитероу (Clitheroe) в Ланкашире[528].

В 1579 г. Спенсер возвращается на юг по многочисленным просьбам Харви и поступает на службу к самому графу Лейстеру. В одном из писем, отправленном Спенсером в Кембридж своему наставнику, мы находим упоминание о том, что он может отправиться во Францию с некоторой миссией, и упомянуто, что автор «в течение долгого времени будет находиться вне страны». Это было связано, видимо, с намечавшимся в то время браком королевы Елизаветы с Франсуа д’Алансоном, герцогом Анжуйским, братом короля Франции Карла IX. Против этого брака с католическим принцем выступал Лейстер и другие английские придворные. В Пенхёрсте (доме Лейстера на Стрэнде) Спенсер познакомился с Филипом Сидни. «Сидни, племянник лорда Лейстера, был идолом своего времени, — писал Джон Р.Грин. — В нём, пожалуй, всего полнее и красивее отразился век. Он был так же красив, как храбр, остроумен и нежен, благороден и великодушен по характеру, одинаково дорог Елизавете и Спенсеру, любимец двора и войска. Знания и талант Сидни сделали его центром литературного мира, появившегося тогда на почве Англии»[529]. В начале 1580 г. Сидни по совету графа Лейстера, своего дяди, предпринял попытку отговорить королеву Елизавету от брака с Алансоном, прибывшим в Англию летом 1579 г. Из-за этого королева несколько охладела к Сидни, который, бросив политику и желание помочь нидерландским повстанцам в их борьбе против Испании, уединился в своём поместье Уилтон и занялся писательством вместе со своей сестрой Мэри[530].

Эдмунд Спенсер

Вдохновившись деятельностью французской «Плеяды» (литературным сообществом семи французских поэтов во главе с Пьером де Ронсаром, направленной на совершенствование французского языка), Сидни вместе со своими друзьями-единомышленниками: поэтами Эдвардом Дайером, Фульком Гревиллом и некоторыми другими молодыми людьми, включая самого Харви, дипломата Дэниела Роджерса и академика Томаса Дрэнта — основал литературное сообщество, названное «Ареопагом» (Areopagus). Целью этого сообщества являлось преобразование английской поэзии. Спенсер был также принят в члены «Ареопага». Собираясь вместе, молодые люди занимались вопросами просодии и метрики стиха, обсуждали вопросы законодательства, философии и поэзии[531]. Габриэль Харви настаивал на том, чтобы ввести в английскую поэзию античную просодию и сделать родными ей такие размеры, как гекзаметры, сапфические и алкеические строфы и другие античные стихотворные формы, основанные на подсчёте долгих и кратких слогов. Однако английский язык, в XVI в. уже достаточно сформировавшийся, не воспринимал силлабическую ритмику, свойственную французской поэзии[532]. Используя народный язык (англо-саксонского происхождения) Джеффри Чосер (ок. 1343-1400) впервые применил силлаботоническую метрику. Сидни, а затем и Спенсер поняли, что английское стихосложение может развиваться только как тоническое.

Англия произвела на свет пока только одного выдающегося поэта — Чосера. Однако метрика его стихотворений несколько устарела, а большая часть поэтических произведений современных авторов была метрически тяжела. Сидни решил своим творчеством внести новую струю в английскую поэзию, написав пасторальную поэму «Аркадия», цикл сонетов «Астрофил и Стелла» и трактат «В Защиту Поэзии», в котором похвалил «Пастуший календарь» Спенсера[533]. Последний по просьбе Харви посвятил свою поэму Филипу Сидни, «дворянину и доблестному джентльмену, наиболее достойному звания образованного и рыцарственного человека». В этот период общение Спенсера с Сидни было наиболее тесным. В письмах Спенсера к Харви Сидни всегда оставался патроном начинающего поэта, который позже воздал хвалу своему покровителю в поэме «Руины Времени»[534] и в элегии «Астрофил» после гибели Сидни в сражении при Зютфене в Нидерландах (1586).

Спенсер был молод, честолюбив, начитан, и искренне интересовался теорией и практикой поэзии. Из переписки Харви и Спенсера мы узнаём о многих подробностях жизни поэта. В этих письмах можно уловить и спенсеровский взгляд на мир через розовые очки и постоянную поддержку поэта со стороны Сидни и Лейстера, веселое и энергичное обсуждение технических особенностей его мастерства, с некоторыми замечаниями от его могущественных друзей и серьёзные литературные дебаты. Но мы также отмечаем его частое «посещение двора в свите Лейстера, отращивание остроконечной бородки и больших усов модной формы и пугающие его постоянно бдительного друга и наставника Харви легкие, как и подобает придворному, связи с женщинами»[535].

«Пастуший Календарь», недавно изданный, был триумфально встречен читающей Англией и принёс автору хороший доход. Эта поэма явилась важнейшей вехой в развитии английской поэзии со времен «Кентерберийских рассказов» Чосера[536]. Сидниевский пасторальный роман «Аркадия» создавался в это же время, но был издан позднее (1590). По примеру Вергилия и многих более поздних поэтов, Спенсер начинал свою литературную карьеру с пасторальной темы. «Календарь» состоит из 12-ти эклог, названных по имени каждого месяца года, напоминая средневековые часословы, или церковные календари. Хотя новшество Спенсера состояло в том, что его «Пастуший Календарь «символически переделывает католический литургический календарь, заменяя местными английскими персонажами традиционных календарных святых, и, таким образом, остроумно привнося английскую историю в структуру священного времени»[537].

Герои поэмы Спенсера — простые и невинные пастушки — ведут беседы и споры, изображённые в изящных стихах, относительно различных абстрактно-нравственных вопросов сегодняшнего дня. Однако в образах пастушков узнаются реальные прототипы, реальные знакомые Спенсера, например, Харви (Гоббинол), епископ Янг (Роффи), архиепископ Кентерберийский Грэйндал (Алгринд), Филип Сидни (Периго) и т.д. Себя Спенсер изобразил в виде деревенского забавника Колина Клаута, чьи история любви к Розалинде является центральной темой произведения.

Спенсер при создании «Пастушьего календаря» ориентировался не только на «Буколики» Вергилия, но скорее на произведения Мантуана (Джанбатиста Спаньоли), итальянского гуманиста, сатирика римского духовенства и автора латинских эклог, на Клемана Маро, прославлявшего в пасторалях своих французских патронов и на греческие идиллии Феокрита и Биона. Каждый из этих авторов проявился в разных эклогах «Календаря». Так религиозная сатира эклог «Июль» и «Сентябрь» является пересказом Мантуана, а панихида «Ноября» и некоторые части «Декабря» являются переложением Маро. В «Календаре» Спенсер специально использует архаический язык, чтобы продолжить поэтическую традицию своего любимого поэта — Чосера. В более поздних произведениях Спенсера уже нет подобного архаического словаря.

Скорее всего, служба у Лейстера в качестве «тайного агента» не очень привлекала Спенсера и, вероятно, благодаря влиянию короневского фаворита поэт в июле 1580 г. был назначен секретарем Артура, 14-го лорда Грея де Уилтон. Последний должен был сменить Уильяма Пелама на должности лорда главного судьи Ирландии и подавить восстание графа Джеральда Десмонда.

Ирландия давно привлекала англичан в плане завоевания. Ещё при короле Генрихе II Плантагенете (1133-1189), в XII в., начался захват ирландских земель англо-норманнскими баронами. При Тюдорах, когда Англия стала протестантской, а Ирландия оставалась католической, стремление присоединить Ирландию к английской короне усилилось. При Елизавете I были введены карательные законы против католиков в Ирландии, закрывались монастыри, чьи земли были лакомым куском для английских дворян и чиновников. Кроме того, существовала вероятность испанского вторжения на территорию Ирландии, что грозило суверенитету самой Англии.

В процессе подчинения Ирландии английскому королю происходили массовые конфискации земли у ирландцев и передача их английским «предпринимателям». Такие методы вызвали возмущение ирландской знати, и в 1569 г. в Манстере началась война за освобождение от власти англичан, которую возглавлял Фицморис, двоюродный брат заключенных в Тауэр графов Десмондов. После первых неудач война возобновилась в 1579 г., и повстанцев возглавили освобождённые братья Десмонды. Против них и было направлено войско под командованием Артура Грея.

12 августа 1580 г. новый лорд-наместник со своей многочисленной вице-королевской свитой прибыл в Дублин. Спенсер как секретарь лорда Грея был послан к лорду Пеламу, находившемуся тогда в Лимерике, чтобы сообщить последнему о намечавшейся смене власти, что сделал довольно нелюбезно, вызвав обиду у главного судьи Ирландии[538]. Новое восстание во главе с виконтом Балтингласом вспыхнуло в Ленстере. В первом небольшом сражении с повстанцами в долине Глэнмалур Артур Грей потерпел поражение, которое всколыхнуло всю Ирландию. 12 сентября испаноитальянский отряд, направленный в помощь ирландским повстанцам, высадился в графстве Кэрри на берегу залива Смервик. В тот же день лорд Грей в сопровождении Спенсера во главе правительственных сил (более 3000 воинов) направился к Смервику, куда эскадра лорда Винтера перевезла 1000 солдат и оружие. Папские войска в количестве 600 человек оказались заперты в «Золотом» форте (Del Ого). Медленным маршем, пробираясь через осеннюю грязь и наводнения по пересечённой местности, английские войска подошли к форту. Осада длилась чуть более одного дня, после чего командиры сдались, и им оставили жизнь, но простые воины (в основном итальянцы) и местные жители, в том числе и женщины, «были искромсаны мечами и пиками»[539].

Однако и сами восставшие не очень церемонились с простым населением своей же страны. В области Маскерри, которую буквально опустошил Джеральд Десмонд, крестьяне оказали ему сопротивление и силой заставили возвратить угнанный скот. Во время этой операции английские войска разгромили отряд Джеральда Десмонда, его самого взяли в плен и казнили, а в 1585 г. ирландскими крестьянами был убит Джон Десмонд при попытке угнать их скот[540].

Как и раньше, так и теперь многие исследователи выражают сожаление, что автор «Королевы Фей», которая столь мечтательна, нежна и чиста, должен был принять участие в жестоких и кровавых событиях двухлетней попытки лорда Грея «умиротворить Ирландию». Однако, учитывая обстоятельства и дух времени, нужно помнить, что в XVI в. Англия была занята жестокой борьбой за существование против католических сил континентальной Европы, прежде всего Испании. Исходя из характера лорда Грея, его секретарь был восторженным поклонником его действий, изобразив лорда-наместника в «Королеве Фей» в образе Артегэла, персонификации справедливости.

Собственные представления по вопросам ирландской политики Спенсер изложил в единственной своей прозаической книге «Взгляд на существующее положение Ирландии», составленной на основе 14-летнего опыта управления на муниципальном уровне и напечатанной только в 1633 г. сэром Джеймсом Во. Данная работа, представляющая собой философский диалог между Иринеем и Евдоксом, в то же время является государственным документом, в котором подробно, день за днём представлен план умиротворения Ирландии для представления в правительство. После обзора истории и характера ирландцев, их законов, жизненных привычек, вооружения, одежды, обычаев, религии, общественных учреждений и т. п. Спенсер в лице Иринея представляет на обсуждение свой план «преобразования» страны, которое должно осуществиться достаточно жёстким способом. Его собеседник ужасается: «Неужели Вы предлагаете полное истребление местного населения?» — «Нет, ни в коем случае, но существует выбор между подчинением и уничтожением».

Спенсер предлагает быстрый путь решения вопроса — послать в Ирландию мощную армию и распределить солдат по гарнизонам. Дать ирландцам несколько дней на размышление, чтобы заключить мир и подчиниться. В противном случае изгнать их из жилищ и выслеживать, как диких животных зимой. Спенсер прекрасно понимает, что война нужна только ирландской знати. Он считает, что люди, по большей части, сами не бунтуют, не имея к этому склонности. Однако, понуждаемые мятежниками к действиям, и подхваченные потоком насилия, они всё же должны убедиться в том, что потеряют не только своё добро, но, возможно, и свои жизни[541]. После меча, считает Спенсер, есть другой способ заставить их подчиниться — это голод, который наблюдался во время восстания Десмонда. «Самая густонаселенная и многочисленная страна, — пишет Спенсер, — внезапно лишилась жителей и скота; уверен, что во время войны многие погибли не только от меча, но и от голода, который они сами вызвали»[542]. Спенсер изображает ужасающие примеры этого голода, когда из каждого уголка лесов и речных долин приползали на руках голодные люди, ибо ноги их уже не могли ходить. Они были похожи на мертвецов, на призраков, кричащих из своих могил. Они питались падалью и были счастливы, если могли найти таковую.

Конфликт между прямыми, решительными мерами Грея и типично королевской выжидающей и жалостливой тактикой, сторонником которой был Уильям Сесил, лорд Бёрли, главный советник королевы, привел к отзыву лорда Грея из Ирландии в 1582 г. Но Спенсер, как многие другие, восхищался и защищал эти жёсткие способы борьбы с ирландскими мятежниками. Противоположностью спенсеровскому «Взгляду на существующее положение Ирландии» был сохранившийся в отрывках трактат Филипа Сидни «Рассуждение об ирландских делах», сочинённый в 1577 г. В нём Сидни поддерживает миролюбивою политику своего отца, Генри Сидни, в то время лорда-наместника Ирландии, и считает, что из-за насильственных действий люди «отбросят всякое почтение»[543] к правительству.

Такова странная двойственность личности Спенсера. С одной стороны — жёсткий администратор и политик, с другой — образованнейший человек своего времени и нежнейший поэт, слагающий гимны Любви и Красоте.

В марте 1581 г. Спенсер был назначен клерком Канцелярии Администрации в Дублине. Эта должность досталась ему от Лодовика Брайскетта, правительственного чиновника, друга и напарника Филипа Сидни. Из всех мужчин в ирландском обществе Брайскетт, знакомый поэта ещё по Лондону, был, вероятно, самым дорогим и лучшим другом Спенсера. Они общались ещё в доме графа Лейстера, верно служили лорду Грею, были влюблены в рыцарство автора «Аркадии». Они были убеждены, что репрессивная политика лорда Грея в Ирландии являлась единственным средством достижения окончательного преобразования острова, и оба расценили отзыв их патрона как национальное бедствие[544].

Спенсер стремился стать собственником, приобрести состояние, которое могло дать ему независимость и свободное время для работы над своим шедевром — эпической поэмой «Королева Фей». 6 декабря 1581 г. он как верный слуга короны получил в аренду аббатство и поместье Эннискорси (Enniscorthy), которое тут же продал (9 декабря) некоему Ричарду Синнотту[545]. Вложив деньги в аббатство Боссе, поэт арендовал дом лорда Балтингласа в Дублине, а с августа 1582 г. взял в аренду землю и дом Нового Аббатства в графстве Килдэр, и на этой основе впервые стал именоваться «землевладельцем». В мае 1583 — июле 1584 г. поэт служил специальным уполномоченным (комиссаром) по сборам налогов графства.

Но среди отвлекающей его внимание общественной жизни в Ирландии Спенсер постоянно интересуется литературой, и даже включает ирландскую народную поэзию в свой план реформирования. Он признаёт за ней определённые достоинства: конечно, в ней есть «приятное остроумие и отличная выдумка»[546], но она неумела, хотя похожа на милые полевые цветы, изящные и привлекательные. Большая жалость, что она служит украшением греха и злобы, вместо того, чтобы возвеличивать достоинство. Спенсер имел определённый вес среди английского общества в Дублине. Его друг Лодовик Брайскетт вспоминал в своей книге «Беседы о гражданской жизни» (1606) о том, как поэт провёл три дня в его сельском доме недалеко от Дублина в литературных спорах с ним и его гостями: д-ром Лонгом, примасом Армы (Armagh), сэром Томасом Норрисом и другими военными и гражданскими чиновниками Ирландии[547].

В течение четырех лет, с 1584 г., Спенсер выполнял обязанности секретаря губернатора Манстера, самой южной ирландской области. Эта должность, также как и первая, досталась Спенсеру от Лодовика Брайскетта. В следующем году поэт получил место пребендария собора в Лимерике (синекура). Спенсер, как и Брайскетт, был верным помощником лорда Грея и оказывал множество полезных услуг английской администрации в Ирландии. Поэт воспользовался результатами тех благодеяний, которыми его наградили, особенно правом распределять конфискованные участки земли (он, без сомнения, потворствовал выгодным спекуляциям поместьями). На заседании Парламента 26 апреля — 14 мая 1586 г. земли лишённого прав Джеральда Фицджеральда, 15-го графа Десмонда, были конфискованы и отданы под заселение английским колонистам. Поскольку Спенсер очень заинтересовался схемой распределения конфискованных земель Десмонда с английскими поселенцами, он, скорее всего, присутствовал на этой парламентской сессии[548].

Как секретарь и друг исполняющего обязанности президента Манстера Томаса Норриса, Спенсер получил 3028 акров земли, включая старый десмондовский замок Килколман. Это было прекрасное, хотя и небольшое поместье, расположенное между городами Маллоу и Лимерик, примерно в трёх милях от Донерейла. Рядом протекала речка Обег или Мьюлла, как сам поэт называл её. В этой прохладной долине, ограждённой со всех сторон холмами, в течение почти десяти жил Спенсер, сочиняя свои великие произведения. Ныне от замка осталось одно основание, лишь частично напоминающее о тех неспокойных, но полных творчества годах. Однако Килколман не был «прелестным уголком». В старом справочнике Мюррея указано, что он «представлял собой небольшую четырёхугольную башню с тесными и тёмными комнатами, которые имели обычный для домов джентльменов того времени вид. Замок стоял на краю маленького озера... возвышаясь над чрезвычайно тоскливой местностью»[549]. Во времена Спенсера эти смежные нагорья были лесистыми, и именно к этим лесам обращался поэт в своём «Эпиталамии». Лес Ахерлоу (Aherlow), расположенный к северо-востоку от Килкомана, был самым печально известным из всех лесов, в котором прятались ирландские мятежники и совершали набеги на английских поселенцев во времена восстаний Десмонда (1579-1583) и Тайрона (1596-1600). Эти леса были практически неприступными цитаделями ирландцев[550].

Становясь крупным собственником, Спенсер стремился, видимо, войти в круг местной знати, используя предоставленные ему возможности здесь, в Ирландии, а не искать карьеры и благ в Англии, где земля была уже давно распределена. В течение следующих двух лет Спенсер переезжает в провинцию Манстер, возможно, в компании своей сестры Сары. В марте-сентябре 1588 г. Спенсер окончательно поселяется в своём поместье в графстве Корк, хотя королевский дарственный акт на это поместье не был оформлен вплоть до 26-го октября 1591 г. Шесть арендаторов трудилось на его земле, принося неплохой доход[551]. Заодно Спенсер унаследовал от Лодовика Брайскетта новую должность секретаря местного совета Манстера, продав должность клерка Канцелярии Администрации в Дублине.

В это же время поэт на много лет был вовлечён в тяжбу с Морисом, 6-м виконтом Рош де Фермуа, своим английским соседом, по вопросу размежевания пограничных земель. Этот виконт, как писал в судебные инстанции Спенсер, был замечен в подозрительных связях с ирландскими мятежниками, освободив некого Кедаха О’Келли, объявленного предателем, плохо отзывался о правительстве Её Величества и с презрением говорил о законах Её Величества, называя их несправедливыми. По этим обвинениям лорд Рош мог быть лишён своих земель. В ответ последний настаивал, чтобы Спенсер явился в «Дом правосудия» в Лондоне, и, опередив Спенсера, представил королеве 12 октября 1589 г. кляузу на поэта, обвиняя последнего в том, что «...некий Эдмонд Спенсер... путём коррумпированных сделок с определенными людьми пытался вероломно разделить земли лорда Роша, лишив упомянутого лорда некоторых домов и 16-ти запашек»[552]. Хотя, в действительности, Спенсер лишь препятствовал Рошу отнять земли у «бедной ирландки» Джоан МакКаллахан.

В 1589 г. Спенсера посетил его ирландский сосед, сэр Уолтер Рэли оставивший заметный след в истории английской поэзии. Рэли и Спенсер были одногодками, но бурная жизнь Рэли[553] была прямой противоположностью относительно спокойной и уединённой жизни Спенсера. Отважный мореплаватель и храбрый воин, овеянный духом авантюризма, Рэли ещё с юности (1569) служил добровольцем в армии французских гугенотов. В рядах войск лорда Грея он подавлял ирландских мятежников в Манстере. Возвратившись в Англию в 1581 г., Рэли стал фаворитом Елизаветы I, привлекая её своим обаянием и непринуждённостью в поведении. За это он получил винную монополию, земли в Ирландии и был назначен капитаном королевской охраны. Однако реальной политической власти Рэли не достиг, не умея, или не желая заниматься интригами. В 1589 г., вероятно из-за конфликта с новым фаворитом королевы графом Эссексом, он был сослан в своё ирландское поместье.

Прочитав черновики первых трёх песен «Королевы фей», Рэли настоял на её издании, в отличие от Харви, который в самом начале создания поэмы (Спенсер начал работать над ней ещё в 1580 г.) раскритиковал её и призывал Спенсера бросить эту противоречащую классическим образцам затею. Счастье, что Спенсер не послушал своего наставника. Итак, Рэли взял с собой в Англию Спенсера, чтобы представить законченную часть «Королевы Фей» непосредственно королеве Елизавете. Наконец-то Спенсер вернулся в Лондон через 9 лет после того, как его покинул.

В полном своём виде «Королева Фей» состоит из шести книг и одного фрагмента (известного как «Песни Изменчивости»). Первые три книги «Королевы Фей», введённые в Stationers’ Hall (реестр издателей) 1-го декабря 1589 г., были изданы Уильямом Понсоби в 1590 г., и Спенсер сразу же был признан всеми современниками первым из живущих поэтов, причём с замечательным единодушием.

Иллюстрация к «Королеве Фей»

В своём письме к Уолтеру Рэли, являющемся предисловием к первому изданию этой великой поэмы, поэт сообщил, что она будет состоять из «12 книг, представляющих 12 нравственных добродетелей» со ссылкой на Аристотеля («Никомахова этика»). В письме Спенсер также объяснял «общую идею и смысл» его столь детально проработанной эпопеи. Это — «историческая фантазия», сочинённая, чтобы прославить королеву Елизавету и «чтобы склонить джентльмена или другого знатного человека к добродетели и достойному поведению»[554]. В этом, как объясняет сам Спенсер, он следовал примеру самых великих эпических авторов древнего мира и современного ему времени: Гомеру, Вергилию, Людовико Ариосто и Торквато Тассо.

Каждая книга будет рассказывать читателю о приключениях одного из рыцарей Глорианы. В образе этой мудрой и справедливой правительницы фей представлена сама королева Елизавета. Своего покровителя лорда Лейстера Спенсер изобразил в образе короля Артура, а лорда Грея — в образе рыцаря Артегэла. Всего издано было 6 книг, шесть рыцарских повествований, шесть легенд: Святость (Рыцарь Красного Креста), Умеренность (сэр Гюйон), Целомудрие (Бритомар, воительница), Дружба (Триамон и Кэмбелло), Справедливость (Артегэл) и Учтивость (Калидор). В каждой книге один из рыцарей Глорианы должен сразить один из олицетворённых пороков. В качестве сцены действия Спенсер придумал землю Волшебного царства и его королеву — Глориану. Специально для этой поэмы Спенсер изобрел строфу с девятью строками, первые восемь — пятистопный ямб, последняя строка — шестистопный. Форма рифмовки — ababbcbcc. Эта строфа пережила своего создателя — ей написаны, в частности, «Замок Праздности» Джеймса Томсона, «Паломничество Чайльда Гарольда» Байрона, «Восстание Ислама» Шелли и поэма Китса «Канун Святой Агнессы».

В своей великой поэме Спенсер проявил богатейшую фантазию, изобразил изумительные по красоте картины природы, создал великолепные образы рыцарей и красавиц. В лучшем смысле искусство Спенсера представляет собой синкретизм, соединяющий многие традиции. Конечно, Спенсер взял для своей поэмы итальянский образец, но в Глориане и её рыцарях воплощены ценности протестантской Англии. Спенсер умело соединил рыцарство романской поэтической традиции, представленной, например, «Освобождённым Иерусалимом» Тассо, с древними кельтскими преданиями о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, народную английскую сказочность с мифологическими образами античного мира и этикой Аристотеля, неоплатоническую мистику и пророчества Откровения для того, чтобы построить протестантское видение мира и чтобы восславить королеву, государство и англиканскую церковь. Елизавета I — это Уна, Астрея, Глориана, она является хранительницей национального суверенитета и религиозных ценностей, борясь за справедливость англиканской Церкви и окончательную победу над Церковью римской[555].

С первых же дней её публикации литературный мир был единодушен в своём восхищении «Королевой Фей». Так в чём же заключена тайна устойчивой популярности Спенсера среди любителей поэзии? Прежде всего, в особом даре поэта, в его ощущении музыки слова и воплощении её в своих творениях. Главное и неоспоримое превосходство Спенсера — слово. Можно спорить о богатстве его фантазии, его высоком эпическом стиле, его художественных образах, структуре и целостности его поэмы, но об очаровании его стиха не может быть никакого различия во мнениях[556]. Не имеет никакого значения, что он создаёт эту мелодичность часто архаичными эффектами или свободой поэтической речи — мы всегда слышим в его строках удивительно богатую и красивейшую музыку.

Как рыцарская поэма достаточно большого объёма (около 40000 строк), «Королева Фей» является глубоко национальной и «елизаветинской», содержащей множество более или менее загадочных намеков на современных людей, их дела, политику, интересы. Она никогда не была популярна в других странах, и это доказывает тот факт, что не существует полного перевода «Королевы Фей» на любой из европейских языков (в том числе и на русский язык). И всё же мы должны согласиться с Роландом Грином, который полагает, что Спенсер ошибочно считается только английским поэтом, когда его голос должен звучать основным в европейской поэтической традиции. В «Королеве Фей» много тем, образов и эпизодов, которые являются «общим достоянием непрерывного европейского литературного процесса»[557].

После публикации «Королевы Фей» Спенсер, похоже, оставался в Лондоне более года, чтобы насладиться своим триумфом. Рэли ободрял Спенсера надеждами на получение выгодной должности при дворе. Однако если Спенсер и имел какие-либо надежды, то его ждало разочарование. Бережливая королева наградила Спенсера ежегодной пенсией в 50 фунтов стерлингов. Но даже и эти деньги были выплачены Спенсеру лишь в феврале 1591 г., и только после представления Спенсером Елизавете I ироничного стихотворения о невыполненном обещании. По правде сказать, данная сумма является вполне щедрой ежегодной рентой, ибо англичанин мог «содержать лучший дом в Ирландии за 50 ф. с. в год, когда в Англии это обходилось уже в 100 ф. с.»[558].

В своей автобиографической поэме «Возвращение Колина Клаута», изданной в 1595 г., но сочинённой в 1591 г., Спенсер жалуется на придворные интриги, объясняя этим стремление скромного пастуха вновь обрести покой сельской жизни и её пасторальные удовольствия. Колин Клаут опять собирает вокруг себя своих друзей из «Пастушьего календаря», рассказывая им о своём посещении двора Цинтии, и о том, как благодаря влиянию пастушка «Океана»[559] он был допущен играть в присутствии богини на его простой, сделанной из овсяной соломы, дудочке.

В 1591 г. Спенсер, вероятно, вернулся в Килколман, впервые опубликовав «Дафнаиду» (элегию на смерть леди Дуглас Говард, супруги Артура Горджеса, эсквайра) и сборник «Жалобы». Последняя книга состоит из нескольких малых поэм, написанных в разные годы. Казалось, Спенсер спешит издать их вослед популярности «Королевы Фей», вытаскивая на свет из ящиков или сундуков залежавшиеся в них листки своих рукописей, ибо вещи, составляющие упомянутый сборник, отличаются друг от друга и тематикой, и формой, и качеством стиха. Вышедший новый том Спенсера содержал его малые произведения: поэмы «Руины Времени», «Слезы муз», «Комар Вергилия», «Руины Рима», восхитительную ложно-героическую поэму «Muiopotmos, или судьба Бабочки», цикл сонетов «Видения Мирской суеты» и его ранние переводы — «Видения Дю Белле» и «Видения Петрарки», а также басню «Prosopopoia, или Сказки Матушки Хаббард», написанную чосеровскими двустишиями, с героями-животными. В этой басне Спенсер в форме острой сатиры выразил, кроме всего, своё недовольство поведением лорда Бёрли. За это часть тиража сборника была конфискована по приказу одного из самых влиятельных лиц в правительстве королевы Елизаветы. Таким образом, Спенсер как бы дистанцировался от придворной жизни и, разочаровавшись в поддержке своего творчества со стороны королевской власти, «...начал рассматривать себя как поэта нового англо-ирландского сообщества, не слагающего с себя обязанности прославлять государство и монархию и желающего создавать поэзию, которая отвечала бы запросам нации и поднимала бы уровень ее культуры и самосознания»[560].

По возвращению в свой Килколманский замок, Спенсер, вероятно, был назначен королевским судьёй графства Корк. Среди своих частых поездок по административным делам поэт влюбился и начал ухаживать за Элизабет, дочерью Стефена Бойла из Браддена, Нортгемптоншир[561]. Первая жена Спенсера уже умерла к этому времени. Есть предположения, что Спенсер встречался с будущей невестой ещё в 1590 г., в Англии, у своих дальних родственников из Нортгемптоншира[562], и затем в Ирландии, когда Элизабет вместе со своим братом Александром приехала к своему родственнику Роберту Бойлу, будущему 1-му графу Корку. Именно здесь поэт после долгого года ухаживаний и любовных переживаний, воплощённых в цикл сонетов «Amoretti», 11 июня 1594 г. обвенчался в кафедральном соборе города Корк с молодой, красивой и гордой девушкой из богатой англо-ирландской семьи. Это долгожданное событие было воспето Спенсером в «Эпиталамии» — самой прекрасной в английской поэзии свадебной песне. Оба произведения были изданы в Лондоне отдельным сборником в следующем году. Согласно Am. 80 поэт закончил следующие три книги «Королевы Фей» (IV-VI) незадолго до брака, но только 20 января 1596 г. они были занесены в реестр Stationers' Hall. Эти книги менее гармоничны, чем первые три и более неоднозначны.

В четвертой книге поэт без всякого сочувствия размышлял над судьбой Марии Стюарт, изображённой под именем Дуессы. Король Шотландии Иаков VI жаловался Роберту Боузу, английскому послу в Эдинбурге, на эти размышления, позорящие имя его матери, и Боуз, передавая жалобы короля лорду Бёрли, убеждал его наказать Спенсера[563]. Пятая книга содержит много прямых аллегории на некоторые политические событий в период правления Елизаветы. В единственном дошедшем до нас фрагменте планируемой седьмой книги (изданный посмертно в 1609 г.), Спенсер представляет саму Елизавету «непосредственно как субъект Изменчивости, подверженной непреклонным процессам старения и изменения»[564].

Королева Елизавета I с лордом Бёрли и сэром Френсисом Уолсингемом

Спенсер возвратился в Лондон в 1596 г. для публикации второй части «Королевы фей» и, вероятно, оставался в столице в течение года, проживая в качестве гостя в доме Роберта Деврё, 2-го графа Эссекса. Этот дом на Стрэнде принадлежал ранее графу Лейстеру. Спенсер пытался завязать хорошие отношения с молодым фаворитом стареющей Елизаветы I и потому написал свой изящный «Проталамион» в честь двойной свадьбы дочерей Эдварда Сомерсета, 5-го графа Вустера, проходящей в доме Эссекса.

В течение 1596 г. были изданы его «Четыре Гимна», «Проталамион» и «Астрофил» — печальная элегия, написанная в память о Филипе Сидни и посвящённая графине Эссекс. В это же время Спенсер составил свой «Взгляд на существующее положение Ирландии», умоляя королевскую администрацию, чтобы граф Эссекс был отправлен во главе войска в Ирландию. Единственная прозаическая книга Спенсера была отмечена в Stationers' Hall в апреле 1598 г., но поэт не получил разрешение на публикацию.

Два последних года своей жизни Спенсер, в основном, занимался политическими и личными делами. Когда в конце 1596 г., или в самом начале 1597-го, Спенсер, скорее всего вместе с женой и детьми, вернулся в Ирландию, то нашёл её в крайнем опасном состоянии. Джон Перро, лорд-наместник Ирландии в эти годы, фактически полностью изменил политику лорда Грея, и пытался скорее понравиться ирландцам, чем управлять ими. Именно по этой причине, видя слабость королевской администрации, начал новое восстание Хью О’Нил, граф Тайрон. В начале 1598 г. восстание начало распространяться по Манстеру. В июле Хью О’Нил осадил английский форт в Ольстере на реке Блэкуотер, а в августе разбил королевские войска Генри Бэйджинела в сражении при Йеллоу Форд[565]. Воодушевлённые ирландцы захватывали один город за другим. По приказу Тайного Совета (письмо королевы от 30 сентября 1598 г.) Спенсер был назначен шерифом графства Корк. В письме к Ирландскому правительству поэт был представлен как «джентльмен, живущий в графстве Корк, известный всем вам за его добрые и похвальные дела, будучи человеком учёным и знающим, весьма умелым и опытным в военном искусстве»[566].

Руины замка Килколман

В сентябре того же года Спенсер находился в зените своего расцвета. Злой гений Спенсера, лорд Бёрли, умер в августе, и ничего не мешало поэту вновь получить королевские милости. Спенсер пожинал радость и безмятежное счастье в окружении любимой жены и детей. У поэта было трое детей: сын и дочь от первого брака и сын Перегрин — от второго.

Но срок пребывания Спенсера в новой должности оказался слишком коротким. В октябре почти весь Манстер оказался в руках повстанцев, и многие землевладельцы в ужасе покидали свои поместья. Спенсер бежал вместе с семьёй из горящего замка Килколман в город Корк. Есть предположения, что в огне восстания погиб его четвёртый новорожденный ребёнок, а так же все рукописи и черновики новых книг «Королевы Фей».

После этих событий 21 декабря 1598 г. Спенсер был послан президентом Манстера сэром Томасом Норрисом в Лондон с письмами для Тайного Совета. 24 декабря поэт был принят в Уайтхолле, а 13 января 1599 г. он неожиданно умирает в гостинице, где остановился. О последних днях Эдмунда Спенсера рассказал английский поэт и драматург Бен Джонсон, слова которого привёл в своих «Воспоминаниях» шотландский поэт Уильям Драммонд. «Он сказал, — писал Драммонд, — что добро Спенсера были разграблено ирландцами, его дом и маленький ребенок сгорели, он сам и его жена убежали, и затем он умер на Королевской улице из-за отсутствия хлеба; поэт отказался от 20 «золотых», посланных ему графом Эссексом, и сказал, что он был уверен в том, что у него не было времени потратить их»[567].

Историк Уильям Кэмден сообщает, что граф Эссекс заплатил за его похороны, и что поэты несли его гроб, бросая свои стихи и перья в его могилу, и проливая многочисленные слезы. Спенсер был похоронен 16 января 1599 г. в «Уголке поэтов» Вестминстерского аббатства рядом с могилой Джеффри Чосера. На установленном надгробном памятнике Спенсера была выбита эпитафия:

Здесь Спенсер с Чосером лежит; по силе

Гения с ним рядом, как в могиле.

(Пер. А.Лукьянова)

Существующий ныне памятник был установлен Энн Клиффорд, графиней Дорсет, в 1620 г. (восстановлен в 1778 г.). На гробнице Спенсера можно прочесть следующие слова: «Здесь покоится (в ожидании Второго Пришествия Спасителя нашего ИИСУСА ХРИСТА) тело Эдмунда Спенсера, Князя Поэтов своего времени, чей Божественный Дух не нуждается ни в каких иных свидетельствах, кроме оставленных им после себя сочинений».

Хроника жизни Эдмунда Спенсера

1552 /1553 г. — Эдмунд Спенсер родился в Восточном Смитфилде, Лондон, в семье наёмного подмастерья Джона Спенсера.

Сентябрь 1561 г. — Спенсер становится учеником школы Торговца Тейлора.

20 мая 1569 г. — Спенсер поступает в Кембридж, в Пемброук-холл. В мае издаются его первые произведения — переводы из Петрарки и Дю Белле в сборнике « Thea tre for Worldings».

1573 г. — Спенсер получает степень бакалавра искусств.

1576 г. — Спенсер получает степень магистра искусств. Возможно, возникновение неразделённой любви к неизвестной девушке — «Розалинде».

1577 г. — Спенсер находится в Ирландии с поручением графа Лейстера к лорду-наместнику Ирландии Генри Сидни.

1578 г. — Спенсер работает в Кенте секретарём Джона Янга, епископа Рочестерского.

1577-1580 гг. — Сочинена поэма «Комар Вергилия». Возможно, созданы ранние варианты «Гимна в честь Любви» и «Гимна в честь Красоты».

1579 г. — Спенсер на службе у графа Лейстера. Издан «Пастуший Календарь». Возможно, созданы «Сказки Матушки Хаббард». Начата «Королева Фей».

27 окт. 1579 г. — Спенсер женится на Макабии Чайльд (1-й брак).

Июль 1580 г. — Издана переписка Спенсера с Харви. Спенсер становится секретарём лорда Грея де Уилтона, назначенного лордом-наместником Ирландии.

Октябрь-ноябрь 1580 г. — Спенсер участвует в военной экспедиции лорда Грея в Ирландии (разгром папских сил и взятие Смервика).

Март 1581 г. — Спенсер назначен клерком Канцелярии Администрации в Дублине.

Август 1582 г. — Спенсер снимает дом в Дублине и становится владельцем Нового Аббатства в графстве Килдэр.

Май 1583 г. — июль 1584 г. — Поэт служит специальным уполномоченным (комиссаром) по сборам налогов графства Килдэр.

1584-1588 гг. — Спенсер занимает должность секретаря губернатора Манстера.

1586-1588 гг. — Поэт получает в награду за услуги, оказанные короне, 3028 акров земли и Килколманский замок Десмондов.

1588-1598 гг. — Спенсер получает должность секретаря местного совета Манстера.

1589 г. — Уолтер Рэли посещает Спенсера в его замке и читает первые три книги «Королевы Фей». Они едут в Лондон, чтобы представить поэму королеве Елизавете I. Начало судебной тяжбы с виконтом Рош де Фермуа.

1590 г. — Изданы I—III книги «Королевы Фей». Поэт получает от королевы пенсию в размере 50 ф.с.

1591 г. — Изданы сборник «Жалобы» и элегия «Дафнаида». Спенсер возвращается в Килколман.

1594 г. — Спенсер назначен королевским судьёй в графстве Корк.

11 июня 1594 г. — Бракосочетание Эдмунда Спенсера и Элизабет Бойл, дочери Стефена Бойла из Браддена.

