Нина Фалина

Валентин Фалин глазами жены и друзей. Подлинная история жизни и любви

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится… А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.

Из Первого послания к коринфянам святого апостола Павла

Нина и Валентин

3 февраля 1992 года, не пережив невзгод, обрушившихся на сына, скончалась мать Валентина Фалина, моя свекровь. Беда постигла нас всего через две с половиной недели после того, как, распрощавшись с Москвой (кто знает, надолго ли?), мы вынуждены были приехать в Гамбург.

Раздавшийся поздно вечером здесь, в гамбургской квартире, телефонный звонок взволновал нас. Испытанный друг нелепо-трогательно пытался подготовить к трагическому известию. Из его невнятных фраз было ясно одно: произошло несчастье. С кем? Где? Что? Еще накануне мы разговаривали с домом – ничто не предвещало удара.

Друг так и не смог пересилить себя. Сказать правду выпало на долю моей мамы:

– Веры Васильевны сегодня не стало. У нее случился инсульт. Поддержи, пожалуйста, мужа и передай ему волю покойной – на похороны не приезжать.

Она умирала спокойно, устав от долгой, очень нелегкой жизни, многое повидав на своем веку. Последние ее мысли и заботы были о сыне:

– Валентину нельзя сюда приезжать. Ни в коем случае.

Словно исполнив долг, сомкнула глаза. Навсегда.

На свете нет никого роднее матери. Наше место рядом с нею в минуту прощания. Будь что будет, надо лететь в Москву. Но родственники и друзья, утешая, как могут, выражая соболезнования, просят подчинить чувства обстоятельствам, уверяют, что все тяжкие хлопоты, связанные с похоронами, они примут на себя.

Я признательна им, видя перед собой разом посеревшего и осунувшегося Валентина. Очень боялась за его и без того перенапряженные нервы. Ночами напролет караулила каждый его вздох, зная, что он не может забыться хотя бы в недолгом сне.

Именно тогда возникла мысль написать книгу о моем муже, несправедливо оклеветанном на родине, чтобы люди узнали не только Фалина-политика, но и Фалина-челове-ка. Он многих спасал от произвола и неправедного гнева, в том числе и меня. Настал мой черед. Если те, кого он защищал когда-то и кто ныне на коне, молчат, значит, это должна сделать я.

Со временем мысль окрепла и обрела конкретные формы. Так возник слепок с истории нашей совместной жизни. Все, что здесь написано, – истинная правда, продиктованная сердцем.

Итак, начну. Валентин родился 3 апреля 1926 года в Ленинграде. Второй ребенок в семье, трех лет от роду был перевезен в Москву. Так его сделали москвичом, хотя душой он навсегда остался ленинградцем.

В неполных пять лет пристрастился к чтению: когда дома занимались со старшей сестрой, брат сидел напротив, наблюдал и запоминал. Хорошо, что не выучил алфавит перевернутым. Стремлению к самообразованию, унаследованному от отца, благоприятствовало обширное и разнообразное по составу домашнее собрание книг. Правда, в библиотеке было относительно немного детских изданий. Отчасти сказки заменяли газеты, которые сын серьезно принялся тогда же читать изо дня в день вслед за отцом. Так ребенок окунулся во взрослую литературу с ее нешуточными проблемами.

Валя с отцом Михаилом Михайловичем

В шесть лет уже прилежно корпел за школьной партой. Школа располагалась в церковном храме, который, как и многие другие церкви, перестал в ту пору выполнять свое исконное назначение. Фрески, естественно, были забелены, иконы сняты. На их месте по светским праздникам вывешивались плакаты типа «15 лет царя нет». Но архитектура-то осталась. И это не могло не будить в сознании сомнение: как же так, своды одного здания одинаково вмещают и школу – светоч знаний, и церковь – «источник мракобесия».

По рассказам свекрови, Валентин вообще рано научился задавать серьезные, а порой и неудобные вопросы, на которые не каждый взрослый находил разумный ответ. Так, однажды прогулка с матерью завела его в усадьбу начала века. Все зеркала в вестибюле были разбиты. Такая же участь ожидала беломраморный фонтан, по которому нещадно колотили кувалдой.

– Зачем нужно это рушить?

– Здесь будет детский сад.

Четырехлетний Валентин никак не может понять, для чего уничтожать красоту, разве она помешает детям?

Повзрослев, позволял себе вопросы с более далекоидущим подтекстом. На семинарах по политэкономии в институте донимал доцента Тяпкина просьбой объяснить алогизм положения: деньги есть, а рынка нет.

Крепкая мужская дружба связала на десятилетия Валентина с двумя однокашниками (друзей уже нет в живых). Один, грузин по национальности, живет в Тбилиси. Честный человек, он бросил вызов коррупции. Мафия ответила угрозами извести под корень его семью. Сначала при невыясненных обстоятельствах погиб в дорожной катастрофе отец. Потом убили двоюродного брата. Сыну из охотничьего ружья выбили дробью глаза. Зарезали тещу, сожгли дом бабки. Во время трагического гражданского раскола Грузии мы потеряли его из виду. Что с ним, не умеющим угождать?

Другой друг – профессор-экономист. Знания и трезвость в суждениях побуждали его давать весьма пессимистические прогнозы развития Советского Союза и социалистического содружества лет за пять до их крушения. Увы, желающих прислушаться было мало.

Валя и Рэм Белоусов

С именем друга связана милая смешная история. Когда он родился, в моду вошли имена-аббревиатуры. Так появились Вилены (Владимир Ильич Ленин), Мэлоры (Маркс, Энгельс, Ленин, Октябрьская революция) и другие. Мальчика назвали Рэм. Отправили на радостях телеграмму бабушке, жившей в другом городе:

– Сына назвали Рэм (Революция, Электрификация, Механизация).

Прочитав ее, старушка всплеснула руками:

– Батюшки, тройня!

Рэм стал для Валентина почти братом.

Природа была щедрой по отношению к Фалину. В семье сохранился альбом с недурными рисунками, выполненными в мальчишеские годы. Учителя прочили ему карьеру ма~ тематика или биолога, другие – спортивную (Валентин успешно занимался боксом). А сестра известного русского графика Вадима Фалелеева подарила юному Фалину брошюру с добрыми пожеланиями «будущему государственному деятелю».

Терпению он научился тоже в детстве. Когда обижали или не понимали, его прибежищем становился широкий подоконник в коридоре, где он, насупленный, подолгу лепил из глины зверюшек. Любовь к братьям меньшим была свойственна семье. Валентин приносил их с улицы, бездомных и голодных. Кого только не перебывало в доме: кошки, собаки, птицы, белые мыши, ежи, черепахи, рыбки.

А однажды подобрал заблудившегося в городских лабиринтах филина. Грозная птица прожила у них с неделю, прежде чем ее устроили в зоопарк. В квартире собиралось порой до четырех видов животных кряду. Свекровь, пока могла двигаться, подкармливала кошек и голубей во дворе, а те знали ее и ждали. Теперь они тоже осиротели

К сожалению, в Москве и ее окрестностях сейчас (1992 г.) много брошенных животных. Трудно стало жить, продуктов мало и не укупишь. Человек отторгает, быть может, самых верных друзей, бросая их на произвол судьбы. Еще один показатель моральной деградации общества.

Объяснить можно все – но понять? Я вспоминаю рассказ Валентина. На заводе, где он проработал всю войну, пожилой мужчина, получая голодной весной 1943 года «дополнительное питание» в виде крошечной котлетки, аккуратно делил ее на три части: жене, кошке и себе.

Дома нас ждут две собачки. Маленькие, преданные создания, они славно потрудились, лучше всяких врачей сглаживая нервные стрессы. Не в обиде ли они на нас за долгую разлуку?

Детство мужа кончилось рано. В 1937–1938 годах мать и дети каждую ночь ждали ареста отца (они чаще всего производились в темное время суток). Ждали и готовились к худшему. Особенно после того, как отец получил выговор по партийной линии за «недостаточную бдительность в разоблачении врагов народа». Сын помогал относить в котельную на сожжение книги преданных анафеме авторов. В огонь попали собрания сочинений Н. Бухарина, Л. Троцкого и многих других. Обошлось. Но с тех памятных лет Валентин ничего и никого не страшится: он «отбоялся на всю оставшуюся жизнь». А второй строгий выговор Михаил Михайлович «схлопотал» в Париже, будучи заместителем генерального секретаря Всемирной федерации профсоюзов. В доносе фигурировало, что он часто посещает книжные магазины. И это правда: у Вали осталось от отца редкое издание книги Плеханова «Год на Родине». У нас она не издавалась.

Вера Васильевна и Михаил Михайлович. 1947 г.

Жертвой репрессий стал муж сестры свекрови. Ученый, начальник строительства крупнейшего военного объекта под Хабаровском, на последнем свидании сказал жене, что, если и другим арестованным предъявлены аналогичные обвинения, значит, все они невиновны. Долгие годы никто не знал о трагической его участи. Осужден на десять лет «без права переписки». В 1948 году на запрос жены ответили – наказание продлено на пятнадцать лет «без права переписки». В действительности же, как выяснилось еще десять лет спустя, его вместе с другими политзаключенными вывезли на барже на середину Амура и утопили в бездонной реке. А буквально на другой день поступило указание Сталина прекратить «перегибы», и оставшихся в живых по этому «делу» освободили.

Мать тайком помогала сестре с двумя малыми детьми. Все делали вид, что никто ничего не знает, потому что никто не должен был знать, кроме жены «врага народа», реабилитированного лишь после XX партсъезда.

Валя

Жизнь шла своим чередом, полная превратностей. Достаток, если о достатке вообще можно говорить, – минимальный. С пятнадцати лет Валентин сам кормил себя и помогал родителям.

Валентин

В шестнадцать лет на Урале в эвакуации вступил в комсомол. Работал на маленькой электростанции, на лесоповале, на строительстве овощехранилища, косил, жал, чинил – словом, делал все вместо ушедших на фронт взрослых. Вернувшись в Москву, стал отличным токарем-инструменталыциком на военном заводе: работал по седьмому разряду. Однажды сказал мне, что вытачивал детали для заградительных аэростатов в небе над Москвой. Не раз получал травмы разной степени тяжести: регулярно из глаз специальным ланцетом врач вынимала абразивные частички, ведь защитных очков не было. Когда разгружали прибывшие из Америки станки, старшие оставили эту работу для подростков. Один из них не выдержал и отпустил свою ношу. И вот, чтобы не разбить оборудование и не попасть под суд за порчу имущества, семнадцатилетний парень, мой будущий муж, мой любимый, взял эту тяжесть на себя и… сломал позвоночник. Правда, узнал он об этом уже в 1973 году. Об этом времени Валя рассказывал мне несколько больше. И как после того, как несколько человек увезли в больницу с дистрофией, добавили специальное питание (крошечное суфле из непонятно чего), и как на заводе жили маленькие беспризорники, не помнящие своих имен. Звали их чертенятами из-за того, что они были закопченные, и как их отмывали и отправили в детдом. И как ходили смотреть на взорвавшуюся в начале Ленинского проспекта лабораторию, разворотившую полдома. А толстенный полковник приказал разгонять толпу, Вале он сразу показался неприятным из-за отношения к людям, как к посадочному материалу.

Неоднократно ему предлагали вступить в партию, давали рекомендацию. Он отказывался, говорил, что еще не готов. Опять Господь его уберег! А что он мог сказать при приеме о родном дяде, которого репрессировали? Отречься?! Вот и получилось, что в партию Валентин Фалин вступил только после смерти Сталина.

Впрочем, это уже не моя сфера. Надеюсь, муж поведает об этом сам.

Я родилась 20 августа 1955 года в Москве. Волею обстоятельств семнадцать лет прожила в Ленинграде, но каждый год несколько месяцев проводила у дедушки в Измайлове.

Измайлово, словно земля обетованная, манило старого и молодого. В радушно открытые родительские пенаты летом слетались дети и внуки, другие многочисленные родичи и друзья. Построенный в 1929 году тремя братьями дом постепенно разрастался вместе с ростом семьи. Он видел разные времена.

Моя прабабушка Алида-Фредерика Карловна Поль приехала в Россию из Риги, вышла замуж и была счастлива в браке. В Первую, а затем и Вторую мировую войны немецкое происхождение таило угрозу самой жизни. Однажды приехавшие из Германии родственники спасались бегством от распаленной национализмом толпы. Одно из следствий этого – детей учили разным наукам и предметам, кроме… немецкого языка. Бабушка еще говорила по-немецки, мама – уже нет.

Смутное время и отчасти склад характера были причиной того, что материальные ценности быстро таяли. Когда наступала нужда, вещи продавались за бесценок, о чем, однако, не принято было жалеть. Мама еще припоминает красивую массивную мебель, тяжелые портьеры, старинное серебро и хрусталь. Когда я начала осознавать себя, ничего приметного в доме практически не осталось.

Порой доходило до абсурда. Одна дочь пропалывала в саду грядки, надев старинное кольцо. Соскочив с пальца, оно так и осталось где-то в земле (жаль, что не проросло другими драгоценностями). Другая дочь играла с выпавшим из оправы бриллиантом и потеряла ценный камень. Родителям же в это время досаждали заботы о том, как свести концы с концами.

В 1930 году дедушку обвинили в «шпионаже в пользу Соединенных Штатов». Два месяца он находился под следствием. Имущество описали, часть вывезли (безвозвратно). Потрогав шаль, в которую куталась бабушка, ожидавшая своего первенца, следователь милостиво соблаговолил ее оставить. Ребенок (моя мама) родился слабым и всю жизнь болеет.

Лавина арестов, прокатившаяся в 1937 году, грозила разметать весь дом, где свил гнездо «американский шпион». Мне доводилось видеть документальные кадры: люди приветствуют Сталина. Вполне нормальные, с виду мирные граждане. А из уст вырываются страшные слова: «Смерть врагам народа».

Хороший знакомый, назначенный руководителем строительства консервного комбината на острове Муйнак в Аральском море, пригласил дедушку приехать к нему в качестве главного инженера. Забытое Богом место, где традиционно томились политические ссыльные вперемежку с уголовниками. Но тогда подальше от Москвы – спокойнее. На Муйнаке семья прожила все предвоенное время.

Что это был за остров? Пески, барханы, жара за 40 градусов (младшая дочь в слезах жаловалась: «Песок кусается!»). Местные жители, каракалпаки, чтя традиции восточного гостеприимства, приносили сладчайшие, как мед, арбузы, в больших мисках черную икру (ее ели ложками).

Сейчас из-за неразумной деятельности человека море отступило на много километров. Кругом – больная, потрескавшаяся, засоленная земля. Рыбоконсервный завод, чуть поддерживавший свою жизнедеятельность за счет привозного сырья, недавно прекратил существование.

Бабушка возвращалась в Москву с тремя детьми без мужа, который должен был завершить служебные дела. При подъезде к столице настигла страшная весть: война. Вскоре дедушка прислал телеграмму: «Призван в ряды Красной армии».

И снова случай (а может, Господь Бог?) спас ему жизнь. Дедушка тяжело заболел, оказался в госпитале. Воинская часть, к которой он был приписан, попала на фронте в окружение. В живых не осталось никого.

Из госпиталя дедушку отправили в «иранский поход». Ввиду «секретности» операции семье ничего не сообщалось. Потянулись тревожные месяцы ожидания. Всезнающие соседки уже нашептывали бабушке, что муж бросил ее с малолетними детьми.

Однажды одиннадцатилетняя дочь (моя мама) проснулась от ее горького плача. Измученная наветами молодая женщина не выдержала:

– Ирочка, как ты думаешь, папа вернется к нам?

Зароненное сомнение трудно изгнать. И вдруг сын, которому нет и пяти лет, заявляет:

– Сегодня вернется папа.

Нет никаких видимых поводов так думать. Малыш вообще едва ли помнит отца. Но с уверенностью, присущей только детям, он повторяет:

– Я знаю, сегодня приедет папа.

А дальше почти из области мистики – отец приехал, приехал именно в тот день! Младшая дочь не узнала его:

– Какой-то дядя едет на лошади.

Дедушка вернулся, и они прожили дружную, жаль, что короткую совместную жизнь. Судьба забрасывала их в разные города, в России и за ее пределами, пока наконец семья не нашла пристанище в своем Измайлове.

Я пошла в первый класс

Большой измайловский сад всех одаривал летом цветами. Цветов было множество, самых разных. Они сменяли друг друга по срокам цветения. Так что с весны и до поздней осени нежные или яркие краски неистощимой на фантазию природы радовали глаз.

Изредка в саду устраивались чаепития. В честь особого гостя или в дни рождения. На дорожках чинно в ряд стояли столы, на столах – пироги.

Стряпанье начиналось с утра, и по саду разносился аппетитный дух печеного теста. Мои старые тетушки были особые мастерицы в кулинарии. Жизнь и небогатые прилавки магазинов научили их этому искусству. У каждой был свой особый, только ей известный рецепт.

Завершали эту картину огромный медный самовар и разноцветные, разновеликие веселые чашки. Какие это были вечера! До сорока человек собиралось в иное время!

Сейчас дома нет. Он был снесен в 1976 году по плану подготовки города к Олимпийским играм. На месте сада вырос лес. И уже ничто не напоминает о прежнем счастье.

Я была очень любима. Родителями, бабушкой и дедушкой, многочисленными тетушками.

Вероятно, еще и потому, что родилась первой в четвертом поколении. Одни занимались со мной музыкой, другие дарили книги. Первые ягоды, появлявшиеся на рынке, первые цветы в Измайлове – мои.

У папы я – поздний ребенок. Ему было тридцать пять лет, когда я появилась на свет. Маме иногда приходилось сдерживать его порывы родительской нежности. Когда я болела, что случалось нередко, он возвращался с работы с игрушками или лакомствами, стремясь скрасить строгость постельного режима.

Как-то мне очень захотелось большую куклу. До закрытия магазина, который находился далеко от дома, оставалось полчаса. Откликаясь на настроение ребенка, отец взял такси, и мы успели в последнюю минуту сделать желанную покупку!