1595 г. — Издание сборника «Amoretti и Эпиталамий», в который вошли цикл сонетов и свадебная песня. Напечатаны также поэма «Возвращение Колина Клаута» и элегия «Астрофил».

1596 г. — Изданы: IV-VI книги «Королевы Фей», «Четыре Гимна» и «Проталамион».

1597 г. — Спенсер в Килколмане. Поэт покупает от имени сына Перегрина поместье Ренни. Начало восстания графа Тайрона.

Апрель 1598 г. — «Взгляд на существующее положение Ирландии» отмечен в Stationers' Hall.

Август 1598 г. — Граф Тайрон разбил королевские войска Генри Бэйджинела в сражении при Йеллоу Форд.

30 сентября 1598 г. — Спенсер назначен шерифом графства Корк.

Октябрь 1598 г. — Спенсер с семьёй бежит из горящего замка Килколман в графство Корк.

21 декабря 1598 г. — Поэт послан президентом Манстера сэром Томасом Норрисом в Лондон с важными бумагами.

13 января 1599 г. — Спенсер умирает в лондонской гостинице на Королевской улице.

16 января 1599 г. — Спенсер торжественно похоронен в Вестминстерском аббатстве.

Любовь и Красота в «Amoretti», «Эпиталамии» и «Четырёх Гимнах» Эдмунда Спенсера

А.В.Лукьянов

В коротком предисловии составителя уже прозвучала мысль о том, что все произведения, представленные в этом сборнике: «Amoretti», анакреонтические стихотворения, «Эпиталамий» и «Четыре Гимна» тесно связаны друг с другом общей темой — в них Спенсер говорит языком поэзии об основных понятиях европейской философской и эстетической мысли XVI столетия — о Любви и Красоте. И не только в умозрительном плане, но, прежде всего, как о процессе совершенствования личных качеств поэта, который, пройдя через эгоистические желания в период ухаживания за прелестной девушкой, смог подняться над собственным «Я» и приблизиться к более высокому пониманию этих понятий. Тема Любви была главной во всех творениях Спенсера, который разрабатывал её, начиная от самых первых произведений до самых последних, меняя лишь форму: аллегории в «Королеве Фей», драматизм человеческих отношений в «Amoretti и Эпиталамии», философское исследование в «Четырёх Гимнах»[568].

Мы не знаем, как познакомился Спенсер с юной Элизабет Бойл. Мы не знаем, была ли это сильная страсть, вспыхнувшая в сорокалетием мужчине, или же это был разумный шаг человека, получившего хорошую должность секретаря местного совета Манстера и землю с замком Килколман и решившего укрепить семейный уют, приведя в дом новую хозяйку. Потому обратимся к самим произведениям «Первого Поэта» Англии, в которых мелодичным и образным языком изображены и его ухаживание, и его бракосочетание.

Внесённые в Stationer’s register (Реестр издателей) 9 ноября 1594 г. эти произведения были отпечатаны в 1595 г. в Лондоне форматом в 1/8 долю листа издателем Уильямом Понсоби под названием «Amoretti и Эпиталамий, недавно сочинённые Эдмундом Спенсером». Сборник состоит из четырёх разделов: вступительное письмо от издателя Понсоби к сэру Роберту Нидхэму и два сонета, обращённые к Спенсеру (в них возносились хвалы автору); далее цикл из 89 сонетов, четыре небольших стихотворения без названия, которые потом редакторы и критики окрестили Анакреонтикой и свадебная песня — «Эпиталамий», представляющий собой поэтическое изображение торжественного бракосочетания молодых 11 июня 1594 г. Книга была издана, по свидетельству самого Понсоби, в отсутствие автора.

Соединение в одном сборнике таких трёх разнородных произведений как «Amoretti», Анакреотика и «Эпиталамий» вызывает некоторое удивление критиков и порождает академические споры. Однако если предположить, что весь этот сборник представляет собой поэтический дневник, в котором последовательно излагается любовная история Спенсера, начиная от ухаживания за Элизабет Бойл до его завершения долгожданной свадебной церемонией, то объединение вышеуказанных произведений под одной обложкой вполне закономерно. Этот дневник полон изображения самых разнообразных чувств и переживаний: обид и восхищений, радости и грусти, понимания и укоров, уныния и призывов. События, поэтически изображённые в нём, можно условно разделить на три стадии: ухаживание (Am. 1-67), помолвка (Am. 68-89 плюс Анакреонтика) и брак (в «Эпиталамии»)[569].

Сонеты как малая форма поэзии привлекла Спенсера ещё в юности, когда он перевёл некоторые произведения Петрарки и Дю Белле. Однако потом оставил этот жанр, обратившись к эпической поэме как форме наиболее подходящей для его гения. Давно стало общим местом утверждение, что знаменитый сборник сонетов и канцон Франческо Петрарки — «Канцоньере» (или «Книга песен»), созданный в XIV в. — стал непререкаемым образцом для европейских поэтов: достаточно вспомнить переведённые на русский язык сонеты Ронсара, Дю Белле, Камоэнса, Гонгоры, Тассо и других поэтов.

Английские дворяне Томас Уайетт и Генри Говард, граф Суррей в начале XVI в. как-то посетили Италию от имени короля Генриха VIII, и, вернувшись ко двору, стали переводчиками и подражателями сонетов Петрарки и его канцон. В то время Италия была источником изысканных манер и образованности для всей Европы. Как отмечает Дж. Патнем в своей известной книге «Искусство английской поэзии» (1589), Уайетт и Суррей «...познали сладость метра и стиля итальянской поэзии и, взяв за образец Данте, Ариосто и Петрарку, отшлифовали грубую и наивную манеру нашего родного стихосложения...»[570].

Однако сонетное творчество Уайетта и Суррея ограничивалось лишь отдельными темами, взятыми из огромного наследия Петрарки. Первый английский сонетный цикл, восходящий к европейской традиции, написал Филип Сидни — его сборник «Астрофил и Стелла» появился на свет в 1591 г. Эта книга вызвала целый поток сонетов и сонетных циклов в английском обществе. Причём эта «сонетная болезнь» заразила не только поэтов, но и многих образованных англичан, начиная с придворных и заканчивая простыми фермерами. Можно отметить следующие сонетные циклы: «Делия» Сэмюэля Дэниела (1592), «Слезы воображения» Томаса Уотсона (1593), «Партенофил и Партенофа» Барнеби Барнса (1593), «Юсия» Джайлса Флетчера Старшего (1593), «Филлис» Томаса Лоджа (1593), «Зеркало Идеи» Майкла Дрейтона (1594), «Селия» Уильяма Перси (1594), «Диана» Генри Констебла (1594).

Может быть, это было простым следованием моде, и Спенсер, вдохновлённый званием «первого поэта Англии», решил поучаствовать в соревновании сонетистов конца царствования Елизаветы I. Момент был подходящий, и поэт приложил все усилия для доказательства того, что он способен также быть автором самой популярной поэтической формы того времени. Вероятно, по этой причине «Amoretti» вместе с «Эпиталамием» были изданы буквально через год после свадьбы, вслед за появлением в печати вышеприведённых сонетных циклов.

Спенсер был экспериментатором в поэтических формах. Как для «Королевы Фей» он создал новую строфу, отбросив октаву, которой написаны эпопеи Ариосто и Тассо, так и для «Amoretti» поэт придумывает новую форму классического сонета. Развитие английского сонетного творчества включало в себя манипулирование как поэтическими топосами и эстетическими идеалами Петрарки, так и формой петрарковского сонета. Томас Уайетт сначала сохранил его структуру с рифмами abba abba cdc cdc (или ede ede), но затем разработал свой вариант с рифмами — abba abba edda ee. Иными словами, он сохранил классические два катрена, но изменил заключительный сестет. Таким образом, последние две рифмующиеся строки более чётко замыкали общую мысль сонета и придавали ему законченность. Граф Суррей, упростив рифмовку в сонете Уайетта, создал так называемый английский сонет с чередованием рифм abab eded efefgg, который называют английским, или почему-то «шекспировским». Филип Сидни не стал экспериментировать, и представил в своём цикле «Астрофил и Стелла» часть сонетов в петрарковской форме, а часть сонетов в форме, придуманной Уайеттом.

Рассматривая все предыдущие возможные варианты, Спенсер, видимо, решил, что для большей взаимосвязи содержания сонета необходимо создать новый порядок рифмовки — abab bebe eded ee. Рифмы Спенсера как бы цепляются друг за друга, создавая больше гибкости в передаче сложной поэтической «истории» каждого сонета. Майкл Спиллер назвал спенсеровскую форму «цепочечными четверостишиями»[571]. Цепочечное расположение катренов позволяет им или логически развиваться один вслед другому, или внезапно поменять логику развития по сравнению с предыдущим катреном. Кроме того, Спенсер начинает новое предложение, новую фразу в каждом следующем катрене, который является законченным по смыслу. Однако это изобретение Спенсера осталось невостребованным, в отличие от «спенсеровской» строфы «Королевы Фей». Сонетная форма Спенсера может и не так выразительна и чётка, не так архитектонически взвешена, как форма сонетов Петрарки, но её особенное достоинство состоит в повторении льющейся гармонии образов и звуков. Кажется, что строки ласкают друг друга и цепляются друг за друга в момент развития чувств поэта, которые они прославляют.

Сонеты Спенсера не вызвали большого восхищения в елизаветинском обществе. Их даже критиковали. Ещё в XVII в. в своих «Беседах» с Беном Джонсоном, шотландский поэт Уильям Драммонд высказался так: «...что касается того, что Спенсер называет “Amoretti”, то я, в отличие от других, не имею о них никакого мнения; они настолько ребяческие, что было не очень здорово давать им столь благородного отца»[572].

В последующие столетия сонеты Спенсера критиковали не так резко, но и не ставили на пьедестал. Так Р. У. Чёрч подчёркивал, что сонеты Спенсера «изящны и сладостны», но, выражая мнение критики того времени, отмечал, что в них нет той «мощи и огня, которые свойственны мистической эпопее («Королевы Фей». — А.Л.) этого великого мастера»[573].

В первой половине XX в. отношение критиков к «Amoretti» было двойственным, их опять же хвалили за музыкальность слога, спокойный и набожный стиль, но даже известный специалист по английской литературе К.С.Льюис, горячий поклонник «Королевы Фей», отмечал, что «Спенсер не был одним из великих сонетистов»[574].

В последние десятилетия XX в. появилось множество критических работ о сонетах Спенсера, в которых представлены разные подходы рассмотрения «Amoretti»: нумерологический, аллегорический, мифологический, иконографический, риторический, игровой и т. д. Каждый подход вносил какие-то новые черты в прочтение спенсеровского сонетного цикла.

Взяв за образец творения Петрарки (как и все прочие английские сонетисты), Спенсер, однако, наполнил свой цикл новым содержанием. При внимательном рассмотрении его сонетной последовательности, мы обнаруживаем присущие ей формы, идеи, смыслы, тональности, настроения, образы и чувства, позволившие Спенсеру создать свою концепцию Любви и Красоты, которая соединила в «Amoretti» светские ренессансные теории любви и протестантскую веру. Это, прежде всего:

1. Петраркизм и антипетраркизм;

2. Протестантская концепция брака;

3. Теория «платонической лестницы»;

4. Христианская мораль и литургический календарь;

5. Эмоциональное развитие куртуазной любви.

В XVI в. петраркизм — основное лирическое направление ренессансной поэзии в самой Италии, а также во Франции, Испании, Португалии и других странах. Как поэтическое и эстетическое направление, взявшее за образец «Канцоньере» Франческо Петрарки, петраркизм сформировался при дворах итальянских князей, в среде окружавших их поэтов и гуманистов. Один из них, Пьетро Бембо, в течение многих лет занимался созданием и распространением петраркисткого канона, воплотив эти принципы в своих «Стихотворениях» (Rime, 1530)[575]. Следуя этому канону, поэты в своих произведениях часто использовали слова, обороты речи, даже целые строки Петрарки, его идеи, представления, метафоры, а также перенимали его творческий опыт и его философско-эстетические взгляды[576].

Совершая своё победное шествие по католической Европе, «петраркизм» не забыл заглянуть и в протестантскую Англию. Поэты-придворные Томас Уайетт и граф Суррей много позаимствовали из песен Петрарки, используя его образы, повторяя некоторые строки, особенно его топосы и оксюмороны (противоположности), усиливающие изображение переживаний влюблённого и представляющие их в постоянном движении от полного упадка до блаженного восхождения (например: война-мир, радость-горе, огонь-лёд). Способность любовной поэзии Петрарки выразить сложные переживания и восторженные чувства влюблённого, раздираемого противоречивыми желаниями между обычной чувственной любовью с одной стороны, и уходом от земного мира ради божественного — с другой, создавала определённый духовный конфликт. Этот конфликт, порождающий вину, стыд, беспокойство, невыносимую напряженность и неуверенность, был воспринят вышеозначенными придворными для изображения куртуазной любви.

Спенсер обратился к Петрарке в годы обучения в Кембридже, и не расставался с эстетическими идеалами последнего всю свою жизнь. Первая работа Спенсера — это перевод (возможно с использованием французского текста Клемана Маро) канцоны Петрарки «Standomi un giorno solo a la fenestra» (Canzoniere, 323)[577].

Источниками петраркизма Спенсера явились не только произведения самого Петрарки. Зная итальянский и французские языки, Спенсер был знаком с лирикой Торквато Тассо, стихотворениями поэтов «Плеяды» (Пьер де Ронсар, Жоашен дю Белле, Понтюс де Тиар и др.) и сонетами Франсуа Депорта, придворного поэта французского короля Генриха III. Однако спенсеровские сонеты написаны не в подражание Петрарке, или каким-либо другим поэтам, в них нет никакого признака буквальных переводов, ни пересказов из «Канцоньере», как у Уайетта, хотя некоторые петраркисткие топосы, метафоры, идеи, образы, связанные с любовными мучениями влюблённого и воспеванием своей дамы сердца Спенсер использует в отдельных сонетах.

1. Самый распространённый топос, которые позаимствовали у Петрарки многие европейские поэты, — это оксюморон «лёд-пламя», который Спенсер делает главной темой Am. 30. Но если индивидуалист Петрарка стремится передать этим оксюмороном боль своего сердца, то Спенсер наделяет такими противоречивыми чувствами и свою возлюбленную, которая, как и сам Спенсер, обладает собственным мнением, своими эмоциями и желаниями. Она уже не безжизненная и безответная героиня петраркистов.

2. Во многих сонетах Спенсер использует различные свойства глаз любимой, которые, как и глаза Лауры, то наполнены дивным светом, который возносит влюблённых к Небесам, то излучают огонь, что сжигает их, или пронзают жгучими стрелами сердце поэта. О глазах любимой Спенсер пишет многократно, их горний свет привлекает его, но одновременно в них таится опасность. Отсюда и двойственность воздействия взглядов молодой леди на влюблённого поэта:

Когда их светел взгляд, как небеса —

Я жив душой, любовью вдохновлённый,

Но если в них нахмурилась гроза —

Я при смерти, как молнией сражённый.

(Am. 7)

3. Следуя Петрарке и петраркистам, Спенсер использует образы хищных зверей, чтобы, с одной стороны, показать жестокость возлюбленной, а с другой — её красоту и власть. При этом Спенсер расширяет свой «бестиарий». Сначала Спенсер создаёт образы льва и львицы (Am. 20), призванные метафорически отобразить жестокую гордость возлюбленной. В других сонетах его возлюбленная предстаёт василиском, разящим своим взглядом (Am. 49), или пантерой, привлекающей на охоте других зверей своей красивой шкурой (Am. 53), и, наконец, тигрицей (Am. 56).

4. Традиционным для петраркисткой поэзии считается сравнение влюблённого с кораблём, плывущим в бурном море. У Петрарки эта метафора используется во многих сонетах (Канцоньере, CLXXXIX; CCXXXV; CCLXXII). Но если плавание Петрарки среди гроз и бурь, с порванными ветрилами, сломанными мачтами, изнурёнными гребцами печально, и ему не видно никакого спасения («Ладье не пересилить злого шквала», Канцоньере, CCLXXII), то Спенсер надеется преодолеть все невзгоды. Для Петрарки «путеводных звезд как не бывало», а Спенсер уверен, что расстанется со штормами,

И жизни путеводная звезда,

Моя Гелика, яркими лучами

Мне скорбь развеет мрачную тогда.

(Am. 34)

Образ корабля, попавшего в шторм, Спенсер использует также в Am. 59 и Am. 63. Надежда поэта обретает реальные черты. После жестокой бури поэт «увидел берег Счастья» (Am. 63), сулящий ему блаженство и покой. Любовь Спенсера к своей молодой леди ярко сияет сквозь интерпретацию образов Петрарки, как луч надежды сквозь мрачные тучи. Вместо того чтобы почувствовать панику и отчаянье Петрарки (или Уайетта, который точно следовал итальянскому образцу), Спенсер ощущает поддержку и нарастающую любовь своей будущей жены.

5. Ещё один петраркисткий образ, который Спенсер модифицировал, — это белая лань, которая у Петрарки ассоциируется с Лаурой (Канцоньере, СХС). После кратковременного появления перед взором страдающего влюблённого, она исчезает навсегда, ибо не свободна и «в луга заповедные» отпущена Кесарем. Эта невозможность быть с любимой женщиной выражена в виде надписи, что как «вязь алмазных слов на вые» белой лани. Однако спенсеровский сонет (Am. 67) выражает не печаль кратковременного видения возлюбленной, но счастье и радость взаимного чувства после долгих дней терпеливого ухаживания. Любовь Спенсера оптимистична в отличие от петраркистской любви.

Он видит перед собой спокойную, приручённую лань:

Столь кроткого не чувствовал я взгляда,

Она ждала бесстрашно среди трав:

Я дрожь её рукой унял с усладой,

К себе, с её согласья, привязав».

(Am. 67)

Это изменение тональности сонета Спенсер позаимствовал у Торкватто Тассо который также использовал тему Петрарки, но в более радостном, даже чувственном ключе:

Vedete ornai come ’l celeste riso

Benigna v’apre, e come dolcemente

I rai de’ suoi begli occhi in voi raggira.

(Tasso. Rime, 388)[578]

(Ты можешь теперь видеть, как, стоящая рядом, она обращает к тебе свою небесную улыбку, и лучи ее прекрасных глаз сладостно окутывают тебя.)

7. Метафоры восхваления возлюбленной также были восприняты Спенсером и широко им использовались. В Am. 40 он пишет об улыбке молодой леди, которая словно солнце после грозы появляется из-за туч. В этот момент начинают петь птицы, львица выходят из своего логовища и вся природа оживает. Здесь уже прямая аллюзия к Петрарке:

Но стоит улыбнуться ей, нежданно

Явив пред нами тысячи красот…

Цветы и травы землю облекли,

Зефир к востоку реет неуклонно...

(Канцоньере, XLII)

В Am. 37 и Am. 81 Спенсер последовательно то боится, то восхваляет «локоны златые» своей любимой. Сначала (Am. 37) он сравнивает её «золото» волос с золотой сетью, предназначенной для завлечения и поимки влюблённых, но после своей удачи в ухаживании поэт, наоборот, восхищается золотыми волосами как драгоценным обрамлением красоты своей любимой (Am.81). Этот сонет — почти полный повтор сонета Тассо (Rime, 17), первый катрен которого заимствует тему первого катрена Петрарки (Канцоньере, ХС).

Петраркисткие мотивы в «Amoretti» навеяны не только автором «Канцоньере». Некоторые темы взяты у несколько манерного Филиппа Депорта, который прославлял в своих сонетах королевских фавориток. Петраркизм с элементами неоплатонизма Депорт почерпнул в Италии, путешествуя по ней вместе с будущим королём (тогда ещё герцогом Алансонским). Ронсар и Депорт были главными французскими наставниками английских поэтов в конце XVI в., и Депорт всё это время оказывал большее влияние на английских сонетистов. «Немногие, — говорил Лодж о Депорте в 1590 г., — в состоянии повторить сладостные образы Филиппа Депорта, чьи стихи можно обыкновенно видеть в руках каждого»[579].

Однако, взяв за образец Петрарку, Тассо или Депорта, Спенсер наполнил свой цикл новым содержанием. Хотя Спенсер, по словам Дэсенброка, выглядит «более верным последователем Петрарки, чем любой из «петраркистов» до него... он заменяет страстную, но неосуществимую любовь Петрарки браком, представляя этот союз как священную гавань постоянства»[580].

Чаще всего поэты выбирали своими героинями замужних дам, или несвободных девушек, посвящая им сонетные циклы. Так, Сидни воспел в образе Стеллы Пенелопу Деврё, дочь 1-го графа Эссекса, вышедшую замуж за графа Рича; Майкл Дрейтон воплотил в образе «Идеи» Энн Гудьир, дочь своего покровителя сэра Генри Гудьира, а Дэниэл восхвалял сестру Филипа Сидни, поэтессу графиню Пемброук (Делию), которая, окружая себя молодыми поэтами, слушала их любовные послания на своих литературных вечерах.

Один из «елизаветинцев», Джайлс Флетчер-старший, в предисловии к своему сонетному циклу «Лисия», как-то сказал, что «человек может писать о любви и не любить, так же как может хорошо писать о земледелии и не ходить за плугом... писать о святых делах и быть нечестивцем»[581]. Потому никто из петраркистов не ставил себе целью путём поэтической «атаки» привести свою «поэтическую» возлюбленную к алтарю. В большинстве сонетных циклов, написанных в традициях петраркизма, поэт изображает свою грусть и тоску по любимой даме, которая является недоступной для проявления им земных чувств и обычной земной любви. Спенсер, наоборот, не только посвятил, но и вручал своей даме сердца каждый новый сонет, чтобы «достойно добиться»[582] её руки. Прославление возлюбленной у Спенсера происходит «в виде чистого служения её добродетелям и красоте, без примеси неудовлетворенной печали, свойственной петраркистам»[583].

Все поэты-петраркисты боготворя свою возлюбленную, как бы «фетишизируя» её, не позволяют ей самой что-то желать, надеяться, думать, иметь право выбора. Обладание объектом страсти становится их единственной целью, причём возлюбленная должна принадлежать исключительно им. И если она отклоняет ухаживания, то обвиняется в жестокости, бессердечности, гордости и должна быть наказана.

Италия была источником чувственности, которая в XVI в. была отвергнута протестантской строгостью (Лютер, Кальвин), осуждавшей её как символ папства. Несмотря на это, образованные англичане того времени понимали, что трудно сопротивляться идеям и ценностям гуманизма, включавший в себя чувственное содержание итальянской беллетристики и поэзии (Боккаччо, Петрарка, Тассо). Известный труд Бальдассаре Кастильоне «О придворном» был переведён на английский язык сэром Томасом Хоби в 1561 г. и был принят в качестве учебника куртуазных манер и утех при королевском дворе. Английские поэты, литераторы, философы, просто образованные люди стремились объединить литературные принципы Ренессанса, его эстетические идеалы и гуманистические ценности с их протестантским вероисповеданием. Сидни, Дрейтон, Дэниэл, Спенсер, а затем и Шекспир писали в манере, объединяющей петраркисткие образцы с протестантской моралью, которая соответствовала идеологии елизаветинского двора, а также внешней и внутренней политике самой королевы.

Главное отличие протестантского взгляда на отношения между мужчиной и женщиной от петраркисткого заключалось в том, что петраркианская любовь греховна, ибо обращена к женщине несвободной, часто замужней. Католический идеал — это идеал безбрачия, бесплотной средневековой духовности, которая в борьбе с чувственными влечениями часто превращалась в обычный адюльтер на стороне. Протестантская мораль отвергала такие отношения. Но даже Сидни не сумел отойти от петраркисткого канона. Герою его сонетного цикла — Астрофилу — трудно иногда сдержать сексуальное чувство в своём платоническом восхищении Стеллой:

Пусть Добродетель в спорах силы тратит,

А нам с тобой, Любовь, и тела хватит.

(Сонет 52 / Пер. А.Парина)[584]

Спенсер решает дилемму петраркизма, снимая противоречие между платонической и чувственной любовью, ибо эти две любви объединяются у него в единое целое в узах священного союза под эгидой общей веры.

И в медной башне ждёт восторг блаженный,

Где вера возведёт чертог священный.

(Am. 65)

А в сонете, созданном в первый день Пасхи, поэт преодолевает земной эгоцентризм петраркизма и его в целом греховные желания тем, что приходит к признанию самоотверженной христианской любви, обращаясь к Элизабет Бойл с призывом:

И нам любить, родная, явлен срок:

Любовь — заветный Господа урок.

(Am. 68)

В этом и состояло главное отличие «Amoretti» от других английских (да и европейских) сонетных циклов. Спенсер писал свои стихотворения не только ради моды или развлечения, или чтобы блеснуть мастерством лёгкого пера; нет, он, прежде всего, хотел этим способом привлечь внимание молодой и знатной девушки для соединения с ней узами супружества. Один из первых сонетов поэт так и завершает призывом заключить брачный союз:

Пока не стала рана глубока,

Сплетай быстрей наш узел на века.

(Am. 6)

Спенсер утвердил своим творчеством в противовес «эгоистичному самолюбованию» петраркизма протестантскую концепцию брака, в котором духовная и чувственная любовь обретают полную гармонию[585].

Нет сомнения, что Спенсер придерживался принципов англиканской церкви, но «его протестантство было изменено и смягчено другим мощным движением времени, а именно, изучением Платоновской философии»[586].

Если средневековая схоластика основывалась на логике Аристотеля, то в эпоху Ренессанса началось возрождение интереса к учению Платона (особенно платонической любви). Следует подробней остановиться на учении флорентийской Платоновской академии, во главе которой стоял в то время богослов Марсилио Фичино, друг правителя Флоренции Лоренцо Медичи (1449-1492), прозванного Великолепным. В платонической теории любви, разработанной Фичино и его учениками и последователями: Пико дела Мирандолой, Бальдассаре Кастильоне и другими неоплатониками — главный акцент делается на божественном происхождении Красоты. Потому истинно влюблённый путём продвижения по «платонической лестнице», ведущей от чувственной любви к духовной, достигает, в конце концов, Красоты универсальной. Стержнем философии неоплатоников Академии является идея Любви, которая объединяет платоновский Эрос и христианское Милосердие. Потому Любовь у Фичино — порождение божественной Красоты; при этом и Любовь, и Красота связаны с Богом неразрывными узами, участвуя в бесконечном и благом круге[587]. Человек, который возвышается от чувственной любви к небесной, «очищенный от грязи земного тела и преображённый в духовном пламени любовной силы, поднявшись к интеллигибельному небу, счастливо отдыхает в объятиях Первоотца»[588]. Фичино и другие неоплатоники делят любовь на «низшую» и «высшую». И кто стремится к «удовлетворению чувственной страсти.., тот поистине злоупотребляет достоинствами любви»[589].

Получив огромную популярность в поэзии и литературе Италии и Франции XVI в., доктрина идеализированной Любви и Красоты, проповедуемая Фичино, нашла гостеприимный прием в искусстве туманного Альбиона. Однако произведения самого Фичино не были так широко известны, как книги его учеников и последователей: в Англии были чрезвычайно популярны работы Бембо, Пико и Кастильоне, которые находили подражание в бесчисленных диалогах и трактатах о любви[590].

Вместе с теоретиками платонической любви Спенсер говорит в своих сонетах о любви, обращаясь к Небесам, откуда вся любовь и происходит. Но вместо того, чтобы вернуть любовь на Небеса, к божественной Красоте, поэт останавливается на красоте, воплощённой в прекрасное тело молодой девушки. Спенсер всё же любит красоту своей возлюбленной, а не Красоту саму по себе, хотя протестантская концепция брака, звучащая в сонетах Спенсера, не противоречит в общих чертах неоплатонизму Фичино. «Вы спросите, что такое любовь у людей? Страсть к продолжению рода в прекрасном, для сохранения жизни в смертных вещах. Такова любовь людей на земле, такова цель нашей любви»[591].

Спенсеровскую неплатоническую концепцию Любви и Красоты в «Amoretti» лучше всего рассмотреть с точки зрения продвижения поэта по знаменитой «платонической лестнице», и попытаться воссоздать путь его восхождения (вернее, стремление к этому) от любви земной к любви Небесной. Рассмотрим кратко ступеньки «платонической лестницы», изображённые в книге Бальдассаре Кастильоне «О придворном»[592].

Итак, «при виде изящной и красивой дамы», влюблённый запечатлевает её образ в своём сердце, ощущая появившееся чувственное желание. Однако Кастильоне устами поэта Бембо заставляет влюблённого опираться на разум и противодействовать чувственности.

Первая ступень восхождения. Так как «красота — не телесна и является божественным лучом», теряя в теле часть своего совершенства, влюблённый должен насыщать свою душу лишь с помощью зрения и слуха.

Вторая ступень восхождения. Однако разлука с любимой вызывает страдания влюблённого, «слёзы, вздохи, горести и муки». Чтобы избежать этого, влюблённый должен разумом направить своё желание от тела «к чистой красоте самой по себе».

Третья ступень восхождения. Но влюблённый может подняться ещё на одну ступеньку, когда он разрушит связь «созерцаемой красоты с отдельным телом» и будет созерцать не отдельную красоту дамы, но всеобщую, универсальную красоту.

Четвёртая ступень восхождения. Достигнув этой ступени, влюблённый должен обратиться «внутрь себя», чтобы созерцать красоту «глазами ума», а не глазами телесными. Тогда его душа увидит в себе луч света «ангельской красоты».

Пятая ступень восхождения. Однако душа не успокаивается на достигнутом. Пылая «этим счастливейшим огнём», душа влюблённого созерцает теперь божественную красоту.

Шестая и седьмая ступени восхождения. Наконец, душа, превратившись в ангела, «охватывает все умопостигаемые вещи» и любуется безбрежным морем «чистой божественной красоты». Находясь на Небесах, душа, попадает на пир ангелов и отдыхает рядом с Богом, творцом этой Красоты.

Рассматривая все эти ступени восхождения влюблённого по «платонической лестнице»[593], Роберт Эллродт всё же считает, что сонетный цикл Спенсера «находится на половине пути между лёгкой дымкой учения Платона в «Королеве Фей» к сильному и яркому свету неоплатонической теории любви в гимнах»[594]. Действительно, неоплатонические образы в «Amoretti» выражены не так сильно, как в его последующих «Четырёх гимнах», хотя Спенсер использует эти образы уже в первых сонетах, выражая своё восхищение молодой леди. Так Am. 3 соткан наполовину из петраркистких, наполовину их неоплатонических идей. В самом начале Спенсер пишет о «верховной красоте» (sovereign beauty), сплавленной из петраркианского образа «somma belta» (Canzoniere, CLIV) и «фичинианской» теории о красоте, как луче света, идущего от Бога. Влюблённый поэт становится на первую ступень «платонической лестницы». Поражённый этой «верховной красотой», которая властвует над ним, он заявляет, что

Лишь на неё смотрю я, изумлённый —

На чудный бесконечный горний свет.

(Am. 3)

Ибо красота «притягивает к себе человеческие глаза, через них отражается в душе и, волнуя, радуя и воспламеняя её, делает желанной»[595]. В Am. 8 Спенсер использует уже конкретные идеи неоплатонизма, сравнивая глаза любимой с лучами, зажжёнными «Творцом в небесной дали». Во втором катрене этого поэт выражает неоплатоническое противопоставление любви земной, чувственной — любви небесной, ангельской. Пока Спенсер ещё находится на первой ступени лестницы, но вскоре переходит на её вторую ступень:

Я храм в уме построил, где хранится

Её чудесный образ неземной,

И день, и ночь он как жрецу мне снится,

Что верой не прельщается иной.

(Am. 22)

Поэт соединяет неоплатоническую идею с христианским празднованием первого дня Великого Поста. Символично! С одной стороны, Пост для питательных потребностей тела, а с другой, Пост для чувственных желаний тела путём создания в уме идеального образа красоты возлюбленной. И хотя в основу Am. 22 лёг сюжет сонета Депорта, он (этот сонет) резко отличается по смыслу от спенсеровского. Депорт также хочет построить храм своей возлюбленной и воспевать её там, но храм настоящий, а не храм в уме, как Спенсер:

Solitaire et pensif, dans un bois ecarte,

Bien loin du populaire et de la tourbe epaisse,

Je veux batir un temple a ma fiere deesse,

Pour apprendre mes voeux a sa divinite.

(«Amours de Diane» I, XLIII)[596]

(Одинокий и задумчивый, в дальнем лесу, вдали от людей и всякой толпы, я хочу воздвигнуть храм моей гордой богине, чтобы принести мои обеты этому божеству.)

Неоплатоническую тему Спенсер продолжает в Am. 35, жалуясь на то, что когда он своим внутренним взором не видит образа любимой, то испытывает страдания. Создавая в душе образ милой, Спенсер всё больше и больше смотрит на него, как Нарцисс, и, наконец, начинает созерцать «красу, что не встречалась до сих пор», то есть идеальный образ возлюбленной. Платонический миф о Нарциссе Спенсер взял у Фичино (а тот у Плотина), чтобы показать гибельность привязанности души к красоте тела, а не к тому прекрасному идеальному образу, что возникает в уме любящего.

В Am. 45 Спенсер вновь возвращается к неоплатоническому образу небесной Красоты, который возникает в уме истинно влюблённого:

В моей душе есть образец чудесный,

И не доступный для земных очей:

Идея красоты твоей небесной,

Бессмертной каждой чёрточкой своей.

(Am. 45)

Итак, Спенсер утверждает, что теперь он постоянно созерцает «идею», образ такой красоты, «которая видима только глазами ума»[597], и не доступна для глаз тела. Считается, что неоплатоническая «Идея» красоты взята Спенсером из другого сонета Депорта[598]:

Sur le plus belle Idee au ciel vous fustes faite,

Voulant nature un jour monstrer tout son pouvoir;

Depuis vous luy servez de forme et de miroir,

Et toute autre beaute sur la vostre est portraite.

(Amours de Diane, II, LXVII)[599]

(Вы созданы как наиболее красивая небесная Идея, // созданы при желании однажды представить природе всю её власть; // с тех пор Вы ей служите формой (образцом) и зеркалом, // и всякая иная красота копируется с Вас.)

Однако и здесь Депорт и Спенсер расходятся в смыслах. Депорт пишет о том, что красота его возлюбленной стала образцом, идеей для создания всех прочих красот. Но Спенсер следует именно за Кастильоне в своём движении по «платонической лестнице»[600]. Идея красоты, возникшая в уме Спенсера, не является образцом ни для кого, она должна приблизить поэта к любованию небесной Красотой, которая воплотилась в образ его возлюбленной.

Спенсер впервые поцеловал девушку (Am. 64), быть может, невинным поцелуем. А это только первый шаг по «платонической лестнице». Однако, в следующих строках он сравнивает щёки, губы, грудь и соски любимой девушки с нежными, свежими цветами, проявляя тем самым свои чувственные порывы.

И, наконец, в Am. 72 Спенсер окончательно расстаётся с мыслью о дальнейшем восхождения по «платонической лестнице», заявляя, что его дух, воспаривший было к Небесам, тянет вниз земная бренность. Именно здесь, в земной красоте любимой он усматривает высший идеал, высшую Красоту, забывая своё «горнее паренье». Поэт, видя перед собой возможность близкого обладания возлюбленной в счастливом браке, говорит:

Влюблённым благодати нет иной —

Блаженство Неба в жизни их земной.

(Am. 72)

Некоторые исследователи утверждают, что Спенсер изобразил в «Amoretti» влюблённого, «который в своей борьбе за достижение духовной любви время от времени успешно поднимается до третьей или четвёртой ступени только затем, чтобы опуститься всякий раз на более низкую, которой соответствует телесная любовь»[601]. Однако Спенсер не стремился к достижению универсальной, бестелесной Красоты.

Неоплатоническое восхождение поэт начал в то время, когда был отвергнут своей возлюбленной, остановившись на второй ступени[602]. Но в момент перемены их взаимоотношений Спенсер отказался от дальнейшего преодоления «платонической лестницы» ради соединения со своей любимой. В Am. 76 он восхищён телесной красотой юной леди, смакуя её груди, «где скрыт достоинств дивный клад», и её соски, «что так же налиты, как майский плод созревший». В следующем сонете (Am. 77) Спенсер, взяв за образец «Песнь Песней» и сонет Тассо «Non son si belli i fiori onde natura», сравнивает юные груди своей любимой с двумя яблочками, которые никто «не попробовал доныне», и которые «в свой сад перенесла... сама Любовь из рая». В предвкушении скорой свадьбы Спенсер здесь ярко выразил свои чувственные стремления.

И всё же поэт не порывает совсем с неоплатоническим идеалом Любви, он убеждён, что добродетель (а это и есть истинная красота) его возлюбленной порождена Небесами, Духом, творцом самой высшей идеи, идеи Красоты:

...Семенем небесным рождена

Богиней ты от Духа, чьё творенье

Есть Красота благая без пятна.

(Am. 79)

В предпоследнем сонете (Am. 88) поэт, разлучившись с любимой, вновь создаёт в уме образ любимой, очищенный от телесности, и «созерцает» эту «Идею», полную света и сияния. Спенсер вновь как бы поднимается до второй ступени «платонической лестницы», но вынужденно. Телом он стремится к сексуальному обладанию любимой в браке.

Спенсер — удивительный поэт. Своим протестантским взглядом на любовь он так же «вывернул наизнанку» неоплатоническую идею, как он «вывернул наизнанку» петраркизм. Эллродт отмечает, что среди всех неоплатоников, труды которых знал поэт, немногие осуждали чувственную любовь, а некоторые даже её хвалили. Но ни один из них, по его мнению, «не соотносил платоническую любовь с любовью супружеской»[603].

Наличие определённой числовой структуры «Amoretti» было выявлено только в послевоенные годы XX столетия. На структурность спенсеровского сонетного цикла впервые обратил внимание Александр Данлоп, определивший, что последовательность сонетов Спенсера соответствует симметричной схеме, заданной литургическим календарём за 1594 г. Так, в Am. 22 отражён церковный праздник День покаяния (или Пепельная среда), начало Великого Поста, который в 1594 г праздновался 13 февраля (по юлианскому календарю). Am. 62 говорит нам о наступлении Нового Года, отмечавшемся в Англии 25 марта и тесно связанным с Благовещеньем (Lady Day) и зачатием Христа[604]. Am. 68 посвящён первому дню Пасхи, что в 1594 г. пришлась на 31 марта. При этом предполагается, что Спенсер работал над сонетами ежедневно, посылая, или принося их своей возлюбленной: 47 дней Великого Поста — 47 сонетов. В целом было выявлено, что «Amoretti» имеют симметричную структуру, состоящую из трёх групп:

1 группа — начальные 21 сонет,

2 группа — средние 47 сонетов,

3 группа — последние 21 сонет,

всего 89 сонетов[605].

Средняя группа сонетов, наиболее тесно связанная с церковным календарём, получила название «постной последовательности». Спенсер начал свой цикл с традиционных мотивов изображения своих любовных чувств. В первой группе сонетов (Am. 1-21) можно проследить прямое и многократное использование петраркистских и частично неоплатонических образов. Практически все они являются вариациями одного, двух, иногда трёх сонетов «Канцоньере». Во второй, «постной группе» (Am. 22-68), мы также находим петраркисткие и неоплатонические мотивы и античные сюжеты, хотя много тем обращено к церковному календарю (и даже взяты из Священного Писания). Так же как и в третьей, заключительной группе (Am. 69-89), сюжеты и образы некоторых сонетов которой заимствованы, в основном, из петраркистской любовной лирики Тассо, частично навеяны неоплатоническими сонетами Депорта, или обращены к Библии.

Прочие сонетные циклы поэтов-елизаветинцев: Сидни, Дрейтона, Дэниела и др. — не отражали в своём содержании какие-либо конкретные даты, и не были построены по принципу церковного календаря. Как мы уже видели, любовь Спенсера — это не изысканная куртуазная любовь, которая привлекала придворных, и которую поэтически излагали в форме петраркисткого канона с неоплатоническими изысками. У Спенсера отсутствует явная чувственность (как например, в сонетах Ронсара), но его идеализированное представление о любви всё же не отвращает поэта от плотских удовольствий ради любви духовной.

Как известно, традиция Петрарки была дополнена и развита поэзией итальянских неоплатоников (например, «Канцона о Любви небесной и божественной» Бенивьени), а также поэзией Пьетро Бембо. Спенсер также соединил петраркизм и неоплатонизм в своих сонетах, как это сделали до него итальянские петраркисты и вычурные страмботтисты XV в. Такое объединение можно найти и у поэтов «Плеяды», и в сонетах Депорта. Оригинальность сонетов Спенсера состоит не в этом, а в том, что он впервые в европейской поэзии соединил петраркизм и неоплатонизм с христианской, протестантской моралью. Поэт не только стремился к христианскому союзу, но и построил свои сонеты (по крайней мере, срединную группу) в соответствии с литургическим протестантским календарём.

Уильям К. Джонсон сделал попытку связать некоторые сонеты «постной группы» с библейскими текстами, которые были включены в «Книгу общих молитв» для ежедневного чтения. В особенности он остановился на воскресных днях Великого Поста, доказывая, что содержание сонетов Спенсера, созданных в эти дни, тесно связано с содержанием некоторых библейских текстов, предписанных для чтения в эти же дни. Выделенная им структура показывает, что «небесная любовь есть метафорическая основа для всего сонетного цикла, в котором чистая любовь поэта к его девушке сравнивается с любовью христианина к Христу»[606].

Кеннет Ларсен уточнил и развил данную структуру тем, что связал все 89 сонетов «Amoretti» с ежедневными библейскими чтениями, предписанными «Книгой Общих молитв» для определённых дат 1594 г.[607] Ларсен считает, что сонеты начинаются 23 января и заканчиваются 17 мая. Срединные 47 «постных» сонетов (то есть сочинённых в период Великого Поста с 13 февраля по 31 марта) точно совпадают с чтениями священного Писания, которые предписаны для молитв в эти дни. Для большинства сонетов, по мнению Ларсена, «их концепты, темы, идеи, образы, слова, а иногда их риторическая структура последовательно и единообразно соответствуют в деталях этим ежедневным чтениям»[608]. Ларсен ещё более усиливает связь сонетов «Amoretti» с «Книгой Общих молитв», чем это сделал У. Джонсон.

Не вдаваясь в подробности, мы должны отметить, что одинаковые слова, встречающиеся в сонетах Спенсера и Библейских текстах, предписанных для чтения в эти дни, в большинстве своём, выражают разные смыслы. Конечно, Спенсер для своих сонетов вполне мог брать общую тему в рекомендуемых ежедневных чтениях, но только самую общую. Конкретное наполнение сонетов, то есть образы, слова, смысл — определялось поэтом его личным творческим порывом, в котором сочетались мифологические, петраркианские, неоплатонические, а часто и христианские сюжеты или аллюзии к ним. «Любовные стихи Спенсера трогательно гармоничны, — тонко замечает Энн Прескотт, — и эти календарные, или литургические связи ещё больше связывают в них человеческую любовь с Любовью, что движет солнца и светила»[609].

В нумерологических исследованиях многое нельзя считать доказанным, и даже не всё можно принять в качестве гипотезы. Есть несколько фактов (вернее, прямых указаний самого Спенсера в тексте «Amoretti»), которые не укладываются в довольно привлекательные схемы нумерологов. Первое — Спенсер ДВА раза сочиняет новогодние сонеты (Am. 4 и Am. 62) и ДВА раза весенние (Am. 19 и Am. 70) в начале и в конце цикла. Второе — в Am. 60 поэт прямо пишет, что влюбился в Элизабет Бойл ровно год назад, и ровно год назад начались его ухаживания. На эти факты, как на противоречие, указывали некоторые исследователи[610].

Елизаветинские сонетисты (как и все петраркисты), посвящая свои циклы какой-либо даме сердца, писали на самом деле не о ней, а о своих чувствах к ней, о своей любви. В большинстве петраркистких сонетных циклах роли влюблённого поэта и его дамы сердца чётко определены, как в «commedia dell’arte». Возлюбленная теряет живой, реальный облик и становится лишь некоей функцией в придуманных поэтом любовных взаимоотношениях. Поэт якобы влюблён, дама отклоняет его любовь, и на этом фоне поэт выражает свои переживания, чувства, эмоции. Но если внимательно вчитаться в эти стихотворные излияния, то мы не увидим в них живой женщины со своими отличительными чертами, которая могла бы мыслить, чувствовать, вести диалог, обладала бы своеобразным характером, а не набором штампованных эпитетов о её красоте и жестокости.

Спенсер также отдал дань этим штампам петраркизма. Особенно в первых сонетах (Am. 1-21), которые отличаются, прежде всего, своей резкой петраркисткой дуалистичностью, противопоставлением красоты и величия внешности молодой леди её гордости, даже жестокости по отношению к чувствам поэта. Спенсер изображает молодую леди в двух аспектах: в одних сонетах она представляет собой «гордячку дивную», в других же она — «Ангел». То поэт сосредотачивается на таких её качествах как надменность, бесчувственность, жестокость и непокорность, то пишет о её совершенстве, красоте, уме, целомудрии и божественности. Но в дальнейшем перед нами предстают вполне живые, ежедневно общающиеся люди. И эта любовная история приобретает конкретные черты, она начинает нас волновать, потому что сквозь петраркисткие топосы и неоплатонические идеи просматривается вполне реальные изменения во взаимоотношениях Спенсера и Элизабет Бойл. Мы видим, что тональность первых шестидесяти сонетов — первые две трети цикла — отрицательна: поэт отвергнут, его возлюбленная кажется гордой и жестокой, а любовь к ней является причиной боли и страдания. Но в заключительной, положительной трети сонетов, он добивается внимания и руки юной леди, и видит, что его любовь, наконец-то, принесёт ему покой и наслаждение[611].

Изменение тональности сонетов сопровождается и сменой образности. Картины войны, осады, трофеев и поражения, например, заменены образами победы и мира. В отрицательной последовательности сонетов Спенсер сравнивал любимую с «хищными животными» в петраркистком стиле, в положительной последовательности он сравнивает её с «ланью и пчелой»[612]. Переворот в отношении Элизабет Бойл к Спенсеру произошёл, скорее всего, в Am. 59. Если ранее поэт чаще всего корил объект своего ухаживания за «гордость», «жестокость», «бесчеловечность», восхищаясь в то же время её красотой и безгрешным умом, то в этом стихотворении он полностью смиряется с независимостью и похвальной самоуверенностью юной девушки, чья физическая красота соединена с прекрасной душой. Спенсер восхищённо пишет:

Она горда могуществом своим,

И никому не знает подчиненья.

Ей счастье — жить, уверовав в себя,

А я наисчастлив, её любя.

(Am. 59)

Этот сонет можно прочесть как восхищённый ответ влюблённого на мудрость молодой девушки, выраженную в Am. 58. Её уверенность в себе, в отличие от её кавалера, выше бурных страстей. С этого места тональность сонетов резко меняется. Девять сонетов, с Am. 58 по Am. 68, постепенно наполняются описанием чувств поэта при виде благоприятных изменений в поведении Элизабет Бойл. Развитие отношений между Спенсером и его будущей женой явно демонстрирует нам превращение «нетерпеливого, немного чувственного и самонадеянного оратора неоплатонических банальностей в безмятежного и зрелого мужчину, чья душа и ум начинают согласовываться с христианско-платоническими ценностями»[613].

В отличие от индивидуализма Петрарки, который в своих сонетах дистанцирован от Лауры, лишь восхваляя её красоту, божественность или жестокость, Спенсер, видимо, лично вручал Элизабет каждый новый сонет. Это видно уже из его первого сонета, когда он пишет о «лилейных» руках возлюбленной, в которых листок с его стихами дрожит, как «пред взором властелина». А в Am. 48 Спенсер пишет о новом листке со стихами, который юная леди «в огонь швырнула жертвенный мгновенно». В своих сонетах поэт изображает не только свои чувства, но и показывает реакцию девушки на их проявление:

Молю — она велит, актёрствуй смело,

Рыдаю — говорит, слеза — вода,

Вздыхаю — слышу, мастер ты умелый,

Стенаю — смех звучит её тогда.

(Am. 18)

В Am.54 Спенсер сравнивает себя с актёром, играющим противоположные, то трагические, то комические роли, а свою возлюбленную — со зрителем, который не верит его игре (настоящей или притворной). А сонет Am. 75 весь посвящён диалогу (в некотором роде философскому) между поэтом и его возлюбленной по поводу вечности и бренности, что действительно говорит об уме и образованности юной леди. Всё это — живые картины непростых взаимоотношений между поэтом и его любимой, которые происходят на фоне времён года, христианских праздников, ежедневных молитв, может быть, банкетов или вечеров, устраиваемых в богатом доме Бойлов, на которых присутствует местная знать и администрация графства.

В «Amoretti» Спенсер делает всё возможное, чтобы изобразить своего героя непохожим на типичного абстрактного «поэта-любящего» петраркистов. Он хочет, прежде всего (и это видно из Am. 6), завязать на века узел супружества. Его возлюбленная — не безжизненная и бесплотная красавица многих изысканных лирических циклов. Подобно типичной даме сердца большинства петраркистких сонетов, героиня «Amoretti» целомудренна и, подобно Ангелу, обладает небесной красотой, но её безгрешность не препятствует ей дать согласие на брак, который предполагает «союз двух верных душ» (Am. 65) и взаимное чувственное наслаждение.

Конечно, в своих сонетах Спенсер не только воплотил свою концепцию любви, не только выражал свои чувства, переживания и порывы. Его стихи являлись также средством привлечения внимания юной леди, способом для частого посещения дома Бойлов, темой для ведения беседы. Именно потому в них заметна и некоторая ирония, добрый юмор, некоторые преувеличения «жестокости» молодой девушки, или её «божественной красоты». Энн Прескотт отмечает, что девичья «возвышенная натура расстраивает, но все же и развлекает ее поклонника»[614]. При этом она считает, что спенсеровский сонетный цикл «является лучшей поэзией, когда читается с учётом его мягкого юмора»[615]. С этой точки зрения мы можем рассматривать «Amoretti» и как некую остроумную куртуазную забаву, предназначенную для развлечения поэта и его будущей невесты. Может именно этот частично игровой характер сонетов Спенсера, да ещё построенный с учётом текстов Молитвослова, и привлёк к нему внимание «гордой девицы». Спенсер, вероятно, сумел опередить других соискателей руки знатной и богатой юной леди из почтенного семейства.

Некоторые исследователи пытаются найти аналог между «Amoretti» и «Amores» Овидия. И не только в лингвистической близости этих слов. Сходство между вышеуказанными произведениями они основывают на главном сюжете как «Любовных элегий» Овидия, так и сонетного цикла Спенсера, а именно, на ухаживании лирического героя за своей дамой сердца. Мол, как Овидий постоянно стремится к своей возлюбленной Коринне, так и Спенсер старается покорить сердце Элизабет Бойл[616].

Однако сонеты Спенсера нельзя называть эротическими в отличие от элегий Овидия, которые полны языческой чувственности. Желания Спенсера проявляются лишь изредка, исподволь, как например, в Am. 75 и Am. 76, посвящённых восхвалению юных грудей его будущей невесты, которые он сравнивает со спелыми яблочками. Однако если Овидий в подробностях изображает свои плотские удовольствия с Коринной:

Что я за плечи ласкал! К каким я рукам прикасался!

Как были груди полны — только б их страстно сжимать!

(Любовные элегии, V 19-20. Пер. С.Шервинского)

то Спенсер, наоборот, при всём страстном желании обладать любимой девушкой сдерживает в себе эти порывы, видя источник чувственных удовольствий лишь в законном браке, но не ранее:

Ни искрой похотливого огня

Не нарушай покой её священный,

Ни взглядом, сладострастье в нём храня,

Не возмущай души её смиренной.

Но лишь с любовью чистой и нетленной

И с негой в целомудренных мечтах

Войди в её приют благословенный

Под ангельский восторг на Небесах.

(Am. 84)

* * *

После прекрасных по форме и драматических по содержанию сонетов Спенсер сочинил простые, беззаботные любовные стихотворения, не пронумерованные и не имеющие названия в первом издании 1595 г. Современные редакторы обычно делят эти строфы на четыре отдельных стихотворения и дают им условные номера в квадратных скобках. По-разному можно относиться к этим произведениям. Одни считают, что Спенсер просто хотел похвастаться своим умением писать анакреонтические вирши «в этой модной изящной манере»[617], другие — что Анакреонтика подводит итог любовным конфликтам, которые возникли в сонетном цикле и ожидали решения в «Эпиталамии»[618].

В этих коротких стихотворениях Спенсер как бы продолжает тему последних сонетов «Amoretti», когда в совершившейся помолвке возникли некоторые трудности, связанные с ложью, что обрушил на Спенсера один из его недругов. При этом поэту пришлось расстаться с любимой, и он горько переживает своё вынужденное одиночество. Истории о «жестокой любви», рассказанные в Анакреонтике, следуют как продолжение за последними словами Am. 89:

Мой день погас, её лишённый света,

И жизнь мертва, блаженством не согрета.

В первой строфе Анакреонтики история о том, как Купидон ободрил поэта достать мёд из улья, но влюблённого ужалила пчела, сжато и точно изображает разочарование Спенсера в предпринятых им любовных ухищрениях, чтобы завоевать юную леди.

Во втором стихотворении (если принять во внимание, что Спенсер как бы олицетворяет себя в образе Купидона, а Элизабет в образе Дианы) мы вновь легко увидим в этом сюжете «жестокость» добродетельной девы. Купидонова стрела зажигает страсть во влюблённом, стрела Дианы-девственницы холодит юную леди в презрительном целомудрии[619]. Обменом стрел Спенсер пытается повернуть ситуацию, чтобы вернуть милость возлюбленной, и чтобы она сама сильней загорелась любовным чувством.

В третьем стихотворении Спенсер наделяет свою возлюбленную качествами Венеры, не только богини красоты, но и богини любви, которая может одарить чувственными наслаждениями. Здесь можно проследить некоторую аллюзию к Am. 6, где поэт предполагает, что если «вспыхнет страстью чистая юница», то «сей пожар погасит только смерть». Потому и наделяет он свою возлюбленную целомудренностью Дианы и страстностью Венеры.

И, наконец, последнее, самое большое, стихотворение Спенсер написал на популярный анакреонтический сюжет об ужаленном Купидоне и Венере. Анализируя спенсеровское стихотворение, Роберт Миола отмечает, что отождествление Элизабет Бойл с Венерой усилено реакцией богини на слёзы и жалобы Купидона. Венера смеётся над горем Купидона так же, как юная леди смеялась над поэтом (Am. 18) и сделала тяжкое положение плачущего влюблённого своей забавой (Am. 10)[620]. Хотя смех девушки не злонамерен, как и смех матери Венеры над слезами ужаленного пчелой сыночка. Венера не только смеётся над Купидоном, она его жалеет, ласково наклоняясь к нему и целуя милого малыша. В этом стихотворении проявляется не только жестокость любви, но и её власть, её нежность и милосердие. Спенсер в традиционных мифологических образах показывает, как неизбежно происходит превращение юной леди из гордой, самоуверенной «девицы» в чувственную, любящую невесту, являющуюся в то же время олицетворением целомудрия.

Скорее всего, Спенсер выбрал простую форму анакреонтических стихотворений для связки «Amoretti» с «Эпиталамием» и дальше с «Четырьмя Гимнами». Опыт любви, полученный в сонетном цикле, усваивается в анакреонтических виршах, восхваляется в свадебной песне, чтобы в неоплатоническом порыве и христианском восхищении воспеть её небесное проявление в возвышенных гимнах.

* * *

В античном мире свадебная (вернее брачная) песнь — эпиталамий (др. — греч. epithalamion) — исполнялась хором юношей и девушек перед входом в брачный покой (thalamos) с пожеланиями счастья молодым. Родословная эпиталамия начинается с некоторых фрагментов стихотворений Сапфо, а из XVIII идиллии[621] Феокрита (ок. 300-ок. 260 до н. э.) известен эпиталамий, сочинённый в честь свадьбы Елены и Менелая. В западноевропейской поэзии эпиталамий развился на основе трех стихотворений Катулла (ок. 87-ок. 54 до н. э.) — (LXI, LXII и LXIV)[622] из его посмертно изданного сборника. Первое стихотворение (LXI), самое характерное, является эпиталамием в честь бракосочетания Винии Аурункулеи и Манлия Торквата, в котором детально изображается римский свадебный обряд. Известны также «Эпиталамий в честь бракосочетания Стеллы и Виолентиллы»[623] римского поэта Стация (ок. 45-96 ), и как подражание ему «Эпиталамий на бракосочетание императора Гонория и Марии, дочери Стилихона»[624] позднего латинского поэта Клавдиана (2-я половина IV в. — 404 г.). В традиционном эпиталамии не просто воспевалось свадьба, в нём основное внимание было уделено подготовке к первой брачной ночи, которая принесёт молодым плотские радости, в результате которых должен появиться на свет наследник их рода. В Средние века такие эпиталамии распевались на свадьбах, несмотря на христианскую догму о святости брака. «Никакая церковная благопристойность не могла заглушить этот страстный крик жизни: «Hymen, о Hymenaee!». Никакие пуританские нравы не заставили вытравить обычай бесстыдно выставлять на всеобщее обозрение события брачной ночи; даже в XVII веке всё это было в расцвете»[625].

В эпоху Возрождения и раннего барокко в Италии свадебные песни сочиняли Ариосто, Тассо и Джанбатиста Марино. Свадебная песня Тассо[626] в честь бракосочетания маркизы д’Эсте с правителем Венеции Карло Джезуальдо, например, следует Катуллу. Во Франции известны эпиталамии Ронсара[627] и Дю Белле. Свадебные песни сохранились в наследии эпигона Чосера Джона Лидгейта и шотландского поэта Уильяма Данбара. В течение всей эпохи Ренессанса эпиталамий сохранял свою начальную, античную структуру, и основная роль в нём отводилась поэту, который с одной стороны занят свадебными приготовлениями, а, с другой стороны, пишет своё стихотворение.

Но именно стихотворение Катулла (LXI) легло в основу «Эпиталамия» Спенсера, в котором можно найти много типовых античных элементов. Это обычные топосы: свадебное шествие, восхваление Гименея, обращение к нимфам, посещение невесты Грациями, восхваление красоты невесты, нетерпеливое ожидание захода солнца, приветствие Геспера (вечерней «звезды», планеты Венеры), подготовка постельных принадлежностей свадебной пары, запрет дальнейшего продолжения пира, пожелания скорее зачать наследника рода. Однако Спенсер внёс новшество в традиционный сюжет — он соединил роли жениха и автора свадебной песни в одну, чего до него никто не делал[628].

Кроме того, поэт придал своей песне сложную структуру, состоящую из 24 строф с 17-19 строками разной длины, схема рифмовки которых постоянно меняется, но использует типичную для Спенсера стратегию взаимосвязи сюжета внутри каждой строфы. А. Кент Хийэтт впервые показал, что каждая из этих 24 строф соответствует одному часу Дня Бракосочетания Спенсера и Элизабет Бойл, который пришёлся на самый разгар лета (день летнего солнцестояния 11 июня 1594 г. по юлианскому календарю), с самой короткой ночью и самым длинным днём. Таким образом, 16 строф изображают день свадьбы от самого утра до заката солнца, а 8 строф — короткую брачную ночь (продолжающуюся 11 июня 1594 г. в Ирландии 8 часов). Кроме того, в «Эпиталамии» 365 длинных строк (число дней в году), что, по мнению профессора Хийэта, делает свадебное стихотворении сжатой версией большого циклического образа Любви, которую мы встречаем в «Amoretti»[629]. Хотя для своего «Эпиталамия» Спенсер мог взять и форму «лэ» — старофранцузского стихотворного лиро-эпического произведения, состоящего из 24 строф, или просто увеличить в два раза число строф в итальянской канцоне.

В конце каждой строфы звучит рефрен, обращённый к эху окружающих замок Килколман лесов. Этот рефрен также меняет свой смысл с каждым новым часом, от пожелания радостного эха при пении девушек и парней в дневные часы, до ослабления и полного затухания его с наступлением брачной ночи. Спенсеровские стихи в данном аспекте представляются, в некотором роде, микрокосмической моделью макрокосмического порядка. На этот момент указывает симметричная структура «Эпиталамия», открытая тем же Хийэтом, который считает, что спенсеровская свадебная песнь делится на две половины по 12 строф в каждой, причём темы строф первой половины (1-12) последовательно создают важные символические и тематические ссылки на темы строф второй половины (13-24). Строфа 1 — к строфе 13; строфа 2 — к строфе 14; и так далее[630]. Исследование симметричности «Эпиталамия» была продолжено в работе Макса А. Уикерта, предложившего следующую его структуру. Все строфы спенсеровской песни, по мнению автора, сгруппированы следующим образом:

(1) — (3-4-3) — (2)-(3-4-3) — (I)[631].

В первой и последней строфах говорится о самой свадебной песне. Основное содержание и темы триад и тетрады первой половины «Эпиталамия» зеркально отображаются в триадах и тетраде второй половины. Так в каждой тетраде Спенсер изображает покои невесты, сначала утром (строфы 5-8), когда она ещё не проснулась, затем после бракосочетания и пира, когда наступает время брачной ночи (строфы 14-17). В окружающих тетрады триадах поэт воспевает природу, богов, свою возлюбленную и людей, участвующих в церемонии. В первой половине песни — это утренние боги: Гелиос, Феб, Заря (Эос), это нимфы и Грации, девушки и парни, готовящие и сопровождающие невесту. Во второй половине — это свадебный пир, Бахус, Геспер, Луна (Цинтия), Юнона, покровительница брака и Гений — символ мужской силы. Две средние строфы — кульминация счастливейшего дня в жизни Спенсера, парадигма всего стихотворения, свершение торжественного бракосочетания в храме, где движение происходит «от человеческого гимна в строфе 12 к небесному «Аллилуйя» в строфе 13»[632].

Структура «Эпиталамия» только усиливает космический, божественный образ всего происходящего. И поэт, как непосредственный персонаж этих событий, участвует в изображённой им гармонии земного и небесного. Фактически — это стихотворение само по себе божественная свадьба, объединяющая любовь, брак и зачатие потомства под эгидой земного союза.

Спенсер соединяет в своей песне и языческие, и христианские мотивы. Празднование христианского бракосочетания начинается с просьбы, направленной к нимфам (строфа 3), восход солнца изображается в традициях античного обращения к богам. И хотя Спенсер дальше развивает протестантские идеалы брака, он приветствует свадебное утро дня в духе древнего язычества. Восхваляя красоту своей невесты, Спенсер, как и в «Amoretti», использует весь набор петраркистких и неоплатонических образов. В строфе 10 поэт перечисляет внешние достоинства возлюбленной, обращаясь к Am. 15 (глаза — сапфиры) и к Am. 64 (соски — цветок жасмина). Но в следующей строфе он мгновенно переходит от описания красоты внешней к неоплатоническому изображению идеальной женщины, незапятнанной плотскими пристрастиями или нечестивыми мыслями. Спенсер воспевает

Небесными дарами наделённый

Её прекрасный дух, что скрыт от нас...

(Эпиталамий, 186-187)

Резкий переход к христианскому бракосочетанию делает уникальным весь спенсеровский «Эпиталамий», ибо в нём «языческая свадебная песня в Петраркианском и Неоплатоническом обрамлении празднует священные узы христианской любви»[633]. Но после протестантской свадебной церемонии поэт снова возвращается назад, к языческому пиршеству. Он празднует победу, к которой стремился больше года, проявляя поэтическое мастерство, настойчивость и безмерную любовь к своей даме сердца. Потому он восклицает «давайте пировать сей день до ночи», потому он коронует Вакха и Гименея, и просит Граций танцевать для своей невесты.

Оставшись наедине со своей женой, Спенсер обращается к греческим мифам о Майе и Алкмене, взывает к Цинтии (Селене), богине Луны, молит Юнону, покровительницу брака. Но в предпоследней строфе поэт всё же совершает экстатическое восхождение к христианско-платоническим Небесам, к их «дворцам надменным», прося их о благословении — иметь большое потомство, которое станет уважать богов и после смерти войдёт в круг Святых, окружающих Небесного Творца. Спенсер изобразил должным образом освященный христианский брак, в котором рождение потомства даёт надежду на сияющую вечность. При создании этой песни поэт не испытывал потребности ни в петраркианских образцах, ни в возвышенных, но несколько манерных топосах стильновистов, ни даже в неоплатонических идеях. Вместо этого он объединяет в своём творении обычные, самые распространённые человеческие взаимоотношения. Воспевая красоту своей возлюбленной, поэт в то же время показывает, что внутренние достоинства женщины: скромность, верность, добродетель — её самые важные качества, и именно они связывают его возлюбленную с божественной Красотой и Любовью. И если Спенсер хочет подняться к Богу и искупаться в лучах Его любви, то это он может достигнуть лишь через брак и рождение потомства, то есть, исполняя заветы и церемонии, дарованные людям самим Господом.

Как отмечал Макс Уикерт, «Эпиталамий» — это истинный mimesis, подражание или ритуал восстановления церемонии, которая непосредственно воспроизводит космический порядок... Это не только действие человека, но и действие самой вселенной...»[634]. «Эпиталамий» Спенсера — это гармония язычества и христианства, это гармония звуков, это великая музыка Земли, подобная музыке сфер пифагорейцев, это радостное смешение мелодий любви, нежного чувства восхищения и мощных аккордов гордости победителя. Это песня, поднесённая поэтом своей возлюбленной вместо украшений, и в которой празднуется их брачный союз, должна стать «вечным памятником» их возвышенных отношений. Сюжет и форма «Эпиталамия», этого великого творения, представляют универсальный ответ поэта на глубоко прочувствованную им искреннюю философию любви. «Если Бог — первый поэт, который создает свою песню любви во вселенной, то христианский поэт, который подражает Богу своими ограниченными средствами, поет человеческую песнь любви»[635].

* * *

В «Четырёх Гимнах» Спенсер продолжил развитие своей концепции Любви и Красоты, которая была начата им в «Amoretti» и «Эпиталамии». В предисловии к гимнам поэт отметил, что создал их в разное время: первые два — «Гимн в честь Любви» (сокращённо — ГЛ) и «Гимн в честь Красоты» (ГК) — он сочинил в юности, а последние — «Гимн в честь небесной Любви» (ГНЛ) и «Гимн в честь небесной Красоты» (ГНК) — в более позднее время, скорее всего, после бракосочетания, состоявшегося в 1594 г. Таким образом, соединённые вместе, эти гимны показывают нам изменение взглядов Спенсера с течением времени и движение его чувств от Любви земной, воплощённой в Эроте (Купидоне), к Любви небесной, любви, воплощённой в Иисусе Христе. Главными действующими лицами первых двух гимнов являются Эрот и Венера — классические символико-мифологические образы Любви и Красоты. В качестве символов Небесной Любви и Небесной Красоты Спенсер взял соответственно сына Божьего Иисуса Христа и Премудрость, как главнейшее качество Бога-Отца.

Форму гимнов Спенсер выбрал неслучайно. Поэт хотел, видимо, облечь свои эстетико-философские концепции в литургическую оболочку. Сначала он это сделал со своим сонетным циклом, установив структурную связь «Amoretti» с церковным календарём, прямо обращаясь за темами для некоторых своих сонетов к «Книге общих молитв». Здесь же Спенсер уже в выборе поэтической формы изначально демонстрирует связь своей поэзии с христианством. Как известно, гимн — это торжественная хвалебная песнь, обращённая изначально к богам. Из Древней Греции до нас дошли Гомеровы гимны, гимны Пиндара, Каллимаха, орфические гимны, возвышенные гимны Прокла, гимны Синезия, и т. д.

С введением христианства стала развиваться церковная поэзия и литургические песнопения: псалмы, молитвы и гимны, превозносящие Господа и святых. В Англии были популярны религиозные гимны, пришедшие вместе с нормандскими завоевателями, особенно гимны в честь девы Марии и «сладчайшего Иисуса». Песни, похожие на гимны, писал первый английский поэт Кэдмон, а любимый Спенсером Чосер сочинил несколько гимнов любви в «Легенде о славных женщинах». Может быть, именно эти гимны Чосера повлияли на выбор Спенсером темы для его первого гимна. С другой стороны, гимны Спенсера в чём-то похожи на «учёную поэзию» Каллимаха, одного из руководителей александрийской библиотеки, придворного поэта Птолемеев, и на возвышенные гимны неоплатоника Прокла. В эпоху Возрождения как пример «учёной поэзии» примечательны «Гимны» Ронсара, в которых поэт, не создавая стройной философской концепции, противопоставлял гармонии космоса беспорядок и неустройство земной жизни. Но вероятнее всего, что христианский поэт Эдмунд Спенсер выбрал форму гимнов по той причине, что литургическая поэзия — это книжное выражение образа жизни, который заключает в себе и «онтологическую основу личности, воздающей похвалу» и «наивысшую форму литературного языка»[636].

Первые два гимна, «Гимн в честь Любви» и «Гимн в честь Красоты», Спенсер частично построил на основе философской мифологии, разработанной Платоном в своих диалогах «Пир», «Филеб» и «Федон». Платоническая теория любви, как мы говорили, легла в основу произведений флорентийских неоплатоников: Марсилио Фичино, Пико дела Мирандола, Бальдассаре Кастильоне и других философов Ренессанса. В «Гимне в честь небесной Любви» и в «Гимне в честь небесной Красоты» использованы сюжеты христианского мистицизма, являющегося содержанием Ветхого и Нового Заветов, а также трудов Кальвина, основоположника теоретического Протестантизма. Гимны Спенсера чем-то напоминают гимны неоплатоника Прокла, особенно гимны к Афродите (II и V), воспевающие «небесную и земную любовь, ведущую к свету и очищению»[637].

В работах античных неоплатоников (Плотин, Прокл, Порфирий и Ямвлих) платонизм принял космический характер. Например, для Плотина Любовь — это «ипостась, истинно сущее»[638], которая порождена Мировой Душой, благодаря своему влечению к Духу, от которого исходят расширяющиеся эманации. Эта Любовь, «находясь во вселенной, проникает повсюду»[639], к каждому предмету или существу, и, проявляясь в каждой душе, она ведёт единичные души к Единому, Благу, чтобы вернуть их в Его лоно. У этой метафизической концепции любви к Всемогуществу и универсальной любви к христианскому Богу было много общего. Христианское видение любви как духовной силы, побуждающей и направляющей всю вселенную, было выражено в неоплатонических воззрениях Св. Павла, Св. Бенедикта, Блаженного Августина и Дионисия Ареопагита[640].

Но в Средние века синтез неоплатонизма и христианства не мог объяснить, как индивидуальная любовь сочетается с мировой Любовью, с «истинно-сущим». Гармония христианства с неоплатонизмом казалась неполной. Иерархия Плотина, многочисленные сущности, находящиеся между Единым и земными существами, не приближали высшее Благо к человеку, к которому его должна вести небесная Любовь, а наоборот, отдаляли. Не существовало некоторой лестницы в неоплатонической теории, которая позволила бы человеку возвыситься до Бога, приобщиться к Богу, что было главным в христианском учении.

Фичино обратился непосредственно к Платону, минуя его последователей, разработавших космический неоплатонизм. В «Пире» Платона Фичино нашел путь и возможность соединения человека с Богом. Для него обсуждение значения индивидуальной любви в этом диалоге явилось образцом для создания собственного неоплатонического учения. Теперь окончательно всё стало на свои места, и неоплатонизм показал оба пути движения: «от Бога к человеку и от человека к Богу»[641]. Доктрина платонической любви Фичино, изложенная им в «Комментарии на «Пир» Платона о Любви» (Commentarium in convivium Platonis de amore, 1469), то есть, духовной любви к другому человеку, является всего лишь прикрытой любовью человеческой души к Богу[642]. Фичино интерпретировал «Пир» в свете своего мистического богословия.

Теория платонической любви повторялась и развивалась не только во многих сонетах и других произведениях XVI в., но также в многочисленных трактатах о любви (trattati d’amore), которые, как мы уже говорили, создавали его последователи и ученики по флорентийской Академии. В Италии концепция платонической любви стала популярной благодаря двум произведениям: «Азоланцы» (Gli Asolani, 1505) Пьетро Бембо и «О придворном» (Il Gortegiano, 1528) Бальдассаре Кастильоне, настольной книге европейских дворов, которая познакомила кавалеров и дам XVI в. с концепцией платонической любви. Сирз Джейн считает, что «никто из английских авторов не был так обязан Фичино, как Спенсер»[643], хотя идеи Фичино, которые мы находим и в «Королеве Фей», и в «Amoretti», и в «Четырёх Гимнах» могли быть взяты из различных источников.

Например, одни исследователи указывает на многие параллели спенсеровских текстов с платоновским «Пиром» и «Федром», «Комментарием» Фичино и комментированными петраркистскими стихотворениями Джордано Бруно «О героическом энтузиазме» («Degli eroici furori», 1585), которые Бруно посвятил Филипу Сидни, и в которых излагается учение об обожествлении человека посредством любви к Богу, мистической любви[644]. Другие считают, что Спеснер взял за образец «Канцону о Любви» Бенивьени и «Комментарии» Пико[645]. Наконец, третьи находят истоки в уже упоминавшейся книге Бальдассаре Кастильоне «О придворном»[646]. Конечно, и в тех, и в других, и третьих сочинениях заключена теория любви Фичино, который развил её на основе диалогов Платона, «Эннеад» Плотина и работ других неоплатоников.

Однако при внимательном прочтении первых двух Гимнов мы увидим в нём множество аллюзий, или даже использование совершенно разных источников. В «Гимне в честь Любви» мы можем найти, например, петраркистские мотивы, столь сильные в сонетах Спенсера. Кроме перечисленных выше влияний во всех Гимнах видны отсылки к Платону, Плотину, Аристотелю, Эмпедоклу, античным гимнографам, Кальвину, Священному Писанию, даже к Каббале. А то, что Спенсер читал Платона и других авторов в подлиннике, на древнегреческом, не подлежит сомнению. Мы это видим из фактов биографии поэта.

Спенсер начинает «Гимн в честь Любви» с банальной петраркистской посылки. Он пишет о страданиях влюблённого сердца, характеризуя Эрота, бога любви, как тирана, но собирается воспеть его за тот огонь, который Эрот зажёг в нём. Первые три строфы Гимна можно даже сопоставить с первой строфой «Канцоны» Бенивьени:

Amor, dalle cui man sospes’ el freno

Del mio cor pende, et nel cui sacro regno

Nutrir non hebbe ad sdegno

La fiamma cbe per lui gul in quel fu accesa,

Muove la lingua mia, sforza, l'ingegno

Ad dir di lui quel che l'ardente seno

Chiude; ma il cor vien meno,

Et la lingua repugna k tanta impresa...[647]

(Эрот, чьи руки сковали узами моё сердце, кто в своём высшем владычестве не пренебрегает тем, чтобы насытить меня огнём, давно зажжённым им во мне, должен направить мои слова, моё вдохновение, чтобы рассказать, как моя восторженная душа охвачена им; но мало храбрости во мне; и мой язык не готов к столь значительным делам...)

Однако Спенсер, в отличие от Бенивьени, не рад «тиранству» Эрота, и просит его «умерить свой огонь презлой». И далее Спенсер строит собственную космогонию Эрота, используя знания, полученные им во время обучения в университете, а также на основании тщательных штудий европейской литературы, доступной ему в то время. Поэт традиционно обращается к Музам, источнику вдохновения, и к нимфам, что «мучились от жгучих ран», нанесённых Эротом. Спенсер творит свободно, пользуясь своей огромной памятью, в которой слились многие темы мифологической и философской мысли античности, неоплатонические идеи, плоды его богатого воображения и т. д.

В платонизме Эрот определяется как «любовь к прекрасному» (Платон. Пир, 251e). Следуя Платону, Фичино разделил Любовь на три вида, многократно повторяемые в других неоплатонических трактатах:

(1) божественная любовь, чьей целью является божественное знание;

(2) человеческая любовь, простое лицезрение любимой и беседа с ней;

(3) скотская любовь и чувственная жизнь.

Эта неоплатоническая доктрина повторяется Спенсером. Чисто плотская любовь, пишет он, свойственна животным, которые совокупляются ради потомства. Однако человек — высшее существо, ведь «в людях задышал бессмертный разум», и чувственное стремление к продолжению рода человек поднимает на другой уровень, он воспринимает искру того божественного огня, который льётся с небес, и свой Дух устремил к прекраснейшим предметам, Любить желая на земле при этом Лишь Красоту — как дочь благих небес, Как высший дар и чудо из чудес... (ГЛ, 109-102)

Далее Спенсер переходит к человеческой душе, в которую Эрот вложил искру «небесного огня» и стремление к горней Красоте. Высказав основное положение платонической теории любви, что цель любви — желание Красоты, Спенсер изображает страсти, возникающие в человеке, любовные стоны и страдания в традициях куртуазной европейской поэзии, называя Эрота тираном, а влюблённых его «поверженными рабами» (ГЛ, строфы 19-24).