Говорят, что балованные дети становятся эгоистами. Очевидно, родители умели находить такие слова, что я не злоупотребляла их любовью. Если в ответ на вопрос, дорого ли стоит предмет моего вожделения, мама говорила: «Дорого, Ниночка», я, вздыхая, отходила подальше от искушения.

В целом я росла обычным ребенком. Как все дети, мечтающие скорее повзрослеть, торопила время. Еще одна причина заставляла спешить. В 1980 году, когда мне должно было исполниться двадцать пять лет, Н. Хрущев обещал построить коммунизм. Так не терпелось посмотреть на него!

Из своего детства я вынесла во взрослую жизнь потребность любить и заботиться о других, уверенность во взаимности этого чувства.

Не могу сказать, что я не наблюдала ссор. В старой ленинградской квартире, где ютилось несколько совершенно несхожих людей и поколений, их было предостаточно. Но все это относилось не к нашей семье, воспринималось как неправдоподобное и противоестественное. Долгое время я считала, что других несчастий, кроме болезни и смерти близких, не бывает.

Такое несчастье постигло нас с мамой за три дня до моего семнадцатилетия: умер мой отец. Мама, совсем молодая, замуж так и не вышла. Лучше мужа не будет, считала она, а худший не нужен.

Мой отец, так же как и отец Валентина, своими знаниями был целиком и полностью обязан самому себе, своей настойчивости и целеустремленности. Его родители расстались, когда ребенку было два года. Взбалмошная и своенравная мать не захотела, чтобы сын виделся с отцом. Их встреча, в сущности единственная, произошла только через двадцать лет. А вскоре началась война, и больше о другом моем дедушке ничего не известно.

Получив экономическое образование, папа работал в Ленинградском университете. Он писал диссертацию и был близок к ее завершению. Но тут родилась я, такая долгожданная. Когда научный руководитель спросил, как обстоят дела, папа ответил:

– Отлично, моей диссертации уже пять месяцев.

Я очень уважала своего отца. За мужество, несгибаемую волю, честность. За то, что, не найдя в себе убежденности стать коммунистом, он фактически пожертвовал научной карьерой, не получив продвижения по службе. Моим большим желанием было, чтобы будущий муж походил на моего отца.

Как несправедливо, что его жизнь оборвалась в пятьдесят два года! Мама в течение двух лет самоотверженно ухаживала за неизлечимо больным. Обе мы тщательно скрывали от него правду, чтобы не убивать надежду. Не знаю, на что. На чудо, наверное. Папа, зная о скором своем конце, несмотря на то что наша медицина не сообщала рокового диагноза обреченным, в свою очередь подбадривал нас, прятал, пока мог, жестокие страдания.

Лишившись мужа, мама целиком посвятила себя дочери. А дочь вступала в юность. По окончании школы не сразу пошла в институт. Все те же материальные проблемы довлели над нами, и, чтобы быстро поправить семейный бюджет, я решила выучиться стенографии и машинописи на курсах при Министерстве иностранных дел. Через два года учебы выпускниц обычно ждала приличная работа в солидных организациях в Москве или за рубежом.

События повернулись так, что за границу я не уехала. Новая жизнь оказалась совсем не такой приветливой. Череда разочарований преследовала меня. Однако я верила в свой идеал и не хотела сдаваться.

Знаменательный разговор состоялся у меня летом 1979 года с маминой сестрой. Мы гуляли вдоль берега реки. Солнце, зелень, чудесная погода. В противоположность радостному настроению природы я, расстроенная, не могущая найти точку опоры, привести в гармонию свои чувства. Долгое, сбивчивое объяснение на вопрос «что же ты хочешь от жизни?». Поразила последовавшая за ним реплика моей тетушки:

– Тогда тебе нужен такой муж, как Фалин. Но ведь второго такого нет.

Да, второго такого нет. Я повторяю это через тринадцать лет. Перед Богом и людьми.

Наша встреча только на первый взгляд казалась случайной. Если браки совершаются действительно на небесах, то она была предопределена. Он – тонкая и одновременно сложная натура. Часто его можно понять, только встав с ним рядом, переняв его мужество и расставшись с суетным. Это трудно, на это надо было решиться. Весь предшествовавший ход моей жизни подготовил меня к такому решению.

Визит Л.И. Брежнева в ФРГ. 1973 г.

В 1978 году я работала в только что образованном отделе международной информации ЦК, еще даже не полностью укомплектованном. Ждали прихода Фалина, я – особенно, ведь он должен был стать моим непосредственным начальником. Говорили, что он очень работоспособный и требовательный к себе и другим, что интеллигент, что возвращается из Бонна, где был послом. Словом, пересудов хоть отбавляй, интерес велик.

В тот памятный день, подменяя свою коллегу, я дежурила в приемной заведующего отделом Л. Замятина. Он держал себя необыкновенно важно, его боялись. Молоденькие сотрудницы, которым приходилось работать с ним в отсутствие его секретарши, совершали порой смешные оплошности – он не смеялся. Так, Л. Замятин позвонил из кабинета в свою приемную по домофону. Коротко сказал:

– Соедините меня с Зориным.

Новенькая не узнала голос заведующего и, запутавшись в многочисленных телефонах, решила, что кто-то ошибся номером:

– Вы куда звоните?

– К себе в приемную. – И бросил трубку.

Ничем не отличаясь от других, я с нетерпением ждала, когда кончится мое испытание.

Неожиданно открывается дверь, появляется, заполняя собой едва ли не всю высоту дверного проема, мужчина. Высокий, стройный, пожалуй, несколько худой. Длинные темные волосы, темный костюм, чуть-чуть слишком темный, и необыкновенные голубые глаза. Не могу определить, сколько ему лет, но глаза смотрят молодо, приветливо.

– Добрый день. Замятин у себя?

– Да.

Я встаю навстречу, чтобы узнать его имя и, как принято, доложить начальнику о визите. Но он не ждет. Уверенными шагами проходит в кабинет, чем приводит меня в замешательство: по внешнему виду не может быть начальник. Не похож на всех напыщенных, исполненных собственной значительности ответственных (слишком ответственных) работников. Но и не подчиненный. Те обычно волнуются, ждут, когда о них доложит секретарь, краснеют или бледнеют (в зависимости от особенностей кожи и характера). Кто же? Так и не узнала.

А Валентин также запомнил меня и эту мимолетную встречу. Мне он поведал потом, что увидел глаза «как на фресках Дионисия», маме – проще: когда увидел мои глаза, сказал себе: «Валентин, бери ноги в руки и беги отсюда».

Визит Л.И. Брежнева в Бонн. 1978 г.

Наше знакомство состоялось спустя два месяца, когда Валентин Фалин, сложив обязанности в Бонне, вернулся в Москву. Так вот, оказывается, кто это был! Пожал мне руку, сказал:

– Постараемся работать дружно.

Действительно, дружно. Хотя работы было много и очень интенсивной, она не казалась обременительной. Ни одного грубого или жесткого слова, всегда корректный, предельно сдержанный. С ним было и легко, и трудно. Легко потому, что не нужно было бороться с резкостью, которую я не выносила с детства. Трудно потому, что он не высказывал своих пожеланий, своего отношения к тому или иному моему поступку. Сухарь!

Так продолжалось не месяц и не два. Разговоры только деловые. Ни одной попытки узнать о моей личной жизни (может быть, он уже все знает?), поговорить на отвлеченные темы. Исключение составляло ставшее почти традиционным прощание. Заканчивался рабочий день, я входила к Фалину в кабинет и каждый раз спрашивала:

– Я вам больше не нужна?

Никогда не варьировала вопрос, чтобы услышать в ответ:

– Вы мне всегда нужны, но сейчас можете быть свободны.

Случайно я узнала, что он серьезно интересуется искусством и коллекционирует «антиквариат». Что это такое, я не могла себе представить. Моей семье, жившей материально очень скромно, да к тому же выбрасывавшей все «ненужные вещи», в том числе сломанную мебель, серебряные ручки от старинных стесавшихся ножей, перламутровые раковины, потерявшие бронзовые оправы, это было непонятно.

Также стороной мне стало известно, что в отдел приходит машинистка, работавшая с ним в боннском посольстве. Наиболее злорадные из женщин не прочь мне внушить, что скоро я буду переведена на другое место. Мое самолюбие задето. Я еще больше отдаляюсь от начальника, про себя решив: если так случится – немедленно ухожу из аппарата ЦК.

Фалин чувствует, что что-то произошло. Но то ли не догадывается о причине, то ли из-за всегдашней привычки к сдержанности (или просто хочет меня помучить?) ситуацию не проясняет.

Приходит Наташа. Милая, молодая женщина. Некоторое время мы обе чувствуем сковывающую неопределенность. Все, однако, остается на своих местах. Сюжет для инцидента исчерпан.

Примерно через полгода лед стал таять. Может быть, столько времени ему понадобилось, чтобы составить свое представление обо мне, проникнуться доверием? Медленно расширяется круг разговоров.

Как-то я рассказываю ему занятную историю о посещении мужем и мною Ленинграда. Внезапно замечаю перемену в его лице. Он не только не улыбается, он помрачнел, пристально смотрит на меня. Довольно неловкая ситуация. Ничего не остается, как поскорее закончить деловую часть разговора и уйти.

Позже выяснилось, что для него, оказывается, было открытием мое замужество. Он не смотрел, как это обычно принято в высоких учреждениях, мое досье.

Летом 1979 года дальнейшая жизнь с мужем не представлялась мне возможной, я подаю на развод. Фактически это может означать и одновременный уход из ЦК. Личная жизнь у сотрудников должна быть безукоризненной. Мама советует поговорить с начальником, чтобы выяснить служебные перспективы. Мне очень не хочется рассказывать о своих неудачах, но я готова последовать маминой рекомендации, если представится удобный момент. Он наступает быстро.

Наблюдательный Фалин замечает перемену в моем настроении. Деликатно, как это умеет делать только он, интересуется, что тому причиной. Поскольку разговор затягивается, приглашает к себе в кабинет. С того дня я постоянно чувствую его внимание и ненавязчивое стремление подбодрить меня. Холодность исчезла из наших отношений, и, хотя внешне все продолжалось как прежде, втайне друг от друга и в чем-то каждый от самого себя мы обнаруживали привязанность. Я уже с удовольствием бежала на работу, искренне грустила в его отсутствие. А когда после моего развода новые молодые люди хотели было попытать счастья, они не выдерживали сравнения с Фалиным, они были мне неинтересны.

В начале декабря 1979 года – неожиданное предложение: формируется большая делегация, не хотите ли поехать в командировку в Болгарию? Оно настолько застало меня врасплох, что я имела глупость спросить, в качестве кого. Много времени спустя Валентин сказал мне, что он едва удержался от ответа: например, в качестве моей жены. Пророческая мысль: следующая наша совместная поездка за границу, состоявшаяся, правда, через годы, была именно такой.

Мы с мамой очень волновались. За несколько дней мне сшили темно-синий костюм, так как купить это в магазине непросто. Недорогой материал, но сидит складно. Еще пара блузок – и вполне приличный вид. Значительно позже Валентин говорил мне, как клял себя за то, что не вдруг разглядел за элегантностью попытку скрыть бедность и не позаботился об обновлении моего гардероба.

Мама – мой настоящий друг, спасительный островок, к которому прибивало меня бурное течение жизни. Она учила меня выдержанности, мягкости, терпеливости. В двадцать четыре года требуется все или ничего – мама удерживала меня от скоропалительных решений. Мы никогда не расставались с ней надолго. Сейчас же, когда я пишу эти строки, мама далеко. Она осталась в Москве, а я, чтобы спасти здоровье, а может быть, и жизнь мужа, на которого в родной стране обрушились потоки лжи, вынуждена уехать за рубеж. И это не может примирить меня со случившимся.

Утренний самолет унес меня в Софию. В делегации я – единственная женщина, мне все внимание. Это немного кружит голову, создает настроение легкой эйфории, которое, правда, помогает преодолеть скованность. За обедом я сижу во главе стола, по правую руку от меня – мой будущий избранник, мой Валентин, тогда еще Валентин Михайлович.

Ему хочется произвести на меня впечатление. Я это чувствую, женскую интуицию не обманешь. Я сама охвачена тем же чувством. Боковым зрением всегда вижу его. Поворот головы, улыбка, взмах ресниц – словом, все маленькие хитрости, так хорошо знакомые каждой женщине, предназначены ему.

Где бы мы ни были: за столом, в машине, экскурсионном автобусе, на приеме, – он везде оказывается рядом со мной, добровольно возложив на себя обязанности опекуна, осторожно ограждая меня от неприятных случайностей. Вечером, провожая до моего номера, предупреждает: закройтесь на ключ. Мне это кажется смешным, у меня своя голова на плечах. Но его волнения не напрасны: по вечерам какой-то аноним звонил по телефону, а однажды я ясно слышала, как пытались открыть дверь. Может быть, это ночные страхи? А недавно Валя сознался, что его тоже проверяли.

Думаю, я все же понимала, что покровительство Валентина меня не только спасает от покушения, но и компрометирует. Но мне было все равно. Сиреневый туман кружил голову, я понимала, нет, чувствовала, что вспять уже не повернуть, и ждала. А Валентин уберег меня тогда, и как он был прав! Долгая и счастливая любовь не должна начинаться с банальной командировки. Тривиальности в наших отношениях нет и сейчас.

Несколько дней пролетают быстро – и вот прощальный прием. После торжественного ужина – маленький концерт и бал. Важный болгарский чиновник приглашает меня на танец. Фалин танцует с другой женщиной. На некоторое время мы разлучаемся – Валентин и Нина. Однако оба потихоньку не без ревности поглядываем друг на друга.

Бал в разгаре, ярко горят хрустальные люстры, блестят мраморные полы, на лицах – возбужденные улыбки. Наконец он приглашает меня на танец. Я кладу руку на его плечо, поднимаю ему навстречу голову (ведь он намного выше меня), вижу его лицо в сиянии света. Он улыбается мне одной. Мы все понимаем, не сказав ни слова. Больше ничего и никого не существует.

Как во сне вернулась я домой. Валентин проводил меня до двери. По дороге в машине взял в свою большую красивую, с длинными пальцами руку мою маленькую ладонь. С того самого вечера мы ездим в машине рука в руке. И это прекрасно.

Взглянув на меня, мама все поняла. Потом она призналась, что у нее тоскливо сжалось сердце. Конечно, блестящая партия, но едва ли осуществимая. А другой судьбы она дочери не желала.

Валентина же по возвращении ожидали новые семейные неприятности. Работа не давала удовлетворения. Жить все больше становилось в тягость.

Утром он пригласил меня к себе в кабинет. Взяв, как обычно, блокнот, я вошла к нему. Несколько слов о поездке и вдруг, как бы невзначай, вопрос:

– Нина, что бы вы делали, если бы меня не стало?

Я не понимаю, еще не проснулась от болгарского сна, мысли путаются, наконец складываются в одну, страшную: он болен, я его потеряю. Глаза застилает туман. Валентин продолжает что-то говорить, я не очень хорошо слышу, наклоняю голову, пытаясь скрыть слезы, но их уже не скроешь.

– Нина, что с вами? Вы меня любите?

Более необычное признание в любви мне не знакомо.

Так он остался жить! Но я этого еще не знала.

Когда впоследствии кто-либо, включая и бывшую жену, пытался сказать обо мне нечто нелицеприятное, Валентин неизменно круто обрывал:

– Эту женщину не трогать! Ей я обязан жизнью!

Почему он расстался с первой женой? Кто захочет бросить в него камень, пусть подумает вот о чем.

В 1971 году она тяжело заболела, была на краю гибели. Переговоры вокруг Берлина шли тем временем полным ходом. Никто не мог заменить Фалина ни там, ни здесь.

Здесь потому, что обязанностью мужа было сделать все от него зависящее для спасения жены. После неудачной операции с тяжелыми последствиями безотлагательно требовались все новые и новые лекарства, доставку которых Валентин организовал со всего света. Бесконечные консилиумы проводились с обязательным его участием: он знал особенности организма больной. К его рекомендациям прислушивались.

Там потому, что неизвестно еще, кому по плечу была такая ноша: требовалось идти впереди времени и, несмотря на пропаганду, которая во всех странах пользовалась и пользуется одними приемами, представить себе, каким должно быть лучшее будущее.

Итак, он стоял перед выбором и нашел свой выход. Утром летел в Берлин, проводил там деловые встречи, вечером возвращался в Москву, в больницу, к жене. Через день-другой все повторялось сначала. Москва – Берлин, Берлин – Москва. Так в течение полутора месяцев. Бортпроводницы уже знали его, приветствовали как старого знакомого. В больнице также привыкли к его присутствию. А когда выписывали жену, врачи больше опасались за здоровье мужа.

И после этого услышать:

– Вы все хотели моей смерти.

– И я?

– И ты.

Подобные дикие сцены в различных вариациях повторялись с тупым упорством и незавидной регулярностью. Разрыв становился неминуем.

Но я отвлеклась. Вскоре после столь оригинального объяснения Валентин принес мне пластинку – подарок ему от Вана Клиберна:

– Если хочешь меня понять, послушай это.

Едва дождавшись окончания рабочего дня, побежала домой. Вечером, закрывшись в комнате, в сумерках слушала музыку Бетховена. Слушала не ушами – сердцем. Плакала. Смотрела на икону Владимирской Божьей Матери, которой нас благословил Валин знакомый, Михаил Михайлович Успенский, племянник писателей Глеба и Николая Успенских. Впервые молилась за Валентина. Как умела. Самые разные оттенки переживаний откликались в моем сердце. Здесь он радуется, а тут тревога. Что его тревожит? А вот – глубокая, философская печаль. Да такая, что тоска сжимает грудь… Но что это? Робкие, нерешительные всплески торжества? Да, конечно, он торжествует! Ликующая музыка нарастает лавинообразно, рвется из динамиков в мир! Что это могло значить? А это была наша встреча.