В строфе 21 «Гимна в честь Любви» Спенсер пишет, что он «особенно жестоко пострадал» от тиранства Эрота, и что у него «на сердце только раны в преизбытке». Может быть, эта строка носит автобиографический характер, если учесть, что сам Спенсер в предисловии к Гимнам заявил, что первые два сочинены «в раннюю пору моей молодости». Вполне вероятно, что Спенсер имел в виду свою страсть к Розалинде, главной героине «Пастушьего календаря». Тогда можно примерно датировать первые гимны поэта 1577—1579 гг. Такое предположение вполне вероятно. Например, авторы статей и редакторы полного собрания сочинений Спенсера — Variorum Edition отмечают, что в октябрьской эклоге «Пастушьего календаря» впервые появляются неплатонические идеи, выраженные «в обсуждении двух тем: поэтической теории и любви»[648]. Роберт Эллродт отмечает, что Спенсер в это время (1579 г.), «пользовался больше общими понятиями»[649] неоплатонизма. Что мы и видим в первых двух гимнах.

Спенсер утверждает, что «Любовь — оплот душевной чистоты», и что она питает ненависть к порокам», и потому разум любящего, восприняв божественный свет, как в зеркале начинает видеть в нём самого себя, и в его сознании появляется идеальный облик возлюбленной (ГЛ, 197-198).

Совершив этот подъём (первый шаг по «платонической лестнице»), у влюблённого «одной любовью полон ум», к ней он стремится нощно и денно, стараясь угодить любимой, развлекать её, совершить любые подвиги. Любовное воодушевление изображено Спенсером очень эмоционально и поэтично, тонко подмечены психологические моменты ухаживания за дамами, полностью в традициях куртуазной любви. Спенсер убеждён, что истинно влюблённый должен преодолеть все преграды на своём пути, приводя в пример Леандра и Орфея.

Несомненно, что первый гимн посвящён именно второй, человеческой любви (по классификации Фичино). Отвергнув низменные страсти, восприняв идеал небесной Красоты, влюблённый, изображённый поэтом, поглощён чувствами к своей даме сердца. Здесь и соперник в любви, который совершенно «нестерпим», и постоянное ожидание ласкового взгляда от возлюбленной, и ревность, «червь язвенный», которая не даёт покоя, и потому часто «обращает радости в плачевность». Действительно, первый гимн — это скорее изощренно-философская любовная поэзия, созданная под влиянием самых общих неоплатонических положений, чем неоплатоническое произведение, вроде «Канцоны» Бенивьени.

Воздав хвалу Эроту, Спенсер пишет «Гимн в честь Красоты», то есть Гимн, обращённый к Венере, её персонификации. Платон в своём «Пире» насчитал двух Венер: «Венеру небесную» и «Венеру пошлую», то есть всенародную. Неоплатоники отождествили «Венеру небесную» с Духом или ангельским умом, который порождает в себе идею Красоты, а «Венеру пошлую» уподобили Мировой Душе, деятельному началу, душе ангела, который должен «божественную красоту воспроизвести в материи мира»[650]. При этом одна Венера заключает в себе сияние божества, а затем передает его второй Венере.

У Спенсера лишь одна Венера сообщает земным телам красоту по образцу красоты божественной:

Твоя звезда нам дарит Красоту,

Живой огонь несёт её свеченье...

(ГК, 57-58)

Сущность Красоты заключается в её бестелесности, и Спенсер (ГК, 64-70) повторяет слова Фичино об этой главной сути красоты[651]. Иными словами, Спенсер согласен, что прекрасный внешний вид отнюдь не является подлинной красотой. Внешняя красота смертна, она быстро увядает, щёки, губы — всё когда-то исчезнет. Но останется лишь красота универсальная, идея красоты, божественный луч, проникающий всё:

Но Светоч, рассылающий лучи

И сеющий огонь любви по свету,

Пребудет вечно блещущим в ночи...

(ГК, 99-101 )

Небесная Красота через своих посланников, ангельские души, проникает в разные тела, где может сочетаться с красотой тела или красотой нрава, а может и попасть в тело некрасивое или порочное. Но Красоту, считает Спенсер в отличие от Фичино, нельзя винить в этом.

В любви главное — гармония сердец, утверждает Спенсер. И тот, кто истинно влюблён, продолжает подниматься по «платонической лестнице» ради достижения высшего идеала Красоты. Говоря о неоплатонизме в «Amoretti», мы рассмотрели это восхождение души на примере трактата Кастильоне (хотя, аналогично, можно было взять порядок движения по «лестнице» у Пико делла Мирандолы). Но в «Amoretti» процесс движения по «платонической лестнице» не так заметен, потому что каждая новая ступень там отдалена от предыдущей несколькими сонетами. И связанность всех ступеней восхождения теряется при чтении. Во втором же гимне этот процесс виден более отчётливо.

Спенсер последовательно изображает сразу два шага восхождения по «платонической лестнице»:

Итак, влюблённый любуется красотой своей возлюбленной, отвергая похотливые желания (ГК, 211-212), и принимая второй вид любви, изложенный Фичино.

Первый шаг восхождения — влюблённый из красоты телесной своей дамы сердца создаёт в мыслях образ красоты более совершенной, очищенной от недостатков плоти (ГК, 214-217).

Второй шаг восхождения — поэт пишет, что влюблённый, соединяя совершенный облик любимой с божественный светом в его душе, создаёт образ идеальной красоты. Эта Красота привлекает влюблённого, и он начинает рассматривать созданный им самим в своём собственном воображении образ небесной красоты, полностью заполняющей поэта, и которой он любуется в своём уме, как в зеркале (ГК, 218-224). В следующей строфе Спенсер, следуя Фичино, соединяет идеал Красоты с реальной красотой своей возлюбленной, считая её самой прекрасной на земле. И далее Спенсер уже воздаёт хвалу земной красоте дамы сердца: вгляду, улыбке, губам, щекам.

Наконец, в заключение гимна Спенсер возносит прекраснейшую хвалу Венере, и просит, чтобы все вокруг с восторгом исполняли его «Гимн», который поэт преподносит «как вассал». И снова, как и в первом гимне, Спенсер упоминает о своей несчастной любви, и просит Венеру,

Чтоб та, чья красота навек сковала

Мне трепетное сердце, всё в огне,

Ко мне немного милостивой стала.

(ГК, 275-277)

Тем самым Спенсер ещё раз подтверждает, что в период создания первых двух гимнов поэт был сильно влюблён в неизвестную красавицу (Розалинду?), то есть в 1577-1579 гг. Может, по этой причине первые гимны написаны в традиционной любовной, даже несколько эротической манере. Как сам Спенсер пишет в предисловии, эти гимны «очень понравились людям моего возраста и вкуса, которые чересчур носились с такого рода чувствами и скорее извлекали из этих Гимнов яд сильной страсти, нежели мёд чистого восхищения». Позже поэт переделал их, убрав, быть может, явный эротический «яд» и добавив неоплатонический «мёд». Фактически, как мы считаем, Спенсер при переделке первых двух гимнов воспользовался идеями, которые он развивал в «Amoretti» в течении почти целого года, придя к мысли, что чувственная любовь возможна лишь в священном христианском браке. Как мы уже отмечали, поэт заключил петраркизм и неоплатонизм своих сонетов в рамки протестантизма и христианского представления любви. По этой схеме Спенсер построил и свои новые гимны.

Основная мысль «Гимна в честь Небесной Любви» — призыв: размышляйте над жизнью и страстью Христа, лелейте свою душу на Святом Причастии, и вы придете к тому, чтобы любить Бога и ваших собратьев такой горячей любовью, что вы, в конечном счете, получите блаженное видение. В этом гимне Спенсер не стремится продолжать платонический подъём к высшей Любви и Благу, напротив, он отдаляется от неоплатонической теории восхождения, чтобы поэтически изобразить основные положения христианства.

Главная тема третьего гимна — «озарение», в котором пребывают христианские мистики, созерцая жизнь и страсти Иисуса Христа[652]. Фичино, Пико, Бенивьени и другие члены флорентийской академии пытались объединить неплатонический идеал Любви и Красоты с христианским принципом религиозного и морального совершенствования. Трудность такого слияния показывают слова Бенивьени о самом себе, в которых он выразил тень сомнения относительно того, что преподаватель закона Божьего рассматривает любовь, особенно небесную и божественную, как платоник, а не как христианин. Платоническое понимание Любви и Красоты, хотя оно резко отличается от обыденного взгляда, нельзя всё же назвать христианским.

Однако античный неоплатонизм был тесно связан с христианством ещё на заре возникновения последнего. Неоплатонические идеи присутствуют в письмах и посланиях апостола Павла, например, в известном его высказывании о том, что «...видимое временно, а невидимое вечно» (2 Кор.4:18), которое прямо указывает на платоновскую теорию вечных, умозрительных идей.

Неоплатонизм лежит в основе трудов некоторых отцов Церкви (Блаженный Августин, Василий Великий, Ансельм Кентерберийский и др.) и средневековых христианских философов и теологов (Иоанн Скотт Эриугена). В знаменитых трактатах [Псевдо-]Дионисия Ареопагита «О мистическом богословии» и «О небесной иерархии» христианство было соединено с неоплатонизмом Прокла. А Блаженный Августин утверждал, что неоплатонизм обладал всеми духовными истинами за исключением Воплощения. Потому через Св. Августина неоплатонизм оказал огромное влияние и на протестантскую христианскую мысль, в первую очередь на Кальвина[653].

Но самого главного Августин, по его собственному мнению, не нашёл в книгах платоников. «Не было в тех страницах облика этого благочестия, слез исповедания, «жертвы Тебе — духа уничиженного, сердца сокрушенного и смиренного», не было ни слова о спасении народа, о «городе, украшенном, как невеста», о «залоге Святого Духа», о «Чаше, нас искупившей»[654]. Именно эти христианские догматы не нашёл в неоплатонизме и Спенсер.

Божественный свет всегда привлекал к себе людей, потому в метафизическом плане неоплатонизм оказал огромное влияние на христианство, однако в этическом плане точек соприкосновения было мало, и, главное, в неоплатонизме не было идеи посредничества между человеком и Богом, той идеи Воплощения, идеи Логоса, Слова, ставшего плотью, чтобы искупить грехи людей. Неоплатонизм не мог предложить путь к спасению. Спенсер, видя это несогласование, пытался показать его своими Гимнами. Он обратился к христианской традиции, исходя из универсальной формулы: «Бог есть Любовь».

В чём-то Спенсер продолжает гимнографическую традицию Синезия, епископа Птолемаидского, в чьих гимнах сплелись неоплатонизм и христианство. Синезий, как неоплатоник, принимал теорию эманаций Плотина и его Триаду, но для него, как для христианина, не существовало никакой субординации в Божественной Троице. В своих гимнах он славит божество, причём обращается к нему личностно, как к источнику блага и милосердия, стремится «прямо к Богу путь направить» «на крылах любви небесной»[655].

В третьем гимне Спенсер развёртывает христианскую картину мира, воспевает Благость и Мощь Бога-отца, который породил Наследника-Сына, затем Святой Дух, воссев на Небесном престоле в виде Божественной Троицы. Затем поэт изображает создание Ангелов, восстание Люцифера и свержение в Ад, рождение человека, греховность последнего и, наконец, желание Божественного Сына, «Бога Любви», как его называет Спенсер, спуститься на землю, дабы искупить грехи заблудшего, но любимого Им человечества:

Как сам Он возлюбил нас изначала,

Так требовал, ни много и ни мало,

Чтоб мы, держась обета своего,

Любили впредь и ближних, как Его.

(ГНЛ, 185-189)

Эти строки почти повторяют третий катрен пасхального сонета:

Твоя любовь для нас ценнейший клад,

Тебя мы любим также, вновь и снова,

А коль Ты заплатил за всех стократ,

Друг друга мы всегда любить готовы.

(Am. 68)

Можно заметить, что два Гимна о Любви построены на противопоставлении. В первом Гимне поэт пишет об Эроте (Эросе), любви чувственной, эгоистической, которая проявляется в тоске по объекту желания. Эрот рождает в человека страсть, которая приносит удовлетворение чувствам любящего, и хорошо, когда объект такой любви — Бог. Но Эрос может и увести в сторону.

Христиане, стремясь любить Бога всем душой, а также любя своего ближнего, как самого себя, сторонятся Эроса и обращают свои чувства к Агапе — идеальной любви, в которой человек сосредотачивается на любви к Богу. Эрос начинается с любви к себе и может закончиться любовью к Богу. Агапе начинается с любви к Господу, продолжается в любви к ближнему, и заканчивается любовью к самому себе. Агапе — полная противоположность Эроса[656]. И Агапе, и Эрос важны для человека, и каждая любовь занимает определённое место в жизни христианина. Однако нет сомнения в том, что самая высшая, жертвенная и самая идеальная любовь — любовь Агапе, любовь к Иисусу Христу.

Люби Его всем сердцем, всей душой,

Прими Его заветы и ученье,

И пусть любовью мир прельщён другой,

Причудой плоти и воображенья, —

Её отвергни ты без промедленья,

И беззаветно возлюби Творца,

Как Он тебе был верен до конца.

(ГНЛ, 260-266)

Спенсер поэтически изобразил эти разные виды любви: влюблённый, охваченный Эросом, представлен рабом страсти, а сам Эрот — тираном, несмотря на его возвышенное умение зародить в человеке любовь к Небесной Красоте. Христос же выступает, как богочеловек, пожертвовавший своей жизнью ради людей, Агнцем, отданным на заклание. Параллель между Эротом и Христом Спенсер проводит разными способами. Есть предположения, что Спенсер «использовал историю Христа как миф, а не как историю; он представил, через различие «Гимна в честь Любви» и «Гимна в честь Небесной любви» своё видение Христа как нового Эроса, как христианское исполнение языческого мифа о любви»[657]. С другой стороны, Спенсер противопоставляет смерть от любви, которую возбуждает в человеке Эрот, смерти сына Божья из любви ко всему человечеству. И показывает это свойственным только ему способом — в строках с одинаковыми номерами, то есть структурно. В первом гимне поэт обращается к Эроту со словами:

Ужели посчитаешь ты, что прав,

Дав волю ей, меня же в гроб вогнав?

(ГЛ, 153-154)

А в третьем гимне, в строках с такими же номерами изображает казнь Иисуса Христа:

Он был несправедливо осуждён,

Затем к кресту для казни пригвождён.

(ГНЛ, 153-154)

Формулировка «Бог есть Любовь», отнюдь не означает, что Бог есть Эрос. Разделяя эти два вида любви — Эрос и Агапе — некоторые исследователи творчества Спенсера все же видят эротизм даже в «Гимне в честь Небесной любви». «Без благодати Любви нельзя поклоняться Любви, — заявляет Энид Уэлсфорд, — кого Любовь любит, того подвергает наказанию, и он в Гимне Небесной Любви станет единственным объектом поклонения. Разве мы не могли бы посадить Эрота Овидия на трон христианского Бога? Да, но не обязательно с неким нечестивым или непокорным намерением.... Само по себе, это не является ни еретическим, ни греховным»[658]. Христианин Спенсер даже и не мог подумать об этом. Он вполне твёрдо и по понятной причине отошёл от неоплатонизма Фичино в третьем гимне, ибо «этот неоплатонизм, как бы он ни был религиозен, мифологичен, символичен и даже мистичен, переживался во Флоренции весьма легко и непринужденно, а большей частью даже празднично и торжественно. И это была в сущности весьма светская теория»[659].

Совершив отход от неоплатонического Эрота в сторону Христа в третьем гимне, Спенсер отвергает в четвёртом гимне и платоническую Венеру как символ Небесной Красоты. Венера небесная у неоплатоников ассоциируется с Разумом (Интеллигенцией), Духом или «ангельским умом» Фичино. Венера небесная — это одна из ипостасей божественной Триады, творческая сила. Но Спенсер вместо неё вводит образ Премудрости, исходя из библейских текстов, в которых Премудрость — существо женского рода, и что Премудрость существует отдельно от Бога, но порождена им в самом начале творения мира: «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони...» (Прит. 8:22). Хотя, с другой стороны, в евангельской традиции мудрость является неизменным атрибутом Бога и ассоциируется с Христом (1 Кор. 1:30).

В последнем гимне Спенсер всё же не избавился полностью от неоплатонических идей. Он называет Премудрость «Божественной Красотой», и соединяет платонизм и христианство, изображая прекрасные Небеса,

Где рождены прекрасные Идеи,

Которыми любуется Платон,

Где горний Разум Богом был рождён.

(ГНК, 82-84)

Для Спенсера Эрот и Христос — до некоторой степени антиподы, но они и подобны в чём-то друг другу. Венера небесная и Премудрость также антиподы, но в то же время они обладают единой сущностью, как первое порождение Бога. В последнем гимне Спенсер решил направить любовь как желание красоты не на интеллектуальную Красоту неоплатоников, а на Красоту мудрости Господа, ибо Кальвин, говоря о «вечной мудрости», указывал на Христа, духом которого говорили древние пророки. Роберт Эллродт тонко заметил, что Спенсер «платонизирующий христианин, а не христианский неоплатоник»[660], как Фичино. Спенсер не расстаётся с элементами неоплатонизма, часто употребляя образность и терминологию Фичино или Пико. Хотя в целом последние гимны основаны на Священном Писании и богословии Кальвина, того богословия, которое, господствуя в английской мысли последней половины XVI столетия, было основано на тривиальном богословии святого Августина и христианских мистиков[661]. Спенсер взял у Кальвина учение о всеобщей порочности, благодати и предопределении.

Половина строк четвёртого гимна посвящена восхвалению Премудрости. Какие только эпитеты не выбирает Спенсер:

Земная красота стократ убоже,

Она небесных Ангелов нежней,

В Ней вместе слиты славный облик Божий

С Её особой прелестью пригожей…

(ГНК, 205-208)

Земная красота — лишь бледное отражение красоты Небесной, потому никакой живописец, изобразивший Венеру (Апеллес), и даже поэт Любви «сладкоголосый Анакреонт», неоднократно воспевший в своих одах богиню Киприду, выходящую из моря, не в силах изобразить красоту и могущество Премудрости. Даже сам Спенсер восклицает, «но где ж мне взять такое мастерство», чтобы изобразить божественное сияние Премудрости? Его Муза кажется ему слабой, чтобы воспеть «Величия и Мощи воплощенье». Поэт представляет Премудрость в образе небесной королевы, которая «правит с твёрдостью и строго», облачённая в усыпанную драгоценностями одежду. Как же похожа небесная королева — Премудрость на земную королеву, которой Спенсер посвятил свою великую эпическую поэму.

Жан Кальвин

Там есть строки, похожие на сомнения поэта в своей способности воспеть небесную королеву — Премудрость. «Четыре Гимна» были изданы в 1596 г., во время приезда Спенсера в Лондон для публикации IV-VI книг «Королевы Фей». Может быть, по этой причине Спенсер неявно представил в образе Премудрости саму Елизавету I. Спенсеровский язык метафоричен, образен, его восхищение Премудростью часто переходит в экстаз, некое мистическое песнопение, любование прекраснейшим Божеством. «Язык Спенсера в «Гимне Небесной Красоте» преобразовывает мирские образы Венеры и Элизабет в священную идею красоты»[662].

Спенсер выбрал именно Премудрость как женский образ Небесной Красоты ещё по одной причине. Неоплатоническая мысль Ренессанса в лице Фичино, а особенно Пико делла Мирандолы, зиждилась не только на платоновском учении. Она активно занималась привлечением еврейской Каббалы к христианскому богословию. Именно во времена Ренессанса еврейская Каббала слилась с тайными традициями, которые наводняли Западный христианский мир. В своей вилле во Флоренции Фичино не только учил философии Платона, но и переводил герметические рукописи, привезённые из Македонии. Самым известными герметиками и каббалистами Ренессанса были Пико дела Мирандола и Джордано Бруно. Последний был сожжён именно за свои герметические доктрины. В своих «900 Тезисах» (1486) Пико заявил, что его работа «основанная на фундаментальных идеях еврейских мудрецов, укрепляет христианскую религию». Тезисы довольно смело утверждали, что «никакая наука не может лучше убедить нас в божественности Иисуса Христа, чем магия и Каббала». Пико утверждал также, он мог бы доказать догмы Троицы и Воплощения Иисуса Христа на основе аксиом каббалистики[663].

В каббалистике существует 10 сефиротов (sefiroth), которые структурно отображают Древо Жизни, основу божественного мира. Непостижимый и неподвижный Господь заполняет собой всю вселенную. Но чтобы стать активным и творческим, Бог испускает десять сефиротов (sephiroth) или интеллигенций (intelligences), которые становятся основой мирового порядка. Каббала и есть порядок, система мироздания. Основа Каббалы — структурность, числа, слова и комбинации слов, которые в разных вариантах создают многообразие мира.

Для совместимости еврейской Каббалы с христианством Пико дела Мирандола принял следующие соответствия: три самых высших сефиротов Древа Жизни: Keter (Корона), Hokhmah (Мудрость) и Binah (Разум) могут быть равными Богу-Отцу, Богу-Сыну и Святому Духу[664]. Таким образом, была решена проблема Троицы с использованием Каббалы, как и в случае с неоплатонической Триадой, которая также была опознана как предвестие Триипостасности Бога. В «Гимне Небесной Любви» Спенсер, изображая рождение третьего члена Троицы — Святого Духа, называет его «Мудрейший Дух», «ключ мудрости», как это сделали неоплатоники каббаллисты. Но сефирот Binah (Разум) — это женское проявление Божества. Спенсер создал свою мифологию, свою собственную концепцию, в которой Небесная Любовь ассоциирована с Евангельским Христом, а Небесная Красота с библейской Премудростью или каббалистическим «Разумом». Изображение Премудрости как символа Красоты мы можем понять исходя из Древа Жизни (см. ил.). Его центральным сефиротом является Красота, которая непосредственно связана с тетрадой высших сефиротов: Короной, Мудростью и Разумом. Вместе они образуют четырёхугольник. Именно Красота в первую очередь порождается высшей Триадой, и потому Премудрость прекрасна и является в христианской мифологии Спенсера символом Небесной Красоты, противопоставленной Венере неоплатоников.

Знакомясь с флорентийским неоплатонизмом, Спенсер также мог воспринять и каббалистические идеи от Фичино, Пико и других философов, особенно от английского неоплатоника и каббалиста Джона Ди, считавшего, что христианская Каббала, как «более сильная» философия должна была заменить схоластику в елизаветинской Англии. Фрэнсис Йейтс считает, что неоплатонизм Спенсера — это некая герметически-каббалистическая разновидность, которая в поэтическом виде отражает елизаветинский оккультизм Ди[665]. Особенно сильно герметические идеи Спенсера проявилось в «Королеве Фей», где звёздные и планетарные образы в её сюжетах имели сложную нумерологическую символику. Джон Ди входил в число приближённых графа Лейстера, учениками Ди были Филип Сидни и Эдвард Дайер, с которыми Спенсер общался в «Ареопаге». Среди тысяч книг в библиотеке Ди были работы Пико и немецкого философа-каббалиста Иоганна Рейхлина; «Оккультная философия» Генриха Корнелия Агриппы Неттесгеймского, немецкого гуманиста и неоплатоника; «Вселенская Гармония» (De Harmonia Mundi) францисканского монаха Франческо Джорджио, христианского каббалиста и последователя учения Платона.

Корнелий Агриппа Неттесгеймский

Спенсер вполне мог взять за основу построения последних Гимнов теорию Агриппы о трёх мирах из его «Оккультной философии», или аналогичную идею Джорджио, чья книга пронизана архитектурной символикой. Вертикальная симметрия легла в основу деления вселенной Агриппы на три мира: мир элементов, небесный и умопостигаемый миры. «Каждый низший мир, — пишет Агриппа, — управляется своим высшим и получает его влияние. Архетип и Верховный Творец сообщает свойства своего всемогущества, открываясь нам в ангелах, небесах, звездах, элементах, в животных, растениях, металлах, камнях, сотворив все эти вещи, чтобы мы ими пользовались. Вот почему маги не без основания верят в то, что мы можем естественно проникать (познавать) по тем же ступеням и по каждому из этих миров до мира самого Архетипа — Демиурга всех вещей, который есть первопричина, от которого зависят и происходят вещи»[666].

В «Гимне в честь Небесной Красоты» Спенсер в поэтическом исступлении поднимается через эти три мира: низший мир, который наполняют бесчисленное множество созданий Господних, затем небесный мир, Небосвод, полный звёзд и планет, где сияет Царь — солнце, и Царица — луна. И, наконец, умопостигаемый мир, где Платонические идеи сливаются с ангельскими иерархиями, где правит сама Премудрость, Небесная королева. Но это не восхождение по «платонической лестнице», отнюдь, а мистический порыв, проникновение в высший, небесный мир через остальные миры, и любование ими.

Джон Ди

Влияние оккультной философии неоплатоников Джорджио и Агриппы на Спенсера осуществлялось через Джона Ди, продвигавшего оккультную философию в придворных протестантских кругах Елизаветы I[667]. Спенсер поэтически изложил эти идеи, связанные с возвеличиванием великой протестантской королевы, которую он воспел в своей бессмертной эпопее и символически изобразил в образе божественной Премудрости.

* * *

«Четыре Гимна» Спенсера — это ярчайшее философско-мистическое полотно Вселенной, в которой космические и божественные силы в образе Любви и Красоты мощными потоками света пронизывают мироздание, формируя представления любви и красоты человеческой, как отражение божественных образов Христа и Премудрости. Поэт сплавил в горниле своего гения языческие образы древних мифов и античную философию, неоплатонические искания Ренессанса и оккультные теории каббалистов, мистические картины Священного Писания и христианское богословие Кальвина.

В последовательности «Четырёх гимнов» Спенсер демонстрирует также изменение его взглядов на любовь. В молодые годы он был увлечён чувственной любовью к Розалинде, о которой столь откровенно говорил в «Пастушьем календаре», и, может быть, сочинил два первых гимна под влиянием этой страсти. Но в течение одного года ухаживания за Элизабет Бойл Спенсер пришёл к христианской любви, которая, не отвергая чувственные радости у людей, связанных церковными узами брака, возвышает душу и заставляет её сильнее любить Господа. Именно потому сонеты «Amoretti», благодаря своей христианской лексике и связи с литургическим календарём, звучат, «как гимн»[668]. Именно потому «Эпиталамий» — это тоже гимн, свадебный гимн в самом полном христианском смысле слова, гимн, который воспевает божественную любовь через проявление этой любви здесь на земле[669]. И как бы в продолжение этих гимнов Спенсер пишет гимны мистические, гимны вселенские, изображая в них свой любовный путь от сильных чувственных желаний и увлечений к любви возвышенной, христианской. Можно сказать, что «Amoretti», «Эпиталамий» и «Четыре Гимна» являются одним большим гимном — спенсеровским Гимном Любви и Красоте.

Список иллюстраций

В тексте

Стр.

9 Дж.Томсон. Эдмунд Спенсер. Гравюра с т.н. «Кинноул портрета» (предполагаемого портрета Э. Спенсера). XIX в.

10 Титульный лист 1-го изд. сборника «Amoretti & Epitalamico». 1595 г.

140 Титульный лист 1-го изд. сборника «Fowre Hymnes». 1596 г.

327 Уильям Мэсон. Смерть А. Поупа. Гравюра. 1747 г. Справа налево: Чосер, Спенсер, Мильтон и А. Поуп с богиней Дианой. (Диана поддерживает умирающего Александра Поупа, а Джон Мильтон, Эдмунд Спенсер и Джеффри Чосер готовят его взойти на Небеса).

339 Портрет Э. Спенсера. Источник: Ellsworth D. Foster The American Educator (Chicago: «Ralph Durham Company», 1921).

350 Уолтер Крейн. Иллюстрация к «Королеве Фей». Издатель Дж. Аллен (L., 1897).

355 Провинция Манстер. Местонахождение замка Килколман. Фрагмент карты Ирландии из атласа «Cambridge Modern History Atlas» (L.: «Cambridge University Press», 1912). Map 37: Ireland. 1558-1652.

356 Уильям Фейторн. Королева Елизавета I с лордом Берли и сэром Френсисом Уолсингемом. Гравюра XVI в. Лондон, Национальная портретная галерея.

358 Руины замка Килкоман. Ксилография. Первая половина XIX в. Из: «The Mirror of Literature, Amusement, and Instruction», V. 17, No. 483 (Saturday, April 2, 1831). P. 233.

418 Дж.Ф.Казенаве. Портрет Жана Кальвина. Гравюра. Предположительно с портрета Лукаса Кранаха. Ок. 1820 г.

420 Каббала. Древо жизни. 10 сефиротов.

422 Неизвестный художник. Портрет Генриха Корнелиса Агриппы Неттесгеймского. Ок. 1483 г. Берлин, Галерея Бассенж.

423 Неизвестный художник. Портрет Джона Ди. Гравюра.

На цветной вклейке

№

1. Неизвестный художник. «Кинноул портрет». XVI-XVII век. Деревянная панель, масло. Частная коллекция.

2. Генри Боун (Henry Bone). Портрет Эдмунда Спенсера.

3. Фрэнсис Кайт. Эдмунд Спенсер. Фрагмент гравюры «Четыре поэта». Ок. 1735 г. Лондон, Национальная портретная галерея.

4. Эдмунд Спенсер. С гравюры Джона Бернета.

5. Гробница Спенсера в Вестминстерском аббатстве. Фотография Кьеран Смит.

6. Неизвестный художник. Портрет короля Генриха VIII. Первая половина XVI в. Лондон, Национальная портретная галерея.

7. Неизвестный художник. Портрет Анны Болейн. XVI в. Лондон, Национальная портретная галерея.

8. Неизвестный художник. Портрет Елизаветы I. 1575 г. Лондон, Национальная портретная галерея.

9. Джорж Гоувер. Портрет Елизаветы I — владычицы морей. Ок. 1588 г. Лондон, Национальная портретная галерея.

10. Неизвестный художник. Портрет Роберта Дадли, графа Лейстера. Ок. 1575 г. Лондон, Национальная портретная галерея.

11. Исаак Оливер(?). Портрет Елизаветы I (т. н. «портрет с радугой»). 1600-1602 гг. Коллекция маркиза Солсбери.

12. Неизвестный художник. Портрет сэра Филипа Сидни. Ок. 1576 г. Лондон, Национальная портретная галерея.

13. «Н» монограммист. Портрет сэра Уолтера Рэли. Ок. 1588. Лондон, Национальная портретная галерея.

14. Неизвестный художник. Портрет Маргарет Рассел, графини Камберленд. 1585. Лондон, Национальная портретная галерея.

15. Марк Герартс младший. Портрет Уильяма Кэмдена. 1605 г. Лондон, Национальная портретная галерея.

16. Марк Герартс младший. Портрет Роберта Деврё, 2-го графа Эссекса. Ок. 1596 г. Лондон, Национальная портретная галерея.

17. Неизвестный художник. Портрет Генри Говарда, графа Суррея. XVI в. Лондон, Национальная портретная галерея.

18. Георг Хофнагель. План Лондона XVI в. Из коллекции Еврейского университета в Иерусалиме.

19. Альтикьеро и Аванцо. Портрет Франческо Петрарки. Фреска. Между 1367-1379 гг. Падуя, «Зал знаменитых людей» (Sala virorium illustrium) дворца Франческо Каррара.

20. Козимо Росселли. Портреты членов флорентийской Академии. Слева направо: Марсилио Фичино(?), Пико делла Мирандола, Анжело Полициано. 1484-1486 гг. Флоренция, Фреска капеллы дель Мираколо церкви Сан-Амброджио.

21. Рафаэль Санти. Портрет Бальдассаре Кастильоне. 1514-1515 гг. Париж, Лувр.

22. Ганс Гольбейн младший. Портрет сэра Томаса Уайетта. Ок. 1540 г. Лондон, Национальная портретная галерея.

23. Портрет Торкватто Тассо. Гравюра. По картине Аллесандро Аллори. 1575 г.

24. Матье Жаке. Портрет поэта Филиппа Депорта. Медальон. Середина XVI в. Париж, Лувр.

25. Жан Кузен младший. Портрет Жоашена дю Белле. Середина XVI в. Париж, Национальная библиотека.

26. Иллюстрации к «Пастушьему календарю»: январь, февраль, март, апрель. Издание 1579 г.

27. Иоганн Генрих Фузели. Король Артур и Королева Фей. 1778 г. Базель, Музей искусств.

28. Артур Йозеф Гаскин. Иллюстрация к «Пастушьему календарю». 1896 г.

29. Иллюстрация к 3-му изд. «Королевы фей». Ксилография. 1598 г.

30. Брайтон Ривъер. Уна и Лев. Иллюстрация к «Королеве фей». Холст, масло. Нач. XX в.

На задней крышке переплета: Жан-Антуан Гудон. Диана. 1780 г. Мрамор. Коллекция Галуста Гюльбекяна.

ВКЛЕЙКА

1-4. Эдмунд Спенсер

5. Гробница Э.Спенсера в Вестминстерском аббатстве

6. Генрих VII

7. Анна Болейн

8. Елизавета I (1575)

9. Елизавета I (ок. 1588)

10. Роберт Дадли, граф Лейстер (ок. 1575)

11. Елизавета I

12. Сэр Филипп Сидни (ок. 1576)

13. Сэр Уолтер Рэли (ок. 1588)

14. Леди Маргарет Рассел (ок. 1585)

15. Уильям Кэмден (ок. 1605)

16. Роберт Деврё, граф Эссекс (ок. 1596)

17. Генри Говард, граф Суррей

18. Карта Лондона XVI в.

19. Франческо Петрарка (между 1367-1379)

20. Марсилио Фичино (?), Пико делла Мирандола, Анжело Полициано (1484-1486)

21. Бальдассаре Кастильоне (1514-1515)

22. Сэр Томас Уайетт (ок. 1540)

23. Торквато Тассо (1575)

24. Филипп Депорт

25. Жоашен дю Белле

26. Илл. к «Пастушьему календарю»: январь, февраль, март, апрель. Изд. 1579 г.

27. Король Артур и Королева фей

28. К «Пастушьему календарю» (1896)

29. К «Королеве Фей». (1598) 30. Уна и Лев. Илл. к «Королеве фей»

30. Уна и Лев. Илл. к «Королеве фей»

Примечания

1

Richard Rambuss. Spenser’s Lives, Spenser’s Careers // Spenser’s Life and the Subject of Biography Book by Judith H. Anderson, Donald Cheney, David A. Richardson. — University of Massachusetts Press, 1996. P. 1.

2

Spenser Studies. A Renaissance Poetry Annual / Ed. by Thomas P. Roche Jr., Anne Lake Prescott, and William A. Oram. — AMS Press Inc.

3

Spenser: The Critical Heritage / Ed. Cummings, R.M. — London: Routledge and Kegan Paul, 1971.

4

Европейские поэты Возрождения / БВЛ. Серия первая. — М., 1974. Т. 32. С. 483-497.

5

Спенсер, Эдмунд. Amoretti и Эпиталама / Сост. И.И. Бурова. — СПб., 1999.

6

Спенсер, Эдмунд. Любовные послания. Цикл из 88 сонетов / Перевод, вступ. ст. и примеч. А.В.Покидова. — М., 2001.

7

The Cambridge History of English and American Literature in 18 volumes. — New York: G.P.Putnam’s Sons, 1909. Vol. III: Renascence and Reformation. P. 279.

8

... коль в руках // Лилейных... // Вы дрогнете... — Ср.: «О! Если б изверг видел эти руки // Лилейные..» (Шекспир. Тит Андроник. Акт II, сцена 4 / Пер. А.Курошевой).

9

... дух мой... — Спенсер пишет в этом сонете, что его дух печален, сердце кровоточит, а душа голодна. См.: «Ибо в нас, очевидно, имеются три части: душа, жизненный дух и тело. Душа и тело, столь различные по своей природе, сочетаются жизненным духом, который есть некий тончайший и прозрачный пар, порождаемый благодаря воздействию исходящего от сердца тепла и тончайшей части крови» (Марсилио Фичино. Комментарий на «Пир» Платона // Эстетика Ренессанса: Антология. В 2-х тт. — М., 1981. Т. 1. С. 194). Ср. также: дух это «тончайшая субстанция», порождаемая сердцем из крови и позволяющая душе управлять телом (Роберт Бёртон. Анатомия меланхолии, I, 1, 2:2).

10

... пишет...// В кровавой книге сердца... — В средневековых манускриптах (MS) иллюстрации имели форму сердца. См. также: «...вы — письмо Христово, через служение наше написанное не чернилами, но Духом Бога живаго, не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца» (2 Кор. 3:3).

11

Геликона ключ священный... — Источник вдохновения Иппокрена, который возник от удара копыта крылатого коня Пегаса на горе Геликон, где обитали Музы, окружавшие бога света и искусств Аполлона (Овидий. Метаморфозы, V, 254-269).

12

Ангела вы зрите... — «О ангел в человеческой личине...» (Петрарка. Канцоньере, CLII / Перевод А.Эппеля. См.: URL: http://lib.ru/POEZIQ/PETRRKA/petrarkal_l.txt (дата обращ. 20.02.11)). Ангелом Спенсер также называл королеву Елизавету I в «Пастушьем календаре» (Апрель, 64).

13

О дума беспокойная во мне... — «Я изнемог от безответных дум...» (Канцоньере, LXXIV / Перевод Вяч. Иванова).

14

... выводок гадюк... — В христианстве гадюка символизирует зло. Английский францисканский монах Бартоломеус Глэнвильский в своём сочинении «De propnetatibus rerum» в 19 книгах (около 1260 г.) писал, что гадюки прокладывают себе путь из утробы матери, проедая её (18, 117). В связи с этим А.Данлоп считает, что «смерть матери» при рождении гадюк аналогичная смерти «сильной любовной страсти», которая заполняла мозг поэта (Dunlop Alexander. Footnotes // The Yale Edition of the Shorter Poems of Edmund Spenser / Eds. William A. Oram et al. — New Haven & London: Yale University Press, 1989).

15

А если «нет»! — могилу нам готовь. — «Но с жизнью чую близкую разлуку» (Канцоньере, LXXIX / Перевод Е.Солоновича).

16

В сонете выражено основное понятие неоплатонической философии, что красота тела есть воспроизведение небесной красоты (Платон. Федр, 250d-251a).

17

... верховной красоте... (sovereign beauty) — топос Петрарки “somma belta” (Canzoniere, CLIV).

18

Что к небесам из праха вознесла //Мой слабый дух... — «О дух мой, возносись в тумане бед... // К божественному свету...» (Петрарка. Канцоньере, CCIV / Пер. А.Ревича).

19

Теперь, её сияньем ослеплённый... — Ср.: «Глазам земная красота чужда, // Как чуждо все, что создала природа» (Петрарка. Канцоньере, XCVII / Пер. Е.Солоновича). Ср. также: «Внешний облик человека, часто прекрасный на вид, благодаря внутреннему благу, которым он счастливо наделён от Бога, переносит в душу, через глаза смотрящего луч своего сияния» (Фичино. Комментарий... С. 189).