Так, еще не зная примечательной истории этого человека, я приоткрыла в нее дверь. Спасибо Бетховену. Старую, порядком заигранную пластинку мы бережем как дорогую реликвию. И мне до сих пор кажется, что лучше Клиберна никто не исполняет этот концерт.

Светлый и одновременно драматический период начался в нашей жизни с наступлением 1980 года. Вернувшись однажды из краткой командировки, Валентин не застал меня на работе: я простудилась. Позвонил по телефону, спросил, можно ли меня навестить.

Что тут началось! Наша маленькая квартирка всегда содержалась в порядке. Но ведь такого гостя она еще не видела! Мы с мамой суетливо вытирали и без того чистую мебель, своим волнением заразили даже всегда спокойного, мудрого дедушку. Да еще надо было скрыть следы насморка.

К моменту, когда пришел Валентин, все было готово: горячий чайник посапывает на плите, стол сервирован остатками старинной английской посуды, чуть дымится еще теплый пирог. Мы, наконец успокоившиеся, идем открывать дверь.

За чаем Валентин молча протягивает мне маленькую коробочку. Он не знает, как я отнесусь к его подарку, – я просила его не привносить в наши отношения ничего материального. Спустя годы я лучше понимаю это вечное желание любящего мужчины – осыпать свою любимую подарками (не важно, золото это, или простой металл, или цветы). Со смешанными чувствами я открываю коробочку, глаза загораются, кровь приливает к щекам – маленькие золотые серьги блестят на белом бархате. Нет слов. Молча показываю сережки маме, она укоризненно качает головой:

– Валентин Михайлович, очень вас прошу, не балуйте мою дочь.

Полтора года спустя, на работе, я сняла эти серьги, чтобы промыть их специальным составом, который принесла моя коллега. Наливаю его в стакан, разбавляю водой, опускаю туда сережки. Мое внимание кто-то отвлекает, я ставлю стакан на стол. И надо же такому случиться: другая сотрудница, решив, что это ее стакан, выливает из него воду в раковину, а вместе с ней – подарок Валентина. Я успеваю схватить одну серьгу, другая уплывает от меня.

В отчаянии звоню мужу:

– Случилось несчастье!

Узнав, в чем дело, он облегченно смеется.

Потребовалось время, чтобы я поняла: нельзя его так пугать. Моя коллега, более сообразительная в такой момент, вызывает слесаря. Он готов помочь, но:

– Сколько заплатите?

– Сколько хотите!

Держа в руке мое сокровище, безжалостно произносит:

– Десять рублей (по тем временам существенно).

Под возмущенные взгляды и знаки подруги я совершаю обмен.

После этого визита Валентин пришел к нам снова, потом еще – и закрутилось-завертелось. Мама и дедушка вели себя с предельной деликатностью. Нередко мама помогала мне приготовить ужин на двоих, сама же уходила к сестре, что жила по соседству, предварительно накормив дедушку. А дедушка, обычно такой хлебосольный, отказался от приглашения своих гостей.

Гостеприимство было у него в крови. В пору, когда все были живы, в его доме за обеденным столом почти каждодневно собиралась большая семья: он с женой, четверо детей и обязательно еще один-два человека. А ведь в доме не было не только горячей воды, но долгое время плиту заменяла керосинка!

Мама с уважением и любовью вспоминает, как моя трудолюбивая бабушка, в детстве и юности не ведавшая особых забот, бесконечно готовила, стирала, гладила, штопала, а перед сном, далеко за полночь, обязательно читала. К сожалению, бабушка ушла из жизни в пятьдесят четыре года. Я помню скорее ее образ, чем конкретное живое лицо, но это одно из лучших воспоминаний моего детства.

Вернемся, однако, в зиму 1980 года. Судьбе было угодно, чтобы каждый из нас, измерив своей мерой, разумеется, ее строптивость, понял, что жизнь без другого невозможна. Радостным было открытие схожести привязанностей, симпатий, взглядов.

– Кого из композиторов ты больше любишь?

– Бетховена, а ты?

– Моцарта и Бетховена. А что у Бетховена?

– Трудно сказать, быть может, «Эгмонта».

– Возможно, а еще Девятую симфонию. А кто твой любимый художник?

– Леонардо да Винчи.

– А мне больше говорит Микеланджело.

Тут я должна возблагодарить родителей: они привили мне тягу к искусству. Особенно много занимался со мной отец. Он дарил мне пластинки с записью классических опер, водил в музеи, рассказывал о художниках, а когда я подросла, читал вслух «Илиаду» и «Одиссею».

Первым ярким впечатлением такого рода было посещение Ленинградского Эрмитажа. Похоже, я была еще слишком мала, потому что из огромного дворца, заполненного шедеврами, хорошо запомнила только мраморный Павильонный зал. Кто бывал в Эрмитаже, наверное, согласится со мной – это одно из лучших творений архитектора Штакеншнайдера.

Хрустальные барочные люстры, бахчисарайские фонтаны, изящные с золочеными капителями белые колонны, поддерживающие галерею, на которую ведет маленькая мраморная лестница в стене. Эта лестница сводила меня с ума. Вход туда для посетителей был запрещен. Я подолгу смотрела на ступеньки, ведущие вверх, представляя, «какая счастливая была царица, что могла по ним подняться».

Когда мы после свадьбы отправились в Ленинград, мой муж одарил меня этим счастьем. Его добрым знакомым был тогдашний директор Эрмитажа Б.Б. Пиотровский, который несколько раз, к неудовольствию генеральных секретарей, предлагал сделать Фалина своим преемником. Мы наносили визит Борису Борисовичу, как правило, в понедельник, когда дворец для посещения закрыт и директору проще было распорядиться своим временем.

Зная о моей детской мечте, муж провел меня в Павильонный зал. Попросил разрешения подняться по заветной лестнице. Вступаю на нее с мыслью, что этим чудом я обязана своему Валентину. Никто другой не мог бы сделать этого для меня.

И снова 1980 год. С нетерпением мы ждали конца недели – он принадлежал только нам двоим. Вечером в пятницу вместе выходили из здания. Валентин, как первый заместитель заведующего отделом ЦК, мог пользоваться машиной. Водитель отвозил нас ко мне домой… В воскресенье вечером мы расставались – до утра.

Однажды в понедельник к нему заходит важная персона:

– Мы разыскивали вас вчера, а вы, оказывается, были… (называет мой адрес).

– Да, я бываю там каждую неделю. Это очень серьезно. И хочу, чтобы была ясность. Если Нину уволят, я немедленно подаю в отставку.

Это Валентин неизменно повторял, уезжая в командировку, ибо в практику вошло творить расправу, когда некому вступиться. Скверные методы, они применялись к сотрудникам всех рангов. Не исключая и президента. Изменилось ли что-нибудь сейчас? Хотелось бы надеяться.

Спасибо тебе, муж мой. Твоя твердость, выраженная в столь недвусмысленной форме, уберегла не одного человека.

Много лет спустя, во времена неудавшейся перестройки, муж защитил аналогичным образом тогдашнего главного редактора газеты «Московские новости», который подчинялся Фалину как главе АПН. В нашей не шикарной, скажем, квартире на Краснопролетарской улице, в которую он перебрался из своих апартаментов перед тем, как мы поженились, зазвонил телефон. Один из членов политбюро гневался по поводу материала в газете и сообщил, что Егора Яковлева намерены снять с поста главного редактора. Речь шла о «своевольном» прощальном слове Виктору Некрасову, писателю, умершему на чужбине. И тут я услышала хорошо знакомую мне фразу:

– Если его уволят, я подаю в отставку.

Егора Яковлева пропесочили на Старой площади, но из газеты не убрали.

А совсем недавно, вскоре после разгона ЦК, к Валентину подошел редактор многотиражной газеты «Аргументы и факты» В. Старков и сообщил следующее: он поручил собрать на мужа досье, в частности «разобраться» в его выступлениях на страницах газеты «Известия». И, предвкушая удовольствие, которое его ждет, добавил:

– Ну теперь-то мы о вас напишем! Вы поверили мне, когда меня защищали, а я всех вас водил за нос.

Старкова я впервые встретила на приеме во французском посольстве. Тогда муж и рассказал мне, как отстоял его на секретариате ЦК. Какой короткой и неблагодарной бывает память!

Летом 1980 года по случаю Олимпийских игр для московской элиты давали концерт в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина. В стенах дворца, построенного в начале века архитектором Клейном по инициативе и при деятельном участии историка И. Цветаева, отца знаменитой русской поэтессы, звучала музыка. Это была удача. Она породила идею проведения ставших украшением культурной жизни столицы Декабрьских музыкальных вечеров, неизменными вдохновителями которых были неповторимый Святослав Рихтер и директор музея Ирина Антонова.

В тот теплый летний вечер мне предстояло впервые выйти в свет в сопровождении Фалина. Слухи о нашем романе уже распространились по Москве, но меня в лицо еще не знали.

Боже, поддержи и наставь! Что выбрать из моего не слишком разнообразного гардероба? Ведь встречают по одежке. Остановилась на очень простом элегантном платье, плотно облегающем фигуру. Его подарил мне Валентин. Им же подаренная со словами, от которых разливался жар, золотая цепочка и маленькие золотые серьги. Черные туфли на высоченной шпильке – я готова.

Оказывается, переживала не я одна – он тоже. Мы бросали вызов обществу, где чиновники высокого ранга не имели права на личную жизнь. Точнее, имели, но втихую, украдкой, так, чтобы комар носа не подточил. Это не для нас. Любовь, выбравшая нас из множества мужчин и женщин и осенившая своей благодатью, не хотела таиться.

Мы заняли кресла в первом ряду. Стройная череда коринфских колонн, голубая в золотом роспись карниза, музыка в исполнении Рихтера – все как нельзя лучше перекликалось с моим радостным волнением. Не знаю, удалось ли мне его скрыть. Наверное, лишь отчасти, хотя еще в детстве, в хореографическом кружке, я усвоила одну науку: как бы трудно ни было, на лице это не должно отражаться.

После концерта И. Антонова пригласила нас в свой директорский кабинет на бокал шампанского. Переступаем порог – все глаза устремляются на нас. Опять испытание! Валентин представляет меня присутствующим (там было человек десять). Среди других я запомнила прежде всего торжественного Рихтера (кто же его не знает!) и его на редкость милую, словно из XIX века, жену.

Таких женщин в России почти не осталось. Блистательная выпускница Московской консерватории, Нина Дорлиак была обладательницей дивного колоратурного сопрано. Ее голос очень любил мой отец. Когда впоследствии я встречалась с Ниной Львовной, воспоминания о нем неизменно возникали в моем сердце. Приветливость певицы, без лишних условностей принявшей меня, придала уверенности.

Несколько фраз, глоток шампанского – и мы прощаемся. Уф! Первый бой выдержали! Потом было много боев, еще больше разговоров. Мы дали свету пищу, и надолго. На одном из концертов уже через год-два после свадьбы, отстав от мужа на несколько шагов, я вдруг услышала шепот: «Фалин! А где его жена? Хочу посмотреть на его жену». Теперь это было не страшно.

Однажды Валентин приехал за мной на собственной машине. Я увидела его в окно. Большой черный «мерседес» въехал во двор, вызвав неуемное любопытство мальчишек. В то время в Москве, а тем более в других городах, машины иностранного производства встречались не слишком часто. Он купил ее в свое боннское время, отличную, хотя и не новую машину.

Мы начали путешествовать. Побывали в Ярославле и Ростове Великом, Суздале и Владимире, Новгороде и Туле, других памятных местах. Выезжали рано утром, взяв с собой провизию. Без продуктов путешествовать нельзя – есть риск остаться голодным. Где-нибудь в красивом месте подальше от шоссе мы делали привал. Короткий отдых – и снова в путь. А он не близкий: четыре-пять, иногда больше часов в одну сторону. Поздно вечером, уже в темноте, возвращались домой.

Однажды Валентину показалось, что за нами ведется наблюдение из другой машины. Впрочем, помимо специальных служб, интерес могли проявлять просто любопытные, а то и личности с криминальными наклонностями. Как в 1986 году вблизи Нового Иерусалима, когда нашу машину более часа досматривал старшина дорожной милиции, промышлявший, как выяснилось позднее, шантажом «подозрительных» путешественников.

В тот раз мы направлялись к Куликову полю – символу победы русского оружия и духа над татаро-монгольскими завоевателями. Такое святое место, где люди осознают себя как нацию, есть, я полагаю, у каждого народа. К этому полю пролегал наш первый маршрут.

Машина, следовавшая за нами, была заметна на почти пустынном шоссе. Увидев невдалеке березовую рощу, мы свернули на проселочную дорогу. Еще метров двести – и оказались в сказочном лесу белых берез. Здесь остановились, решив, что лучшего места для отдыха не найти. Наши преследователи замедлили было движение, но потом, возможно не желая раскрывать себя, исчезли за ближайшим поворотом.

К месту исторического сражения мы подъехали под вечер. Серьезные разочарования ожидали нас. Мало того что нет ни одного дорожного знака, указывающего к Куликову полю путь, не каждый житель в округе знает о его существовании. Как будто и не полегли здесь русские воины, отстаивавшие свое право на свободу. А на краю зеленого поля, где покоится прах погибших предков, – свиноферма. Другого места на широких российских просторах не нашли. Как тяжело больно наше общество!

Все лето мы колесили по средней полосе России. Наш верный конь справлялся со своей задачей. И Валентин хорошо водит машину, не один десяток лет он за рулем. Мне надежно с ним и спокойно.

А осенью прошлого (1991) года мы машину разбили, попав в цепочку других, резко остановившихся из-за неожиданно выбежавшего пешехода. Много хлопот выпало другу, взявшемуся в наше отсутствие (мы уезжали в Берлин, где мужа оперировали) улаживать конфликт с осетинской мафией, которой принадлежала одна из пострадавших машин. Женя, русский богатырь, его можно было бы назвать Иваном-царевичем, слышал в свой адрес даже угрозы, но, в отличие от милиции, не перешел на роль стороннего созерцателя.

30 марта 1981 года умер дедушка. До нашей свадьбы он не дожил чуть больше двух с половиной месяцев. За день, вернее, за несколько часов до кончины мы навестили его в больнице. Я успела ему сказать, что Валентин официально расстался с женой и вскоре мы вступим в брак. В ответ услышала:

– Я очень, очень рад, дочка.

Дочками мы с мамой были для него обе.

В прошлом, 1991 году в этот день мы были втроем. По традиции молча выпили в память о дедушке вина. Долго с грустью и добром вспоминали его. На мгновение мне показалось, что тень его где-то рядом, что он слышит нас, что он доволен.

Свадьба наша, естественно, была скромной. Приглашенных – всего семь человек. Как из этих семи в Москве в Ленинграде сделали двести, из нешумного застолья – звонкий пир, не знаю. Во всяком случае, наша знакомая именно так со смехом рассказывала об отклике на наше бракосочетание.

24 июня 1981 года стояла жара – плюс 35 градусов. Муж шутя сказал моей маме:

– Дочь выходит замуж – даже небесам жарко.

Среда. В ЗАГСе тишина. Ни торжественного марша Мендельсона, ни нарядных невест, ни шумных поздравлений, ни цветов. Нет, были цветы! Мой пылающий бордовым пламенем букет роз в тон платья (с тех пор каждый год в день нашего праздника мой муж дарит мне такие же). К ним прибавились цветы, принесенные друзьями и родственниками. Посредине небольшого зала на полу, олицетворяя фонтан слез, – металлическая миска, куда с потолка капает вода. Похоже, выше этажом была авария, и мы застали ее последствия. Под этот аккомпанемент мы и расписались. Кап, кап, кап…

Наша свадьба. 24 июня 1981 г.

Мрачная женщина, сумрачно пробормотав стандартное поздравление, добавила:

– Не приходите к нам разводиться.

Напутствуемые таким образом, мы поспешили к выходу.

Валя в июне 1981 г.

Ему было пятьдесят пять лет, мне – двадцать пять. Представляя меня знакомым, он сказал:

– У Ниночки один недостаток: ей двадцать пять лет. Но этот недостаток с годами проходит.

Друзья от души пожелали нам счастья, и мы счастливы до сих пор. Жена мужу, а муж жене посланы Всевышним в радости и в печали. Мы твердо верим в это, и вера придает обоим силы.

Не скажу, что все сразу у нас с Валентином стало гладко. Нужно было менять образ жизни, а отчасти и характер, приноравливать привычки. Случалось, не находили общего языка. Но никогда мы не позволили себе крупных размолвок или, тем более, скандалов. Вспоминая прошедшие десять лет, муж сказал:

– А ведь мы с тобой ни разу серьезно не ссорились.

Как быстролетно время! В прошлом году мы отметили десятилетний юбилей. Десять лет – как один день, как чудесный сон. В нашей новой, наконец-то просторной квартире, в которой мы поселились в 1989 году, мы одни. Мама уехала к приятельнице, попросив всех возможных визитеров нас не беспокоить. Нарядно, как на самый большой праздник, сервирован стол. Цветы, свечи, музыка. Мы танцуем, нам хорошо вдвоем…

Это событие было последней радостью в 1991 году. Августовская попытка государственного переворота имела драматические последствия для нашей семьи.

Не всем женитьба Валентина пришлась по душе. Меньше чем через месяц после свадьбы мы поехали в дом отдыха. Нас встретило там не только любопытство. Некоторые засудачили:

– Ходит с девчонкой за руку.

Особенно разбрюзжалась группка безрадостно-благополучных женщин. Непослушных надо наказать, чтобы другим было неповадно.

7 ноября 1981 года по случаю государственного праздника правительство устраивало официальный прием в Кремле. Это давало быстрый и удобный способ оповестить мир о том, что мы – супруги, и ввести меня в обширный круг знакомств мужа. В самом деле, на ноябрьский прием приглашались различные представители общества: ученые, артисты, писатели, духовенство, космонавты, конструкторы, политики, военные, журналисты, представители дипломатического корпуса. Только успевай здороваться и отвечать на приветствия.