20

Аллюзия к Петрарке (Канцоньере, XX). Ср. также: «Глупец! — был Музы глас. — Глянь в сердце и пиши» (Филип Сидни. Астрофил и Стелла. Защита поэзии. — М., 1982. Сонет 1 / Пер. В.Рогова).

21

Тема начала оды Дю Белле: Joachim Du Bellay. Du premier jour de l’an au Seigneur Bertran Bergier (see: URL: http://www.espace-horace.org/litt/ dubellay.htm (дата обращения 22.04.11). В протестантской Англии до XVIII в. Новый год отмечался 25 марта по юлианскому календарю. Но в этом стихотворении, скорее всего, Новый Год (по римскому календарю праздновавшийся 1 января) ассоциируется у Спенсера с появлением и развитием в его сердце новой любви.

22

Открыл ворота Янус... — Янус (лат. Janus, от janua — «дверь»), один из важнейших богов в римской мифологии. Был изначально божеством неба, потому иногда отождествлялся с Зевсом (Юпитером). Янус — двуликий бог ворот, дверей (частных и общественных), различных входов и выходов, а также бог всякого начала во времени. См.: «Янус начало сулит счастливого года...» (Овидий. Фасты, I, 63 / Пер. Ф.Петровского).

23

Хранит в себе её надменный взор // Попранье лжи и низкого обмана... — Ср.: «Но низкое желание мечами // Эдемскими гонимо. Мир свидетель, // Что красота и чистота — едино» (Петрарка. Канцоньере, CLIV / Пер. Вяч. Иванова). Ср.: «Эрот, который всегда стремится к прекрасному и всегда желает скромного и великолепного и не терпит безобразного, по необходимости гонит прочь позорное и отвратительное» (Фичино. Комментарий... С. 149).

24

От холода любимой я в смятенье — // Упряма и горда она умом... — Ср.: «Та, что мне всех дороже, холодна, // Не замечает мук моих доселе...» (Петрарка. Канцоньере, CCIII / Пер. А.Ревича).

25

...наш узел на века. — В XVI в. в Англию пришёл голландский обычай завязывать узел из двух верёвок, за концы которых тянули новобрачные. Спенсер намекает здесь на брачные узы.

26

Вариация сонетов Петрарки (Канцоньере, LXXV; CCXXI; CVII). См: «Язвительны прекрасных глаз лучи, // Пронзенному нет помощи целебной...» (Канцоньере, CCXXI / Пер. Вяч. Иванова).

27

Форма этого сонета — «шекспировская», созданная Генри Говардом, графом Сурреем. В рукописях существует три версии данного сонета, на основании чего было выдвинуто предположение, что сонет был написан Спенсером осенью 1580 г. (см.: Cummings Peter. Spenser’s Amoretti as an Allegory of Love // TSLL. 1970. No. 12. P. 163-179) и позже был включён в «Amoretti». Тематически сонет близок к Петрарке (Канцоньере, CLI).

28

... чудесные лучи, // Зажжённые Творцом... — Ср.: «...красота — некий акт или луч оттуда [от бога], проникающий во все...» (Фичино. Комментарий... С. 155).

29

Живящие, как радости ключи... — Ср.: «...живые духи, лучащиеся из глаз, всё время добавляют новую пищу для огня...» (Бальдассаре Кастильоне. О придворном // Эстетика Ренессанса: Антология. В 2-х тт. — М., 1981. Т. 1. С. 347).

30

Пускает стрелы похоти телесной... — Спенсер в этом катрене противопоставляет любовь небесную и чувственную. Ср.: «Эроты противостоят в человеке друг другу и что первый сталкивает его вниз к жизни звериной и сладострастной, второй возносит его к жизни ангельской и созерцательной» (Фичино. Комментарий... С. 219).

См. также: «Лёгкие пальцы отыщут пути к потаённому месту, // Где сокровенный Амур точит стрелу за стрелой» (Овидий. Наука любви, II, 706-707 / Пер. М.Гаспарова).

31

Желать безгрешно Красоты небесной... — «Истинная же любовь есть не что иное, как некое усилие вознестись к божественной красоте, вызванное лицезрением красоты телесной. Прелюбодейская же любовь есть низвержение от взгляда к прикосновению» (Фичино. Комментарий ... С. 233).

32

Без вашего сиянья тёмен мир... — «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» (Быт. 1:2).

33

... их чище ясный взгляд... — То есть глаза девушки относятся к высшим, божественным Небесам.

34

...Творцом в эфире, // Чей свет всё озаряет в этом мире. — «Бог есть свет» (1 Ин. 1:5).

35

Сонет в целом тематически близок к Петрарке: «Смотри, Амур, красавица младая // Тебя не чтит и мучает меня...» (Петрарка. Канцоньере, CXXI / Пер. Е.Солоновича).

36

Бог любви — Эрот.

37

Гляди, резню ведёт тиранка мило // Глазами... — «Творите вы, глаза, непобедимым // Оружие, что точит мой тиран...» (Канцоньере, LXXV / Пер. Вяч. Иванова).

38

...стань ей мстительным врагом. — «Мой государь, изведай радость мести» (Канцоньере, CXXI).

39

Заложников упорно предлагая... — В античном мире для соблюдения условий мира, побеждённая сторона отдавала победителям заложников из числа знати, вплоть до ближайших родственников правителей.

40

Не убивать, заставить жить в неволе... — «Нет, вы не гибели моей хотели — // Живая жертва недругу нужна» (Петрарка. Канцоньере, LXXXVII / Пер. Е.Солоновича).

41

Вариация сонетов Петрарки (Канцоньере, III; LXXV).

42

И вот я без оружия, смиренный... — Ср.:

«Был рад стрелок! Открыл чрез ясный взгляд

Я к сердцу дверь — беспечен, безоружен...»

(Петрарка. Канцоньере, III / Пер. Вяч. Иванова).

43

Но из своей засады тайных чар... — Ср.: «Gli occhi adunque stanno nascosi come alla guerra soldati insidiatori in agguato ... e subito che e vicino, gli occhi saettano ed affaturano come venefici... — глаза находятся в ожидании, подобно солдатам на войне, следящим из засады... и как только он (влюблённый. — А.Л.) рядом, глаза направляют стрелы и околдовывают, как ядовитые змеи...» (Baldassare Castiglione. Il Cortegiano, 3, LXVI. См.: URL: http://www. classicitaliani.it/castigli/casti3_4.htm (дата обращения 27.04.11)).

44

Когда лицо подъято в небеса... — Ср.: «...высокое дал он лицо человеку и прямо // В небо глядеть повелел...» (Овидий. Метаморфозы, I, 85-86 / Пер. С.Шервинского).

45

...красота ко праху возвратится. — «Все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах» (Еккл. 3:20).

46

Всё низкое презрит она царицей... — Спенсер вновь развивает в этом сонете противопоставление вечной небесной красоты и низменных чувств земного тела. Ср.: «Величие души — презрение к вещам тленным!» (Плотин. Эннеады, I, 6, 6).

47

Что тащит в грязь небесные мечты. — Ср.: «Ясный эфир, никакою земной не запятнанный грязью» (Овидий. Метаморфозы, I, 68 / Пер. С.Шервинского).

48

Образ «осады» — один из топосов петраркистской поэзии. Например: «Зачем ты, Стелла, и на этот раз // Штурмуешь замок сердца покорённый» (Филип Сидни. Астрофил и Стелла. Сонет 36 / Пер. А.Ревича).

49

Вариация сонета Филиппа Депорта: «Marchands, qui recherchez tout le rivage more» (Philippe Desportes. Les Amours de Diane, I, XXXII // Œuvres de Philippe Desportes / Ed. d’Alfred Michiels. 1858), который построен по принципу blazon — канонического стихотворения, разработанного средневековым теоретиком поэзии Жоффруа де Винсофом.

Суть этого канона, воспринятого петраркистами, заключалась в украшательском стиле, который подразумевал употребление большого количества стилистических фигур и тропов. В частности, красота дамы (её глаза, щёки, руки и т. д.) сравнивались с различными драгоценностями, цветами или небесными телами.

Знаменитый сонет 130 Шекспира является пародией на «елизаветинский» blazon. См. также: Филип Сидни. Астрофил и Стелла. Сонет 9 / Пер. И.Озеровой.

50

обеих Индий... — Вест-Индия (Америка) и Ост-Индия (Индия и другие страны Востока).

51

Зефир — в древнегреческой мифологии бог западного ветра, лёгкого и тёплого. Сын богини зари Эос, возлюбленный Хлориды (Флоры).

52

Реминисценции к Библии (Песнь Песней, 5:11-16; Откр. 18:11-12).

53

Вариация сонетов Петрарки (Канцоньере, II; III; LXXV).

54

Один амур, стрельбою увлечён, // Прицелился мне в сердце... — «Но вновь Амур прицелился украдкой, // Чтоб отомстить сполна за свой позор» (Петрарка. Канцоньере, II / Пер. Е.Солоновича).

55

Тема сонетов Петрарки (Канцоньере, LXXVII; LXXVIII).

56

Лик Ангела! Ты создан, величавый, // Искусства посрамить смущённый вид... — «Нам этот лик прекрасный говорит, // Что на Земле — небес она жилица» (Канцоньере, LXXVII / Пер. В.Левика).

57

Хотя художник... // Рукой умелой пишет... // Он с дрожью восхищённою творит... — Ср.: «Как если б мастер проявлял уменье, // Но действовал дрожащею рукой» (Данте. Божественная комедия. Рай, XIII, 77-78 / Пер. М.Лозинского).

58

Вариация сонета Депорта: «L’eau tombant d’un lieu haut goute a goute a puissance» (Philippe Desportes. Les Amours d’Hippolyte, LI).

59

И капли непрерывной чередою // Источат даже каменный утёс. — Ср.: «Капля за каплей долбит, упадая, скалу...» (Лукреций. О природе вещей, I, 313 / Пер. Ф.Петровского); «А ведь и твёрдый утёс малая капля долбит» (Овидий. Искусство любви, 276 / Пер. М.Гаспарова); «Я знаю, малой капли образец, // Точившей мрамор и гранит усердьем (Петрарка. Канцоньере, CCLXV / Пер. Е.Солоновича).

60

...смягчить потоком слёз // Ей сердце, ледяное до предела... — Ср.: «Та, что мне всех дороже, холодна, // Не замечает мук моих доселе» (Петрарка. Канцоньере, CCIII / Пер. А.Ревича).

61

Многие исследователи приводят примеры, что Спенсер ссылается в своих сонетах не только на определённые даты церковного календаря, но и пишет о том времени года, когда конкретный сонет создан, а не просто вообще о зиме, весне, лете. С другой стороны, нумерологи считают, что данный сонет сочинён Спенсером 8-10 февраля 1594 г. Например, Кеннет Ларсен отмечает, что Спенсер создал вышеуказанный сонет, основываясь на примечаниях в Женевской Библии: «Согласно Плинию, римляне этот день считали началом весны» (Edmund Spenser’s Amoretti and Epithalamion: A Critical Edition / Larsen, Kenneth J. // Tempe, AZ: Medieval & Renaissance Texts & Studies, 1997. V. 146. P. 8).

Действительно, Плиний писал, что 6 февраля начинал дуть тёплый западный ветер — «фавоний» (Plinius Secundus. Historia naturalis, II, 47:122). В эти дни начинались сельские работы и продолжались до дня весеннего равноденствия (Варрон. Сельское хозяйство, I, 29). Потому Плиний и считал это событие началом, предвестием весны. Однако в Англию кукушки прилетают в конце марта или начале апреля. Именно этому событию и посвящён «весенний» сонет Am. 70, также как и Am. 19.

62

...кукушки, вестницы весны... — У многих народов кукушку считали птицей-духом, предсказательницей будущего или вестницей весны. Но также кукушка ассоциировалась с запрещённой любовной связью и изменой мужу: «Ку-ку! Ку-ку! Опасный звук! // Приводит он мужей в испуг» (Шекспир. Бесплодные усилия любви. Акт 5, сцена 2 / Пер. Ю.Корнеева).

63

...царь любви... — Эрот (Купидон).

64

Вариация темы сонетов Петрарки (Канцоньере, XLIV; CLII; CCLVI; CCLXV).

65

Не пожирает... //Ягнёнка, что дрожит при властелине. — «Leoni tantum ex feris clementia in supplices; prostratis parcit, et, ubi saevit, in viros potius quam in feminas fremit, in infantes non nisi magna fame — Лев единственный из диких зверей милосерден к молящим; избегает повергать их и свиреп скорее к самцу, чем к самке, а на детёныша вовсе не рычит, разве когда сильно голоден (Plinius Secundus. Historia naturalis, VIII, 19, 48).

66

...она лютей... // Чем Лев и Львица... — «Вот народ как львица встает и как лев поднимается; не ляжет, пока не съест добычи и не напьется крови убитых» (Числ. 23:24). См. также: «...в бедном сердце вместо сна благого // Вдруг просыпается жестокий лев» (Петрарка. Канцоньере, CCLVI / Пер. А.Ревича).

67

Вариации темы Петрарки (Канцоньере, XVII; CLIV; CLXXXIII).

68

Умение Природы иль Искусства... — Здесь под словом «Искусство» понимается небесное мастерство:

«Сонм светлых звезд и всякое начало

Вселенского состава, соревнуя

В художестве и в силе торжествуя,

Творили в ней Души своей зерцало»

(Петрарка. Канцоньере, CLIV / Пер. Вяч. Иванова).

69

Посмотрит гневно — жить я не могу, // С надеждой взглянет — мне уже награда... — Ср.:

«Улыбки вашей видя свет благой,

Я не тоскую по иным усладам...

Но стынет кровь, как только вы уйдете...»

(Петрарка. Канцоньере, XVII / Пер. Е.Солоновича).

Ср. также:

«Чуть омрачен моей любимой лик,

Весь трепещу, и сердце холодеет»

(Петрарка. Канцоньере, CLXXXIII / Пер. А.Ревича).

70

Искусству взглядов сих я ученик... — Ср.: «Взглядами взглядов искать, изъясняясь их пламенным блеском // Часто немые глаза красноречивее уст» (Овидий. Искусство любви, I, 574-575 / Пер. М. Гаспарова).

71

Вариация сонета Депорта: «Solitaire et pensif, dans un bois ecarte» (Philippe Desportes. Les Amours de Diane, I, XLIII).

72

В день благостный молебствий и поста... — Здесь речь идёт о т. н. Пепельной среде (Ash Wednesday), Дне покаяния (первый день Великого Поста у католиков и протестантов). В этот день, в соответствии с древним обычаем, верующим наносится на лоб знамение креста освященным пеплом.

73

Я храм в душе построил... — «Je veux batir un temple a ma fiere deesse — Я хочу воздвигнуть храм моей гордой богине» (Philippe Desportes. Les Amours de Diane, I, XLIII).

74

Её чудесный образ неземной, // И день, и ночь он как жрецу мне снится... — Ср.: влюблённый должен «...созерцать простую и чистую красоту саму по себе, отвлекая её в воображении от всякой материи. Тогда он сможет... радоваться ей днём и ночью...» (Кастильоне. О придворном... С. 356).

75

Известный эпизод из «Одиссеи» Гомера, когда Пенелопа, жена Одиссея, сказала сватавшимся к ней сыновьям знатных семей Итаки, что выберет кого-либо из них в мужья после того, как спрядёт саван на случай старцу Лаэрту, отцу Одиссея. Днём она пряла ткань, а ночью распускала её. Так продолжалось три года (Гомер. Одиссея, II, 96-110).

76

... что сплетал я целый год. — Здесь Спенсер первый раз отмечает, что начал ухаживать за Элизабет Бойл год назад, т. е. в 1593 г. В Am. 60 поэт прямо указывает, что мучился от любви целый год.

77

Я, как Паук... — Спенсер изображает свои ухаживания, как плетение паутины, также сравнивая себя с Пауком в Am. 72.

78

... природы совершенство... — Ср.: «...небесный блеск будет легко сиять в теле, совершенно подобном небу, и та совершенная форма человека, которую имеет душа в материи умиротворенной и покорной, проявится отчетливее...» (Фичино. Комментарий... С. 182).

79

... восхищаюсь мастерством Творца... — «... он устроил ум в душе, а душу в теле и таким образом построил Вселенную, имея в виду создать творение прекраснейшее и по природе своей наилучшее» (Платон. Тимей, 30 b).

80

Пандора — в древнегреческой мифологии это первая женщина, вылепленная из глины Гефестом по приказу Зевса. Каждый из богов дал ей по подарку. За это её и прозвали Пандора (др. — греч. «всем одарённая»). Пандора стала женой брата Прометея, Эпиметея, у которого находился сосуд с различными бедами и болезнями. Из любопытства Пандора открыла крышку сосуда и выпустила их на горе людям. Только Надежда осталась внутри сосуда по воле Зевса (Гесиод. Труды и дни, 59-105). Спенсер сравнивает свою любимую с Пандорой потому, что Элизабет также «невольно» принесла ему страдания и беды.

81

Все беды и мучения страстей // Я радостно приму зароком счастья. — «Возвесели нас за дни, в которые Ты поражал нас, за лета, в которые мы видели бедствие» (Пс. 89:15).

82

Сонет построен на традиционном изображении единства противоположностей: сладости и горечи, приятности и досадности.

83

Моли — волшебная трава, которую Гермес дал Одиссею как противоядие от чародейства Цирцеи (Гомер. Одиссея, X, 305-307). См. также: Овидий. Метаморфозы, XIV, 291-292.

Для моли характерны белые лепестки, черная луковица и очень сладкий запах.

84

Так с горечью повсюду сладость слита... — Ср.:

«Да, любовь сладка на вкус,

Но и горечи приносит нам до пресыщения»

(Плавт. Шкатулка, I, 1, 70—71 / Пер. А. Артюшкова).

85

Принять я должен малые напасти, // Что мне дадут негаснущее счастье. — «Кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу» (2 Кор. 4:17).

86

Классическая тема бренности жизни и преходящей молодости. Например: «Не вернётся, увы, свежесть ланит следом за чувствами» (Гораций. Оды, IV, 10 / Пер. Н.С.Гинцбург).

87

...слава мира — пыль и прах... — Ср.: «О quam cito transit gloria mundi — О как быстро проходит слава мира» ( Фома Кемпийский. О подражании Христу, I, 3, 6). Также: «...ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3:19).

88

Прекрасной плоти скинет одеянье... — «...кожею и плотью одел меня, костями и жилами скрепил меня...» (Иов. 10:11).

89

Лишь этот стих — бессмертия даянье... — Ср.:

«Нет, не весь я умру! Большая часть меня

Либитины уйдёт; славой посмертною // возрасти мне...»

(Гораций. Оды, III, 30. Пер. В.Брюсова).

Либитина — римская богиня похорон.

90

Лист лавра... — Лавром в античности венчали поэтов и воинов. Лавровыми венками также награждали победителей Пифийских игр. См. также: Петрарка. Канцоньере, V; XXXIV.

91

На фессалийский берег... — В Фессалии (Гемонии) протекает река Пеней, бог которой был отцом Дафны. Подбежав к реке, она попросила своего отца помочь ей избавиться от преследования бога Аполлона (Феба, Кинфия), и была превращена в лавровое дерево (Овидий. Метаморфозы, I, 452-570).

По другому варианту мифа Дафна попросила защиты у своей матери Реи (Земли) (Гигин. Мифы, 203).

92

... героям для венца // Сей нужен лавр... (и далее) — См. примечания к Am. 28.

93

...споёт моя труба. — Труба была традиционным символом славы. Ср.:

«Блажен, чья слава и поныне длится,

Найдя такую звонкую трубу!»

(Петрарка. Канцоньере, CLXXXVII / Пер. Е.Солоновича).

94

Аллюзия к Петрарке (Канцоньере, CXXXIV; CCII). Спенсер строит сонет на петраркианском оксюмороне: огонь — лёд. Ср.:

«Из недр прозрачных дива ледяного

Исходит пламень, жар его велик...»

(Петрарка. Канцоньере, CCII / Пер. А.Ревича).

95

...кипящею волной... — В оригинале «boyling sweat» (испарина) ассоциируется, скорее всего, с фамилией невесты Спенсера Элизабет Бойл (Boyle).

96

Вариация сонета Петрарки (Канцоньере, CCLXV): «Безжалостное сердце, дикий нрав // Под нежной, кроткой, ангельской личиной» (Пер. Е.Солоновича). См. также сонет Депорта: Philippe Desportes. Les Amours de Cleonice, LXXIV.

97

Мне пеплом стать, сгорая, //Ей — мёрзлым камнем... — Ср.: «Страдая, выстрадать, двоякость эту — Остуду льда и пламена в горниле» (Петрарка. Канцоньере, CLII / Пер. А.Эппеля).

98

святой Императрице... — Спенсер называет императрицей Елизавету I, королеву Англии, Ирландии, Франции и Вирджинии (как она себя называла), и которой посвятил поэму «Королева Фей».

99

Лодовик... — Лодовик Брайскетт (1547-1612), сначала сотоварищ Филипа Сидни, затем друг и почитатель Спенсера, правительственный чиновник в Ирландии в 1574-1598 гг. Как и Эдмунд Спенсер потерял всё своё состояние во время восстания графа Тайрона. Спенсер умер в Лондоне в 1599 г., а Брайскетт возвратился в Ирландию, где провёл остаток своей жизни. Брайскетт с большим восхищением представил Спенсера в своём труде «Рассуждения о гражданской жизни» (Discource of Civil Life. 1606).

100

... rudely writ — Игра слов с псевдонимом Брайскетта: Thestylis = θής = rustic, rude + στύλος = writing. Брайскетт в своей «Пасторальной эклоге на смерть Филипа Сидни» назвал свои стихи «rude rymes» (грубая поэзия) (Edmund Spenser’s Amoretti and Epithalamion: A Critical Edition. P. 163).

101

Вариации сонетов Петрарки (Канцоньере, CLXXXIX; CCXXXV; CCLXXII).

102

Сквозь Океан широкий и могучий //Плывёт корабль... — «Забвенья груз влача в промозглый мрак, // Ладья моя блуждает в океане...» (Канцоньере, CLXXXIX / Перевод А.Ревича). Ср. также: «На озере поднялся бурный ветер, и заливало их волнами, и они были в опасности» (Лк. 8:23).

103

Но верю я... — «Но Он, встав, запретил ветру и волнению воды; и перестали, и сделалась тишина. Тогда Он сказал им: где вера ваша?» (Лк. 8:24-25).

104

Гелика (Helice) — нимфа, нянчившая с другой нимфой Киносурой маленького Зевса на острове Крит. Гелику Зевс потом обратил в созвездие Большой Медведицы, а Киносуру в Малую Медведицу. См.: «Вы засияли с небес. Гелика богаче огнями, // Грекам дорогу дает, Киносура ведет финикийцев» (Арат Солийский. Явления, 40-41 / Перевод А. А.Россиуса). Гелика ассоциируется у Спенсера с именем его возлюбленной (Helice — Elis), которая должна смилостивиться к нему.

105

Мои глаза, голодные от страсти, // На мук своих виновника глядят... — Ср.: «Взором несытым смотреть продолжает на лживый он образ» (Овидий. Метаморфозы, III, 439). Ср. также: «Когда стремлю тебя, несчастный взгляд, // На ту, кто красотой тебя убила» (Петрарка. Канцоньере, XIV. Перевод Е.Солоновича).

106

...сгубил Нарцисса тщетный взгляд // (Его же)... — В древнегреческой мифологии прекрасный юноша, сын речного бога Кефиса и нимфы Лариопы. За то, что Нарцисс отвергнул любовь нимфы Эхо, богиня Афродита наказала юношу, заставив полюбить его своё отражение в ручье. Постоянно глядя на него, Нарцисс начал чахнуть от любви к нему и превратился в цветок, который и на звали в честь погибшего юноши. У Фичино миф о Нарциссе приводится как доказательство пагубности увлечения человеческой душой формой тела, которая есть лишь тень красоты души, а не собственной красотой, имеющей божественное происхождение (Фичино. Комментарий... С. 214). См.также: Плотин. Эннеады, I, 6, 8.

107

...я нищ от изобилья. — Цитата из Овидия: «inopem me copia fecit — изобилие сделало меня нищим» (Ovidius. Metamorphoses, III, 466).

108

Им то отвратно, что они любили... — Ср.: «...если кто узреет Благо...тот восхищается им, как прекрасным...любит истинной любовью, со страстным пылом, смеётся над всякой другой любовью и презирает то, что прежде считал прекрасным» (Плотин. Эннеады, I, 6, 7).

109

Вариация сонета Петрарки (Канцоньере, CL):

«— Душа, что деешь, мыслишь? Будет с нами

Покой и мир иль вечной жить борьбою?»

(Пер. Ю.Верховского).

110

...локоны златые... — Ср.: «В колечки золотые ветерок // Закручивал податливые пряди...» (Петрарка. Канцоньере, XC / Пер. Е.Солоновича).

111

...сеткой золотой... — Распущенные волосы считались в старое время признаком распущенности, а связанные, собранные под специальную сетку волосы — признаком чистоты и добродетели.

112

Разбитые сердца... — Ср.: «...пред кем Любовь готова // Заставить сердце кровию истечь!» (Канцоньере, CCLIII / Пер. А. Эфроса).

113

Арион — древнегреческий поэт и музыкант (VII-VI в. до н. э.). Один из вариантов мифа рассказывает, что Арион своим искусством играть на кифаре собрал большое состояние. Однажды он плыл на корабле, и моряки решили его убить. Арион попросил спеть перед смертью. Когда разнёсся звук кифары и его голос, то рядом с кораблём появились дельфины. Арион прыгнул в море, и, подхваченный дельфинами, приплыл в Коринф к царю Пиранту (Гигин. Мифы, 194). См. также: Овидий. Фасты, II, 79-118. В христианской традиции дельфин часто служил символом спасения, и это должно было духовно повлиять на молодую леди.

114

Улыбка-сладость, дочь Любви Царицы... — Речь идёт о сладкой улыбке Венеры (Афродиты), Царицы Любви. См.: «Сладко смеющейся, любящей смех Афродите прекрасной...» (Гомеровы Гимны. Гимн к Афродите, 49 / Пер. В.В.Вересаева). См. также: «...Афродита улыбколюбивая...» (Гомер. Одиссея, VIII, 362).

115

Смирявший Зевса... — Речь идёт о способности богини любви Афродиты вызывать любовь к себе как среди простых смертных, так и среди богов благодаря своему волшебному поясу, которым она могла также отводить удары молний Зевса.

116

Её безумством горним наполняя... — Концепция, восходящая к Платону: «вследствие божественного безумия человек возвышается над природой и превращается в бога. Божественное безумие есть озарение разумной души, посредством которого бог душу, ниспадшую с высших областей к низшим, увлекает от низших к высшим» (Фичино. Комментарий... С. 232).

117

Отныне я его вкушаю с жаром, // Он слаще, чем амброзия с нектаром. — «Pasco la mente d’un si nobil cibo //ch’ ambrosia e nettar non invidio a Giove — Я насыщаю ум драгоценной пищей, // и не завидую амброзии и нектару Юпитера» (Petrarca. Canzoniere, CXCIII).

118

Одна из тем Петрарки (Канцоньере, XLII): «Но стоит улыбнуться ей, нежданно...» (пер. Е.Витковского).

119

Сто Граций... — «...но если Геро улыбалась, // Сотня прелестных Харит являлась в смеющемся взгляде» (Мусей. «Геро и Леандр», 60-61 / Пер. М.Дриневич под ред. М.Е.Грабарь-Пассек). Грации (в римской мифологии) или Хариты (в греческой мифологии), богини красоты, радости и счастливой жизни. Для неоплатоников Грации представляли мысль о возвращении любви к Богу.

120

Вариация сонета Петрарки (Канцоньере, CCLVI): «О, если бы я мог обрушить гнев...» (пер. А.Ревича).

121

...пусть свяжет... //Мне сердце цепью твёрдой... — Ср.: «И вот гремлю обрывками цепей» (Петрарка. Канцоньере, LXXVI / Пер. Е.Солоновича).

122

Вариация мадригала Тассо: «Se taccio, il duol s’avanza» (Tasso. Rime, 166. See: URL: http://www.letteraturaitaliana.net/pdf/Volume_5/tl28.pdf (дата обращения 27.04.11)).

123

Её глазам письмо любви читать... (и далее). — По средневековым понятиям «ум» женщины предназначен был для расшифровки тайного смысла молчания мужчин, изучая эмоциональную азбуку взглядов.

124

Эпизод из «Аргонавтики» Аполлония Родосского (I, 462-515). Перед тем как спустить корабль «Арго» на воду, спутники Ясона на пиру начали спорить друг другом и яростно браниться. Тогда Орфей, взяв в руки кифару, начал петь, и его чарующее пение усмирило спорящих аргонавтов.

125

Зачем в чистейшем зеркале своём... — Образ зеркала часто встречается в поэзии Возрождения. Например: Петрарка. Канцоньере, XLV; Tasso. Rime, 219; Шекспир. Сонет 3.

126

Платоновская идея о том, что тот, кто влюблён «во влюблённом, словно в зеркале... видит себя самого» (Платон. Федр, 256 d). Эта идея была развита во флорентийском неоплатонизме Фичино о душе, как зеркале для любящего (Фичино. Комментарий... С. 160).

127

В моей душе есть образец чудесный... — Ср.: «Чтобы избежать мучений, связанных с отсутствием красоты, и чтобы радоваться ей без страданий, придворный должен разумом направить все свое желание от тела к одной лишь красоте и как можно больше созерцать простую и чистую красоту саму по себе, отвлекая ее в воображении от всякой материи» (Кастильоне. О придворном... С. 356).

128

Идея красоты твоей небесной... — Платоновское учение об «идее», которая является бессмертным образцом всех материальных тел, созданным в божественном Уме-Нусе. Ср.: «Sur le plus belle Idee au ciel vous fustes faite, — Ты создана как наипрекраснейшая небесная Идея» (Philippe Desportes. Les Amours de Diane, II, LXVII).

129

Кому мне подчиниться без страданья? — Размышления Спенсера во втором катрене сонета восходят к размышлению книжников и старейшин на вопрос Христа: «Он сказал им в ответ: спрошу и Я вас об одном, и скажите Мне: крещение Иоанново с небес было, или от человеков? Они же, рассуждая между собою, говорили: если скажем: с небес, то скажет: почему же вы не поверили ему? а если скажем: от человеков, то весь народ побьет нас камнями, ибо он уверен, что Иоанн есть пророк» (Лк. 20:3-6) (Edmund Spenser’s Amoretti and Epithalamion: A Critical Edition. P. 176).

130

Но с нижним небом спорить — наказанье, // Мной правят бессердечные глаза. — Ср.: «Но с тех небес разят, в меня нацелясь, // Пренебреженья громы и беда» (Филип Сидни. Астрофил и Стелла. Сонет 60 / Пер. Л.Тёмина).

131

Так золотой крючок от глупой рыбки // Хитро скрывает чешуя живца... — Ср.: «Sono ancor molti omini scelerati, che hanno grazia di bello aspetto, e par che la natura gli abbia fatti tali accio che siano piu atti ad ingannare, e che quella vista graziosa sia come l’esca nascosa sotto l’amo — Есть еще много злых людишек, обладающих изяществом и красотой, кого, природа, кажется, создала для обмана, и чей грациозный облик, как приманка, скрывает рыболовный крючок» (Baldassare Castiglione. Il Cortegiano, 4, EVI).

132

... в жизни — боль, а в смерти — наслажденье. — «О жестокая участь влюбленных! О жизнь, несчастнее всякой смерти!» (Фичино. Комментарий... С. 201); также: «Любовь есть добровольная смерть... но так как смерть эта добровольна, — сладостна» (там же. С. 158).

133

Вариация сонета Депорта: «О vers que j’ai chantez en l’ardeur qui m’enflame» (Philippe Desportes. Les Amours de Diane, II, LXXV).

134

Еретикам такая смерть под стать... — «еретиков», противников ортодоксальной религии, или не согласных с некоторыми её догмами, обычно сжигали на кострах. Такая форма смертной казни установилась ещё при первых христианских императорах. Так, император Восточной Римской империи Феодосий (379-395) в 382 г. издал закон против манихеев, повелевавший подвергать их высшей мере наказания (Льоренте Х.А. История испанской инквизиции. — М., 1999. Т. 1. С. 57).

135

Тема сонета Тассо: «Piu crudel d’ ogni altra, e pur men cruda» (Tasso. Rime, 74). См. также: «Ho если поражен я нежным оком...» (Петрарка. Канцоньере, CLXXXIII / Пер. А.Ревича).

136

Прекрасная жестокость (Fair cruel)... — традиционный петраркианский парадокс, используемый Спенсером в некоторых сонетах: «quella fera bella e cruda — та дикарка, красивая и жестокая» (Petrarca. Rime, XXIII).

Ср.: «Прощайте же, прекрасная жестокость!» (Шекспир. Двенадцатая ночь, акт I, сцена 5 / Пер. Э. Липецкой).

137

И слава не в убийстве, а в спасенье. — Ср.: «Радуйся праву губить, — если право такое отрадно, // Но лишь спасенье мое славу умножит твою» (Овидий. Героиды. Письмо XII. Медея-Ясону, 75-76 / Пер. С.Ошерова).

138

Василиск (Cockatrice) — мифическая змея с удивительной способностью убивать своим взглядом и дыханием, от которого кусты и трава засыхают, а камни воспламеняются (Plinius Secundus. Historia Naturalis, XXIX, 19, 66). Василиск упоминается в Библии: «Ибо вот, Я пошлю на вас змеев, василисков, против которых нет заговаривания, и они будут уязвлять вас» (Иерем. 8:17).

139

Вариация сонета Депорта (Philippe Desportes. Les Amours d’Hippolyte, LVI).

140

Не сердце ль телом ведает всецело? — Томас Викари (1490?-1561/2), брадобрей и хирург двора Генриха VIII, писал в своих работах по анатомии, что сердце является королём всех органов.

141

Спенсер обыгрывает несколько значений слова «hard» — твёрдый, стойкий. «Твёрдый мрамор» — «твёрдость милой» — «упорство (твёрдость) в достижении победы» — «крепость (твёрдость) любви девушки», после того как сломлена её «стойкость (твёрдость)».

142

Нет твёрдости, какую б не смягчило // Желание любви и чистых нег... — Аллюзия к мифу о Пигмалионе и Галатее: «Снова целует её и руками касается груди, — // И под рукой умягчается кость; её твёрдость пропала» (Овидий. Метаморфозы, X, 282-283 / Пер. С. Шервинского).

143

Я сам себя пленяю в униженье, //Дабы скорбеть от боли... — Ср.: «Ты не можешь быть с тем, кто губит и убивает тебя, и не можешь жить без того, кто удивительной привлекательностью своей похитил тебя у тебя самого, захватил тебя целиком» (Фичино. Комментарий... С. 205).

144

Разлука с ней — моя епитимья... — Ср.: «...удаление от любимого приносит страдания, ибо воздействие красоты даёт чудесное наслаждение влюблённому...» (Кастильоне. О придворном... С. 355). Спенсер вводит религиозные нотки словом «епитимья».

145

Ср.: «Африканская пантера похожа на львицу, но выше неё на своих лапах, стройней и длиннее туловищем; она вся белая с черными пятнами, похожими на розетки. Глядя на них, животные восхищаются ими, и постоянно сопровождали бы пантеру, если бы не её ужасный взгляд. Зная об этом, она прячет свою морду, и окружающие её животные смело приближаются к ней, чтобы полюбоваться её красотой. Тогда пантера внезапно хватает того из них, кто поближе и тут же пожирает его» (Леонардо да Винчи. Записные книжки, II, 1252-1253; The Notebooks of Leonardo da Vinci. — New York: Dover, 1970. Vol. IL P. 329).

146

И в их Творце мы это видим ясно. — Милость и Красота являются неотъемлемыми атрибутами Бога. См.: «...ибо велико милосердие Его» (2 Цар. 24:14); также: Неем. 9:31; Лк. 1:20, 54. Давид молился о том, чтобы «пребывать... в доме Господнем..., созерцать красоту Господню» (Пс. 26:4).

147

Ср.: сонет Тассо: «Nel gran teatro ove l’umana vita» (Tasso. Rime, 1092).

148

В Театре мира... — Традиционный образ. Так, известный атлас нидерландского картографа Абрахама Ортелиуса (Abraham Ortelius) (1528-1598), изданный в 1570 г. в Антверпене под названием «Teatrum Orbis Terratum» (Зрелище круга земного), является фактически «театром» мира.

149

С упорством сердца надо мной смеётся. — Ср.: «потому я оставил их упорству сердца их, пусть ходят по своим помыслам» (Пс. 80-13).

150

Не женщина — бесчувственный гранит. — Древнегреческий миф о девушке Анаксарете, отвергшей любовь юноши Ифиса, и превращённой за это богиней Афродитой в камень (Овидий. Метаморфозы, XIV, 693-764).

151

... отыскать хотел стихию ту... — Стихия ( др. — греч. stoiheion) или элемент (дословно, «буква», простейшее начало) — термин античной, а после средневековой натурфилософии. Учение о четырёх элементах — земля, вода, воздух и огонь — впервые появилось в философии Эмпедокла. См.:

«Иль за основу всего принимает четыре стихии,

Именно: землю, огонь, дыхание воздуха, влагу»

(Лукреций. О природе вещей, I, 714-715 / Пер. Ф.Петровского).

См.также: Овидий. Метаморфозы, I, 26-31). Ср.: «Черты, что элементами творимы...» (Филип Сидни. Астрофил и Стелла. Сонет 5 / Пер. Л.Тёмина).

152

... Элемент сей — небосвод... — Платон и Аристотель считали, что, кроме 4-х основных элементов, существует ещё и пятый элемент, причастный высшей сущности (Платон. Тимей, 55с). Аристотель назвал пятый элемент «первоэлементом», квинтэссенцией, эфиром, элементом «надлунного» мира, космоса, Неба. В отличие от четырёх элементов «подлунного» мира, которые возникают и уничтожаются, пятый элемент вечен, божественен и ему свойственно круговое движение (Аристотель. О небе, I. 2. 25-35).

153

Быть милосердной... — «Милосердие» является одним из неотъемлемых атрибутов Бога.

154

Вариация сонета Тассо: «Qualor madonna i miei lamenti accoglie» (Tasso. Rime, 80).

155

Ты, как Тигрица, жалости чужда... — Ср.: «О смирный зверь с тигриною повадкой...» (Петрарка. Канцоньере, CLII / Пер. А.Эппеля). Ср. также: «Глуха к слезам, как лютая Тигрица» (Филип Сидни. Астрофил и Стелла. Сонет 44 / Пер. А.Ревича).

156

Мой милый воин, к нам придёт ли мир? — знаменитый образ Петрарки «о dolce mia guerrera — о моя милая воительница»:

«Не раз, моя врагиня дорогая,

Я в знак того, что боя не приму,

Вам сердце предлагал, но вы к нему

Не снизошли, гордыне потакая»

(Петрарка. Канцоньере, XXI / Пер. Е.Солоновича).

См. также: «ma douce guerriere — моя милая воительница» (Joachim Du Bellay. La Musagnoeomachie, 42n (См.: URL: http://www.bvh.univtours.fr/Epistemon/B75II310I5_YE1735.pdf (дата обр. 28.04.11)).

157

В подзаголовке: «К ней, слишком уверенной в себе» — «...жизнь твоя будет висеть пред тобою, и будешь трепетать ночью и днем, и не будешь уверен в жизни твоей» (Втор. 28:66). См. также: (2 Кор. 1:9).

158

Вся плоть слаба... — «Всякая плоть — трава, и вся красота ее — как цвет полевой» (Ис. 40:6). См. также: (1 Пет. 1:24).

159

Бич времени... — «tempus edax rerum — время разрушает всё» ( Ovidius. Metamorphoses, XV, 234).

160

Кто встал...тот... //Падёт... — «Посему кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть» (1 Кор. 10:12).

161

Втройне счастлива... — В древности общая формула благословления.

162

Вот так корабль надёжный... — Реминисценция к Am. 34.

163

Вариация сонета Филиппа Депорта (Philippe Desportes. Les Amours de Cleonice, IV).

164

... в круге Марса — шесть десятков лет... — Клавдий Птолемей (ок. 87-165) в своём астрологическом трактате «Четверокнижие» (или «Тетрабиблос») рассчитал так называемые «планетарные периоды» на основе математических методов, разработанных ещё в «Альмагесте».

Планетарным периодом является цикл из 12-ти символических положений каждой планеты на одной линии с Солнцем в одном из Зодиакальных созвездий. Каждая планета начинает свой путь как бы из одного Зодиака и, проходя по кругу через все созвездия, возвращается в исходное положение. Для разных планет известны разные «планетарные периоды». Например, у Луны — 19 лет, у Венеры — 8 лет, у Марса — 79 лет.

Почему Спенсер назвал цифру 60 лет для Марса — неизвестно. Можно лишь делать различные предположения. Может потому, что сонет имеет номер 60?

165

... крылатый бог... — Эрот (Купидон).

166

Длинней был целый год любовных бед... — Ср.: «Лет трижды семь повинен был гореть я, // Амуров раб, ликуя на костре» (Петрарка. Канцоньере, CCCLXIV / Пер. Вяч. Иванова).

167

...рассчитан по любви доктрине... — аллюзия к любовным песням Петрарки. Вариация сонетов (Канцоньере, LXXIX; CCXII).

168

Любви Планета (love’s fair Planet)... — Скорее всего, это придуманная Спенсером планета, влияющая на его любовные отношения с Элизабет Бойл.

169

Сонет тематически близок к сонету Петрарки (Канцоньере, CLIX), в котором восхваляется Лаура:

«Её творя, какой прообраз вечный,

Природа-Мать взяла за образец...»

(Пер. Вяч. Иванова).

170

...образ красоты Творца... — Ср.: «...один лик божий сияет в трех по порядку расположенных зеркалах: в ангеле, в душе, в теле мира.... Сияние и грацию этого лика, как я не устану повторять, будь то в ангеле, душе или в материи мира, должно именовать всеобщей красотой, а порыв к ней — всеобщей любовью» (Фичино. Комментарий... С. 179).

171

Дарами их украшена сполна... — Быть может, сравнение с дарами, полученными Пандорой от богов. См.: Am. 24.

172

Как Ангелы, не небе рождена... //Питает к страсти низменной презренье... — Спенсер неоднократно противопоставляет любовь небесную и чувственную исходя из платоновского учения о двух Эротах — «...из коих один, чтобы подвигнуть нас к высшему, другой — чтобы низвергнуть нас вниз...» (там же. С. 197). См. также: Am. 1.

173

Сонет находится в центре всей книги Спенсера издания 1595 г. (89 сонетов «Amoretti» + 9 строф Анакреонтики + 24 строфы «Эпиталамия») и как бы делит весь сборник на две части — любовные страдания Спенсера до Нового Года и обретение согласия на брак от своей возлюбленной после (в Англии новый год начинался 25 марта, в день празднования Благовещения (Lady Day). Этот день считается некоторыми теологами, как начало творения нового мира, связанное с Христом) (see: The Yale Edition of the Shorter Poems of Edmund Spenser. P. 637)

174

В унылый мир придёт отрадный луч, // Дабы исчезнул бури мрак кромешный... — «Я свет пришел в мир, чтобы всякий верующий в Меня не оставался во тьме» (Ин. 12:46).

175

Спенсер в этом сонете признаётся, что его любовные мучения подходят к концу, и отношение Элизабет к нему изменилось. Поэт увидел, наконец, «берег Счастья», свой будущий брак.

176

Традиционная петраркистская тема корабля в бурном море (Петрарка. Канцоньере, CLXXXIX).

См. также: «Comme le marinier que le cruel orage — Как морское судно, что в жестокой буре» (Joachim Du Bellay. Les Regrets, 34). См. также: Am. 34, Am. 59.

177

...кто мира и покоя //Достигнуть может... — Вильям Кэмден (1551-1623), английский историк и археолог, сопоставлял имя Елизаветы I с фразой «Мир Бога, или покой Бога», которая звучала на еврейском как «eli-sabbath». Эта этимология использовалась в качестве комплимента королеве. Возлюбленную Спенсера также звали Элизабет, и он, видимо, хотел провести некоторое сравнение двух Елизавет.

178

Её уста лобзая... — См.: «Вот почему поцелуй следует назвать соединением душ, а не тел, так как обладает такой силой, что притягивает души и отделяет их от тела. Потому все целомудренные влюблённые жаждут поцелуя...» (Кастильоне. О придворном... С. 355). Кастильоне считает, что именно об этом говорит Соломон в своей «божественной книге»: «Да лобзает он меня лобзанием уст своих» (Песнь Песней, 1:2). Ср.:

«О поцелуй, который дан устам —

Плодам румяным найденного Рая...»

(Филип Сидни. Астрофил и Стелла. Сонет 81 / Пер. Л.Тёмина).

179

... цветочный сад... — Ср.: «Запертый сад — сестра моя, невеста…

Пусть придёт возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его» (Песнь Песней, 4:12-16).

180

Bellamoures — исследователи до сих пор не могут определить этот цветок. Скорее всего, Спенсер придумал это название из сочетания двух слов: Bella — красавица и amours — любовь.

181

Одну свободу сменят две ответно... — Ср.: «О удивительная сделка, при которой кто отдаёт себя ради другого — обладает другим и продолжает обладать собой» (Фичино. Комментарий... С. 159).

182

...в медной башне... — По известному древнегреческому мифу царь Акрисий заключил свою дочь Данаю в подземный медный терем, куда не было доступа смертному. Зевс проник к Данае в виде золотого дождя, и она родила от олимпийца героя Персея. См.: «...сказал собирающий тучи Кронион: // Так не любил я, пленяясь... Данаей, прекраснолодыжною Акрисионой...» (Гомер. Илиада, XIV, 312-319 / Пер. В.В. Вересаева).

183

Где вера возведёт чертог священный. — Согласно 11-й статье англиканского канона (The Thirty-nine Articles (1563)) люди обретают благочестие лишь благодаря своей вере в Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа, а не своими делами. Оправдание верой считается «самой полезной и полной утешения доктриной».

184

...твой свет, рождённый изначала. — Ср.: «Красота же есть некое сияние, влекущее человеческую душу...» (Фичино. Комментарий... С. 161).

185

Этот сонет создан перед Пасхой, 30 марта 1594 г. в преддверии обручения с будущей невестой. Основанием для создания этого сонета, вероятно, послужила фраза: «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к тебе, Боже» (Пс. 41:2). Спенсер сравнивает свою любовь к Элизабет Бойл с любовью к Богу.

Вариация сонета Тассо: «Questa fera gentil ch’in si crucciosa» (Tasso. Rime, 388), в основе которого лежит знаменитый сонет Петрарки: «Лань белая на зелени лугов...» (Канцоньере, CXC / Пер. Вяч. Иванова).

186

Сей день... — День Святой Пасхи, который в 1594 г. пришёлся на 31 марта. Именно этот праздник более всего продвигает нас к взаимной любви.

187

Начальник жизни... — «А Начальника жизни убили: Сего Бог воскресил из мёртвых, чему мы радуемся» (Деян. 3:15).

188

... над грехом и смертью торжествуя... — ( 1 Кор. 15:55-57).

189

Пройдя сквозь ад... — Ссылка на апокрифическое Евангелие Никодима (Акты Пилата и сошествие во Ад), в котором Христос между Великой Пятницей и Вознесением провёл в Аду, освобождая души праведников.

190

... плен пленил, спасенье нам даруя... — «Посему и сказано: восшед на высоту, пленил плен и дал дары человекам» (Эфес. 4:8).

191

Заветной кровью смыть наш грех... — «Ему, возлюбившему нас и омывшему нас от грехов наших Кровию Своею» (Откр. 1:5).

192

...Ты заплатил за всех стократ... — «Ибо вы куплены дорогою ценою» (1 Кор. 6:20).

193

Любовь — заветный Господа урок. — «Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас» (Ин. 15:12).

194

Написано в манере любовного триумфа. См.: Du Bellay «Apres avoir d’un bras victorieux» // L’Olive, 34. See: URL: http://www. bvh.univ-tours.fr/ Epistemon/B751131015_YE1735.pdf (дата обращения 28.04.11). См. также: Philippe Desportes «Si trop en vous servant, о ma mort bien-aimee!» // Les Amours de Cleonice, XI).

195

... Трофей воздвиг умело... — Воздвигать трофей (оружие побеждённого врага) возник в Древней Греции. На поле битвы насыпался холм, на вершину которого ставился столб. На столб водружались доспехи и оружие врага. Воздвижение трофея сопровождалось посвятительной надписью на нём, о чём, например, говорит Иокаста в трагедии Еврипида (Финикиянки, 573-576).

196

...мой стих... // для любимой — памятник нетленный... — «...j’eleve... // Maint trophee immortel pour vous rendre honoree — ...я воздвигаю... // не один бессмертный трофей, чтобы чествовать Вас» (Philippe Desportes. Les Amours de Cleonice, XI).

197

...царя любви... — Эрот. См.: Am. 19.

198

...роскошные розетки... — Герольды знатных особ несли на камзоле гербы своего господина. Розетка — элемент оформления герба.

199

Пусть ловит их за прядь и не глупит... — Бог благоприятного случая Кайрос изображался обычно с хохолком или прядью на голом затылке, что символизировало — случай надо ловить, время преходяще. См.: «Бегун летучий, мчащийся по лезвию, // С затылка лысый, волосатый спереди // Схвати за гриву — будет твой...» (Федр. Басни, V, 8 [ВРЕМЯ] // Федр. Бабрий. Басни / Пер. М.Л. Гаспарова. — М., 1962. С. 55. ). Есть примечания переводчика к этому стихотворению: «Собственно, статуя изображает не Время, а Случай (κάιροσ). Широко известны были изображавшие Случай статуи Лисиппа... и Фидия...» (там же. С. 232).

200

... плетёт в засаде сеть... — См.: Am. 23.

201

Вариация сонета Тассо: «L’alma vaga di luce e di bellezza» (Tasso. Rime, 67):

1-4 L’alma vaga di luce e di bellezza,

Ardite spiega al ciel l’ale amorose;

Ma si le fa l’umanita gravose

Che le dechina a quel ch’in terra apprezza;

(Душа, жаждущая света и красоты, смело расправляет свои любовные крылья к небесам; но человеческое бремя обращает её парение к тому, что ей дорого на земле).

202

Взлетает в мыслях к чистым Небесам... — Неоплатоническая концепция восхождения. Ср.: «...говорит Платон в письме к Дионисию «Человеческий дух страстно стремится познать, каковы божественные вещи, усматривая в них то, что родственно ему» (Фичино. Комментарий... С. 170).

203

Где высшей Красоты он видит храм — // Небесного сиянья воплощенье... — Ср.: «Красота есть сияние божественного лика» (Фичино. Комментарий... С. 178).

204

...моё воображенье ...//жаждет милой угодить сполна... — Ср.: «Ведь всякая мысль [влюбленного] обращается... на служение любимому человеку» (Фичино. Комментарий... С. 200-201).

205

Вариация сонета Тассо: «Donna, poiche fortuna empia mi nega» (Tasso. Rime, 222).

206

...из чрева матери... — Ср.: «На Тебя оставлен я от утробы; от чрева матери моей» (Пс. 21:11).

207

Три Елизаветы — мать Спенсера, королева Англии Елизавета I и возлюбленная поэта Элизабет Бойл.

208

Мой стих тебя причислит к богоравной, //А имя начертает в Небесах. — Ср.: «Сие написал я вам, верующим во имя Сына Божия, дабы вы знали, что вы, веруя в сына Божия, имеете жизнь вечную» (1 Ин. 5: 13).

209

Там наше чувство к жизни возродится. — Считается, что души влюблённых вновь соединяются после их смерти. Ср.: Вергилий и Данте во втором круге Ада увидели тени Франчески и Паоло да Римини. Тень Франчески сказала: «Любовь, любить велящая любимым, // Меня к нему так властно привлекла, // Что этот плен ты видишь нерушимым» (Данте. Божественная комедия. Ад, V, 103-105).

210

Вариация сонета Тассо: «Non son si vaghi i fiori, onde Natura» (Tasso. Rime, 593).

211

И средь сосков... // Для отдыха расположились смело... — «Мирровый пучок — возлюбленный мой у меня, у грудей моих пребывает» (Песнь Песней, 1:12).

212

Вариация сонета Тассо: «Non son si vaghi i fiori, onde Natura».

213

...добыл Геракл... — Одиннадцатый подвиг Геракла состоял в том, что, находясь на службе у царя Эврисфея, он добыл последнему золотые яблоки Гесперид. «Взяты плоды Гесперид, береженные худо Драконом...» (Овидий. Метаморфозы, IX, 190 / Пер. С.Шервинского).

214

... Аталанты видел взгляд... — Аталанта беотийская — дочь Схойнея, известная красотой и быстротой в беге. Она устраивала соревнования в беге с теми юношами, кто сватался к ней, убивая всех, кого обгоняла. Гиппомен же перехитрил Аталанту с помощью Афродиты. Богиня дала ему золотые яблоки, которые он поочерёдно бросал во время бега. Поднимая их, Аталанта отстала, и Гиппомен победил в состязании (Гигин. Мифы, 185). См. также: Овидий. Метаморфозы, X, 560-680).

215

В свой сад перенесла плоды услад // Сама Любовь ... — «Пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его» (Песнь Песней, 4:16).

216

Коль грудь её — сей стол слоновой кости... — Традиционное изображение белого цвета кожи возлюбленной (или возлюбленного) в мировой поэзии. Например: «...живот его — как изваяние из слоновой кости...» (Песнь Песней, 5:14); «...и шею кости слоновой» (Овидий. Метаморфозы, III, 422 / Пер. С.Шервинского); «Там, где белей слоновой кости грудь...» (Шекспир. Венера и Адонис / Пер. Б. Томашевского).

217

...я брожу уныло, // Как потерявший мать младой олень... — «Ты бежишь от меня, Хлоя, как юная // Лань, которая мать в горах утратила...» (Гораций. Оды, 1, 23 / Пер. А.П.Семенова-Тян-Шанского).

218

Мечтой питаюсь тщетной... — См.: Am. 77.

219

Я мысленно узрю свою отраду. — Платонически влюблённый «обращаясь мысленно внутрь себя, что не делают почитающие телесную красоту,., будет созерцать такую, которая видима только глазами ума...» (Кастильоне. О придворном... С. 357).

220

Вариация сонета Тассо: «Mentre a lo specchio se medesma adorna» (Tasso. Rime, 1004).

221

И, в зеркало глядясь... — Ср.: «В ком тайно вы любуетесь собой» (Петрарка. Канцоньере, CXXVI / Пер. Е.Солоновича).

222

Твой честный ум и чистые мечты. — Ср.: «Блестящий ум — и сердца чистота» (Петрарка. Канцоньере, CCXV / Пер. Е.Солоновича).

223

Вернутся в персть... — «...в персть свою возвращаются» (Пс. 103:29).

224

... семенем небесным рождена... — «как возрожденные не от тленного семени, но от нетленного, от слова Божия, живаго и пребывающего вовек» (1 Пет. 1:23). Христианские теологи сопоставляли слово Божие (Логос) с неоплатоническим Духом, который порождён Единым, Благом.

225

...от Духа, чьё творенье // Есть Красота благая без пятна... — Ср.: «...красота, которой свойственно вызывать влечение, находится между благом и справедливостью. Ведь она происходит от блага и стремится к справедливости» (Фичино. Комментарий... С. 150). Ср. также: «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе!» (Песнь Песней, 4:7).

226

Прекрасен Дух, его прекрасны дети... — Ср.: «Это начало, этот высочайший Дух, представляет собой самую высшую, первичную красоту» (Плотин. Эннеады, V, 8, 8).

227

По шестикнижной Сказочной Стране... — Спенсер здесь говорит о шести книгах своей поэмы «Королева Фей». В это время Спенсер работал над IV-VI книгами поэмы, которые были опубликованы в 1596 г.

228

Затем конём... — Намёк на Пегаса, крылатого коня, символа поэтического вдохновения.

229

Резвиться с Музой... — Некоторые исследователи полагают, что сонеты Спенсера носят игровой характер в отношениях между поэтом и его возлюбленной. «Amoretti» с этой точки зрения можно рассматривать как поэтический отдых от трудной работы над эпической поэмой.

230

...для служанки Королевы Фей. — См.: Edmund Spenser. The Faerie Queene, 6. 10, 25-28.

231

Достаточно близкая к оригиналу вариация сонета Тассо: «Bella e la donna mia, se del bel crine» (Tasso. Rime, 17) не только по смыслу, но и по структуре. В частности, использован повтор слова «Bella — Прекрасна» в первой, третьей, пятой и седьмой строках.

232

...ветерок // Златые пряди закрутил... — «В колечки золотые ветерок // Закручивал податливые пряди...» (Петрарка. Канцоньере, XC / Пер. Е.Солоновича).

233

И огнь любви в очах её искрится... — Ср.: «живые духи, лучащиеся из глаз [дамы. — А.Л.] всё время добавляют новую пищу для огня...» (Кастильоне. О придворном... С. 353).

234

...Её разумной речи простота — // Послание души её невинной... — «...уста хотя и часть тела, всё же дают выход словам — выразителям души» (Кастильоне. О придворном... С. 355). Ср. также: «Здесь добродетелей высоких тьма, // Под сенью светлых прядей — свет ума...» (Петрарка. Канцоньере, CCXIII / Пер. Е.Солоновича).

235

Чей звучный слог, дозволив мне взнестись... — Ср.: «Лучшею частью своей, вековечен, к светилам высоким // Я вознесусь... (Овидий. Метаморфозы, XV, 875-876 / Пер. С.Шервинского).

236

Разница между двумя сонетами (Am. 35 и Am. 83) всего в одном действии. В оригинале это: «and having it» (имея его) — Am. 35 и «and seeing it» (видя его) — Am. 83. И там, и там идёт речь об объекте, вызывающем у поэта боль, страдания. Но в 35-м сонете Спенсер пишет об идеальном образе его возлюбленной, который возникает в его мыслях, а в 83-м сонете Спенсер говорит непосредственно об облике Элизабет Бойл, которую он уже имеет счастье видеть часто, так как они обручились.

237

Кто в сущностях Небес профан... — Ср.: «...и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть» (Мф. 11: 27).

238

Лишь ровней стать ей не желал бы он. — Ср: «...не думайте о себе более, нежели должно думать; но думайте скромно» (Рим. 12: 3).

239

И, яростью небесной побуждён... — «Кто же без неистовства, посланного Музами, подходит к порогу творчества...» (Платон. Федр, 245а / Пер. А.Н.Егунова).

240

Коль громом труб я славлю... — См.: примечания к Am. 29.

241

Язык злорадный, словно жалом бьёт, // Как мерзкие гадюки... — Ср.: «Порождения ехиднины! как вы можете говорить доброе, будучи злы?» (Мф. 12: 34).

242

На голове у Фурии... — Эринии (др. — греч. — «гневные») — в древнегреческой мифологии дочери Эреба, бога Мрака и Никты, богини Ночи. Богини мести и угрызений совести, наказывающие человека за совершенные грехи. В поздней поэзии это три богини: Тисифона, Аллекто, Мегера, которые изображались с волосами на голове в виде змей. В римской мифологии им соответствуют фурии (лат. — «неистовые»). У Вергилия фурии являются дочерьми Плутона, бога подземного царства (Аида), и самая яростная из них Аллекто — «Так свиреп ее вид, так черны на челе ее змеи» (Вергилий. Энеида, VII, 325-329 / Пер. С.Ошерова).

243

Так пусть чума с ужасной мукой Ада // Тебя сразят... — Ср.: «...богини Эринии, что под землею // Страшно карают людей» (Гомер. Илиада, XIX, 259-260 / Пер. В.В.Вересаева).

244

Мы слишком долго грусти видим лик, // Но час блаженства исчезает вмиг. — Традиционная мысль о кратковременности счастья и длительности печалей. Ср.: «Мгновенья счастья на подъем ленивы, // Когда зовет их алчный зов тоски» (Петрарка. Канцоньере, LVII / Пер. Вяч. Иванова).

245

Сонет построен на теории платонической любви Марсилио Фичино, хотя концовка у Спенсера несколько земная в ожидании скорого брака.

246

Утратившего свет... — Ср: «Красота же есть некое сияние, влекущее человеческую душу» (Фичино. Комментарий... С. 161).

247

Брожу во тьме... — Ср.: «...во тьме ходят» (Пс. 81:5).

248

... горнего луча изображенье... — Ср: «Красота изливается как луч солнца на все сотворённые вещи...» (Кастильоне. О придворном... С. 347).

249

И я Идею вижу средь огней, // Её умом чистейшим созерцая... — Ср: «...душа освещается лучом божественного ума, она посредством ума созерцает в постоянном акте идеи всех вещей» (Фичино. Комментарий... С. 231). См. также: Am. 45.

250

Мне сил придаст сиянье света в ней... — Ср.: «Но этот блеск божественного, сверкающий в прекрасных вещах, как бы подобие бога, побуждает любящих поражаться, трепетать и преклоняться» (там же. С. 156).

251

Пока сей блеск умом я только зрю, // Я слеп, и тело голодом морю. — Ср.: «Но для глаза и жизненного духа, которые воспринимают, подобно зеркалу, образ тела только в его присутствии и теряют его, когда его нет, необходимо постоянное присутствие прекрасного тела, чтобы постоянно освещаться, согреваться и наслаждаться его сиянием» (там же. С. 194).

252

Как дикий Голубь... — Голубь является всеобщим символом Святого Духа. Кроме того, влюбленных традиционно сравнивали с голубем и голубкой.

253

О горлице исчезнувшей грустит... — Ср.: «Голубица моя в ущелий скалы под кровом утеса! покажи мне лице твое, дай мне услышать голос твой; потому что голос твой сладок и лице твое приятно» (Песнь Песней, 2:14).

254

Четыре небольших анакреонтических стихотворения перед своим «Эпиталамием» Спенсер разместил по образцу «Эпиталамия на бракосочетание императора Гонория и Марии, дочери Стилихона» (Epithalamium de Nuptiis Honorii Augusti) позднего римского поэта Клавдия Клавдиана. Перед своим Эпиталамием Клавдиан разместил четыре фесценнинских стихотворения (Fescennina), обычно представляющие собой народные стишки с сатирическим или фривольным содержанием (см.: URL: http://penelope.uchicago.edu/Thayer/LZRoman/Texts/Claudian/Fescennina*. html (дата обращения 24.04.11).

255

Для сюжета «истории пчелы» в этой строфе Спенсер переиначил начальные строки идиллии XIX Феокрита: «Эрос однажды, воришка, сердитой пчелой был ужален, // Соты из улья таскал, а она ему кончики пальцев // Больно ужалила» (Феокрит. Мосх. Бион. Идиллии и эпиграммы / Пер. М.Е.Грабарь-Пассек. — М., 1958. С. 88).

256

Эрот, // Слепой малыш, слукавил... — «Мальчик особенный он... хитёр и на злостные шутки охотник» (Мосх. Эрос-беглец // Там же. С. 149).

257

Это стихотворение, скорее всего, является вольным переводом эпиграммы CLXXII «De Diane» (1524) из книги «Эпиграмм» Клемана Маро: «L’Enfant Amour n’a plus fon arc eftrange...» (Edmund Spenser’s Poetry: Authoritative Texts, Criticism / by Hugh Maclean, Anne Lake Prescot. — New York: Norton, 1993. P. 623-624).

258

Диана — древнеримская девственная богиня-охотница, покровительница целомудрия, аналог греческой Артемиде, сестра-близнец Аполлона, дочь Зевса (Юпитера) и богини Лето (Латоны).

259

Третье шутливое стихотворение Спенсера — точный перевод эпиграммы CLII Клемана Маро «De Cupido et de sa Dame» (1527): «Amour trouva celle qui m’eft amere...» (ibid.).

260

Здесь в основе сюжета лежит одно из анакреонтических стихотворений (Anacreontea, 35), найденное Анри Эстьеном в 1549 г. и напечатанное в составе его «Анакреонтики» в 1554 г. (Hutton James. Cupid and the Bee // Essays on Renaissance Poetry / Ed. Rita Guerlac. — Ithaca: Cornell Univ. Press, 1980. P. 106-131).

Есть русский перевод с греческого оригинала (Парнас: Антология античной лирики. — М., 1980. С. 115). Именно эту анакреонтику в качестве источника использовал Пьер де Ронсар в IV «Книге Од» (Ода XVI). См. также: мадригал Тассо (Tasso. Rime, 255) — «Mentre in grembo a la madre Amore un giorno», также представляющий собой вариацию данного анакреонтического стихотворения.

261

Для этого произведения, кроме эпиталамиев Катулла — LXI, LXII, LXIV (Катулл Гай Валерий. Сочинения / Пер. О.Славянки. — М.: «Русская панорама», 2009. С. 76-131), Спенсер частично использовал некоторые тексты других латинских эпиталамиев: Публий Папиний Стаций. «Эпиталамий в честь бракосочетания Стеллы и Виолентиллы» (Statius. Epithalamium in Stellam et Violentillam // Silvae. I; see: URL: http: //www. ancienttexts.org/library/latinlibrary/statius.silvael.html (дата обращения 25.04.11) — далее: Statius. Epith, in Stellam); Клавдий Клавдиан. «Эпиталамий на бракосочетание императора Гонория и Марии, дочери Стилихона» (Claudian. Epithalamium de Nuptiis Honorii Augusti. See: URL: http://penelope.uchicago. edu/Thayer/L/Roman/Texts/Claudian/Epithalamium*. html (дата обращ. 25.04.11) — далее: Claudian. Epith. Honorii).

262

...сведущие сёстры... — «...к сестрам ученым...» (Овидий. Метаморфозы, V, 255 / Пер. С.Шервинского). Речь идёт о девяти Музах (др.греч. «мыслящие»), дочерях бога Зевса и титаниды Мнемосины (богини памяти), покровительницах наук, поэзии и искусств.

263

Великая... — Королева Англии Елизавета I.

264

лэ — форма старинной французской поэзии, большое стихотворение из 24 строф. Словом «лэ» в Англии также называли короткую балладу или песенку.

265

Как пел Орфей свою невесту... — Орфей, знаменитый мифический певец и музыкант. Когда жена его Эвридика умерла от укуса змеи, он спустился в Аид и стал просить Плутона вернуть её на землю. Плутон обещал Орфею исполнить просьбу, если он, ведя свою супругу, не взглянет на неё, прежде, чем придёт в свой дом. Орфей же, не послушавшись, обернулся и взглянул на Эвридику. И она воротилась в обитель душ (Овидий. Метаморфозы, X, 1-63; Вергилий. Георгики, VI, 453-527). Свадебная музыка и пение в Эпиталаме имеет орфическую силу и служит одновременно для завоевания его невесты, так и для вовлечения во всеобщую гармонию всех участников и отвечающих лесов. Именно потому в конце каждой строфы Спенсер использует рефрен, который служит для выражения центральной мысли поэмы об участии всего окружения, а, может, и целой вселенной в этом частном событии.

266

К любимой, верной горлице моей... — «...возлюбленная моя, голубица моя...» (Песнь Песней, 5:2). См. также: Am. 89.

267

И шествие готовит Гименей... — Гименей — в древнегреческой мифологии бог бракосочетания, обычно считавшийся сыном Аполлона и одной из муз. На помпейских фресках, например, Гименей изображается летящим на своих белоснежных крыльях впереди свадебных шествий. В одной руке его ярко горит пламя брачного факела, в другой он держит венок.

268

... факел ярким пламенем взметнулся... — «...Дрожат // Языки огня факелов» (Катулл. Сочинения, LXI, 77-79 / Пер. О. Славянки).

269

День желаемый пришёл... — «И вот настал день, столь желанный...» (Катулл. Сочинения, LXIV, 31 / Пер. О.Славянки).

270

Не будет больше горестей и зол... — Спенсер имеет в виду свои прошлые муки и печали во время ухаживания за Элизабет Бойл, и выраженные им в сонетах «Amoretti».

271

Всех нимф с собой ведите, что окрест // Слышны в ручьях, морях, в лесах зелёных... — Традиционное приглашение нимф в подружки невесте. См.: Катулл. Сочинения, LXI, 26-30; «hos Nymphae pariunt — здешних Нимф собирай» (Claudian. Epith. Honorii, 79); «quantum Latonia Nymphas // virgo premit quantumque egomet Nereidas exsto — сколько Нимф, дев Латонии (Дианы. — А.Л.), толпится и сколько Нереид виднеется» (Statius. Epith.in Stellam, 115-116). Здесь Спенсер перечисляет разных нимф: речных (наяды), морских (нереиды) и лесных (дриады). В Древней Греции «нимфами» (νυμφαι) называли невест или девушек, достигших брачного возраста.

272

... сплетя его из роз и лилий... — Лилия и белая роза являлись символом чистоты невесты.

273

...лентой голубой... — Голубой цвет традиционно является у англичан цветом влюбленных, а голубые ленты — элементом свадебного украшения.

274

Украсить ей чертог... — В латинских эпиталамиях покои невесты обычно украшались цветами.

275

... нимфы Мьюллы... — Именем Мьюлла Спенсер назвал небольшую речку Обег (Awbeg, по-ирландски: Abhainn Bheag), питающую небольшое озеро, на берегу которого стоял замок Килколман. Обег является притоком реки Блэкуотер в графстве Корк (Ирландия).

276

... нимфы озерца... — Говорят, что маленькое озеро возле Килколманского замка — руин резиденции Спенсера — до сих пор остаётся «негостеприимным для рыбы».

277

Свои власы висящие свяжите... — «crines festina ligat — волосы спешите связать» (Claudian. Epith. Honorii, 122).

278

Вы, ореады, стражницы оленей... — Ореады — нимфы гор, помощницы богини-охотницы Дианы.

279

Покинула Заря Тифона ложе... — Тифон, сын троянского царя Лаомедонта, возлюбленный богини утренней зари Эос, которая появлялась ранним утром, выходя из океана, и на серебряной колеснице, запряженной прекрасными лошадьми, возносилась на небо. По просьбе Эос Зевс даровал Тифону вечную жизнь, но «глупая» Эос забыла упомянуть о вечной молодости, и Тифон стал бессмертным стариком (Гомер. Гимн к Афродите (IV), 220-238). См.: также: «...nec si alma per auras // te potius prensum aveheret Tithonia biga — пока Заря не захватила тебя и не умчала по воздуху на Тифоновой колеснице» (Statius. Epith. Stellam, 44-45).

280

... Феб готов... — Феб, одно из имён Аполлона, который в более поздние времена считался богом солнца.

281

Геспер, лучезарный и могучий... — Так в древности называли планету Венеру, появляющуюся вечером на горизонте. По древнегреческому мифу, Геспер — сын или брат Атланта или же сын Астрея, божества звёздного неба, был отцом Гесперид. Однажды унесённый ветром, он превратился в яркую звезду (Диодор Сицилийский. Историческая библиотека, III, 60,3). Ср.: «Hesperus igne — Геспер сияющий» (Claudian. Praefatio ad Epith. Honorii, 16).

282

Оры (или Хоры) — в древнегреческой мифологии богини времен года и порядка в природе и обществе. Дочери Зевса и Фемиды. Гесиод (Теогония, 902-904) упоминает трёх Ор: Евномию (Закон), Дике (Справедливость) и Ирену (Мир). Оры — сёстры Харит (Граций) и Мойр. Ор часто встречают в свите Афродиты.

283

...три служанки Кипрской Царицы... — Три Грации (в римской мифологии) или Хариты (в греческой мифологии), богини красоты, радости, изящества и счастливой жизни. На Олимпе Грации живут рядом с Музами и потому также даруют поэтическое вдохновение и содействуют искусству. Грации олицетворяют юность и девичью прелесть, являются постоянными спутницами и «прислужницами» Афродиты (Гомер. Одиссея, VIII, 364). Афродита (Венера) родилась из морской пены около острова Кипр, став его царицей. Поэтому одно из её имён — Киприда.

284

... Феб, весёлых Муз родитель... — По классическому мифу Аполлон, бог света и искусств, является предводителем Муз, инициируя их хоровод на Парнасе. Спенсер называет Феба «родителем Муз», основываясь, видимо, на книге Наталиса Комес «Мифология», где Феб называется не только «предводителем», но и «родителем» Муз (Natalis Comes. Mythologia 4.10.110а. 13—15). См: (Edmund Spenser’s Amoretti and Epithalamion: A Critical Edition / Larsen, Kenneth J. // Tempe, AZ: Medieval & Renaissance Texts & Studies, 1997. V. 146. P. 237).

Согласно Евмелу Коринфскому, дочерями Аполлона были три музы: Кефисо, Аполлонида и Борисфенида (Гигин. Мифы. — СПб., 1997. С. 212. Комментарий Д.О.Торшилова).

285

... дрожащий кроуд... — Древний кельтский музыкальный инструмент типа скрипки, имевший, в более поздней форме, 6 струн, на 4-х из которых играли с помощью смычка и 2 струны подергивали пальцами.

286

Свирель... тимпан... — Эти инструменты характерны для дионисийских празднеств. См.: «ubi tympana reboant... ubi canit Phryx... calamo — где тимпан откликается.., где звучит фригийская... свирель» (Catullus. Carmen, LXIII, 21-22).

287

По улицам юнцы летят, ликуют... // «Ио Гимен! О, слава Гименею!» — «Взвейте, мальчики, факелы!... // Выступайте и пойте в лад: // «О Гимен, Гименей! Ио // Гименею, Гимену!» (Катулл. Сочинения, LXI, 121-125 / Пер. С.Шервинского // Катулл. Книга стихотворений. — М., 1986, С. 39).

288

Феба... вся в белом, что пристало для девицы... — Одно из имён девственной Артемиды (Дианы), богини охоты, плодородия и женского целомудрия, приносящей счастье в браке. Артемида (Феба) также символизировалась с Луной, как её брат Аполлон (Феб) — с Солнцем. См.: «И не наращивала рогов новоявленных Феба» (Овидий. Метаморфозы, I, 11 / Пер. С.Шервинского).

289

Распущенные волосы златые... — См.: Am. 81; см. также: «Упала с кудрей золотистых уж митра давно...» (Катулл. Сочинения, LXIV, 64 / Пер. О.Славянки).

290

В ней — королевы-девственницы свет... — «Королева-девственница» — так называли Елизавету I, королеву Англии.

291

В венке (зелёный цвет)... — С конца XV в. в Англии новобрачная надевала венок из мирта в виде простого кольца или вплетала в свадебный венок миртовые листья. Зеленый цвет — символ свежести и молодости тех, кто сочетается браком.

292

Она глядит несмело и смущённо... — Повторяемый во всех эпиталамиях образ скромной невесты, краснеющей от смущения.

293

В этой строфе Спенсер вновь использует blason, как и в Am. 15, повторяя или несколько изменяя восхваления возлюбленной из «Песни Песней Соломона» (2: 1-3; 4: 1-7; 6: 7; 7: 5).

294

Средь щёк — румяных яблочек обилье... (в оригинале: Her cheeks like apples which the sun hath rudded... ) — Ср.: «Но стыдливость его украшала. // Цвет у яблок такой на дереве, солнцу открытом» (Овидий. Метаморфозы, IV, 330-331 / Перевод С.Шервинского).

295

Строфа построена на неоплатоническом воспевании духовных качеств невесты: её чистоты, добродетели, презрения к низменным страстям. Эти достоинства Спенсер восхвалял в некоторых своих сонетах (Am. 8; Am. 13; Am. 61; Am. 79).

296

Медузы страшный взгляд... — Медуза (или Медуса) — одна из трёх горгон, змееголовых чудовищ. Младшая из всех горгон, Медуза была смертна. По Овидию, горгона Медуза родилась не страшным чудовищем, а прекрасной нимфой с красивыми волосами. Увидев её, бог морей Посейдон возлёг с ней в храме Афины. Рассерженная богиня превратила Медузу в чудовище, а волосы её в гидры (морские змеи) и наградила её чудесным даром завораживать людей взглядом, превращая их в камень. Герой Персей с помощью Афины и Гермеса смог убить Медузу, отрубив ей голову. Эта голова сохраняла своё свойство превращать людей в камень даже мёртвой (Овидий. Метаморфозы, IV, 794-801). Здесь Спенсер сравнивает изумление, сопоставимое с окаменением от взгляда Медузы-горгоны, которая ранее была прекрасной девой.

297

Столбы украсьте в разные цвета... — «Fronde virent postes — столбы покройте зелёными листьями» (Statius. Epith. in Stellam, 231).

298

Бахус — в римской мифологии (в др. — греч. мифологии Вакх-Дионис) — бог вина и веселья.

299

«Варнава светлый» — (Barnaby the bright). Праздник Св. Варнавы, который приходился на 11 июня в 1594 г. (по юлианскому календарю). Но в юлианском календаре в XVI в. этот праздник начинался на 11 дней позже, чем сейчас, и таким образом совпадал с летним солнцестоянием. В этот день было общепринято украшать церкви и здания гирляндами роз. В период летнего солнцестояния наблюдаются самый длинный день и самая короткая ночь в году. В середине июня солнце перемещается из зодиакального созвездия Рака в созвездие Льва.

300

Вкруг них должны вы танцевать и петь... — Пляски вокруг костра были частью древнего северного празднества в честь летнего солнцестояния.