В назначенный час к дворцу подъезжали машины (те, что ниже рангом, оставались за территорией Кремля – мы испытали и то и другое), выпуская из чрева нарядных приглашенных. Они собирались на разных этажах в ожидании начала официальной церемонии. Гудела оживленная толпа, пары переходили от одного кружка к другому, поздравляя с праздником.

Валентина хорошо знали: здесь было много его коллег и знакомых. Красивые и не очень дамы чуть ревностно поглядывают друг на друга. Допускались платья разной длины, так как строгого предписания не было. Единственное, чего я не видела никогда, – это смокингов. Думаю, что большинство, наверное, и не сумело бы их носить. Я вспоминаю роман «Белая гвардия» М. Булгакова. Неловкий Лариосик завидовал другому герою (Мышлаевскому), потому что тот словно родился во фраке, а этот молодой человек не знал, какое к фраку сделать лицо.

Наконец, движение принимает общее направление. Все устремляются на верхний этаж, где музыкой и цветами приветствует гостей банкетный зал. Тогда и позже не раз я наблюдала одну и ту же картину: многие стремились занять место ближе к столу, за которым располагалось руководство, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Затем возникала длинная очередь желающих приложиться, так сказать, к ручке.

Никогда я не видела на лице Валентина этого раболепствующего выражения. Ни разу он не пытался «напомнить о себе».

Я последовала за мужем. Вместе с некоторыми своими товарищами он выбрал стол в центре зала (хитрый маневр: не слишком близко, но и не на задворках).

После официального поздравления генерального секретаря, в последующие годы президента, внимание некоторое время поглощено едой. Деликатесы как бы говорят: «Съешь меня, съешь меня». Быстро пустеют бутылки с водкой и коньяком, сухое вино пользуется меньшим успехом, а минеральную воду пьет вроде бы только мой муж. Где-то минут через сорок начиналось хождение с бокалом в руке от одного стола к другому.

Одна из старых барских привычек – приглашать на пиры артистов для ублажения слуха и глаза. В то время как они выступали, гости шумно беседовали, запивая разговоры вином. Я всегда ощущала неловкость, прежде всего за тех, кто находился по эту сторону рампы.

Ведь музыкантам сложно отказаться от приглашения в Кремль: от согласия или отказа порой зависела дальнейшая творческая судьба. И такое, в сущности, презрение к их таланту и труду. Оно не может не унижать, главным образом, слушателей.

Ноябрьский прием в Кремле. 1981 г.

Новичков, подобных мне, этот огромный зал, полный знаменитостей, несколько ошеломляет, светская болтовня приводит в смущение, язык прилипает к небу, я боюсь оторваться от мужа. Но знакомые Валентина относятся ко мне спокойно-доброжелательно. Многие выказывают искреннюю радость в связи с переменами в его судьбе. Уходя, я уже не кажусь себе испуганным воробьем.

Валентин практически никогда не посвящал меня в свои служебные дела. Возможно, в силу принятых условностей или не желая меня волновать. Это огорчало и порой даже обижало меня. Мне так хотелось помочь ему, видя, как гнетут его тревоги и предчувствия. Отчасти, однако, я сама была в этом виновата.

В один из весенних дней 1982 года муж пришел с работы очень мрачный. Устало опустился на стул, прислонился головой к стене. Обычно хорошо владеющий собой, он не сумел скрыть выражения безысходности на лице:

– Не могу больше, не могу это вынести. С такими людьми ничего у нас не получится.

Не ведая еще, какие интриги уготованы на политической кухне, я не знала, как его поддержать. Стала уговаривать потерпеть, четыре года до пенсии пролетят быстро, а потом можно будет заняться любимыми делами. Словом, знакомый прием: сейчас плохо, зато потом…

Покивав головой и не желая спорить, Валентин прекратил разговор.

Прошло не меньше семи-восьми лет совместной жизни, прежде чем мой муж, очевидно решив, что я повзрослела и могу понять его, в состоянии стать его настоящим единомышленником, чуть приподнял завесу.

О том, что портятся отношения с М. Горбачевым, что он вследствие этого готовил почву для ухода на научную или дипломатическую работу, может быть, в Австрию, я узнала не от Валентина. Не раз заводила с ним разговор на эту тему, с нескольких заходов пытаясь вызвать его на откровенность. То, что мне довелось услышать, сильно встревожило. Открытый в первые годы для критики и доброго совета, М. Горбачев, оказывается, постепенно становился нетерпимым и обидчивым. А это навлекало на моего мужа серьезные неприятности, потому что он говорил не то, что от него хотели услышать, а то, что считал необходимым сказать он сам. Ясно было – так долго продолжаться не может. С тех пор моим большим желанием стало, чтобы муж подал в отставку.

Сейчас мы – настоящие товарищи. Общие несчастья больше, чем радость, сплотили нас.

В ноябре 1982 года умер Л. Брежнев. К власти пришел Ю. Андропов. Король умер – да здравствует король! К слову сказать, с тех пор мало что изменилось. Стремление вычислить, на кого сделать ставку, заверения в верности, подсиживание. Как это мерзко и неинтересно!

Чиновничья Москва походила на разбуженный улей. Вновь поползли слухи. Не остался без внимания и Валентин. Его то отправляли послом во Францию, то ставили во главе комитета по телевидению. Кончилось все совсем иначе.

Без объявления причин мужу сообщили о переводе на другую работу. Подобрана и должность – первый заместитель председателя Гостелерадио. Не удосужились только спросить его самого об этом. В который уже раз ему пришлось бороться за собственное человеческое достоинство! Состоялось крупное объяснение с генеральным секретарем, которое, думаю, Андропов не простил ему до конца своей жизни. Это было беспрецедентно, невиданно – бросить первому человеку:

– Вы не царь, а я не раб! Вы решаете, подхожу ли я для работы в ЦК или нет, но что делать мне вне ЦК, я буду определять сам.

Результатом этого разговора явилось то, что мужу пришлось осваивать новую специальность – политобозревателя в газете «Известия». Мало, правда, кто знал, что это был его собственный выбор:

– Я хочу, чтобы у меня был минимум начальников и не было вообще подчиненных.

Еще две недели он ходил на работу в ЦК, но это была лишь формальность. На Старой площади дел у него уже не было.

И опять поползли слухи, догадки. Одни утверждали, что Валентин наказан за молодую жену, другие припомнили, что сын бывшей жены не вернулся из Австрии, третьи хотели думать, что это расплата за его коллекцию. Действительно, специальная комиссия, как выяснилось позже, расследовала, в частности, законным ли путем приобретены те отличные предметы искусства, на которые было положено столько сил, средств, труда. Слава богу, выяснили. Однако не знали они ни тогда, ни теперь, что, увлекшись собирательством в студенческие годы, Валентин отказывал себе в одежде, проходив в одном костюме пять институтских лет, экономил на транспорте и даже еде ради понравившейся ему книги по искусству или рисунка.

Искусство – первая и на всю жизнь страсть Валентина. Она входила в него постепенно. Самым ранним впечатлением было соприкосновение с двумя картинами, висевшими в доме, которые, когда понадобились деньги, мать отнесла в комиссионный магазин. Валентин был тогда слишком мал, чтобы иметь право голоса, но долго переживал утрату.

Дом отдыха, где семья регулярно проводила конец недели, находился в бывшей усадьбе текстильного фабриканта Саввы Морозова. Интерьер дома украшала старинная мебель, живопись, предметы декоративно-прикладного искусства. Ребенок впитывал в себя эту красоту. Потребность в ней стала вскоре частью его жизни.

Когда мальчик подрос и стал более самостоятельным, частенько наведывался в комиссионный магазин на Арбате, который еще помнит картины Левитана, Репина или Рейсдаля, Ахенбаха, даже Бонингтона. А поступив в институт, перечитал в библиотеке все книги по истории культуры.

Наконец настал день, положивший начало коллекционированию. Получив стипендию, Валентин зашел по привычке в комиссионку. Внимание привлек этюд Андрея Шильдера, продававшийся по вполне доступной цене. Не удержался, купил. Надо же, какое совпадение! П. Третьяков начинал свою коллекцию тоже с Шильдера, правда, Николая.

В то время в Москве почти за бесценок можно было купить уникальные произведения. Они продавались не только в специализированных магазинах, но даже на рынках при распродаже случайных вещей. Страна переживала бум модернизации, старинная обстановка квартир считалась мещанством. Население стремилось избавиться от нее, заменяя стандартной, современной. Таким образом, многие дома были похожи друг на друга, как одежда детей в интернате.

Следующим приобретением стал крайне редкий рисунок Федора Васильева. Круг интересов расширялся, распространяясь на фарфор, бронзу, камеи, мебель и т. д. Собирательство было учебой, не раз Валентин покупал фальшаки. В их число попали несколько картин и довольно большое количество резных камней, распознать которые было особенно трудно. Наглядное подтверждение тому, как поучительны уроки, извлекаемые из собственных ошибок.

С «Известиями» связана очень хорошая глава нашей жизни. Валентин вернулся к работе над диссертацией, начало которой было положено еще в середине 50-х годов. Почему такая длинная пауза? Да потому, что при 12—14-часовом рабочем дне на науку не оставалось ни сил, ни времени. А лепить из имевшихся в изобилии под рукой служебных бумаг некий ученый труд он считал неприличным. Не великий секрет: получение ученой степени или звания нередко было следствием занимаемой должности, а не наоборот. Без всякой пользы для дела.

Муж проштудировал горы книг, массу документов, русских и зарубежных. По памяти мог дать любую справку, касающуюся военного и послевоенного периода международных отношений. По вечерам Валентин раскладывал на обеденном столе записки, справочники, книги и писал, писал, писал. Потом к работе подключилась я, стала печатать варианты его диссертации на машинке.

Это было действительно счастливое время. Общая цель сблизила нас еще теснее.

Деньги не играли для нас слишком большой роли. Хотя Валентин зарабатывал публикациями в среднем 800 рублей в месяц (по тем временам прилично), мог бы иметь гораздо большие доходы, как его коллеги. Но в центре внимания – наука, ей подчинялся распорядок.

Слава? Известность? Почет? Его известность в другом. В глубоких знаниях в самых разнообразных областях: история, искусство, техника. Конечно, больше всего в первых двух. Эту копилку знаний обогащали ученые, писатели, искусствоведы, музыканты, врачи, коллекционеры. Многие из них побывали в нашем доме, и я видела, что беседы вызывали интерес обеих сторон. Целое собрание книг и пластинок с дарственными надписями авторов и исполнителей хранится в нашем доме.

Пануля помогает писать книгу

Не могу не сказать и о немецких хороших знакомых и настоящих друзьях. Этот солидный капитал Валентин приобрел, работая в Бонне послом. Всех не перечислишь, назову только четыре имени: Марион фон Денхоф, Рудольф Аугштайн, Эгон Бар, Берндт Гретен (мужчины – по алфавиту). Друзья в каждый переломный момент проявляли искреннее внимание к нашей жизни. Мы благодарны им за то, что дружбу они не ставили в зависимость от конъюнктуры и высоты ступенек на служебной лестнице. Эта дружба – его почет!

В пору своего влияния – до и после работы в «Известиях» – муж старался быть полезным тем, кто нуждался в его помощи. Она могла заключаться в житейских мелочах (организовать врачебную консультацию, купить лекарство, достать к сроку билет на самолет и т. д.). Но нередко неподдельное участие, осознание того, что «если не я – то кто же», поглощало много нервов, времени, сил, заставляя пробивать бюрократическую стену.

Через годы эта помощь обернулась нам добром. В трудную осень 1991 года друзья поддерживали нас своей верой. Они звонили из Москвы и Ленинграда, разыскивали нас из-за границы. Искали, зная, что наш телефон прослушивался! Никогда не забуду разговор с вдовой Евгения Мравинского. Она звонила из Ленинграда:

– Передайте ему, что он – олицетворение чести, наша гордость, что мы все его очень любим и сумма нашей любви не даст ему погибнуть.

Спасибо, Александра Михайловна.

Я встречалась с ней всего однажды, когда она с Евгением Александровичем после концерта в 1982 году пришла к нам в гости (о концерте стоит рассказать отдельно). Она – первая флейта в его оркестре. Доброе, симпатичное лицо, гладко зачесанные волосы, неброский дорогой костюм – словом, облик женщины, которая не пытается за внешней эффектностью скрыть отсутствие природного ума и врожденной интеллигентности.

Наша маленькая собачка, проявляя к гостье особое расположение, облизала ей руки и принялась на свой лад укладывать ее прическу. Александра Михайловна со смехом приняла собачье объяснение в любви.

За ужином – неторопливая беседа, полная доверительности и взаимопонимания, философской возвышенности. А спокойствию предшествовали весьма бурные события.

Незадолго до концерта в Москве Е. Мравинский позвонил мужу на службу:

– У меня есть две возможности: либо вы меня примете, либо я покончу с собой.

– Евгений Александрович, у вас есть только одна возможность: мы встречаемся с вами в любое удобное для вас время. Если вам сложно выбраться сюда, я приеду к вам в Ленинград.

И тут пожилой маэстро поведал мужу о новых напастях. Его неувядающая слава раздражала. Особенно суетились люди, глядевшие на искусство как мышь на крупу. Ленинградские руководители управления культуры переманивали музыкантов из прославленного оркестра в другой, рассчитывая не столько поднять уровень последнего, сколько нанести урон детищу Е. Мравинского. В ход пускались недостойные методы: обещали предоставить квартиру, повысить зарплату, присвоить звание, в чем отказывали оркестрантам Мравинского. Самого же дирижера ставили, как водится, перед свершившимся фактом, приурочивая наибольшие гнусности к зарубежным или внутрисоюзным гастролям филармонического оркестра. Так и концерт в Москве оказался под угрозой срыва.

По уже не однажды пройденному пути (сколько раз он еще его пройдет!) Валентин начинает действовать. Звонки по правительственной связи одному, другому, третьему. Попытки убедить, что Мравинский (Рихтер, Пиотровский… можно подставлять и другие известные на весь мир имена) у нас один, что он – наше национальное достояние, что за границей он был бы взлелеян, но, к счастью, живет у нас и т. д. Наконец, относительная удача: договорились, что вопрос о перемещении оркестрантов будет решаться не в обход, а вместе и по согласованию с маэстро.

Итак, концерт. Он был, увы, последним в Москве. По обыкновению, мне пришлось ехать на него одной. Муж задерживался на работе, но обещал приехать к началу.

Редко я видела столько страждущих перед Большим залом Консерватории. Неведомо, какими путями они проникали в само здание – мест было явно меньше, чем вошедших в зал. Билетерши ловили зайцев, а те, занимая первое попавшееся свободное место, пытались слиться с публикой. Совсем молодой курсант, увидев рядом со мной пустующее кресло, умоляющим голосом уговаривал меня разрешить ему сесть:

– Я тут же освобожу его, когда ваш муж придет. Это только на время, иначе меня выведут из зала.

С третьим звонком я сдалась. Валентин не пришел. Праздник померк. А я так готовилась к этому вечеру: ведь это счастье – рядом с любимым слушать прекрасную музыку. Надела строгое вечернее платье оливкового цвета, обувь цвета старой бронзы. Во мне самой звучала музыка. Словом, все соответствовало, но… Валя не пришел.

Публика была особенно торжественна. Ведь происходило нечто очень значительное. Оркестр исполнял сцены из балета «Щелкунчик» П.И. Чайковского (дома у нас есть эта пластинка. Мы купили ее позже в память о маэстро и том вечере). Казалось, со сцены к слушателям обращался один живой организм, одна душа, один мозг. И над всем – гений Мравинского.

И вот – заключительная, самая красивая часть. Не сомневаюсь, что сердца просветлели, раскрылись навстречу музыке. В этот момент в директорской ложе (в зал не пускают) промелькнула голова Валентина! И мне кажется, что я лечу туда, где в балете парят над сценой, поддерживаемые множеством рук, Маша и Щелкунчик-принц.

Курсант благодарит меня:

– Вот видите, он не пришел.

– Пришел!

Возвращаясь к диссертации, скажу, что за три года муж написал их две: кандидатскую и докторскую. Работа над последней была завершена в два часа ночи. Наутро надлежало сдать ее на прочтение и ехать прямым ходом в санаторий. Самое время отдохнуть: напряженный труд выжал из нас все соки.

В доме отдыха нас ждал двухместный номер. Нечто лучшее уже не полагалось по служебному положению. Это, однако, не слишком смущало. Мы наслаждались покоем, воздухом и друг другом.

Близился к концу 1985 год. Нежданно-негаданно – звонок из секретариата Э. Шеварднадзе:

– Министр хотел бы с вами встретиться.

Более чем сдержанно муж ответил, что вопросов к Э. Шеварднадзе у него нет, что он в отпуске, у него нет машины и приехать он не сможет.

Машину прислали. Я напутствовала его словами, что сейчас время перемен и возвращение в активную политику означало бы конец спекуляциям вокруг нашего имени. Никогда себе этого не прощу.

Предложение Шеварднадзе не устроило мужа: восстановления чести без оговорок не получалось, вследствие, как намекнул министр, противодействия некоторых членов Политбюро. А раз так, то не о чем и говорить.

Вскоре по возвращении из отпуска последовало новое предложение, на этот раз от А. Яковлева – возглавить агентство печати «Новости». Зная строптивость Валентина (не мое выражение), про запас держали еще одну кандидатуру на ту же должность. Но муж согласился. Из-за меня.

Диссертацию он защищал, будучи председателем правления АПН. Она состоялась в Институте США и Канады, где директорствовал Г. Арбатов. Право, мир тесен. Все они: Г. Арбатов, В. Зорин – политобозреватель, Н. Потругалов – политобозреватель и консультант в ЦК, Н. Иноземцев – бывший директор Института мировой экономики и международных отношений, Ф. Ковалев – историк, А. Ковалев – бывший заместитель министра иностранных дел, В. Фалин – выпускники Института международных отношений. Все знакомы без малого полвека.

Я присутствовала при этом необычном для нас обоих и волнующем акте. Тема и концепция диссертации вызвали оживленный диспут, вышедший за рамки официальной повестки дня. Тайным голосованием диссертация утверждается единодушно. Кто-то замечает: было бы лучше, если бы хоть один проголосовал против, легче прошло бы рассмотрение на Высшей аттестационной комиссии.

Однажды, это было тоже в «известинскую» пору, профессор Р. Белоусов пригласил нас присоединиться к группе слушателей Академии общественных наук, отправлявшейся на экскурсию в Псков и его окрестности. Этот древний город манит каждого русского. Наряду с Новгородом он был в Средние века известен демократическими традициями. Псковичи с редкостным упорством отстаивали свою независимость и не сдавались ни разу, кроме последней воины 1941–1945 годов.

Программа предусматривала посещение Псково-Печерского монастыря, которому правительство ФРГ в 70-х годах при активном участии Валентина передало захваченные во время оккупации реликвии и исторические ценности. Я горжусь мужем: где бы мы ни были, почти везде ему высказывались уважение и благодарность за помощь и поддержку, за искреннее желание сделать нашу землю лучше, а людей – более добрыми и терпимыми.

Монастырь действующий. Два молодых послушника проводят нас в храмы и овеянные легендами пещеры, находящиеся на его территории. У одного из них, очень красивого, похожего на романтического героя минувших эпох, вид суровый и загадочный. По тому, как он избегает смотреть на пришедших из бренного мира, я делаю вывод, что ему нелегко вжиться в свою теперешнюю роль. Другой, наивный провинциальный мальчик, смешно сочетает церковную лексику с вполне светскими словами, типа «товарищи».

Основная часть поездки отведена знакомству с усадьбой А.С. Пушкина в Михайловском. Я не могу не задержать здесь внимание читателей. Директор музея Семен Степанович Гейченко вступил в свои обязанности буквально в час освобождения территории от захватчиков. Еще шла война. Дом и парк – все разорено, разрушено. Начался неутомимый труд по воссозданию крупица за крупицей обстановки, в которой русский поэт прожил несколько лет в ссылке, творя произведения, ставшие гордостью народа и украшением мировой культуры.

Что произошло с русскими теперь? Куда кануло национальное самосознание? Где мораль, заставлявшая людей чести стреляться из-за несдержанного обещания? Как легко стало публично оскорбить или оклеветать гражданина. Может быть, потому, что он не вызовет обидчика на дуэль?

Впервые мысль о дуэли мелькнула во время XIX партийной конференции (1988 г.). Егор Лигачев, идеолог и секретарь ЦК, грозный, недосягаемый, находящийся в заоблачном поднебесье, обжег слух резким выпадом против газеты «Московские новости» и кивнул в сторону сидевших рядом Валентина Фалина, председателя правления АПН, и Егора Яковлева, его заместителя и редактора «Московских новостей». Будь иные времена и нравы, подумалось мне, муж потребовал бы сатисфакции.

С. Гейченко встретил паломников приветливо. Всем желающим дал автографы. А перед началом экскурсии, которую он доверил провести молодой помощнице, повел свою повесть о Пушкине.

Да это прирожденный артист! В лицах поведал он нам о жизни поэта в Михайловском. Цитаты из писем, строфы из стихов самого Александра Сергеевича перемежались милыми подробностями, которые не почерпнешь из книг. Нет, он не только артист, он еще и большой ученый. Столько лет прошло, а я помню до сих пор умные, живые глаза этого уже очень немолодого человека.

Псковская земля хранит в себе память о Пушкине. Здесь он похоронен, в месте, которое выбрал сам, – рядом с матерью. На могилу поэта покушались дважды. После революции уголовная банда, свирепствовавшая в округе, сбросила и разбила надгробие. Во второй раз – гитлеровские войска заминировали ее, как и весь Святогорский Успенский монастырь, где расположен последний приют поэта. Малейшая оплошность – и все взлетело бы на воздух. Господь уберег нас от этого кощунства.

В самом начале нашего романа Валентин задумал заказать мой портрет. Но надо знать моего избранника! Это ни в коем случае не могла быть абстрактно-современная живопись. Лучше всего, если бы художник выполнил портрет в манере старых мастеров. Долго он не мог остановить свой выбор. Вот показалось, что нашел наконец. Модный мастер, ему позировали артисты, члены Политбюро, видные зарубежные гости. Выразительно получались дети и старики. Посетили его мастерскую, придирчиво изучаем развешанные по стенам картины. Красивые лица смотрели на нас одинаково ничего не говорящими глазами. А ведь глаза, как известно, – зеркало души. Нет, муж не решился связать с ним исполнение своего замысла.

В 1984 году момент настал. За пару тысяч рублей другой мастер взялся исполнить заказ. О портрете можно спорить. Одним он нравится, другим не очень. Большинство, однако, согласно в том, что живопись передает мысль и чувство.

Оказывается, мой муж меня ревнует! Желая его раззадорить, я как-то сказала, что художник за мной настойчиво ухаживает. Валентин изо всех сил старался не подать виду, что переживает. Ведь он всегда говорил, что, когда нет причины, ревновать глупо, а когда есть – поздно. Милый. Он не обронил ни одного недостойного слова. Такая ревность меня вполне устраивала. Я торжествовала.

Переход Валентина в агентство имел для меня некоторые последствия: мне надо было подыскивать себе другую работу. Жаль. В АПН у меня наладились добрые отношения со многими, появились и настоящие друзья. Предстояло привыкать к новой обстановке, что всегда непросто. Но уходить необходимо: я явно мешала мужу. Через меня пытались довести что-либо до его сведения, так или иначе я вынуждена была сообщать ему некоторые детали. Словом, я снова оказалась в библиотеке, как в семнадцать лет, когда начинала работать. Правда, на этот раз она обслуживала Совет министров СССР.

В нашем окружении появляются новые лица. Такие, как Г.В. Писаревский, политобозреватель, экономист-практик, хорошо знающий крестьянскую душу и нужды (Г.В. Писаревский скончался. – Примеч. авт.). В маленьком районе, где он родился, Г. Писаревский сделал для простого человека больше, чем теоретики со всеми их мудреными теориями (ни в коем случае не хочу оскорбить ученых мужей). К сожалению, его опыт не очень-то находит последователей.

С Г.В. Писаревским

Андрей Золотов, ученик профессора Генриха Нейгауза. Крупный искусствовед. Его компетентному мнению всегда можно доверять. А. Золотов пришел на работу к Фалину и ушел вскоре после его ухода из АПН. Андрей Андреевич оживил культурную жизнь агентства. Благодаря его личным контактам удалось организовать цикл концертов с участием артистов Большого театра, молодых талантливых музыкантов. «Виртуозы Москвы» под управлением В. Спивакова охотно и регулярно выступали в здании АПН.

С именем Владимира Спивакова связаны некоторые воспоминания. Мы познакомились в доме ленинградской коллекционерши В. Голод. Мой муж был в хорошей форме, что случается с ним в доброй компании, а также среди милых его сердцу предметов искусства. Но когда разговор коснулся музыкальных инструментов и Валентин проявил чисто специфические знания из области техники их создания, музыкант был сражен.

Как-то при встрече выяснилось, что прославленный оркестр не имеет дома приюта. Репетиции проходили, как говорится, где Бог пошлет. А Бог часто посылал им полуподвальное помещение какого-нибудь домоуправления.

Оркестранты не могли в мороз согреть руки, репетировали в шубах! Что же это делается с нашей культурой! У мужа покраснели глаза.

– Володя, в АПН днями пустует конференц-зал. Если вас это устроит…

Конечно, акустика там, прямо скажем, неважная. Но зато достаточно места, тепло, никто не будет мешать, не нужно брать с собой еду (есть кафе), а главное – не придется ни перед кем унижаться.

Так «Виртуозы» появились в агентстве. С зачехленными инструментами, вызывая настороженное недоумение ничего подобного не видевших милиционеров-охранников, они проходили по особому списку. Вскоре, однако, к ним привыкли, и все пошло своим чередом.

На первую репетицию поприветствовать оркестрантов пришел Фалин. Поинтересовался, все ли в порядке. Один из музыкантов показал предмет своей законной гордости – виолончель работы знаменитого Гварнери, только что им приобретенную. Состояние инструмента, правда, не самое лучшее. Придется реставрировать.

Мой муж деловито рассматривает виолончель, поворачивая ее разными сторонами:

– Да, инструмент понатерпелся на своем веку. Особенно досталось обечайкам. Они выполнены из корня карагача, поэтому их трудно будет восстанавливать.

Когда во Франции специалисты подтвердили – действительно хрупкий карагач, оркестранты аплодировали Фалину. Это рассказал мне сам Спиваков.

Друг не забывает нас. В дни августовского путча через знакомых разыскал меня и мужа, предлагая найти у него в Испании убежище всей нашей семье.

Летом 1986 года мы путешествовали на теплоходе. Восемь дней беспросветное ненастье, сменившее удерживавшуюся целый месяц теплую, сухую погоду. Под дождем мы приехали на речной вокзал, заняли нашу двухкомнатную каюту. Все как будто в сборе, теплоход не отдает швартовы. Никаких объявлений по бортовому радио. Извольте строить догадки. Появились люди в белых халатах. Несут носилки. Помощнику капитана стало плохо. Врач ставит диагноз – инфаркт.

Путешествие на теплоходе. 1986 г.

Отпускники сочувственно и терпеливо ждут. Чему бы это могло быть предзнаменованием?

Проходим череду шлюзов курсом на Волгу. Первая остановка – старинный город Углич. Здесь, по легенде, вдохновившей А. Пушкина на бессмертную трагедию «Борис Годунов», был убит царевич Дмитрий.

Углич, как и большинство провинциальных русских городов, довольно запущен. У древних соборов еще приличный вид, а в остальном – зеленая тоска. Говорят, не хватает денег. Но ведь Углич известен своим часовым заводом, продукция которого идет в основном на экспорт.

Плывем дальше. Дождь ненадолго сменяется хмурой облачностью. Пассажиры высыпают на палубу. Я впервые на теплоходе, мне все интересно: бурлящая в шлюзах вода, поднимающая и большой корабль, и маленькую яхту, необъятная ширь водоемов. Искусственное Рыбинское море, поглотившее многие деревни, не справилось только с высокой колокольней. Несколько ярусов ее возвышаются над водой немым укором.

Но главное, главное – это то, что мы с мужем во многом едины. Мы одинаково неравнодушны к красоте северной природы и к варварскому обращению человека с нею. На десятки километров вдоль канала и подпруженных плотинами рек простирается затопленный лес – наше богатство. Наверное, когда его слишком много – это тоже плохо, его не ценят.

Вернувшись из поездки, Валентин пытался привлечь внимание наших ведущих экономистов и экологов к не терпящей отлагательства проблеме Русского Севера – без особого успеха. Реакция примерно одна: позже, когда появятся средства и ресурсы. Откуда им появиться при таком беспорядке.

Снова дождь. На теплоходе знают, чем занять гостей. Танцы сменяются самодеятельными концертами, в которых много выдумки и непосредственности. На конкурсе бальных танцев мы исполняем танго. Оно, прямо скажем, далеко от совершенства. Но галантно-сдержанная манера моего мужа, благодарно поцеловавшего мне под конец руку, покоряет жюри. Нам присуждается приз – фотография с изображением нашего плавучего дома отдыха «Лев Толстой».

В Ярославле остановка. Все так же под зонтиками бежим в картинную галерею. Она приятно удивляет – отменные картины русских художников XIX века, к тому же прекрасно экспонированные. Особенно понравившиеся произведения мы мысленно развешиваем по стенам нашей квартиры. Валентин смеется:

– Я готов подарить тебе эту вещь, но заберешь ее ты сама.

Несмотря на массу необъяснимых и невосполнимых утрат, Ярославль и сейчас украшает большое число прекрасных церквей. Посещаем одну. Она отреставрирована. Фрески, заполняющие всю внутреннюю поверхность стен, поражают чистотой форм и красок. Сколько неизвестных талантливых мастеров родила Россия!

Мужа просят прочитать лекцию для путешественников. Она затягивается, вопросам нет конца. Я внимательно и ревностно слежу за присутствующими, вижу, что интересно, но успокаиваюсь только тогда, когда все расходятся. Это чувство сопереживания и внутреннего беспокойства во время его выступлений сохранилось у меня по сей день.

Подъем на теплоходе в 7 часов утра. Ох, как рано! Хочется понежиться в постели, выспаться, никуда не спешить. Ведь отпуск у нас неполноценный (Валентин не может взять больше двух недель). А потом опять работа.

Надо вставать, иначе пропустим завтрак. Еда, кстати, невкусная и тяжелая. Разнообразие меню часто сводится к лучше или хуже сваренным макаронам. Открыт маленький бар, но тоже неудача: в разгаре антиалкогольная («минеральная») кампания. Кроме кофе и соков, ничего не продается. Мужу это безразлично, а я бы не отказалась от любимого кампари. Более опытные и прозорливые отдыхающие запаслись в дорогу крепкими напитками и пируют, закрывшись в каютах.

Подплываем к владениям Кирилло-Белозерского монастыря. Его здания и стены – мощные сооружения. Скорее крепость, предназначенная для защиты от непрошеных гостей, чем культовое строение. Так и есть. Монахи, жившие здесь с XV века, умели оборонять свою обитель.

Теперь здесь музей. Храмы и часовенки перманентно реставрируют, медью обшивают купола, но по толстым стенам расползаются зловещие трещины. Забыли нынешние умельцы науку древних: прежде чем строить или ремонтировать то, что над землей возвышается, надобно отладить дренажную систему. А она явно не в порядке: сырость плесенью заползает в собор и монастырские палаты, заставляя хранить ценные экспонаты в запасниках.

По мере продвижения на север небо светлеет. Становится чуть теплее. Мы входим в Онежское озеро, которое больше похоже на море. Тут я с досадой обнаруживаю, что не переношу даже незначительную качку. Врач дает мне таблетки. Состояние улучшается, но невероятно клонит в сон. Как жаль!

В полудремоте лежу в шезлонге на палубе. Ярко-синее небо надо мной, внизу такая же синяя вода. Теплоход входит в реку Свирь, соединяющую Онегу с Ладогой. Пустыми окнами смотрят на путешественников брошенные дома. На северном берегу, где некогда шумели вековые сосновые боры, – кустарники и отдельные случайно уцелевшие от топора деревья. Зрелище, навевающее уныние.

Ладожское озеро гораздо больше Онежского. Считается, что оба они оставлены нам в наследство ледником, который, отступая на север, выгрыз ложе для двух самых крупных в Европе пресных водоемов.

Причаливаем к острову Валаам. Подходы к пристани сторожат гигантские каменные глыбы. Валаам в известном смысле – произведение человеческих рук. Монахи и паломники закрыли гранитное основание острова привезенной с материка плодородной землей, прокопали или выдолбили каналы, посадили деревья. Микроклимат позволил выращивать культуры, свойственные значительно более южным широтам, развить животноводство.

Остров многократно подвергался нападениям. Но в отличие от своих братьев по вере в других частях Русской земли, валаамские жители не отвечали насилием на насилие. Их истребляли, постройки выжигали. Вместо погибших приходили другие, и все начиналось сначала.

Эти традиции дают себя знать по сей день. Экскурсовод, напоминавший попа-расстригу, избегал причинить боль даже комарам, которых здесь в изобилии, сгонял их не убивая.

После Второй мировой войны Валаамский монастырь являлся прибежищем калек – безруких и безногих обрубков человеческих тел. Одни сами отказались от общения с миром, от других отреклись родные. Наверное, трудно было сыскать более печальное место на всем свете.

Сейчас строения монастыря восстанавливаются. В планах вернуть острову репутацию центра культурного земледелия и согласия человека с природой. Местные энтузиасты горят желанием показать, на что они способны. Только бы им не мешали.

Возвращаясь на теплоход, мы купили ароматные теплые пироги с брусникой. Такие издавна пекли на Русском Севере. Вскипятили в каюте электрический самовар. Как же было вкусно!

Даже среди шума и веселья мы обычно искали уединения. Это понятно. Работа Валентина лимитировала свободное время, отпущенное нам двоим. Он рано уходил из дома, возвращался к девяти вечера, часто позже. Свободных суббот не было. Перепадали служебные дела и на воскресенье. Командировки, о которых он узнавал в последний момент, разлучали нас. Те месяцы, что мы находимся в Гамбурге, составляют счастливое исключение в нашей жизни.

На десятый день пути теплоход прибыл в Ленинградскую гавань. Любимый город мужа приветствовал чудесной погодой. Мы распрощались с попутчиками, которые продолжали водное путешествие, и перебрались в гостиницу. Четырех дней, отведенных на Ленинград, понятно, слишком мало, и мы стараемся вместить в них максимально возможное.

В первую очередь – Эрмитаж. Ему отдается каждое утро три дня подряд. За упорство – награда. Нам показывают знаменитую Золотую кладовую с ее неповторимыми драгоценностями. Здесь экспонированы, в частности, скифские клады.

Загадочный народ, кочевавший на обширных территориях от Байкала до Венгрии еще до Рождества Христова. Никто определенно не может сказать, как они появились и куда ушли. А ведь история их насчитывает около тысячи лет.

Валя у Пушкина на Мойке, 12 в 1986 г.

Посещение кладовой разрешается только группами и в сопровождении экскурсоводов. Нас с мужем ведет знакомая сотрудница музея. Переступая порог хранилища, она расписывается в книге посещений, как бы беря нас под свою ответственность. Стальные двери впускают внутрь этого особого мира и защелкиваются за вами. Эта необходимая условность не мешает удивляться каждому экспонату, прекрасному по замыслу и исполнению.

В отделе, где выставлена коллекция камей, начало которой положила Екатерина II, разглядывая витрины, вспоминаем забавную историю с сыном знакомого художника – резчика по камню.

Родители не могли нарадоваться на малыша при его первом посещении музея. Он внимательно все слушал, а увидев камеи, в волнении закричал: «Папины!» Когда же по возвращении домой мальчика спросили, что ему понравилось больше всего, с восторгом воскликнул:

– Огнетушители!