301

Коням дать отдых... — Спенсер имеет в виду бога солнца Гелиоса, сына титанов Гипериона и Тейи, брата богинь Эос и Селены. Днём Гелиос движется по небосводу в золотой колеснице, запряжённой четырьмя огненными конями.

302

Вечерняя звезда в златом потоке... (и далее) — Ср.:

«Геспер, ты светоч златой Афродиты, любезный для сердца!

Геспер, святой и любимый, лазурных ночей украшенье!

Меньше настолько луны ты, насколько всех звёзд ты светлее...

И тебе провожать подобает влюблённых»

(Бион. Разные стихотворения, VIII / Пер. М.Е.Грабарь-Пассек // Феокрит. Мосх. Бион. Указ. соч. С. 179).

См. также: «Веспер! Чей свет возвещает нам больше блаженства? // Пламень твой узы с невестою браком скрепляет» (Катулл. Сочинения, LXII, 26-27 / Пер. О.Славянки).

303

Её разденьте к ночи поскорей... — «Вы же, добрые женщины... Помогите невесте лечь!» (Катулл. Сочинения, LXI, 186,188 / Пер. О. Славянки).

304

Средь свежих простыней // Насыпьте больше лилий и фиалок... — «violis modo lilia mixta // excipis — предусмотрительно смешайте лилии и фиалки» (Statius. Epith. in Stellam, 22-23). Ещё в античности лилии являлись символом чистоты, невинности, а фиалки символом любви и плодородия.

305

Аррасские подайте покрывала... — Аррас — город на северо-востоке Франции. С XIV в. в нём процветало производство ярких шпалер и ковров с мягким ворсом. Такие ковры в Европе получили наименование «арраци» или «аррас».

306

Как Майя... — Нимфа, одна из семи дочерей титана Атланта и океаниды Плейоны, которых Зевс превратил в созвездие Плеяды. В Майю влюбился Зевс-Кронид и сочетался с ней любовью в гроте аркадской горы Киллена, в результате чего родился бог Гермес (Гомер. Гимн к Гермесу, 3-6).

307

В долине Темпе... — Долина в Фессалии, между горами Олимпом и Оссой, орошаемая рекой Пенеем. Спенсер совмещает два сюжета о любовных увлечениях Юпитера. На самом деле в долине Темпе Зевс (Юпитер) увидел не Майю, а Ио, дочь Инаха, бога одноимённой реки Инах в Аргосе и аргосского царя, когда последняя возвращалась домой, искупавшись в реке Пеней. Влюблённый в неё Юпитер предложил ей остаться с ним в роще, но Ио бросилась бежать. Тогда Юпитер её «бег задержал и стыд девичий похитил» (Овидий. Метаморфозы, I, 600 / Пер. С.Шервинского).

308

...в Ацидалийском ручейке... — Согласно Сервию, в источнике Ацидалия (Acidalia), в Беотии, купалась Венера с тремя Грациями. Потому Венеру иногда называют Ацидалией — «...Acidalia mater...» ( Vergilius. Aeneis, I, 720).

Спенсер хочет намекнуть своим рассказом, что его невеста, как и Майя, упомянутая в Гомеровом гимне Гермесу как скромница, осталась скромной даже под влиянием Венеры.

309

Освободи от страха и от зла... — Одним из источников такого страха могли быть нападения ирландских повстанцев графа Тайрона. Через 4 года после свадьбы, в 1598 г., повстанцы сожгли замок Килколман, в огне которого погиб новорожденный ребёнок поэта.

310

Когда Кронид с Алкменою возлёг... — Алкмену, жену тиринфского царя Амфитриона, полюбил Зевс, и, приняв облик мужа, пришёл к Алкмене ночью и разделил с ней ложе. Тогда и был зачат «Тиринфский жених» — Геракл. См.: «Мощную силу Геракла на свет породила Алкмена, // В жаркой любви сочетавшись с Кронидом, сбирающим тучи» (Гесиод. Теогония, 943-944); также: «Амфитрионом явясь, как тобой овладел он, Алкмена» (Овидий. Метаморфозы, VI, 112).

311

Величье породив... — Рисуя аллегорическую фигуру Величия (Majesty) — порождение Зевса (Юпитера) и Ночи, — Спенсер, видимо, пользуется неизвестным источником, либо собственным воображением. У Овидия родители Величия (Maiestas) — Честь (Honor) и Почтительность (Reverentia) (Овидий. Фасты, V, 23-25).

312

Пук (или Пак) — (Puck, Niss-Puck) — у древних фризов, саксов и скандинавов домовой (Hauskobold). В Англии его также называют Робин Добрый Малый (Robin Goodfellow). Выведен Шекспиром в его комедии «Сон в летнюю ночь». В народных поверьях скандинавов Пук представляется существом демоническим, злым.

313

Гоблины — (фр. goubelin) в европейской народной мифологии злые и уродливые существа человеческого облика, живущие под землёй и не переносящие дневного света. Сведения о гоблинах появились в рукописных книгах начиная с XIII в.

314

...аистов и сов утихнут крики... — Ср.: «Филин могильный давал смертельное знаменье криком» (Овидий. Метаморфозы, X, 453).

315

И сто амуров... — Традиционное для эпиталам изображение крылатых купидончиков (амуров), окружающих супружескую постель. Ср.: «gens mollis Amorum — племя нежных Амуров» (Claudian. Epith. Honorii, 77).

316

Венеры детки... — Амуры, Купидоны.

317

Цинтия — одно из имён богини Луны титаниды Селены, дочери Гипериона и Тейи, сестры Гелиоса и Эос. Цинтией называли также Диану, богиню-охотницу, позже ставшей и богиней луны. Все лунные богини являлись покровительницами влюблённых и брака, отвечали за деторождение и другие женские проблемы.

318

...с Латмийских гор... — По известному греческому мифу, Селена, богиня луны, влюбилась в пастуха Эндимиона, который привлёк её сияющим руном. Это событие (Селена в небесной колеснице и стоящий на склоне Эндимион с руном) изображено на древнегреческом кратере IV в. до н. э., хранящемся в музее искусств Далласа, Техас (см.: URL: http://www.theoi.com/Gallery/T18.4.html (дата обращения 28.04.11)). В одном из гротов Латмийских гор Эндимиона часто посещала Селена (Аполлоний Родосский. Аргонавтика, IV, 57-58). Чтобы сохранить красоту юноши (как смертный он старел бы), Селена упросила Зевса усыпить Эндимиона, сохранив ему вечную молодость. Существует также мифологический сюжет о том, как лесной бог Пан завоевал Селену, подарив ей руно (Вергилий. Георгики, III, 391-393).

319

Коль жёнам ты при родах помогаешь... — Вариация стихов из «Эпиталамия» Стация, где звучит обращение к Цинтии и Люцине (Юноне), богиням, отвечающим за деторождение: «acceleret partu decimum bona Cynthia mensem, // sed parcat Lucina precor — поторопи милая Цинтия десятый месяц для рождения, // и молю, Люцина, оберегай роженицу» (Statius. Epith. in Stellam, 268-269).

320

Пусть вовремя прольётся в лоно семя, // Чтоб жило наше племя... — «Забавляйтесь, ласкайтесь всласть, // И родите детей!» (Катулл. Сочинения, LXI, 211-212/ Пер. О.Славянки).

321

Великая Юнона... и далее — Юнона (Juno), в римской мифологии богиня брака, материнства, женщин и женской производительной силы, супруга Юпитера. Как богиня лунного света (Lucina) Юнона имела особое влияние на жизнь женщины: покровительствовала браку, вводила в дом жениха, помогала в период беременности, облегчала кровотечение во время менструаций, призывалась женщинами при родах. См.: «Прежде же всех — Юноне, что брак меж людьми освящает» (Вергилий. Энеида, IV,59 / Пер. С.Ошерова); также: «Милостиво пощади беременных жён ты, Луцина, // И безболезненно в срок дай им детей приносить» (Овидий. Фасты, II, 451-452 / Пер. Ф.Петровского).

322

Гений — (genius, от gens, «род», gigno, «рождать», «производить») в римской мифологии первоначально божество — прародитель рода. Затем бог мужской силы, олицетворение внутренних сил и способностей мужчины.

323

Геба — дочь Зевса и Геры, богиня вечной молодости, подносившая богам нектар и амброзию на пирах. Была отдана в жёны Гераклу после его вознесения на Олимп (Гесиод. Теогония, 950-953).

324

Комкам из глины... — «И создал Господь Бог человека из праха земного» (Быт. 2: 7). Слово «Адам» на иврите означает «человек», оно является однокоренным со словами «земля» и «красный».

325

Вы, горние, в могуществе своём... — Здесь может быть намёк на Силы — шестой ангельский чин второй степени иерархии ([Псевдо] Дионисий Ареопагит. О Небесной иерархии, VI, 2).

326

Скиния (др. — греч. σκήνή — «шатёр») — походный храм древних иудеев (Исх. 25: 8, 9).

327

Короткая строфа, посылка, иначе торната, адресуемая назад ко всей поэме в целом. Она характерна для итальянской канцоны.

328

Чтоб после вечным памятником стать. — «Exegi monumentum... — Воздвиг я памятник...» (Horacius. Carmina, III, 30).

329

Леди Маргарет, графиня Камберленд — Маргарет Рассел (1560-1616), жена Джорджа Клиффорда, 3-го графа Камберленда (1558-1605), дочь 2-го графа Бедфорда (1527-1585).

330

Леди Мэри, графиня Уорик — на самом деле её звали Энн Рассел (1548/ 1549-1604). Она была третьей женой Амброуза Дадли, 1-го графа Уорика (1530-1590), сестрой графини Камберленд и свояченицей Роберта Дадли, графа Лейстера (1532-1588).

331

А ты его тиранишь, не мирволя... — Спенсер традиционно использует классический образ Петрарки: Эрот — жестокий тиран, а влюблённый — его раб. См.: Am. 10. Ср.: «...впились мне в сердце точёные стрелы //И в покорённой груди правит жестокий Амур» (Овидий. Любовные элегии, 1, II, 7-8).

Петраркисткая традиция изображения страдающего влюблённого в конце XVI в. несколько устарела. Сам Спенсер редко изображает себя мучеником любви в «Amoretti» и «Эпиталамии» (see: The commentary and notes // The Yale Edition of the Shorter Poems of Edmund Spenser / ed. by William Oram and all. New Haven: Yale University Press, 1989). Потому исследователи делают вывод, что петраркисткие первые два Гимна, были написаны в «раннюю пору моей молодости» по утверждению самого поэта.

332

Хочу умерить твой огонь презлой... — Вероятно, Спенсер здесь говорит о своей любви к Розалинде, героине его «Пастушьего календаря» и поэмы «Возвращение Колина Клаута».

333

...могучий бог Любви! — «Эрот обладает могуществом поистине величайшим» (Платон. Пир, 188 d / Пер. С. Апта).

334

Покинь Венеры нежные колени... — Традиционный и несколько эротический античный мифологический образ. Эрот, сидящий на коленях Венеры и блаженствующий от её поцелуев. См. примечания к [Анакреонтике]» к строфе IV.

335

И дух зажги неистовым огнём... — «влюблённый впадает в неистовство» (Платон. Федр, 244 а / Пер. А.Егунова).

336

Вы, Музы, знаете... — Традиционное обращение к Музам в начале поэтического произведения. Например: «Муза, поведай о том...» (Вергилий. Энеида, I, 8).

337

Вы, нимфы, мучились от жгучих ран... — В древнегреческой мифологии есть несколько историй о влюблённых нимфах. Например, нимфа Эхо была влюблена в Нарцисса (Овидий. Метаморфозы, III, 339-401), а Нимфея — в Геракла (Plinius Secundus. Historia naturalis, XXV, 37: 75), и обе безответно.

338

Грядёт твой вождь, который вечно молод. — «Эрот... самый молодой из богов и всегда молод» (Платон. Пир, 195 b / Пер. С. Апта).

339

Над всеми, что ни есть — твоя держава! — Платоновская идея о Любви (Эроте), которая является основой мира, и которая управляет как людьми, так и богами развита и поэтически оформлена Спенсером. «Итак, я утверждаю, что Эрот — самый древний, самый почтенный и самый могущественный из богов, наиболее способный наделять людей доблестью и даровать им блаженство при жизни и после смерти» (Платон. Пир, 180 b / Пер. С. Апта).

340

Богам и людям ты внушаешь страх — Ср.: «Ты и людьми, забавляясь, играешь, и даже богами» (Орфические гимны, LVIII, 3 / Пер. О.В.Смыки // Античные гимны. — М., 1988. С. 238).

341

Венерой принят голенький малыш, //Рождённый от Нужды и от Достатка... — Спенсер использует платоновскую версию о рождении Эрота от Пороса и Пении (Изобилия и Нужды). См.: «Когда родилась Афродите, боги собрались на пир... Порос, охмелев от нектара, уснул... Пения, задумав в своей бедности родить ребёнка от Пороса, прилегла к нему и зачала Эрота» (Платон. Пир, 203b-с / Пер. С. Апта).

342

Дремал он на коленях у Венеры... — Спенсер по примеру Платона соединяет здесь два мифа: Эрот, самый первый из богов, родивший мир из Хаоса, и одновременно он — сын Венеры.

343

Клото — (др. — греч. «Пряха») — одна из трёх Мойр, древнегреческих богинь судьбы. В древнеримской мифологии Мойры отождествлялись с Парками. Клото всегда присутствует при рождении, чтобы начать прясть нить жизни.

344

Вдогон послала свой прекрасный луч... — Ср.: «Не считаешь ли ты, что красота есть не что иное, чем свет?» (Фичино. Комментарий... С. 213).

345

Разъять всю хаотическую смесь // И космос породить прекрасный здесь. — Космогония Спенсера в этом Гимне заимствована у неоплатоников: «материя этого мира, когда пребывала вначале в виде бесформенного хаоса неупорядоченных форм, благодаря врожденной любви... пребывала в повиновении у Эрота... и... превратилась из хаоса в космос» (Фичино. Комментарий... С. 147).

346

Спенсер изображает творение мироздания, как упорядочение четырёх стихий греческой философии: земля, воздух, огонь и вода. По теории Эмпедокла мир состоит из этих четырёх стихий, которые находятся в постоянном движении. Они неизменны и вечны и весь материальный мир складывается из этих них. Основой движения стихий является Любовь и Вражда. Вражда разъединяет стихии, Любовь их соединяет в гармоничный космос. См. также: Овидий. Метаморфозы, I, 15-31.

347

Уняв вражду стихий без промедленья... // Он им придал порядок положенья, — «Разные дав им места, — связал согласием мирным» (Овидий. Метаморфозы, I, 25 / Пер. С.Шервинского).

348

Что не для страсти — вечности живёт, // И помогает нам продолжить род. — Спенсер приводит Платона о том, что человек создан не для вожделения, а чтобы достигнуть бессмертия, благодаря инстинкту продолжения рода (Платон. Пир, 208b). См. также: «Рождение потомства, обеспечивая продолжение рода, уподобляет смертных божествам и есть потому вполне божественный дар» (Фичино. Комментарий... С. 206).

349

Дух устремил к прекраснейшим предметам... — «Эрот — это любовь к прекрасному» (Платон. Пир, 204b / Пер. С. Апта).

350

Как дивный луч небесной Красоты... — «...красота же есть божественный луч...» (Фичино. Комментарий... С. 153).

351

Чьи стрелы жгучи, с острыми концами... — Ср.: «...а он (Эрот. — А. Л.) вслед за жгучей другую // Жгучую мечет стрелу...» (Леонид Тарентский. Эпиграмма / Пер. Ю. Шульца // Александрийская поэзия. С. 307).

352

В этой строфе Спенсер говорит о негативном влиянии любви на влюблённого. См: «...быть бледным, печальным, в постоянных слезах и воздыханиях, быть грустным, постоянно молчать, жаждать смерти, жаловаться... — вот состояния, которые, как говорят, подобают влюблённым» (Кастильоне. О придворном... С. 347-348). Ср. также: «for di salute — giudicar mantene, // ch la’ntenzione — per ragione — vale... // Di sua potenza segue spesso morte, — Её (Любви. — А.Л.) приговор направлен против благополучия, она очаровывает разум восторгами... часто её власть приводит к смерти» (Guido Cavalcanti. Canzona d’Amore // Poeti del Duecento. A cura di Gianfranco Contini. — Milano, Napoli, 1960. Vol. II; see also URL: http://www.belpaese2000.narod.ru/Teca/Due/caval_rime.htm (дата обращения 24.03.11)).

353

Тебе, Тиран, смешны и плач, и зов... — См. примечание к Am. 10. Ср.: «И родила в наказанье ты Эроса всем на мученье: // Дик, необуздан, жесток, и душа его с телом не схожа» (Бион. Разные стихотворения, XI // Феокрит. Мосх. Бион. Идиллии и эпиграммы / Пер. М.Е.Грабарь-Пассек. — М., 1958. С. 180).

354

Лишь в камень превращаешь сердце той, // Что манит смертоносной красотой. — Ср.: «...какой необоримый пламень // Зажег в моей груди // Любимый мною бессердечный камень (Петрарка. Канцоньере, L / Пер. Е.Солоновича).

355

Ты ей донельзя заморозил грудь. — Ср.: «Любимая — как лёд, а я — сгораю» (Am. 30).

356

Спенсер изображает Эрота как бога, несущего людям божественную красоту и вызывающего у них презрение к низменной похоти. Такой Эрот «обладает могуществом поистине величайшим и приносит нам всяческое блаженство, позволяя дружески общаться между собой и даже с богами» (Платон. Пир, 188е / Пер. С. Апта). Те, кто вдохновлены этим Эротом «сознают, что чувственная красота — образ другой, более совершенной красоты, и, оставив, любовь к ней, стремятся к созерцанию небесной красоты» (Пико делла Мирандола. Комментарий к канцоне о любви Джироламо Бенивьени // Эстетика Ренессанса: Антология. В 2-х тт. — М., 1981. Т. 1. С. 198).

357

Как в зеркале, в них видит горний свет... — Ср.: «И всё это философ Гвидо Кавальканти вложил в свои стихи. Как зеркало, тронутое лучом солнца, в свою очередь светится и отражением этого света воспламеняет помещенную вблизи против него шерсть, так, определяет он, часть души, которую называет и омраченным воображением и памятью, поражается, подобно зеркалу, изображением красоты, занимающей место самого солнца, как будто неким лучом, воспринятым посредством глаз, — поражается так, что она сама себе образовывает из него другое изображение, как бы отблеск первого изображения, благодаря которому, подобно шерсти, возгорается сила вожделения и любви» (Фичино. Комментарий... С. 218).

358

Тантал — мифический герой, сын Зевса и нимфы Плуто. За многие свои преступления был наказан в Аиде тем, что постоянно находясь в воде озера по самый подбородок, не мог напиться, так как вода высыхала сразу, когда он хотел дотронуться до неё губами. А с берега к нему склонялись различные фруктовые деревья, ветви которых ветер сразу же поднимал вверх, как только Тантал пытался схватить сочные плоды (Гомер. Одиссея, XI, 582-592).

359

Ср.: «Тот же Эрот, который в иных занятиях делает влюбленного небрежным и неискусным, в делах любви придает ему ловкость и пыл, заставляя удивительными способами добиваться милости любимого — то опутывая его хитростью, то завлекая лестью, то смягчая красноречием, то привлекая пением» (Фичино. Комментарий... С. 202).

360

Ты, хоть и слеп... — Эрот (Купидон) изображался в эпоху Возрождения слепым малышом, который своими стрелами разжигает во влюблённых чувственную любовь. Однако, следуя орфической традиции, неоплатоники считали, что Эрот всё видит своим разумом и глаза ему не нужны. В комментариях к Проклу Марсилио Фичино, вслед за Пико делла Мирандолой, утверждал, что Эрот слеп потому, что «главной и скрытой его красотой» является интеллект.

361

Леандр — юноша из города Абидос в Троаде, который полюбил жрицу богини Афродиты Геро, жившую в городе Сест, расположенном на противоположном берегу пролива Геллеспонт. Каждую ночь Леандр переплывал пролив, чтобы встретиться с любимой. Чтобы указать Леандру путь Геро зажигала факел на башне. Но однажды огонь погас и Леандр утонул. Утром его тело волны Геллеспонта принесли к ногам Геро. В отчаянии девушка бросилась в море с той башни, на которой погас её огонь (Стаций. Фиваида, VI, 542-547; Овидий. Героиды, XVIII, 19).

362

Ахилл — главный герой поэмы Гомера «Илиада», после смерти своего любимца Патрокла, вернувшийся на войну и поразивший множество троянцев, в том числе сына царя Приама Гектора (Гомер. Илиада, XVIII-XXII).

363

Эней — сын Анхиза и Афродиты. После взятия греками Трои, Эней вынес из пылающего города всю свою семью (отца Анхиза, сына Юла и супругу Креусу), однако в последний момент всё же потерял свою жену (Вергилий. Энеида, II, 721-745).

364

Орфей, упорно шедший к Эвридике... — См. комментарий к строфе 1 «Эпиталамия».

365

Червь язвенный, чудовищная Ревность... — Ср.: «Там, где царит Любовь, там Ревность злая... // Червяк, любви грызущий вешний цвет» (Шекспир. Венера и Адонис / Пер. Б.Томашевского).

366

Спенсер изображает влюблённого, которому необходимо пройти через римско-католическое Чистилище, чтобы попасть в языческий Рай наслаждений и услад.

Можно предположить, что Спенсер видит в католицизме некий языческий символ в противоположность истинной протестантской вере, которая легла в основу «Гимна в честь Небесной Любви» (The commentary and notes // The Yale Edition of the Shorter Poems of Edmund Spenser / Ed. by William Oram and all. — New Haven: Yale University Press, 1989).

367

С Гераклом, с Гебой... — После своей смерти знаменитый древнегреческий герой Геракл был взят на Олимп своим отцом Зевсом и женился на Гебе, богине юности, дочери Зевса и Геры (Гесиод. Теогония, 950-953).

368

много лилий с лепестками роз // На ложа лягут... — Традиционными цветами невесты являлись лилии (символ невинности) и белые розы. Алые розы, как символ любовного огня и страсти, являлись символом жениха. Белый садовый шиповник и красная садовая роза были также символами английских королей из династии Тюдоров.

369

Да будет эта песнь тебе хвалой! — «Какой язык, о святейшая любовь, способен воздать тебе достойную хвалу!» (Кастильоне. О придворном... С. 358).

370

Какою полнишь яростию странной... — О божественном исступлении (ярости, безумии), как основе не только любви, но и поэзии, писали Платон (Федр, 245а) и Фичино. См.: «Божественное исступление есть то, что несёт к наивысшим областям...Есть четыре вида божественного исступления. Первое — поэтическое исступление...любовная страсть — четвёртое» (Фичино. Комментарий... С. 231). То есть поэтическая ярость — это первая ступень в восхождении к Единому, кульминацией которого является «...влечение к божественной красоте и пламенным желанием блага» (там же. С. 232).

371

Развей туман очей моих, лучась... — Ср.: «Красота изливается, как луч солнца на все сотворённые вещи. И когда она отражается в лице с правильными чертами, с радостной игрой красок, света и тени, она является в своём высшем блеске» (Кастильоне. О придворном... С. 347).

372

И к той особе, чьим лучом прекрасным // Такой огонь мне в душу занесён... — Этот гимн был создан, скорее всего, в те годы (1577— 1579), когда «поэт находился в рабстве у «Розалинды» (Edmund Spenser // Dictionary of National Biography, 1885-1900. V. 53. P. 388).

373

Спенсер изображает рождение «идеи» небесной Красоты и приобщение к ней земных вещей в русле неоплатонической картины сотворения мира. См.: Плотин. Эннеады, V, 8, 7-8.

374

И всё благодаря тебе, Богиня! — «Итак, говоря кратко, Венера двояка: одна есть то мышление, которое мы полагаем в ангельском уме; другая есть порождающая сила, приписанная мировой душе» (Фичино. Комментарий... С. 157).

375

Киприда! Светит нам твоя звезда... — Киприда — одно из имён Венеры, названной так от острова Кипр, на который она прибыла после своего рождения из пены морской волны. Планету Венеру в древности называли «утренней» (Люцифер) и «вечерней» (Геспер) звездой.

376

Редкий случай, когда Спенсер противоречит Фичино и опровергает следующее утверждение: «Впрочем, есть такие, которые утверждают, что красота заключается в неком расположении всех членов, или, поскольку мы пользуемся словами, в соразмерности и пропорциональности вместе с некой приятностью цвета» (Фичино. Комментарий... С. 177).

377

Чистейших соков разного состава. В основании средневековой медицинской схоластики лежали понятия четырёх типов человеческих «соков»: черная желчь, желтая желчь, флегма и кровь. Баланс их означал хорошее здоровье пациента. Средневековье заимствовало теорию «четырех типов человеческой природы» из античного мира. Тип характера часто соотносился с соответствующими временами года, качественными признаками (горячий, холодный, сухой, влажный), знаками Зодиака и т. д.

378

См.: «И красота потому чужда тому, чтобы быть телесной, что не только та, которая заключена в добродетелях души, но также и та, которая находится в телах и звуках, не может быть телесна» (Фичино. Комментарий... С. 176).

379

Покрасовавшись, стать могильным тленом. — «Ибо всякая плоть — как трава, и всякая слава человеческая — как цвет на траве: засохла трава, и цвет ее опал» (1 Пет. 1:24).

380

Вернуться в прах, когда наступит час. — «Прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3:19).

381

И сеющий огонь любви по свету... — Ср.: «Красота есть причина любви» (Пико делла Мирандола. Комментарий к канцоне о Любви... С. 283).

382

И обретёт дух жизненный... — «Ибо в нас, очевидно, имеются три части: душа, жизненный дух и тело. Душа и тело, столь различные по своей природе, сочетаются жизненным духом» (Фичино. Комментарий... С. 194).

383

Неоплатоническая концепция создания мира, когда Дух, создавая вечные идеи, порождает Мировую Душу, от которой материальные тела приобретают свою форму (Плотин. Эннеады, V, 9).

384

Хозяйкой в бренном теле поселясь, // Душа полна бессмертного сиянья... — Душа, являясь порождением Бога, обладает божественным светом. Но кроме него в душе есть также «естественный или врождённый свет», с помощью которого душа входит в тело и управляет им (Фичино. Комментарий... С. 169).

385

Где стала жить, украсив этот дом... — Ср.: «...дом — тело и... вместе с тем он похож на бестелесную идею мастера, по подобию которой создан» (Фичино. Комментарий... С. 181).

386

Неся нам свет, они летят с небес... — Ср.: «...душа нисходит в тело, где осуществляет свои способности к порождению, движению и чувствованию и своим присутствием украшает землю — низшую часть мира» (Фичино. Комментарий... С. 169).

387

...королевы девственной... — «Королева-девственница», так подданные называли королеву Англии Елизавету I, которая никогда не была замужем.

388

Спускается в прекраснейшее тело... — Ср.: «...красота — настоящий трофей той души, которая с помощью божественной добродетели держит в повиновении материальную природу и своим светом побуждает тьму тела» (Кастильоне. О придворном... С. 351).

389

Ведь форма тела создана душой, // Что формою является благой. — «...форма тела... подобна форме души...» (Фичино. Комментарий... С. 180-181).

390

Что человек прекрасен весь, всецело... — Ср.: «...хорошее и красивое некоторым образом одно и то же, и, прежде всего, в человеческих телах, первой причиной красоты которых является... красота души» (Кастильоне. О придворном... С. 351).

391

Душа заходит в непригодный дом... — Ср.: «...часто случается, что две души...нисходят в тела... одна из них, попав в подходящее тело, воплотит в нем образ в полном соответствии с изначальной идеей, другая же из-за непригодности материи осуществит тот же труд, но не достигнет столь же большого подобия по отношению к своему образцу, и первое тело окажется красивее второго» (Фичино. Комментарий... С. 193).

392

и Красота, достойная осанны, // Встаёт приманкой... — Ср.: «...существует много злодеев, обладающих изяществом и красотой, чью изысканную внешность природа, кажется, создала как обманчивую приманку» (Кастильоне. О придворном... С. 350).

393

Виновны те, что с нею бессердечны... — Кастильоне утверждает, что красивых дам склоняет к распутству не красота, а «плохое воспитание...дары, бедность, надежда, обманы, страх и тысячи других причин» (Кастильоне. О придворном... С. 352).

394

Но Красота — чиста и безупречна... — Спенсер утверждает неизменность и непорочность красоты в любом теле в отличие от Кастильоне, который считал, что «красота, поскольку она не телесна, и является божественным лучом, теряет часть своего достоинства, обретаясь в низком и тленном субъекте» (там же. С. 353).

395

А что нетленно, то не побороть. — «Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою» (1 Кор. 15:54).

396

Как первого отечества приметы... — Аллюзия к Евангелию (Евр. 11, 14-16). Речь идёт о «небесном отечестве».

397

Чей след всегда должны вы сохранять. — То есть сохранять облик Божий, которым они наделены при рождении.

398

Гоните, Дамы, низменный порок... и далее — Спенсер считает, что красивые дамы должны сами избегать порока и греха, в отличие от Кастильоне, который даёт совет влюблённому позаботится о том, чтобы уберечь свою даму от ошибок (Кастильоне. О придворном... С. 354).

399

Так зеркало на зеркало глядит... — Ср.: «Итак, душа любящего становится зеркалом, в котором отражается облик любимого. Потому любимый, когда в любящем распознает себя, понуждаем любить его» (Фичино. Комментарий... С. 160).

400

См.: «Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий наверху горы. И зажегши свечу, не ставят её под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Мф. 5: 14-16).

401

Союз сердец, внимающих светилам... — Ср.: «Оба они взаимно нравятся друг другу благодаря некоему сходству их природы, но больше нравится тот, кто красивей. Из-за этого и получается, что люди больше любят не самых красивых, а подобных себе, то есть рожденных под теми же светилами, что они сами, даже если они менее красивы, чем другие» (Фичино. Комментарий... С. 193).

402

Уже не порознь, а навек вдвоём, // И помнить их сдруживший горний дом. — Ср.: «Всякий раз, когда два человека охвачены взаимным благоволением, они живут один в другом. Эти люди поочередно превращаются один в другого и каждый отдает себя другому, получая его взамен» (там же. С. 159).

403

Мы жаждем красоты как идеала, // Но это не любовь... — Спенсер несколько отходит от платонического утверждения, что «любовь есть желание наслаждаться красотой» (там же. С. 160).

404

Кто истинно влюблён, того чисты // Стремленья, целомудренны желанья... — Ср.: «...благородна всякая любовь и праведен всякий влюбленный. Ибо прекрасна и достойна всякая любовь, и достойное избирается прежде всего предметом любви» (там же. С. 149).

405

Свободный от изъянов плоти вид. — Это первая ступень «платонической лестницы», семь ступеней которой изображены в трудах Фичино, Пико, Кастильоне и в «Канцоне о Любви» Бенивьени. Ср.: как только влюблённый запечатлевает дамы в своём сердце его «душа начинает с удовольствием созерцать этот образ (дамы. — А.Л.) и чувствовать на себе его волнующее действие... он тотчас должен.., разбудив разум, так скрепить своё сердце и закрыть вход для чувств и влечений, чтобы они ни силой, ни обманом не могли в него проникнуть» (Кастильоне. О придворном... С. 353).

406

В этой строфе Спенсер поднимается ещё на одну ступень в своём восхождении. См.: «...разумом направить всё своё желание от тела к одной лишь красоте и как можно больше созерцать простую и чистую красоту саму по себе, отвлекая её в воображении от всякой материи» (Кастильоне. О придворном... С. 356).

407

Он сложит внутреннюю красоту // И ту, что въявь глаза его узрели... — Душа влюблённого «сближает его (образ возлюбленной. — А.Л.) со своим внутренним образом, и если ему недостаёт чего-то... она преобразует и улучшает его. И затем преобразованный этот образ любит как собственное творение» (Фичино. Комментарий... С. 194).

408

У любящих глаза всегда острей... и далее — Ср.: Красота «притягивает к себе человеческие глаза, через них отражается в душе и, волнуя, радуя и воспламеняя её, делает желанной» (Кастильоне. О придворном... С. 347). См. также: Am. 7.

409

Эротов боевые легионы... — Ср.: «Крылатых купидонов легион» (Am. 16).

410

А если и слова дополнят взгляд... — Ср.: «...не обращая желание к телу в нечестивом влечении, сладчайшей пищей насытит он душу с помощью зрения и слуха» (Кастильоне. О придворном... С. 353).

411

Киферея — Cytherea, одно из имён Венеры (Афродиты), которое она получила в честь острова Кифера в Эгейском море, одного из главных культовых мест богини. См.: «Кипророждённую буду я петь Киферею» (Гомеровские гимны, X. К Афродите, 1 / Пер. В. В.Вересаева // Античные гимны. — М.,1988. С. 115).

412

Умерь мои несчастья и мученья. — Ср.: «Слух и ко мне преклони, мой жизненный путь многотрудный // Сделай прямым...» (Прокл. Гимны, II. Гимн Афродите, 20-21 / Пер. О.В.Смыки // Античные гимны... С. 273).

413

Если в первом Гимне Спенсер восхваляет Эрота — «Мой вождь, мой Бог, мой царь, мой победитель... (ГЛ, 305), то в третьем Гимне у него Иисус Христос является «Небесным Царём» и «Богом Любви» (ГНЛ, 6-7). Параллелизм любви земной и небесной, свойственный литературе и искусству Возрождения, проявляется и в Гимнах Спенсера, чтобы укрепить единство всего произведения.

414

Я много пошлых песен сочинил... — Покаяние Спенсера несколько условно, и выполнено в традициях петраркизма. Ср.:

«В слезах былые времена кляну,

Когда созданью бренному, беспечный,

Я поклоняться мог и жар сердечный

Мешал полет направить в вышину»

(Петрарка. Канцоньере, CCCLXV / Пер. Е.Солоновича).

415

Когда ещё Идея всех миров — Платоновская концепция создания космоса по образцу его «идеи» или «эйдоса», рождённого в Уме-Нусе. В основании античной астрономии, систематизированной Птолемеем и воспринятой церковью, лежало понятие о восьми сферах: семи внутренних планетных сферах и сфере неподвижных звёзд, движущихся вокруг Земли в течение двадцати четырёх часов. Над всеми сферами главенствует хрустальное девятое Небо — сфера Перводвигателя.

416

Та Мощь, что ныне движет все тела, // Сама Любовью движима была. — Ср.: «Любовь, что движет солнца и светила» (Данте. Божественная комедия. Рай, 33:145 / Пер. М. Лозинского).

417

Описание Спенсером рождения Троицы восходит как к неоплатонической идее божественной Триады, так и к теориям «отцов церкви», например к книге «О Троице» (De Trinitate) Блаженного Августина (Августин Аврелий. О Троице: в пятнадцати книгах против ариан. — Краснодар, 2004). См. также:

«Ибо где Отцова бездна

Там и Сын Его преславный,

Порожденье Его сердца,

Мирозиждущая мудрость,

С ними вместе — свет единый

Воссиял Святого духа...»

(Синезий. Гимн V(II), 30-34 / Пер. М.Е.Грабарь-Пассек и О.В.Смыки // Античные гимны... С. 292-293).

418

Могучий Властелин — Бог-Отец.

419

И порождён Им был Наследник-Сын... — «...говорил нам в Сыне, Которого поставил наследником всего, чрез Которого и веки сотворил» (Евр. 1:2).

420

... высочайший Дух... // Открой мне очи... — Спенсер обращается к Святому Духу, потому что только именно он может сообщить человеку идущее от Бога понимание тайны божественной любви (см.: 1 Кор. 2:9-13).

421

...в Эмпирее... — Эмпирей, десятое, уже невещественное небо, основа всего сущего, лучезарная обитель Бога, ангелов и блаженных душ.

422

И множились их рати без конца // Блистая в окружении Творца... — «И я видел, и слышал голос многих Ангелов вокруг престола...» (Откр. 5:11). Ср.: «Мы вознеслись в чистейший свет небесный,// Умопостижный свет, где все — любовь... // Здесь райских войск увидишь ты громаду... (Данте. Божественная комедия, Рай, 30: 40-43 / Пер. М. Лозинского).

423

...ангельских тройных триад... — В книге «О небесной иерархии», приписываемой Дионисию Ареопагиту, богослову V в., все ангелы разделены на три триады. Таким образом, получилось 9 ангельских чинов. Первую триаду, наиболее близкую к Богу составляют: Херувимы, Серафимы и Престолы. Во вторую триаду входят: Господства, Силы, Власти. И, наконец, в третьей триаде находятся: Начала, Архангелы, Ангелы ( [Псевдо-]Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии. Глава 8: О Господствах, Силах и Властях, и о средней их Иерархии. §1).

424

И Гимн Любви там пелся день и ночь. — «...высочайшие славословия пренебесных умов» (там же. Глава 7. §4).

425

Лучи Господни к ним стремятся вечно... — «...ибо говорю вам, что Ангелы их на небесах всегда видят лице Отца Моего Небесного» (Мф. 18:10). В этой строфе можно обнаружить параллель между Богом, простирающим свой свет ангелам, и Венерой, посылающей Эроту луч своей красоты (ГЛ, строфа 11, 73-74).

426

Люцифер (лат. Lucifer — «светоносный») — одно из имён Сатаны. «Как упал ты с неба, Денница, сын зари!» (Ис. 14:12). В латинском переводе Библии (Vulgate) Денница звучит как Люцифер. В дальнейшем Люцифер считался одним из верховных ангелов, Херувимом, возглавившим бунт против Господа, за что был низвергнут в Ад и принял имя Диавола. «Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней» (Ис. 14:15).

427

Дохнул огнём губительного гнева... — «И изолью на тебя негодование Мое, дохну на тебя огнем ярости Моей» (Иез. 21:31).

428

В Ад глубочайший... (и далее) — «Бог ангелов согрешивших не пощадил, но, связав узами адского мрака, предал блюсти на суд для наказания» (2 Пет. 2:4).

429

Рассказ о создании человека основан на Библии: «И сотворил Бог человека по образу Своему» (Быт. 1:27); «И создал Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою» (Быт. 2:7).

430

Спенсер кратко рассказывает о падении человеческого рода — «в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3:19).

431

Что не откупишь малою ценой. — «Вы куплены дорогою ценою» (1 Кор. 7:23).

432

И Бог Любви с небес... // Спустился в мир... — «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин. 3:16).

433

Как жалкий раб, в одежде хрупкой плоти... — «...но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной» (Фил. 2:7-8). См. также: «...кожею и плотью одел меня, костями и жилами скрепил меня...» (Иов. 10:11).

434

Чтоб смертью долг людей отдать за грех... — «Ибо возмездие за грех — смерть» (Римл. 6:23).

435

Сам Бог Любви сумел облечься в плоть... — «Бог послал Сына Своего в подобии плоти греховной в жертву за грех и осудил грех во плоти» (Римл. 8:3). См. также: «И Слово стало плотью» (Ин. 1:14).