В это пребывание в Ленинграде исполнилось еще одно мое давнее желание: мы посещаем квартиру А. Пушкина на Мойке, 12, откуда он уехал на дуэль с Дантесом и где умер. Я с папой не однажды пыталась прийти к поэту. Но длинная очередь перед входом каждый раз вынуждала откладывать визит.

Реставрация «Данаи». 1986 г. Слева Б.Б. Пиотровский

В квартире мало подлинных вещей, видевших поэта. Общее впечатление, в отличие от Михайловского, – это музей, а не прибежище, где А.С. Пушкин искал успокоения от треволнений и вражды большого света в кругу красавицы-жены, четверых детей, свояченицы.

А напротив этого дома – другой, также милый нашему сердцу дом, где жил Борис Пиотровский. Он встречает нас у дверей. Мы впервые в его квартире. Директор Эрмитажа недавно переехал сюда и очень гордится тем, как устроил – уютно и удобно – свое жилье. А гордиться есть чем: большая библиотека говорит о вкусах хозяина. Есть и другое собрание, поменьше: тонкие современные чашки Ленинградского фарфорового завода, наследника первой фарфоровой мануфактуры в России. Их коллекционирует его жена. Вопреки упорным слухам, Пиотровские не имеют других коллекций. Директор одного из лучших музеев мира не мог себе этого позволить.

В тот день за чаем разговоры не об искусстве. Несколько месяцев назад пробился наружу древний спор вокруг Нагорного Карабаха. Хозяйку дома, армянку по национальности, эта тема держала в неподдельном напряжении. Она и оказалась в центре беседы в доме академика, почетного члена академий многих стран мира.

К несчастью, не так давно Борис Борисович скончался, оставив взрослых сыновей и жену. Как сам он говаривал, Рипсиме (древнее женское армянское имя) – это было лучшее, что он раскопал в поисках древнего армянского царства Урарту, открытие которого Б. Пиотровским причисляют по достоинству к великим достижениям археологии XX века.

Уход из жизни Бориса Пиотровского был тяжким. О свалившей его болезни мы узнали ночью, разбуженные звонком из Ленинграда. У Пиотровского инсульт. Он пятые сутки без сознания. Усилия медиков не принесли облегчения состоянию больного. Все надежды на срочное применение лекарства, которое можно приобрести только в Германии.

Муж связывается с советскими посольствами в Бонне и Берлине. Просит извинить за позднее беспокойство, но положение чрезвычайное. Коллеги берутся организовать доставку медикаментов ближайшими рейсами самолета прямо в Ленинград. Лекарства в распоряжении врачей. Лишь на мгновение недели спустя Борис Борисович приоткрыл глаза. Почти три месяца на грани жизни и смерти закончились победой последней.

Бывая в Ленинграде, мы почти всегда посещали и его великолепные пригороды. В один из таких заездов познакомились с главным архитектором проекта реставрации дворца в Царском Селе Александром Кедринским. Он и его коллеги без преувеличения – подвижники. За мизерную зарплату, не требуя отличий и наград, примитивными инструментами и из скудных материалов они поднимали памятники мировой архитектуры и искусства. Через натруженные руки А. Кедринского просеян весь пепел Царского Села, через его сердце прошла вся боль поверженной красоты.

Условия труда и быта столь невыгодны, что многие, особенно из молодых, не выдерживают и ищут другое занятие. Остаются единомышленники. Один из лучших резчиков по дереву Алексей Кучуев увлек своей идеей сына.

Реставрация Янтарной комнаты

С реставраторами Екатерининского дворца в Царском Селе. Справа налево: Кедринский, Фалин, Фалина, Кучуев. 1986 г.

Их верстаки стояли рядом до тех пор, пока отсутствие элементарной техники безопасности не обернулось трагической гибелью молодого мастера.

На уникальных знаниях и практическом опыте А. Кедринского написаны кандидатские и докторские диссертации. Другими. Его труд дал материал для многих книг и фильмов. Сам же он ютился с женой в маленькой однокомнатной квартире, после двух инфарктов поднимаясь на последний, четвертый этаж в доме без лифта.

В 1987 году я впервые вместе с мужем поехала в Германию. Поступило приглашение на юбилей Эгона Бара. Это было событием не только для меня. Такого рода приглашения обычно не посылались, так как не могли быть принятыми. Тут создавался прецедент.

Я хорошо запомнила нескорый обед в китайском ресторане и, прежде всего, церемонии, которые свято соблюдали три официанта, обслуживавшие большое количество гостей, посольскую виллу в Бонне (здесь шесть с лишним лет прожил мой муж), грандиозно-величественный Кельнский собор, словно говорящий человеку, его же создавшему, как он мал и ничтожен. Молодая русская супружеская пара, Аня и Володя Марковы, посвятив мне часть своего времени в отсутствие Валентина, показывала город. А когда, уставшие и замерзшие, мы присели в кафе-кондитерской выпить чашку чая с кексами, мне показалось, что вкуснее ничего не бывает.

Что поразило меня больше всего в тот приезд? Это может показаться смешным, но это правда – клубника в середине марта и… весна. В России зима долгая, трудная. Холода длятся около шести месяцев. В марте еще много снега, метели, морозы, а здесь – весна!

Это чувство не покидает всякий раз, когда я бываю за границей. И здесь, в Гамбурге, я думаю о суровых природных условиях, выпавших на долю моих соотечественников, и, конечно же, о маме, которая почувствует дыхание весны только в середине апреля.

Базель. 1987 г.

На следующий год мы были гостями Гамбурга по случаю приема, устраиваемого сенатом, как говорят, ежегодно в течение нескольких столетий. До сих пор я краснею от удовольствия из-за того, что мой муж – первый и пока единственный русский, удостоенный такой чести.

Местные газеты подробно описали это событие, не упустив заметить, что Фалин был без смокинга. А он, получив приглашение, на котором не указана форма одежды, решил, что подойдет и обычный темный костюм. Хорошо, что мама в последний момент положила мне в чемодан нарядную парчовую блузку.

С тех пор – одна-две зарубежные поездки в год, хотя порой это было накладно, поскольку моя дорога оплачивалась из личных средств. Мы побывали в разных городах Франции, Бельгии, Германии. Часто я жалела, что в институте не учила немецкий язык. Французский, которому было отдано предпочтение, из-за редкой практики постепенно забывался. Мы останавливались то в скромных двухместных гостиничных номерах, то в посольском доме, то в роскошных апартаментах. Впрочем, для нашей семьи вообще характерны крайности. Судьба то повергала нас в отчаяние, то возносила на вершину счастья. Жизнь многогранна, и она каждый день меня чему-то учит.

Прием в ратуше. 1988 г.

Летом 1988 года концертом в Большом театре Москва венчала торжества по случаю 1000-летия Крещения Руси. Это было тем более знаменательное событие, что церковь у нас долго преследовалась. Великолепные храмы уничтожались, бездумно, а то и злонамеренно превращались в тюрьмы или производственно-складские помещения. А ведь среди них были уникальные памятники. Так, в 30-х годах погиб храм Христа Спасителя, воздвигнутый в память о победе в войне 1812 года с Наполеоном. В одной из московских церквей на могилах русских героев Пересвета и Осляби, чьи имена донесла к нам история из 1380 года (они погибли на Куликовом поле в битве с татаро-монголами), долгое время работала компрессорная станция.

В 1979 году, накануне 600-летия сражения, Валентин разговаривал по этому поводу с М. Сусловым, тогда главным идеологом в ЦК. Коллективными усилиями уговорили убрать станцию, нарушающую покой воинов, но восстановление храма затянулось на годы.

А другой собор в Ярославле (церковь Иоанна Предтечи)! Он воспроизводится в книгах по мировой архитектуре. Впритык к нему посадили химический завод, чтобы, наверное, испробовать стойкость изразцов и красок XVII века.

Перестройка принесла перемены. И теперь уже церковь, которая всегда призывала к миру, терпимости и всепрощению, иногда не выдерживает этот тон в отношениях со своими же единоверцами.

Но не забудем о концерте. Большой театр не видел ничего подобного в прежние, даже дореволюционные времена. В тот день он был отдан духовенству. В зале – представители разных религий, в ложе – Патриарх Московский и всея Руси Пимен. Немощного и больного, его бережно ввели под руки. Предстоятель пригласил Валентина в ложу, поприветствовал и благословил его! А дело в том, что муж был инициатором этого акта примирения государства с церковью, за что чуть было в очередной раз не поплатился как превышающий служебные полномочия. Кресло в АПН уже примеривал один из сотрудников ЦК.

В первом ряду партера – Раиса Горбачева, Валентина Терешкова (можно только поражаться ее постоянной подтянутости и элегантности), один из заместителей премьера, отвечающий по линии правительства за организацию торжеств. Первая дама государства, увидев неподалеку моего мужа, приглашает его занять место рядом. Валентин напоминает, что с ним жена. Быстро освобождают кресла, пересадив охрану во второй ряд. Здесь произошло мое знакомство с обеими женщинами. Глупая! Тогда я этому радовалась. Я еще не знала, чему нужно радоваться и чего страшиться.

На Краснопролетарской улице. 1988 г.

В программе праздничного концерта – церковная и светская музыка. Выделялись хор Троице-Сергиевой лавры и Московский камерный хор под управлением Владимира Минина. Последний много гастролировал за рубежом, и с его искусством могли познакомиться жители разных стран.

Я была знакома с мининским исполнением русской духовной музыки. Артисты хора выступали в АПН, а еще раньше аналогичную программу В.Н. Минин представил на суд слушателей в Консерватории. В то время религиозная музыка в Москве, да и в России исполнялась при закрытых дверях и требовалось известное мужество, чтобы преступить препоны.

Не всем духовные песнопения, оказывается, интересны. Сидевший рядом со мной сановник вздыхал, вертелся, смотрел на часы. Видно было, что в театре он редкий гость.

В заключение – увертюра Чайковского «1812 год». Я слушала ее и думала: не может погибнуть народ, способный творить такую музыку. Или я ошибаюсь?

В конце 1988 года я заехала под вечер за мужем на службу, как часто это делала. По-прежнему я хорошо себя чувствовала в агентстве, мне недоставало общения со старыми знакомыми. Выходим из его кабинета, спускаемся в лифте к выходу. И тут Валентин говорит мне, что он назначен заведующим международным отделом ЦК.

– Я не знаю, поздравлять тебя или нет.

– Пожалуй, не стоит.

– Нельзя было отказаться?

– Это был бы полный разрыв.

Большое служебное повышение нам обоим не по душе. Не по душе настолько, что уже летом 1990 года, то есть меньше чем через полтора года, муж начинает переносить с работы книги, вознамерившись уйти в отставку после июльского съезда партии. Так удалось спасти лучшую часть его большой научной библиотеки, разоренной годом позже.

Мы вновь строили планы на будущее. Может быть, сбудутся мечты? Жизнь, однако, распорядилась по-другому. На съезде Фалин был избран секретарем ЦК. Поддавшись на уговоры, согласился остаться еще на год. М. Горбачев оказался сильнее меня. Он сумел найти слова, которые убедили мужа пересмотреть ранее принятое им решение (редкий случай).

Сослуживцы поздравляли меня, но поздравлять было не с чем. Меня такой оборот расстроил вконец. Предчувствие тяжелым камнем легло на душу. Оно не обмануло.

Вскоре по назначении мужа на работу в ЦК нам предложили новую квартиру. При этом дали понять, что если мы помедлим, то получим лучшую в доме, строившемся для партийной и государственной элиты. От элитарного дома мы отказались. Квартира на улице Димитрова (ныне Большая Якиманка) нас устраивала. По московским понятиям, она была вполне приличной. К тому же не терпелось оставить наш неспокойный дом, где совершались кражи и насилия.

Выступление на Верховном Совете СССР: «У президента две обязанности – следить за исполнением закона и самому исполнять закон». Весна 1990 г.

Дорогостоящие, но приятные хлопоты, связанные с переоборудованием и отделкой квартиры на наш вкус, продолжались около полутора месяцев. 2 января 1989 года – переезд. Чтобы мама не волновалась, а собачки не мешали, мы отправили их за город. Возвращались они уже к новому очагу. Любопытно вели себя наши зверюшки. Сначала они лежали на коленях совершенно спокойные и вдруг, когда проехали мимо привычный поворот, забеспокоилась сначала одна и вслед другая. Поняли, что маршрут изменился. Куда их везут? Младшая прилипла носиком к окну машины, а старшая запела на все лады. Насколько внутренний мир братьев меньших сложнее и тоньше, чем кажется с нашего высока!

В канун открытия съезда народных депутатов муж вернулся домой раньше обещанного часа. Стараясь погасить мою тревогу, сказал только:

– Мне неможется.

Никак не соглашался вызвать врача, ложился, вставал, снова ложился. Ни одного стона, ни одной жалобы!

Наконец я уговорила его – звоню в скорую помощь. Нет, не я, скорее всего, боль стала невыносимой, но он продолжал молчать.

Приехали врачи, не смогли поставить диагноз. Решили положить мужа в больницу. От того, чтобы я его сопровождала до приемного отделения, он категорически отказался: была уже полночь.

Под утро я помчалась к нему. О, медицина! Они все еще не сделали рентгеновских снимков и так и не знали, что с ним. Анализы крови опровергали начальное предположение – аппендицит.

Наконец определено – почечные колики. Идет камень, о существовании которого не знали. Будет сделана попытка его раздробить. Но наша клиника, оборудованная по последнему слову техники и вызывавшая столько пересудов как больница для привилегированного класса (интересно, кто в ней сейчас лечится), не располагала соответствующей аппаратурой. Больного повезли в городскую урологическую больницу. Я – за ним, проезжая на красный свет и вызывая справедливое возмущение других водителей. Мне все равно, только бы ему полегчало.

Терапевтический метод не помог, и к ночи состояние резко ухудшилось. Однако в разговоре по телефону муж заверял меня, что чувствует себя лучше, операцию пока делать не будут и я могу спокойно спать. Измученная, я выпила снотворное и уснула, не зная, что всего несколько минут спустя Валентина повезли на каталке в операционную.

Рано утром, позвонив в клинику, я узнала, что мужа моего разрезали почти пополам, что оперировавший хирург, Дмитрий Степанович, извлек камень виртуозно. Спасибо ему. Я слышала потом немало благодарственных слов в его адрес от других спасенных им людей.

Валентин уговорил врачей впустить меня в реанимационное отделение. (Так он быстрее поправится, а я буду спокойнее.) И я получила исключительную возможность навещать его ежедневно.

– Спасибо тебе за все, что ты для меня делаешь.

– Да разве может быть иначе, я видела от тебя столько добра!

Однако на этом мои страхи не кончились. Не спадала высокая температура, причиной которой было начавшееся перед операцией воспаление. Медицинская сестра Вассилина, которой я звонила каждый час, не знала, как меня успокоить. Единственное, что она могла для меня сделать, – это терпеливо отвечать на вопросы и каждый раз подтверждать разрешение беспокоить ее снова.

С той поры у меня перед глазами старинные часы в столовой, где за овальным столом я занималась рукоделием, чтобы отвлечься, поглядывала на циферблат, не пора ли звонить сестре. Кажется, тогда, не отличавшаяся особой религиозностью, впервые попросила Бога:

– Господи, дай ему здоровья и сил.

Ровно через две недели после операции моего мужа вызвали на работу. Он поехал на службу, еще не успев выписаться из больницы. Тогда меня постигло глубокое разочарование.

– Человек, потребовавший «во имя дела» прервать лечение, не может быть добрым.

Шел июнь 1989 года.

С изменением служебного положения Валентина добавились условности и обязанности для меня. Я была приглашена к Раисе Горбачевой на ежегодный прием, устраивавшийся по случаю Международного женского дня 8 Марта. Прием только дамский, без мужчин. Это несколько смущает, ведь у меня мало знакомых женщин из высшего московского общества. Но я хочу перебороть себя, доказать себе и мужу, что в состоянии освоиться в любой обстановке. Словом, я приняла приглашение не из удовольствия, а из упрямства.

Опять вереница машин у подъезда. Я попадаю в длинную очередь, которая продолжается и в Доме приемов: три женщины (Горбачева, Рыжкова, Шеварднадзе) встречают приглашенных. Очередь движется медленно. Гостьи тем временем находят приятельниц, завязываются беседы, часто похожие на щебетание птиц.

Мне повезло: еще при входе я встречаю директора Музея изобразительных искусств И. Антонову. Она тоже слегка растеряна, и мы обе, как за спасительную соломинку, хватаемся друг за друга.

В зале, где собираются участницы приема, развернута выставка самоцветов и изделий из них. Я жалею, что Валентина нет рядом: он любит камни, подолгу любуется буйной фантазией природы, и это единственный соблазн, перед которым ему трудно устоять.

Здесь, в Германии, мы регулярно ходим на рынок, где уже знакомый нам человек продает агаты, малахит, яшму. Две большие агатовые пластины были нашей первой, хотя, разумеется, не самой насущной покупкой. А продавец сулит новые искушения.

И вот последняя в очереди дама поздравляет супруг президента, премьера и министра иностранных дел с праздником. Хозяйки и гостьи переходят в банкетный зал, где Раиса Горбачева произносит небольшую речь. Ее недолюбливали в нашей стране. Отчасти аргументы против были, мне кажется, справедливы. Но безусловная ее заслуга в том, что она не дрогнула выйти на арену и показать, что женщина в нашей стране может встать рядом с мужчиной.

После приветствия – угощение. Я принимаюсь за сладкое. Оказавшаяся поблизости всемирно известная певица Ирина Архипова шутя говорит, что маленькие любят сладости. Шутка не обидела, скорее порадовала меня: я выглядела моложе своих лет, как, впрочем, и Валентин. Во многом этому способствовала атмосфера доброжелательности, царившая в нашем доме.

По окончании фуршета нас приглашают в соседний зал, где будет дан концерт. Я уже писала, как болезненно мы реагировали на выступление артистов во время банкетов.

Здесь все организовано иначе. Несколько классических произведений, еще раз поздравление, и женщины уходят, получив каждая букет цветов.

За более чем десять лет супружеской жизни с Фалиным я довольно часто ходила на приемы. Все они так или иначе были похожи. Один, однако, запомнился надолго. Его давал митрополит Ювеналий по поводу приезда в Москву супруги президента Франции госпожи Миттеран.

Он состоялся в резиденции владыки в Новодевичьем монастыре, красивом красно-белом сооружении в стиле московского барокко (так называемый нарышкинский стиль, по имени одного из самых знатных боярских родов). Приглашенных немного, все члены Союза советских обществ дружбы с зарубежными странами, который подготовил программу визита. Академик, артист, председатель Союза Валентина Терешкова, еще несколько человек и Фалин. Знакомя нас со своей супругой, известный ученый сказал:

– Хочу тебе представить уникальную пару – Фалины.

Мы с мужем просияли.

Митрополит предложил гостям пройти в палаты. Я впервые в этом старинном здании со сводчатыми окнами. Необычная обстановка придает романтичность трапезе. Но стоит внимательно приглядеться к столу! Красивой посудой и цветами не каждого удивишь. А вот как расставлены яства, с какой фантазией оформлены, какое разнообразие! Описание нечто подобного встречалось мне разве что в романе Мельникова-Печерского, певца русского старообрядческого быта.

Подали десерт – целые архитектурные сооружения из желе, взбитых сливок и еще чего-то. Корзины из арбузов и дынь декорированы разнообразными фруктами. Дольки яблок искусник перевоплотил в лебедей. Рука не поднимается посягнуть на эту красоту.

Хозяин задает неспешный, как и положено седобородому владыке, тон беседе. По окончании ужина проводит желающих в свой рабочий кабинет, показывает домашнюю церковь. Редкий случай – мне не хочется уходить.

Три летних сезона мы прожили в дачном поселке Успенское, принадлежавшем ЦК. Подобные пансионаты, хуже или лучше, имели и другие организации. Например, Советы министров Союза и России, некоторые министерства, Академия наук, Моссовет. Одно противоречие бросалось в глаза. Функционерам, многие годы проработавшим в партийном и не только в партийном аппарате, отказывали в праве построить собственный, даже самый маленький, загородный домик. Это называли неприличным. Зато вполне приличным считалось пользоваться казенной дачей. Тех же, кто пытался строиться, вынуждали отказаться от этой затеи, привязывая таким образом к службе. Обратная сторона медали – стремление чиновников высокого ранга всеми правдами и неправдами удержаться в кресле, потеря которого была тождественна отказу от бытового комфорта.

На большой территории пансионата – двухэтажные коттеджи, каждый на одну-две семьи, столовая, кинозал, продуктовый магазин. Когда мы накоротко приехали туда летом 1982 года (перед уходом Фалина из ЦК), магазин отличал богатый выбор продуктов. В конце 80-х – начале 90-х годов положение с продовольствием в стране резко ухудшилось, что сказалось и на снабжении пансионата. Предприимчивые продавщицы, как большинство продавщиц Советского Союза, нашли выход: дефицитные товары отпускались тому, кто им больше нравился в данный момент. Многие пользовались этой милостью и молчали. Это было стыдно!

Надо сказать, что, став секретарем ЦК, муж отказался покупать продукты «по списку». Наша семья в полной мере ощущала на себе хаос на продовольственном рынке. Мы также избегали пользоваться правом вызывать служебную машину для членов семьи. Специальная учетная книжка с отрывными талонами, присылавшаяся транспортной частью управления делами, осталась нетронутой.

Успенское – в природном отношении настоящий рай. Свежий воздух, тишина, пение птиц. Летом 1991 года мы подобрали двух выпавших из гнезда изголодавшихся птенцов, заботливо выхаживали их. Муж копал червяков, мы с мамой, закрыв глаза, кормили ими наших подопечных. Один, более слабый, вскоре погиб. Второй же, казалось, оправился, осмелел, уже порывался летать, чем возбуждал невероятное любопытство наших собак. Одна беда – он не умел сам есть.

Будь что будет. Возможно, инстинкт сохранит его. Теплым летним днем птаха бодро вспорхнула с ладони и пропала в листве деревьев. Мы долго прислушивались к птичьим голосам. Все казалось, что малыш где-то рядом. Утром, выпуская собачек, муж заметил у крыльца маленький серый комочек. Жизнь едва теплилась в нем. Голодный и замерзший, он нашел свой дом и всю ночь прождал, надеясь на помощь. А еще говорят, что птицы не возвращаются!

Несколько часов Валентин, отогревая, носил его в руке, даже за завтраком не оставил птичку. Еще неделю она прожила у нас, с каждым днем теряя силы.

С начала 1991 года меня преследовала почти навязчивая мысль. Как говорят в России, а может быть, и в других странах, за все хорошее надо платить. Десять лет счастья – слишком много, чтобы не наступила расплата. Какую цену назначит мне судьба? Не раз заговаривала я на эту тему с мамой, она ужасалась:

– Не думай об этом.

То, что произошло, превзошло все ожидания.

С отъездом президента в отпуск столичная политическая жизнь обычно замирала. Функционеры, которые так или иначе могли ему понадобиться по службе, отдыхали в одно время с М. Горбачевым. Поэтому в августе – полный штиль.

Телевидение и газеты не перегружены официальной хроникой. Такой-то встретился с таким-то. Беседа прошла в духе взаимопонимания. Такой-то принял такого-то. Беседа прошла в теплой обстановке. Можно брать газеты за разные годы – менялись лишь фамилии. Ничего не говорящая сердцу и уму информация. Скорее напоминание о том, что такой-то еще существует.

Мужу претила подобная самореклама, и он отказался от нее. Это так понравилось (не знаю кому), что даже в известиях о встрече М. Горбачева с зарубежными лидерами для фамилии и фотографии Фалина не хватало места. В лучшем случае где-то на заднем плане (муж никогда не придвигался поближе к президенту) виднелась его голова. Уж ее-то из-за высокого роста не спрячешь. Многие сделали вывод, что популярности Валентина боялись или не хотели, что в конечном счете одно и то же. Геройство на сером фоне, возможно, кажется убедительнее. Только жизнь показала, что бессловесные и безликие не так безобидны, как представляются. Вроде бы ловят каждый взгляд и аплодируют каждой фразе генерала, а они, оказывается, носят камень за пазухой.

В начале августа 1991 года нам представилась возможность переехать в собственный загородный дом. Какое-то время после развода в нем по нескольку дней в году проводила бывшая жена Фалина. Но в течение последних трех-четырех лет дом был совсем заброшен, стал разрушаться. Случайные люди изредка проводили там конец недели, расходы на их пребывание ложились на наш семейный бюджет.

Мы рассчитывали использовать отпуск для капитального ремонта дома, чтобы после переселиться за город совсем. Это оказалось непросто. В условиях полного развала никто не хотел работать. Рубли не интересовали. Требовалась валюта – свободно конвертируемая или… жидкая. Жидкой валютой являлась водка, которая сама попала в разряд дефицитных товаров. В Москве ее продавали по талонам: один человек – один талон, один талон – одна бутылка водки. Предупрежденные знакомыми, мы заранее покупали ее, создав таким образом небольшой склад.

В ожидании, пока кто-то возьмется выполнить ремонтные работы, сами занялись тем, что не требовало специальных навыков. И тут нас подстерегала неудача: на второй день отпуска муж сильно травмировал ногу. Упрямый (о его упрямстве разговор особый), он не хотел дать ей отдыха, не разрешал вызвать врача. Туго перебинтовав стопу, продолжал копать, строгать, рубить, чем беспокоил меня и маму. Нога распухла, посинела, никакая обувь, кроме спортивной, не могла ее вместить. Но уж если он решил, то так и будет.

Свекровь рассказывала мне, как однажды из окна трамвая она показала своему городскому ребенку лошадь:

– Смотри, сыночек, лошадка.

Трехлетний сыночек серьезно ответил:

– Это корова.

– Да нет же, лошадка.

– Сказал, корова, значит, корова.

Вот так!

Только через два – два с половиной месяца боль отпустила, и он перестал хромать.

19 августа Валентин рано проснулся и, как всегда, до завтрака отправился приводить в порядок участок. 7.30 утра – звонок в калитку. Я побежала открывать. Сосед ошеломил меня новостью: военный переворот. В глазах потемнело. Казалось, я еще не проснулась и вижу кошмарный сон. Этого не может быть!

Подошел Валентин.

– Ты почему не на работе? – спрашивает его знакомый.

– А почему я должен быть на работе?

– Переворот. Радио и телевидение передают сообщение каждые полчаса.

Нам так надоела политика, что за две недели мы ни разу не начинали дня с прослушивания радио, не включали телевизор.

Теперь я должна поблагодарить Бога за то, что муж в заседании секретариата ЦК фактически не участвовал. Он добрался на Старую площадь из-за города через пять минут после того, как была отправлена злополучная телеграмма, и узнал о ее существовании только через день. Первая ее часть предписывала поддерживать мероприятия, проводимые ГКЧП, вторая – только те, которые не противоречат Конституции. Эта вторая часть теперь опускается, а первая преподносится как доказательство «активной поддержки». На самом же деле обсуждения текста телеграммы на заседании вообще не проводилось, ее послал от имени секретариата один человек.

23 августа М. Горбачев вернулся из своего «плена» и предстал перед членами российского парламента. Дошло до того, что Б. Ельцин заставил М. Горбачева прочитать анонимный отчет о заседании кабинета министров, который был похож на кухонную сплетню: имярек крутил-вертел, свое отношение к происходящему так и не высказал (передаю то, что слышала своими ушами). Позор! И это транслировалось по телевидению.

Телевидение проявило себя не с лучшей стороны и во время путча, и после него. Оно крупным планом показывало, к примеру, два номера телефона, по которым можно было сообщать о всех поддержавших ГКЧП. Бедная Россия. На протяжении всей своей долгой истории она периодически вспыхивала любовью к анонимщикам и доносчикам. Так было при Борисе Годунове. И до, и после него. Так было при Сталине. И наконец…

В то время как М. Горбачев отвечал на унизительные вопросы и реплики своих «спасителей» (спектакль показывали по телевидению), я томилась в ожидании Валентина, который был опечатан в здании ЦК, как мы потом узнали, не без согласия генерального секретаря. Опечатать живых людей! До сих пор мороз пробегает по коже.

Выпускали сотрудников ЦК из огромного строения через одну-единственную дверь, предупредив, что при выходе будут досматривать даже дамские сумки и портфели мужчин. На службе фактически пропала научная библиотека мужа, которую он собирал в течение тридцати лет и перевозил за собой из одного учреждения в другое. А главное – он утратил бесценные рукописи – плод его многолетних трудов. Кто и как ими воспользуется?

Валентин вышел из своего кабинета, взяв тонкую папку для бумаг и серебряное кольцо с сапфиром. У этого кольца своя история.

3 апреля 1980 года ему исполнялось пятьдесят четыре года. Я долго думала, что подарить. Наш семейный бюджет не позволял разыграться фантазии, и я остановилась на единственной своей драгоценности – кольце. К тому же, по восточному поверью, сапфир – его камень. Муж хранил его как талисман на службе и не забыл в этот драматический момент.

А на другой день генеральный секретарь от своих коллег отрекся. Мы узнали это из телевизионной информации. Как гром среди ясного неба! Еще накануне вечером, после того как удалось выбраться из ловушки, муж разговаривал с М. Горбачевым по телефону – ни намека. На мой вопрос, как поговорили, Валентин ответил:

– Как в лучшие старые времена.

Через несколько дней я отправилась на городскую квартиру взять некоторые вещи, Валентин – на Верховный Совет. Сессия превратилась в выяснение, кто что делал и где был 19–20 августа (дни путча).

Слово для выступления секретарям ЦК не дали. Наш главный демократ и борец с коммунизмом, в недавнем прошлом сам член партии, А. Собчак заявил, что секретари должны будут давать объяснение не в парламенте, а в суде. Победители перенимали худшие традиции побежденных.

В один из дней, когда муж выходил из Кремля, к нему подошли двое незнакомых мужчин. По всему было видно, что они не просто зеваки, которых там множество. Они явно хотели разобраться в происходящем, задали несколько вопросов, проводили Валентина до метро. А на прощание протянули пару карамелек, которые, как и другие кондитерские изделия, исчезли из магазинов:

– Вам сейчас так несладко, возьмите это.

Примерно через полчаса по моем приезде в дверь квартиры позвонили. Я посмотрела в глазок – кровь застучала в висках. Толпа мужчин заполняла собой маленький тамбур. Это потом я сосчитала, что их было пятеро. Шестой остался на улице, очевидно полагая, что, если я вдруг побегу, он будет меня ловить. Спрашиваю, что им нужно. В ответ:

– Обыск.

– Я не могу открыть в отсутствие своего мужа.

– Тогда мы дверь взорвем.

Прошу подождать минуту, сама бегу к телефону, где на другом конце провода ждет меня очень хороший человек (приход группы прервал наш телефонный разговор).

– Юрий Александрович, пришли с обыском, что делать?

– Ниночка, только спокойно. Откройте, проверьте документы.

А в дверь опять звонят. Звонок длинный, сердитый. Стараясь унять дрожь в руках и убрать с лица растерянность, открываю. Не впуская дальше прихожей, тщательно переписываю документы: я должна все это показать мужу.

– Можете ли вы добровольно выдать нам документы, записные книжки, рукописи мужа?

Волна возмущения охватывает меня, страх исчезает, дрожь проходит. Я чувствую себя львицей, у которой отнимают ее дитя.

«Глупцы, – думаю я, – добровольно я могу пойти за мужем куда угодно, хоть в Сибирь!» Наконец-то! Сколько раз я задавала себе этот вопрос: сможешь ли? – читая историю жен русских дворян-декабристов, добровольно оставивших блестящий свет и последовавших за мужьями на каторгу, – не находила ответа. Вслух же говорю:

– Добровольно я могу вам заявить, что мой муж чист, как стекло.

– Тогда мы приступаем к обыску.

Снова телефонный звонок.

– Будет лучше, если вы вообще не станете подходить к телефону.

– Почему? Я что, арестована? Объясните мне мои права.

– Ну зачем вам нужно, чтобы завтра все знали, что у вас был обыск? (Значит, не хотели разглашать эту акцию. А если так…)

– Как зачем? Мы ни в чем не виноваты, мне нечего стыдиться!

В голове работает мысль: в 12 часов во время перерыва обещал позвонить Валя. Что делать? Должна ли я ему сказать об обыске или пока не волновать его? Если скажу, как он поедет с больной ногой?

Нет, надо сказать, это же в его доме творится такое. Надо попросить друзей подъехать за ним на машине. Где назначить встречу? Наконец план прояснился. (Папа, спасибо тебе, это ты передал мне частичку своей воли и умения взять себя в руки в такой критический момент. Через тридцать шесть лет после рождения я осознаю это.) Спрашиваю разрешения позвонить знакомому. Разрешают, но один из мужчин следует за мной и слушает разговор.

Ну конечно же Юра согласен! Ни один наш друг не подвел нас в эти дни. Я успеваю как раз вовремя: в 12 часов, когда звонит муж, Юра уже ждет его с машиной.

– Валенька, ты можешь сейчас приехать домой?

– А что случилось?

– У нас обыск.

– Обыск?

Не могу передать интонацию, с которой он произнес это слово, но не забуду ее до конца своих дней.

А обыск был в полном разгаре.

– Что здесь?.. А здесь?

– Здесь гардеробная комната.

– Там есть что-нибудь интересное?

– Для меня есть, а для вас – не знаю.

Добрались до стихов, которые мой любимый писал мне, когда мы еще не были женаты. Самые лучшие стихи, которым я когда-либо внимала. Они предназначены только мне, а тут – чужие глаза читают сокровенные строки, мое самое большое сокровище. Я не выдерживаю, слезы текут по щекам, молча вытираю их.

В это время приходит Валентин. Прижимая заветные листки к груди, я иду ему навстречу и говорю совсем не то, что нужно было сказать:

– Валя, они читали твои стихи.

Муж входит в комнату, просит показать документы и разрешение на обыск:

– Вы знаете, что оно незаконно? Я как депутат пользуюсь депутатским иммунитетом и сегодня, если успею, или завтра заявлю протест на Верховном Совете.

Сколько же было потом попыток доказать законность этого акта! Выступал даже генеральный прокурор России. Прокуратура задалась целью доказать – все было в рамках норм. Каких? В ход пущены старые опробованные способы. Из захваченных в архивах документов извлекали полфразы или фразу, брали в кавычки как подлинную, додумывали к ней свой контекст – обвинение готово. Угодливые журналисты под рукой. Еще бы, сенсация! Мало домашних – найдутся зарубежные «разоблачители». Но у Фалина есть одно преимущество: всю свою долгую жизнь он ищет правду, только правду и ничего, кроме правды.

Некоторые газеты и телевидение тем не менее поспешили в верноподданническом порыве бросить столь знакомый из прошлых лет клич «Ату его, ату!». Некоторые, не все, слава богу. Низкий поклон им, многочисленным друзьям и незнакомым людям, которые в трудные, беспросветные времена поддерживали нас, как могли, не верили в клевету, окутывающую, словно кокон.

Юрист профессор Углов написал в газету большую статью, где, апеллируя к чувствам читателя, уверял, что депутат – обычный гражданин и, если он залез в чужой карман или участвовал в антиправительственном заговоре, должен отвечать (кто не верит, может прочитать в газете «Московская правда» за осень прошлого (1991. – Ред.) года). Конечно, должен. При условии, что налицо неоспоримый факт совершенного преступления. Он должен быть доказан, исходя из презумпции невиновности и не в нарушение депутатского статуса. Иной подход означал бы отрицание верховенства права.

Обыск в квартире близился к концу. Но он должен продолжаться на даче. Там у меня больная мама. Ее сердце может не выдержать. Валентин спрашивает, готовы ли следственные работники пригласить с собой врача.