436

Описание Страстей Иисуса Христа и его смертной казни.

437

Родник Любви! — «...а кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную» (Ин. 4:14).

438

И утренняя светлая Звезда! — «Я, Иисус, послал Ангела Моего засвидетельствовать вам сие в церквах. Я есмь корень и потомок Давида, звезда светлая и утренняя» (Откр. 22:16).

439

...кроткий Агнец Божий! — «А я, как кроткий агнец, ведомый на заклание, и не знал, что они составляют замыслы против меня» (Иер. 11:19); «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира» (Ин. 1:29).

440

свою любовь ты отдал нам как дар, //Лишь только б мы взамен тебя любили. — См.: Am. 68.

441

Как сам он возлюбил нас изначала... и далее — «Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас» (Ин. 15:12).

442

Но следует сперва любить Творца... — «Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь» (Мф. 22:37-38).

443

Бог Любви нам дал... //В своём святом причастии Себя... — «И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов» (Мф. 26:26-28).

444

Подвигнутые Господом... // Свою любовь на братьев простереть. — «вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22:39).

445

Являя милость нам — простому сброду... и далее — «Итак, будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд» (Лк. 6:36).

446

И ты поймёшь, как длань Его щедра... — «...что бы мы ни получили, благодарить надлежит только Бога. И великая щедрость его к нам побудит нас любить и почитать Его всем сердцем» (Кальвин, Жан. Наставление в христианской вере. — М.: РГГУ, 1997.1, XIV, 22).

447

Описание рождения Христа, его мучений, путь на Голгофу и смерть на Кресте.

448

См: «...нам заповедано любить Бога всем сердцем, всей душой, всем нашим разумением. И если не все силы и не все части нашей души направлены на любовь к Богу, то мы уклоняемся от послушания Закону» (Кальвин, Жан. Наставление в христианской вере, II, VIII, 58).

449

На славу мира... — См. примечание к Am. 27.

450

Представленной Идеей величавой... — Спенсер соединяет неоплатоническую бестелесную «Идею» с христианским Богом.

451

Своим безумством мысли восхищён... — Спенсер вновь говорит о божественном безумии (неистовстве), свойственном пророкам и поэтам (Платон. Федр, 249-250). См. также: «Божественное безумие есть озарение разумной души, посредством которого бог душу, ниспадшую с высших областей к низшим, увлекает от низших к высшим» (Фичино. Комментарий... С. 230).

452

Прекраснейшие виды созерцая... — Согласно Платону души созерцали божественную красоту прежде, чем спуститься на землю и войти в тело живого существа (Платон. Федр, 249-250). См. также: Откр. 21.

453

И образы того, что создал Он... — Здесь христианские «божественные образы» аналогичны платоновским идеям, по которым творился материальный мир и был сотворён человек.

454

О, Величайший Всемогущий Дух! // Чей разума и знаний дар — бесценный! — «...ибо Господь дает мудрость. Из Уст Его — знание и разум» (Прит. 2:6.). А также: «Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам» (Ин. 14:26).

455

...луч Священной //Бессмертной Красоты... — «...свет и красота бога, которая совершенно чиста и не ограничена ничем, вне сомнений, именуется красотою бесконечной» (Фичино. Комментарий... С. 217).

456

Чтоб возникало горнее желанье // Тех образцов, дабы подняться к знанью... — «Занебесную область... занимает бесцветная, без очертаний, неосязаемая сущность, подлинно существующая, зримая лишь кормчему души — уму; на нее-то и направлен истинный род знания» (Платон. Федр, 247с / Пер. А.Егунова).

457

Подъём порядком должным... — «...мы можем естественно проникать (познавать) по тем же ступеням и по каждому из этих миров до мира самого Архетипа — Демиурга всех вещей, который есть первопричина, от которого зависят и происходят вещи» (Агриппа Неттесгеймский, Генрих Корнелий. Оккультная философия, I, 1). Спенсер здесь обращается к неоплатонику Агриппе, который использует понятие восхождения по ступеням «платонической лестницы» в другом аспекте, чем сам Платон и его последователи из флорентийской Академии, а именно как восхождение души через три мира: мир элементов, небесный и умопостигаемый миры.

458

В устройство мира... // Ищи... порядок и расклад... — «...всё, что было сотворено посредством Божественного искусства, выявляет в себе некоторое единство, вид и порядок» (Августин, Аврелий. О Троице, VI,X, 12).

459

Земля — средь Моря, на столбах опор... — Спенсер строит своё мироздание, обращаясь к Библии, как бы минуя научные данные его времени. См.: «...ибо у Господа основания земли, и Он утвердил на них вселенную» (1 Цар. 2:8).

460

Её хранит хрустальная Стена... — По системе Птолемея это девятая, хрустальная сфера, отделяющая материальный мир от Эмпирея, мира божественного.

461

Быстрее всех Огонь стремится к ней. — Ср: «Сила огня вознеслась, невесомая, к сводам небесным» (Овидий. Метаморфозы, I, 26 / Перевод С.Шервинского).

462

Царь и Царица — Солнце и Луна.

463

Там небеса, где не нужны светила... — «И ночи не будет там, и не будут иметь нужды ни в светильнике, ни в свете солнечном, ибо Господь Бог освещает их; и будут царствовать во веки веков» (Прит. 22:5).

464

...Перводвигателю лишь подвластны... — Аристотель считал, что за «сферой неподвижных звезд» находится сфера «перводвигателя» (primum mobile), приводящая в движение все остальные светила. «Эта сущность лишена частей и неделима.., не подвержена ничему и неизменна» (Аристотель. Метафизика, XII, 7).

465

Творца перед собою лицезрел... — «И узрят лице Его, и имя Его будет на челах их» (Откр. 22:4). В десятой сфере, сфере Эмпиреев, находится сам Творец, Ангелы, его окружающие, и блаженные души праведников. О местопребывании душ см. также: Платон. Федр, 247с-е.

466

Которыми любуется Платон... — Спенсер совмещает и в этом гимне свою любовь к Платону с христианским вероучением.

467

И там, где Разум Богом был рождён. — Ср.: «...дивное сродство // ...Его связует с Разумом его» (Данте. Божественная комедия. Рай, 28: 76-78 / Пер. М.Лозинского).

468

См.: примечания к «Гимну в честь Небесной Любви», строфа 10. Спенсер, вопреки традиционной иерархии [Псевдо-] Дионисия Ареопагита, изображает низших Ангелов и Архангелов служителями Божьего присутствия.

469

... на крыльях золотых... // Херувимы... — См.: «Крылья же херувимов были распростерты... И обложил он херувимов золотом» (3 Цар. 6:27-28). Спенсер упоминает Херувима первым (хотя Херувим имеет второй чин после Серафима), скорее всего, по той причине, что Херувим сообщает всем остальным «дарованную им самим мудрость» ( [Псевдо-]Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии. Глава VII, §1).

470

Сияющие вечно Серафимы... — «...что касается до наименования Серафимов, то оное ясно показывает... всегда открытую, неугасимую, постоянно одинаковую, светообразную и просвещающую силу их, прогоняющую и уничтожающую всякое омрачение» (там же).

471

Итак, смолчу о Божьей Красоте. — «Сияние и грацию этого лика, как я не устану повторять, будь то в ангеле, душе или в материи мира, должно именовать всеобщей красотой, а порыв к ней — всеобщей любовью» (Фичино. Комментарий... С. 179).

472

В Нём Истина, Любовь, Он всех Мудрее, // Он Мощь и Благодать, Он Милосерд... — Спенсер перечисляет некоторые атрибуты Бога, через которые Господь является верующим: «А Господь Бог есть истина...» (Иер. 10:10); «Бог есть любовь» (1 Ин. 4:8); «Как многочисленны дела Твои, Господи! Все со делал Ты премудро; земля полна произведений Твоих» (Псал. 103:24); «Ибо Он сказал, — и сделалось; Он повелел, — и явилось» (Псал. 32:9); «...благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа» (Ин. 1:17). «Милостив Господь и праведен, и милосерд Бог наш» (Псал. 114:5).

473

Он явлен в сочетанье этих черт. — «Бог являет нам Себя в своих добродетелях» (Кальвин, Жан. Наставление в христианской вере, I, V, 9).

474

Дела Господни зримы каждый день, //Как в зеркале... — «...чтобы строение мира, столь продуманное и упорядоченное, служило нам зеркалом для созерцания не видимого иным образом Бога» (Кальвин, Жан. Наставление в христианской вере, I V,l). См. также: «La e oggetto finale, ultimo e perfettissimo; non gia in questo dove non possemo veder Dio se non come in ombra e specchio — Она (божественность. — А.Л.) есть конечная, последняя и совершеннейшая суть; и мы здесь не можем увидеть Бога, только как в тени и в зеркале» (Bruno Giordano. De gli eroici furori. Milano, 2000. P. 55. См.: URL: http://www.letteraturaitaliana.net/pdf/Volume_5/tl13.pdf (дата обращения 05.05.11)).

475

смеем ли поднять глаза на пламя // Господнего Величия над нами? — Ср.: «Ты одеваешься светом, как ризою, простираешь небеса, как шатер» (Пс. 103:2).

476

Так как же нам увидеть Божество? // Нам надо созерцать его творенья. — «Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны» (Римл. 1:20).

477

О благости Его и красоте... — «...если мы зададимся вопросом о причине изначального творения всего сущего и сохранения всякой вещи в обычном для неё состоянии, то найдём эту причину в одной лишь благости Бога» (Кальвин, Жан. Наставление в христианской вере, I, V, 6). Ср. также: «...тот, кто есть высшее благо... построил Вселенную, имея в виду создать творение прекраснейшее и по природе своей наилучшее» (Платон. Тимей, 30b).

478

И видя благодатные высоты, // Туда на крыльях мысли унесись. — См.: комментарий к Am. 72.

479

Взлети орлом... //И впейся в Солнце славы... — «А надеющиеся на Господа обновятся в силе; поднимут крылья, как орлы...» (Ис. 40:31 ). В Средние века орел служил символом крещения и воскресения и являлся знаком пламенной любви к Богу. Считалось, что орёл может поднимать своих птенцов к солнцу и смотреть на дневное светило, не опаляя глаз.

480

С поклоном у подножья бросься ниц... — «Превозносите Господа, Бога нашего, и поклоняйтесь подножию Его: свято оно!» (Псал. 98:5).

481

Чтоб не был ты, когда посмотрит Он, // Немедленно в ответ испепелён. — «И потом сказал Он: лица Моего не можно тебе увидеть, потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых» (Исх. 33:20).

482

Пред местом милосердья... — «место милосердия» находится на крышке Ковчега Завета в виде двух золотых херувимов, склонённых лицом друг к другу и аркой соединивших над головами свои крылья. Бог сказал Моисею: «там Я буду открываться тебе и говорить с тобою над крышкою, посреди двух херувимов, которые над ковчегом откровения» (Исх. 25:22).

483

Пред Ним прикройся Агнца чистотою... — Христос и есть «Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира» (Ин. 1:29). Моисей окропил первый Завет (ковчег со скрижалями) кровью тельцов и козлов. В христианстве кровавой жертвой считается Христос, как Агнец Небесный. Ведь «... все почти по закону очищается кровью, и без пролития крови не бывает прощения» (Евр. 9:22).

484

... на Престоле, чьи вовек устои...// А Скипетр в Его руках — закон... — «Престол Твой, Боже, вовек; жезл правоты — жезл царства Твоего» (Пс. 44:7).

485

Его страшится яростный Дракон... — «И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним» (Откр. 12:9).

486

Он излучает чистый яркий свет... — «Но вечный и невидимый свет божественного солнца соприсутствует во всем, хранит, дает жизнь, возбуждает, и придает совершенство, и укрепляет» ( Фичино. Комментарий... С. 151).

487

Сиянию из головы Титана... — Речь идёт о титане Гиперионе, отце бога солнца Гелиоса и богини луны Селены, который изначально ассоциировался с Солнцем.

488

И знает наши мысли днём и ночью... — «...ибо Господь испытует все сердца и знает все движения мыслей» (1 Пар. 28:9).

489

Ср.: «Сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду» (Откр. 4:3). Ср. также: «И от престола исходили молнии и громы и гласы, и семь светильников огненных горели перед престолом, которые суть семь духов Божиих» (Откр. 4:5).

490

А рядом с Богом — спутница Его... // Премудрость — «Она возвышает свое благородство тем, что имеет сожитие с Богом, и Владыка всех возлюбил ее» (Премудрость Соломона, 8:3); «Даруй мне приседящую престолу Твоему премудрость...» (там же. 9:4). Возможно, Спенсер имел в виду третий, женский сефирот каббалистов — Разум, Понимание. Но поэт не принимает евангельское отождествление премудрости Божьей с Христом (1 Кор. 1:24).

491

Величия и Мощи воплощенье... — «Премудрость Она есть дыхание силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя» (Премудрость Соломона, 7:25).

492

Она сама блестит ещё сильней. — «Она есть отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия и образ благости Его» (Премудрость Соломона, 7:26).

493

Премудрость правит... // Сияющим небесным домом Бога... — Премудрость говорит: «...я поставила скинию на высоте, и престол мой — в столпе облачном» (Премудрость Иисуса сына Сирахова, 24:4).

494

Ему во всём Премудрость помогла. — «С Тобою премудрость, которая знает дела Твои и присуща была, когда Ты творил мир, и ведает, что угодно пред очами Твоими и что право по заповедям Твоим» (Премудрость Соломона, 9:9).

495

И не сравнить Её ни с чем земным... — «Она прекраснее солнца и превосходнее сонма звезд; в сравнении со светом она выше» (Премудрость Соломона, 7:29).

496

И даже Живописец прежних лет... — Речь идёт о знаменитой картине древнегреческого живописца Апеллеса, изображавшей выходящую из моря Афродиту Анадиомену (Венеру). Эту картину божественный Октавиан Август поместил в храме своего отца Цезаря (Плиний Старший. Естественная история, XXXV, 36, 91; Страбон. География, XIV, 2, 19).

Об этой картине пишет Овидий: «Здесь Венера, одной материнской прикрытая влагой, // Пальцами хочет отжать воду из мокрых волос» (Овидий. Скорбные элегии, II, 527-528 / Перевод 3.Морозкиной). См. также: «Вот руки подняла, чтоб выжать волосы, // И взор уже сверкает страстью нежною, //И — знак расцвета — грудь кругла, как яблоко» (Леонид Тарентский. «Афродита Анадиомена» Апеллеса / Пер. Л.Блуменау // Александрийская поэзия. С. 339).

497

Сладкоголосый бард Анакреон... — Анакреон (Анакреонт), древнегреческий поэт (ок. 570 — 487 до н. э.), родившийся в малоазийском городе Теос. В Оде 57 (Anacreontea 57) поэт изобразил рождение богини, когда Венера, поднявшись с морского ложа, распустила над волнами свои прелестные волосы.

498

Один лишь вид такого совершенства //Приносит радость, счастье и блаженство. — См.: «...и в дружестве с нею — благое наслаждение, и в трудах рук ее — богатство неоскудевающее, и в собеседовании с нею — разум, и в общении слов ее — добрая слава, — я ходил и искал, как бы мне взять ее себе» (Премудрость Соломона, 8:18).

499

Она наделит, раскрыв ковчег // Безмерного небесного богатства... — «...ибо она есть неистощимое сокровище для людей; пользуясь ею, они входят в содружество с Богом, посредством даров учения» (Премудрость Соломона, 7:14). Ср. также: «...дабы явить в грядущих веках преизобильное богатство благодати Своей в благости к нам во Христе Иисусе» (Ефес. 2:7).

500

Достойны будут те, что вознеслись... — «...ибо она сама обходит и ищет достойных ее...» (Премудрость Соломона, 6:16).

501

Они забудут всякие волненья... — «...бодрствующий ради нее скоро освободится от забот... (там же, 6:15).

502

И души их возьмёт к себе Господь... — «...поэтому желание премудрости возводит к царству» (там же, 6:20).

503

услышат звук, что полнит Небеса: // И пение, и гимн Христу сладчайший... — Ср.: «Отцу, и Сыну, и Святому Духу» — // Повсюду — «слава!» — раздалось в Раю,// И тот напев был упоеньем слуху» (Данте. Божественная комедия. Рай, XXVII, 1-3).

504

Всё утешенье их — на небесах, // Земное станет тенью в их глазах. — Ср.: «И в это небо, где заострена // Тень мира вашего...» (Данте. Божественная комедия. Рай, IX, 118-119).

505

Богатство превратится в жалкий сор... — «Да и все почитаю тщетою ради превосходства познания Христа Иисуса, Господа моего: для Него я от всего отказался, и все почитаю за сор, чтобы приобрести Христа» (Фил. 3:8).

506

Их разум только к Богу устремлён... — «Жаждет душа моя к Богу крепкому, живому: когда приду и явлюсь пред лице Божие!» (Псал. 41:3).

507

грезила, взыскуя идеала // И ложные красоты вороша. — Спенсер снова напоминает о содержании своих первых гимнов, в которых содержится «яд сильной страсти».

508

Взгляни на сей Верховный дивный Свет... — «Аз есмь свет миру» (Ин. 8:12).

509

Дмитриева О. Елизавета Тюдор. — М., 2004. С. 55.

510

Грин Дж.Р. Краткая история английского народа. — М., 1898. Т. 2. С. 126.

511

The Cambridge History of English and American Literature in 18 Volume. — New York: «G.P.Putnam’s Sons», 1909. V. Ill: Renascence and Reformation. P. 278.

512

Ibid.

513

The Works of Edmund Spenser: A

Variorum Edition / Ed. E.Greenlaw, C.G.Osgood, F.M.Padelford,

R.Heffner and H.G.Lotspeich. — Baltimore: «Johns Hopkins Univ. Press», 1932-49. V. 2. P. 439-440.

514

Church R. W. Spenser. — New York: «MacMillan and Co.», 1902. P. 8.

515

The Complete Works in Verse and Prose of Edmund Spenser / Ed. by Alexander B. Grosart. In ten volumes. — L., 1882. V. 1: Life of Spenser. P. 1.

516

Heffner, Ray. Edmund Spenser’s Family // «Huntington Library Quarterly», V. 2, No. 1 (Oct., 1938). P. 82.

517

Cit.: The Cambridge History of English and American Literature... P. 496.

518

The Spending of the Money of Robert Nowell, 1568-1580: from the MSS. at Towneley Hall // Edited by Rev. A. B. Grosart. 1877.

519

Edmund Spenser // Encyclopedia Britannica, 11th Ed., V. XXV. — Cambridge (England): at the University Press, New York, 1911. P. 639.

520

Ibid. P. 640.

521

Edmund Spenser // Dictionary of National Biography. — London, 1898. V. 53. P. 385.

522

Biography of Edmund Spenser by John W. Hales. — The Project Gutenberg EBook. URL: http://www. gutenberg.org/dirs/etext04/esbiol0. txt (дата обращения 23.01.11).

523

Letter-Book of Gabriel Harvey, 1573-80 / By E. J. Long Scott, M.A. Camden Society, 1884.

524

The Cambridge History of English and American Literature... P. 241.

525

В 1563 г. Елизаветой I были провозглашены «39 Статей Вероисповедания» («The Thirty-nine Articles of Religion»), которые представляют собой подлинную хартию англиканского вероучения.

526

Welply W.H. Ancestor’s Chart & Descendant’s Chart for Edmund Spenser. — Ginny «О» Chung’s Irish Heritage — Nagle family Research. URL: http://free pages.genealogy, rootsweb.ancestry. com/~gchung/nagle.htm#Spenser_information_ provided_by_Barry_R (дата обращения 13.03.11).

527

The Complete Works in Verse and Prose... V. 2. P. 106.

528

Edmund Spenser // Dictionary of National Biography. P. 386.

529

Грин Дж.Р. Указ. соч. T. 2. С. 167.

530

Sidney, Philip // Dictionary of National Biography. V. 52. P. 224.

531

Maynadier, Howard. The Areopagus of Sidney and Spenser // «The Modern Language Review», V. IV, No. 3, April 1909. P. 289-301.

532

После завоевания Англии норманнами в XI в., французский язык, вернее его северный, нормандский диалект, стал государственным языком Англии. Преподавание на норманно-французском языке было прекращено только в 1385 г., а парламентские законы стали издаваться на английском языке с 1483 г.

533

Сидни, Филип. Астрофил и Стелла. Защита поэзии. — М.: «Наука», 1982. С. 202.

534

Поэма «Руины Времени» впервые переведена на русский язык в 2009 г. талантливым поэтом-переводчиком Валерием Савиным (1941-2010).

535

Edmund Spenser // Encyclopedia Britannica, 11th Ed. P. 640.

536

Урнов Д.М. Английская литература XIV-XVI вв. Поэзия // История всемирной литературы: в 8 т. — М.: «Наука», 1983-1994.Т. 3. С. 299.

537

Chapman, Alison A. The politics of time in Edmund Spenser’s English calendar // «Studies in English Literature, 1500-1900», 2002, V. 42. URL:// http://gracewoodO.tripod, com/spenserchapman.html (дата обращения 29.03.11).

538

Pelham, William // Dictionary of National Biography. V. 44. P. 256.

539

O’Mahony Edward. West Cork and the Elizabethan Wars 1565-1603 // Irish Sword. The Journal of the Military History Society of Ireland. V. XXIV. P. 123-159; see also: URL: http://www.webcitation.org/query? url=http://www. geocities, com/ eomahony/Elizabethan. htm& date=2009-10-25+21:51:24 (дата обращения 12.03.11).

540

История Ирландии. — М., 1980. Глава 3: Ирландия при Тюдорах и первых Стюартах; см. также: Библиотека Якова Кротова. URL: http://krotov.info/libr_ min/09_i/ rlZandia_01.htm (дата обращения 23.01.11).

541

A View of the State of Ireland. Written Dialogue-wise between Eudoxus and Ireneus by Edmund Spenser, mdxcvii... // Ireland under Elizabeth and James the First / Ed. by Henry Morley. LL.D. — London, 1890. P. 142.

542

Ibid. P. 143-144.

543

Philip Sidney, sir. Discourse on Irish Affairs (fragment) // The Complete Works of Sir Philip Sidney. — The Cambridge University Press, 1923. V. III. P. 47.

544

Jenkins, Raymond. Spenser and the Clerkship in Munster // PMLA. V. 47, No. 1 (Mar., 1932). P. 111.

545

Edmund Spenser. A Bibliographical Supplement / By Doroty F. Atkinson. — Baltimore: «Johns Hopkins Press», 1937. P. 2.

546

A View of the State of Ireland. P. 114.

547

Edmund Spenser // Dictionary of National Biography. P. 389.

548

Jenkins Raymond. Op. cit. P. 117.

549

Church R.W. Op. cit. P. 104.

550

Owens, Judith. The Poetics of Accommodation in Spenser’s «Epithalamion» // «Studies in English Literature, 1500-1900», V. 40, 2000. URL:// http://gracewood0.tripod, com/spenserowens.html (дата обращения 15.03.11).

551

Dunlop R. The Plantation of Munster, 1584-1589 // «English Historical Review», 1888, No. III. P. 267.

552

The Complete Works in Prose and Verse... V. 1. P. 156.

553

Sir Walter Raleigh // Dictionary of National Biography. V. 47. P. 186— 206.

554

The Complete Works in Verse and Prose... V. 8. P. 315.

555

Sinclair, Jennifer. The Errour of Rome:Spenser’s Defence of Her Majesty, Queen Elizabeth I, and the Church of England in The Faerie Queene. [Электр, ресурс]: Luminarium: Anthology of English Literature. URL://http://www.lumina rium.org/renlit/sinclair.htm (дата обращения 07.03.11).

556

Edmund Spenser // Encyclopedia Britannica, 11th Ed. P. 641.

557

Greene, Roland. Spenser and Contemporary Vernacular Poetry // The Cambridge Companion to Spenser/ Ed. Andrew Hadfield. — Cambridge, 2001. P. 241.

558

Rumruss, Richard. Spenser’s life and career // The Cambridge Companion to Spenser / Ed. Andrew Hadfield. — Cambridge, 2001. P. 31.

559

Сэр Уолтер Рэли написал большую поэму (сохранившуюся во фрагментах) «Океан к Цинтии», в которой изобразил свою любовь к королеве Елизавете I (Цинтии), которая как богиня Луны движет Океаном (самим У. Рэли).

560

Бурова И.И. «Малые поэмы» Эдмунда Спенсера в контексте художественных исканий елизаветинской эпохи. Автореф. дисс. на соиск. уч. ст. доктора филология. наук. — СПб., 2008.

561

Welply W.H. Op. cit.

562

Heffner, Ray. Edmund Spenser’s Family // «Huntington Library Quarterly», V. 2, No. 1 (Oct., 1938). P. 82.

563

McCabe, Richard A. The Masks of Duessa: Spenser, Mary Queen of Scots, and James VI // «English Literary Renaissance», March 1987. V. 17. Issue 2. P. 224-242.

564

Hieatt Kent A. Edmund Spenser. [Эл. ресурс]: Encyclopaedia Britannica. URL: http://www.britannica.com/EBchecked/topic/559324/ Edmund-Spenser (13.04.11).

565

O’Mahony Edward. Op. cit.

566

The Complete Works in Verse and Prose... V. 1. P. 226.

567

Цит. no: Biography of Edmund Spenser, by John W. Hales...

568

Johnson, William C. Spenser’s ‘Greener’ Hymnes and Amoretti: Retraction and Reform // «English Studies», 1992, No. 73. P. 431-443.

569

Kaske, Carol V. Spenser’s Amoretti and Epithalamion of 1595 // «Structure, Genre and Numerology. English Literary Renaissance», 1978, No. 8. P. 272-273.

570

Puttenham, George. The Arte of English Poesie. Chap. XXXI. [Электр, ресурс]: Free eBooks by Project Gutenberg. URL: http:// www.gutenberg. org/cache/epub/ 16420/pgl6420.html (дата обращения 25.01.11).

571

Spiller, Michael R.G. The Development of the Sonnet: An Introduction. — London: «Routledge», 1992. P. 144.

572

Цит. no: Cummings R.M. Spenser: The Critical Heritage. — London: «Routledge and Kegan Paul», 1971. P. 140.

573

Church R. W. Spenser. — New York: «MacMillan and Co.», 1902. P. 219.

574

Lewis C.S. English Literature in the Sixteenth Century excluding Drama. — Oxford: «Clarendon Press», 1954. P. 372.

575

Якушкина T.B. Итальянский петраркизм XV-XVI вв.: традиции и канон. Автореф. дисс. ... 2009.

576

Wilkins Е.Н. A General Survey of Renaissance Petrarchism // Studies in the Life and Works of Petrarch. — Cambridge (Massachusetts), 1955. P. 281-296.

577

Canzoniere di Francesco Petrarca. [Электронный ресурс]: Biblioteca della Letteratura Italiana. URL: http://www.letteraturaitaliana.net/ pdf/Volume_2/t319.pdf (дата обращения 25.02.11).

578

Tasso. Rime. [Электр, ресурс]: Biblioteca della Letteratura Italiana. URL:http://www.letteraturaitaliana. net/pdf/Volume_5/tl28.pdf (дата обращения 28.02.11).

579

Цит. по: The Cambridge History of English and American Literature in 18 Volume. — New York: «G.P.Putnam’s Sons», 1909. Vol. Ill, Renascence and Reformation. P. 286.

580

Dasenbrock, Reed Way. The Petrarchan Context of Spenser’s Amoretti // PMLA, Vol. 100, No.l, Jan, 1985.

P. 47-48.

581

Цит. по: Edmund Spenser: A Critical Study / Book by Charles M. Gayley, H.K. Schilling, Rudolph Schevill, Herbert Ellsworth Cory. — University of California Press, 1917. P. 226.

582

Prescott, Anne Lake. Spenser’s Shorter Poems // The Cambridge Companion to Spenser / Ed. Andrew Hadfield. — New York: «Cambridge University Press», 2001. P. 153.

583

Романчук, Любовь. Поэтическая речь Спенсера // «Вестник», 2006, № 9. С. 33-44.

584

Сидни, Филип. Астрофил и Стелла. Защита поэзии. — М., 1982. С. 60.

585

Dasenbrock R.W. Op. cit. P. 46.

586

The Cambridge History of English and American Literature... P. 242.

587

Марсилио Фичино. Комментарий на «Пир» Платона // Эстетика Ренессанса: Антология. В 2-х т. / Составит, и науч. ред. В.П. Шестаков. — М., 1981. Т. 1. С. 151.

588

Пико делла Мирандола. Комментарий к канцоне о любви Джироламо Бенивьени // Там же. С. 296.

589

Фичино. Указ. соч. С. 157.

590

Jayne, Sears. Ficino and the Platonism of the English Renaissance // «Comparative Literature», Vol. 4, No. 3 (Summer 1952). P. 232.

591

Фичино. Указ. соч. С. 206.

592

Бальдассаре Кастильоне. О придворном // Эстетика Ренессанса: Антология. Т. 1. С. 353-357.

593

Ellrodt R. Neoplatonism in the Poetry of Edmund Spenser. — Geneva: «Librairie E. Droz», 1960. P. 29-30.

594

Ibid. P. 41.

595

Бальдассаре Кастильоне. Указ, соч. С. 347.

596

Œuvres de Philippe Desportes / Ed. d’Alfred Michiels. 1858. P. 31.

597

Бальдассаре Кастильоне. Указ, соч. С. 357.

598

The Cambridge History of English and American Literature... P. 293-294.

599

Œuvres de Philippe Desportes... P. 40.

600

Термин «Идея», встречающийся в елизаветинских сонетах 1590-х гг., был позаимствован у французских петраркистов. Косвенное влияние на англичан философии любви Фичино шло из Франции, а не из Италии. Но Спенсер был одним из немногих поэтов, воспринявший «платоническую любовь» не через французские образцы (Jayne, Sears. Op. cit. P. 235).

601

Casady, Edwin. The Neo-Platonic Ladder in Spenser’s Amoretti // Renaissance Studies in Honor of Hardin Craig / Ed. Baldwin Maxwell. Folcroft Library Editions, 1972. P. 103.

602

Ellrodt R. Op. cit. P. 130-133.

603

Ibid. P. 104.

604

Dunlop, Alexander. The Unity of Spenser’s Amoretti // Silent Poetry: Essays in Numerological Analysis / ed. Alistair Fowler. — NY: «Barnes & Noble», 1970. P. 153-169.

605

Hardison O.B. Amoretti and the Dolce Stil Novo // «English Literary Renaissance», 1972, No. 2. P. 208-216.

606

Johnson, William C. Spenser's Amoretti and the Art of the Liturgy // «Studies in English Literature, 1500-1900», V. 14, No. 1, The English Renaissance (Winter, 1974). P. 60.

607

Edmund Spenser’s Amoretti and Epithalamion: A Critical Edition / Larsen, Kenneth J. // «Tempe, AZ: Medieval & Renaissance Texts & Studies», 1997, V. 146. P. 1-66.

608

Ibid. P. 3.

609

Prescott, Ann Lake. Complicating the Allegory: Spenser and Religion in Recent Scholarship // «Renaissance and Reformation / Renaissance et Reforme», XXV, 4, 2001.

P. 18.

610

Hunter G.K. «Unity» and Numbers in Spenser’s «Amoretti» // «The Yearbook of English Studies», 1975, Vol. 5. P. 40.

611

Ricks D.M. Persona and Process in Spenser’s Amoretti // «Ariel», 1972, No. 3. P. 5.

612

Ibid. P. 6.

613

Ibid. P. 9.

614

Prescott, Anne Lake. Spenser’s Shorter Poems... P.152.

615

Ibidem.

616

Stapleton M.L. Devoid of Guilty Shame: Ovidian Tendencies in Spenser’s Erotic Poetry // «Modern Philology», Vol. 105, No. 2 (November 2007). P. 273-274.

617

Prescott, Anne Lake. Spenser’s Shorter Poems... P. 154.

618

Kaske, Carol V. Op. cit.; Miola, Robert S. Spenser’s Anacreontics: A Mythological Metaphor // «Studies in Philology», 1980, No. 77.

619

Miola, Robert S. Op. cit. P. 53.

620

Ibid. P. 56.

621

Феокрит, Москх, Бион. Идиллии и эпиграммы. — М., 1958. С. 85.

622

Катулл Гай Валерий. Сочинения. — М.: «Русская панорама», 2009. С. 76-131.

623

Statius. Epithalamium in Stellam et Violentillam. URL: http://www. ancienttexts.org/library/latinlibra ry/statius.silvael.html (дата обращения 25.04.11).

624

Clavdian. Epithalamium de Nuptiis Honorii Augusti. URL: http:// penelope.uchicago.edu/Thayer/L/ Roman/Texts/Claudian/ Epithalamium*.html (дата обращения 25.04.11).

625

Хёйзинга Й. Осень Средневековья. — М., 1988. С. 120.

626

Tasso. Rime, 1575.

627

Pierre de Ronsard. Odes 1550. Livre IV. Odei Epithalame d’Antoine de Bourbon, & de Janne de Navarre. URL: http://www.bvh.univ-tours. fr/Epistemon/cornucopie/Odes4.asp (дата обращения 08.04.11).

628

Greene, Thomas M. Spenser and the Epithalamic Convention // «Comparative Literature», 1957, Vol. 9, No. 3 (Summer). P. 222.

629

Hieatt, A. Kent. Short Time’s Endless Monument: The Symbolism of Numbers in Spenser’s «Epithalamion». — New York, 1960.

630

Ibid. P. 16-30.

631

Wickert, Max A. Structure and Ceremony in Spenser’s Epithalamion // ELH, Vol. 35, No. 2 (Jun., 1968). P. 140.

632

Ibid. P. 155.

633

Cirillo A.R. Spenser’s Epithalamion: The Harmonious Universe of Love // «Studies in English Literature», 1500-1900, 1968, Vol. 8, No. 1. The English Renaissance (Winter). P. 28.

634

Wickert, Max A. Op. cit. P. 147.

635

Cirillo A.R. Op. cit. P. 34.

636

Pickstock Catherine. After Writing: On the Liturgical Consummation of Philosophy. — Oxford: «Blackwell», 1998. P. 40.

637

Античные гимны / Под ред. А.А. Тахо-Годи. — М., 1988. С. 43.

638

Плотин. Эннеады, III, 5, 3.

639

Там же. III, 5, 4.

640

Jayne, Sears. Op. cit. P. 227.

641

Ibidem.

642

Kristeller, Paul Oskar. Renaissance Thought. First Harper Torchbook edition, published 1961. P. 63.

643

Jayne, Sears. Op. cit. P. 217.

644

The Fowre Hymnes / Ed. by Lilian Winstanley. — Cambridge, 1907.

645

Fletcher J.B. Benivienis Ode of Love and Spensers Fowre // The Religion of Beauty in Woman, And Other Essays On Platonic Love in Poetry And Society by Fletcher, Jefferson Butler. — NY: «Macmillan Co.», 1911. P. 147-165; BennettJ.W. The Theme of Spenser’s «Fowre Hymnes» // «Studies in Philology», 1931, Vol. 28, No. 1 (Jan.). P. 18-57.

646

Renwick W.L. Daphnmda and Other Poems. — London, 1929; Lee R.W. Castiglione’s Influence on Spenser’s Early Hymnes // «Philological Quarterly», 1928, No. 7. P. 65-77.

647

Fletcher J.B. Op. cit. P. 120.

648

The Works of Edmund Spenser: A Variorum Edition / et al., eds. Edwin Greenlaw, Charles Grosvenor Osgood, Frederick Morgan Padelford. — Baltimore: «Johns Hopkins Press», 1943. V. 7. P. 367-368.

649

Ellrodt R. Op. cit. P. 31.

650

Фичино. Указ. соч. С. 196.

651

Там же. С. 177.

652

Padelford F.M. Spenser’s «Fowre Hymnes». A Resurvey Author(s) // «Studies in Philology», 1932, V. 29, No. 2 (Apr.). P. 217-218.

653

Kristeller P.O. Op. cit. P. 85-86.

654

Августин. Исповедь. XXI, 27.

655

Синезий. Гимн 1Х(1), 410, 418 / Пер. М.Е.Грабарь-Пассек и О.В. Смыки // Античные Гимны... С. 298.

656

Nygren, Anders. Agape and Eros. — Philadelphia: «Westminister Press», 1953.

657

Mulryan, John. Spenser as Mythologist: A Study of the Nativities of Cupid and Christ in the «Fowre Hymnes» // «Modern Language Studies», 1971, Vol. 1, No. 1 (Feb.). P. 15.

658

Welsford Enid. Spenser: Fowre Hymnes, and Epithalamion: A Study of Edmund Spenser’s Doctrine of Love. — Oxford: «Blackwell», 1967. P. 40-42.

659

Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения. — M., 1982. С. 343.

660

Ellrodt R. Op. cit. P. 213.

661

Padelford F.M. Op. cit. P. 232.

662

Mitsi, Efterpi. «Above that idol of his feigning thought»: Ekphrasis and Occultatio in Edmund Spenser’s An Hymne of Heavenly Beautie. URL: http://ecolloquia.btk. ppke.hu/issues/2007_2008/ reflection 1/index.php (дата обращения 26.03.11).

663

Varner, William. The Christian Use of Jewish Numerology // 1TMSJ 8/ 1 (Spring 1997). P. 49.

664

Webb, James. The Occult Underground. — «Open Court Press», 1976. P. 220.

665

Yates, Frances. The Occult Philosophy in the Elizabethan Age. — London: «Routledge», 1979. P. 79.

666

Агриппа Неттесгеймский, Генрих Корнелий. Оккультная философия, I, 1. URL: http://www. theosophy.ru/lib/agrippa.htm (дата обращения 01.04.11).

667

Yates, Frances. Op. cit. P. 104.

668

Романчук, Любовь. Указ. соч.

669

Cirillo A.R. Op. cit. Р. 20.

Content

Эдмунд Спенсер
Сонеты, песни, гимны
о любви и красоте

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

AMORETTI и ЭПИТАЛАМИЙ

AMORETTI

EPITHALAMION

ЧЕТЫРЕ ГИМНА

ГИМН В ЧЕСТЬ ЛЮБВИ

ГИМН В ЧЕСТЬ КРАСОТЫ

ГИМН В ЧЕСТЬ НЕБЕСНОЙ ЛЮБВИ

ГИМН В ЧЕСТЬ НЕБЕСНОЙ КРАСОТЫ

ПРИЛОЖЕНИЯ

Эдмунд Спенсер. Жизнь, карьера, поэзия

Хроника жизни Эдмунда Спенсера

Любовь и Красота в «Amoretti», «Эпиталамии» и «Четырёх Гимнах» Эдмунда Спенсера

Список иллюстраций

ВКЛЕЙКА

Примечания