– Это не входит в наши обязанности.

– А лишить человека жизни в ваши обязанности входит? Есть ли у вас транспорт, чтобы взять нас с собой? Мы должны подготовить тещу.

Транспорта нет.

– В таком случае мы попросим знакомого отвезти нас, но при условии, что это не будет иметь для него последствий.

Согласие получено. Снова безотказный Юра везет нас, теперь уже за город. Условились, что я войду одна и осторожно подготовлю маму. Это мне не удается: мама едва держится на ногах. В лице – ни кровинки. Я прошу ее уйти, чтобы ничего не видеть.

– Я никуда не уйду.

Она обнимает меня и мужа и со слезами говорит следователям:

– Я в жизни не встречала более честного человека. Бог накажет его обидчиков.

Видно было, что это зрелище произвело впечатление. Во всяком случае, люди, которым по роду работы не положено проявлять чувства, сказали:

– Вы думаете, нам это доставляет удовольствие?

Ни в доме, ни на даче никаких интересовавших непрошеных гостей бумаг или иных материалов не нашлось. Это оформляется должным образом, и следователи удаляются. Мы предоставлены сами себе, гадать, что случится в ближайшие часы и дни.

С тех пор в доме и на даче мы избегали разговоров на серьезные темы, так как не исключали, что там установлены подслушивающие устройства.

Наутро мы поехали в город. Расставаясь перед Верховным Советом, я сказала мужу:

– Я все время с тобой. Когда ты будешь выступать, знай, что я рядом, держу твою руку и согласна с каждым словом.

Заседание открылось заявлением Фалина. Я следила за ним по телевидению. Вот он подходит к микрофону, высокий, худой (за это время он похудел на семь, затем еще на семь килограммов), скорбный, но не сломленный. Я смотрю на это бесконечно дорогое лицо и вижу, как тяжело дается ему каждое слово.

Господи, дай ему сил! Не могу сдержать дрожь, я чуть не рыдаю, я слушаю его сердцем. Я горжусь им и знаю, что, к несчастью, это выступление в разгар «торжества демократии» дорого ему обойдется. И не ошиблась.

Валентин принял удар на себя. Единственный выступивший из шести человек, подвергшихся обыску, он, возможно, предотвратил подобное в будущем. Общественность была возмущена, а Верховный Совет принял постановление, которое запрещало такого рода действия без предварительной санкции парламента.

После этого и началась травля. Серьезно подорвано и без того неважное здоровье. А когда осенью 1991 года муж находился в Берлине на операции, распустили слух: Фалина по приезде арестуют.

«Зачем? – спрашиваю я себя. – Для того чтобы он не вернулся, как советовали звонившие из Москвы друзья? Чтобы можно было бросить прессе новую кость: мы были правы, он остался за границей проживать свои «миллионы».

Валентин на провокацию не поддался. Сказал, что не может бросить родных на произвол судьбы и людей. В самолете передал мне документы. Объяснил, что нужно делать, в случае если произойдет какая-либо неприятность (оберегая меня, он не сообщил про слух об ожидавшемся аресте).

Всю жизнь мой дорогой, мой любимый и безгранично уважаемый мною муж отстаивает справедливость и потому не понят. Как раньше, так и теперь, спросом пользуется не честное мнение, а холуйское раболепие.

В Гамбурге. 1992 г.

По телевидению я наблюдала психологический эксперимент. На столе, вокруг которого сидели дети, стояло пять белых фишек и одна черная. Нескольких малышей вывели из комнаты, с остальными договорились называть все без исключения фишки белыми. Затем ребятишек стали впускать по одиночке. Как условились, все присутствовавшие называли черную фишку белой. Когда очередь доходила до вошедшего, он повторял за остальными: белая. Некоторые соглашались быстро, другие со слезами. И только один мальчик не захотел принять ложь – черная!

Я подумала тогда: вот растет еще один Фалин. Как трудно ему придется в жизни и как достойно он будет нести свою правду!

После обыска меня нашел корреспондент американской газеты «Чикаго трибюн»:

– Обыск производился потому, что ваш муж причастен к заговору?

– Он не только не причастен, он не знал о нем.

– Тогда почему?

– Спросите у тех, кто его санкционировал.

– Какой ущерб был вам причинен?

– Материальный ущерб причинен не был, а моральный, моральный…

Валя. 1992 г.

Я еще не знала, что у мужа начнутся приступы стенокардии, что его давняя болезнь потребует срочного хирургического вмешательства, что свекровь, также видевшая по телевидению своего сына, так и не оправится после потрясения.

Родные и друзья похоронили ее. Исполняя последнюю ее волю, уговорили Валентина не подвергать себя новому риску.

Ему действительно нельзя было приезжать. Он только-только начал восстанавливать здоровье. Первый признак этого – перестали дрожать руки. Ведь несколько месяцев он не мог даже писать. Я писала под его диктовку, я была его руками. Остановилось катастрофическое похудение. И хотя с сердцем справиться труднее, я надеюсь, я очень надеюсь.

Господи, дай ему здоровья и сил! Он всего лишь дитя человеческое, но он – лучшее дитя человеческое! Для меня.

1992 г.

Дневники 2013–2017 годов

Мы в 2013 г.

08.05.2013

Мы посмотрели выставку художника М. Нестерова на Крымском Валу. Мне особенно понравились портреты. Их очень много на выставке. Среди них известные: старшей дочери, второй жены, академика Павлова, скульптора Мухиной, хирурга Юдина и многие другие. Перед двойным портретом Павла и Александра Дмитриевичей Кориных муж задержался. Он хорошо знал обоих братьев. А.Д. реставрировал некоторые наши картины, Павлу Д. Валя помогал организовать в России выставку его грандиозных эскизов к ненаписанному большому полотну «Русь уходящая». Горький посоветовал Корину так назвать картину. Первоначальный замысел – «Реквием» – «слово непонятное» – Горький «окал». Оба брата, а также жена П.Д. Прасковья Тихоновна рассказывали Вале, как они реставрировали Дрезденку. Как известно, нацисты спрятали картины в штольне, где на них сверху капала вода в течение нескольких месяцев. Чтобы спасти картины, наши реставраторы закрепляли краски на месте до отправки в Москву, а везли их в горизонтальном положении. А вот чего я не знала, Валя рассказал мне сегодня. Когда А.Д. умер, не давали согласия похоронить его рядом с женой на Новодевичьем кладбище. Причина – Александр Дмитриевич не скрывал, что не хочет работать по заказу, не согласен с идеологией нашего государства (А.Д. был религиозным, как, собственно, и его брат, и отец, писавший палехские иконы). Вале пришлось задействовать всю силу убеждения, все рычаги, чтобы соединить А.Д. с женой. Последний аргумент: он готов уступить положенное ему место. Вообще, он всю жизнь кого-нибудь спасает. А особенно он любит деятелей искусства, музейщиков, коллекционеров и всегда им помогал.

24.06.2013

Сегодня годовщина нашей свадьбы. Уже тридцать два года! Тридцать два года подарил нам Господь счастливой совместной жизни! «Как минимум», – сказал мой муж. Как всегда в этот день, он преподнес мне одну большую красную розу. С поклоном. И как всегда, я жду ее, ставшую уже символом.

Утром мы были в нашей церкви. Сегодня храмовый престольный праздник: День сошествия Святого Духа, или Духов день. По окончании службы отец Николай поздравил нас. Вале подарил просфору, а мне цветы. Он особенно отметил Валины труды на пользу нашей многострадальной стране. А наш большой, чудесный хор спел для нас «Многая лета». Какой праздник!

А потом мы пошли в ресторан «Гюго». Французская кухня, качественная, вкусная, дорогая. Я выпила два бокала вина! Мы произносили тосты за нас, вспоминали, как поженились, как толстая дама, выдавая документы, сказала, чтобы мы не приходили разводиться! Ха!

А вечером мы праздновали дома! Кто бы мог подумать!

02.07.2013

Сегодня были в Пушкинском (Музее изобразительных искусств) сразу на двух выставках: прерафаэлитов и Тициана. Пушкинский распиаренный, очередь стоит на улице. Обидно, что Третьяковка такого сделать не может. А ведь ее выставки на Крымском Валу нисколько не уступают по качеству и объему экспозиции. И какие же это имена! Левицкий, Левитан, Коровин, Шишкин, Нестеров, Айвазовский! (Мы, кстати, посмотрели их всех.) Я случайно услышала разговор двух восхищающихся прерафаэлитами дам:

– Какая красота, какая точность в деталях, как на фотографии, у нас таких нет.

Я чуть было не напомнила про Шишкина. Другая сделала это вместо меня. Первая не сдавалась:

– У Шишкина мазок не такой, более крупный.

А мне неприятно это слышать. Прерафаэлиты нам с Валей не понравились. Живопись жесткая, очень яркая, я бы добавила, что слишком красивая. А вот Тициан! Три полотна запомнились больше всего: «Флора» – милый женский образ, светлый, радостный. Затем сложная композиция «Венера, завязывающая глаза Амуру», вероятно изготовленная для свадебного подарка, поскольку с помощью символических образов говорит о гармонии семейной жизни. И наконец, неожиданно очень драматичное «Благовещение».

Вот такой интересный день.

15.07.2013

Предприняли интересное путешествие, впрочем, когда наши путешествия не были интересными? Валя с детства хотел посетить Новоспасский монастырь, который находился неподалеку от дома на Воронцовской улице, где жила семья. По понятным причинам родители его туда не отвели. И вот, спустя столько лет! Монастырь старый, а Спасо-Преображенский собор удивительный: старинный, XVII века, иконостас, стены расписаны от потолка до пола. В соборе находится список с Афонской чудотворной иконы Божьей Матери Всецарицы. Постояла около нее, вдруг показалось, что она меня слышит.

Потом пошли на Воронцовскую улицу. К огорчению, дом, в котором жили Фалины, не сохранился. Но мы не сдались и решили искать артиллерийскую школу, где Валя учился. Многое переменилось с тех пор. Но нашли! Любимый все узнал. Сейчас там больница. Пошли дальше, нашли и школу, куда его отдали шести лет от роду и куда он боялся опоздать, будил маму: не пора ли в школу? А школа эта располагалась в одном из корпусов ныне восстановленного Преображенского монастыря, куда перенесены мощи Матроны. Как все не случайно!

Возвращаемся по Воронцовской. Сидит молодой мужчина, табличка: просьба о помощи приюту для животных. Рядом в коробочке спит собачонка, с другой стороны – бежевый красавец, начинающая седеть мордочка, боксер, возможно, не чистокровный. Остановились, как же иначе! Заговорили и с человеком, и с собакой. Пес, как только почувствовал доброжелательную заинтересованность, устремил к нам свою мордочку, нос, глаза. Глаза! Кто не знает, что такое собачьи глаза. Это – верность, любовь, дружба до конца жизни, короткой собачьей жизни. И это боязнь потерять объект своей преданности. Как боялся этого наш Антон, наша овчарка, боялся, что кто-то займет его место. Да никто и не займет.

Возвращаясь домой, Валя подарил мне розу. Сегодня все соответствует.

01.08.2013

Недавно в одной дружной компании Валя сообщил, что мы вместе уже тридцать три года. Чтобы эта гордая цифра по-прежнему нас радовала, а всех остальных восхищала, чтобы эти прекрасные годы не стали обыденностью, нужно трудиться.

Вчера мы ужинали при свечах под звуки музыки. Слушали два концерта Паганини, любимый «Императорский» в исполнении Вана Клиберна, а под конец Серенаду Шуберта. Разумеется, Перайя. Как я люблю такие наши вечера! А беседы! Сколько дивных воспоминаний! За тридцать три года есть что вспомнить.

Всегда вместе

А сегодня ходили в парк Горького. В общем, случайно пошли. И не пожалели. Как изменился парк! Ухоженный, много возможностей для занятий спортом, умело высаженные цветы. С одной стороны парк ограничивает Москва-река, мы и пошли домой по набережной.

Я думаю, что такие прогулки тоже сближают. Одно точно: нам вдвоем хорошо и не бывает скучно.

17.08.2013

Мы в Германии. Прилетели в Гамбург, остановились в «Атлантике». Я впервые в этом отеле. В Гамбурге все нам по душе: и архитектура, и сдержанная манера северных немцев. Даже климат: мягкий, не жаркий, влажный. Чтобы не сказать дождливый. В Гамбурге, конечно, встреча с друзьями. Обедали опять с Тео Зоммером. На этот раз он привел с собой брата графини Денхоф. Вспомнили графиню. Очень порадовало меня то, что мы сразу много говорили по-немецки, и вполне успешно. Не пойму, почему иностранцев, немцев в частности, так интересует отношение русских к гомосексуалистам. Уж очень хочется им, чтобы мы их признали и даже одобрили. Пришлось мне объясняться с братом графини: православие считает это большим грехом, и большинство русских вполне согласны с церковью, хотя не все православные строго следуют церковным требованиям. Но основные постулаты стали частью образа жизни. Надеюсь, собеседник понял меня.

Валя и я в Гамбурге

Вспоминаю, когда в 1992 году мы приехали в Гамбург, интерес к Вале был огромный, ведь его все немцы хорошо знали и очень уважали, даже недруги. Вскоре Die Zeit попросила об интервью. Оно получилось пессимистическим, но последний абзац журналистка добавила от себя. Был он примерно следующего содержания: в комнату вошла жена, его вторая, на два десятилетия (?!) моложе (seine zweite, seine Zwei Jahrzehnt jungere). И на глазах совершается чудо: старый человек молодеет, лицо озаряется счастливой улыбкой.

Констанц, город на Боденском озере. 2008 г.

Я и сейчас, вспоминая этот эпизод, с благодарностью думаю, какое счастье, что была рядом. Значит, все не зря.

20.08.2013

Мы уже несколько дней на Боденском озере. Отель очень старый, но обновленный. Вид из окна прямо на озеро. Ночью была полная луна, светила в окно и оставляла на воде широкую лунную дорожку. Прекрасно провели мой день рождения на острове Майнау. Все благодаря Вале, который постоянно выказывает мне свою любовь. На маленьком катере по имени «Фриц» прямо от отеля отправились на остров. Он принадлежит графам Бернадотт, которые, чтобы не лишиться своей земли, зарабатывают тем, что допускают туристов. На острове заложен удивительный ботанический сад, большое разнообразие растений, которые сменяют друг друга в зависимости от сезона. Я, как всегда, много фотографировала: огромные секвойи, старинные липы, какие-то мне неизвестные хвойные, южные цветы. Я поблагодарила Валю за то, что тридцать три года он со мной. Подумать только, тридцать три года – я больше с Валей, чем была без него!

Маленький «Фриц» своевременно отвез нас обратно в отель.

26.12.2013

Как же давно я не писала! А ведь было что зафиксировать для памяти. Ну, например, осень была очень музыкальная. Мы дважды были в Большом: один раз смотрели «Жизель», а через неделю слушали реквием Верди. Я давно не испытывала такого погружения в музыку. «Li-bere те» – мороз по коже. Еще чуть-чуть – и, кажется, я сама повторю: «Libere те». А еще через неделю присутствовали в Консерватории на вечере памяти Е.А. Мравинского. Спиваков дирижировал симфонией Брамса и очень красивым скрипичным концертом. Написала всего несколько строк, а сколько за этим скрывается эмоций!

Перед католическим Рождеством ездили на неделю в Берлин. Поездка была напряженной и увлекательной. Сначала подиумная дискуссия в музее, где проходит выставка Барбары Клемм из FAZ. Валя мой – участник этой дискуссии, поскольку его можно увидеть на фотографиях вместе с Брежневым и Брандтом. Говорил по-немецки, очень хорошо!

На другой день участвовал в праздновании 100-летнего юбилея Брандта, видел много знакомых, вернулся удовлетворенный.

Интервью в Берлине. Декабрь 2013 г.

Еще была встреча с Эгоном (Баром) и Адельхайд, обед у посла, классное интервью ARD, день рождения Михеля и особенно – Gemaldegalerie. Мы посмотрели только Боттичелли и некоторых его современников. Кроме того, пройти мимо ван дер Вайдена невозможно. Marientriptich мой самый любимый.

23.01.2014

За неделю до Нового года любимый подарил мне «мою» красную розу. Это традиция, начало которой – день нашей свадьбы, когда у меня был букет из темнокрасных, в тон свадебному платью, роз. Жаль, что некому эту традицию передать. Просто так подарил, пошел в банк, а вернулся с красной розой. Столько было в этом жесте любви и тепла! Простояла она до самого Рождества, всех удивляя.

30.01.2014

Были на юбилее 3. Церетели. Многоголосое грузинское пение оставило незабываемое впечатление. Если закрыть глаза, кажется, видишь горы, сплошь покрытые растительностью. На вершине одной из них руины древней крепости или поселений. И от одной вершины к другой возносится это пение. Волшебно!

С отцом Николаем и отцом Андреем

В течение вечера к мужу подошел один очень известный и уважаемый человек и сказал: «Вы меня спасли, спасибо». Как часто я это слышу! И каждый раз сердце переполняется радостью и гордостью. Глупо. Наверно, это даже грешно. Но я не хочу прогонять это чувство.

Поговорила с о. Андреем об этом эпизоде и моем отношении к нему. Главное, сказал о. Андрей, не ставить себя выше других людей, не сравнивать себя с ними. Как это верно. Нужно всегда помнить об этом.

16.02.2014

В четверг едем в Пушкинские горы. Валю пригласили прочитать лекцию о коллекционерах и их вкладе в сохранение нашей культуры. Лекция как нельзя кстати: состояние культуры катастрофическое. Состояние исторического сознания нации и того хуже. Удивительно, что в этом месяце сконцентрировались все озабоченности и тревоги многих деятелей науки, журналистов, политологов, хотя последних в меньшей степени. Говорят о необходимости обуздать наши СМИ, менять ситуацию в театре и кино, сознательно деградирующих мораль. Главный аргумент оппонентов – нельзя отнимать свободу слова, для культуры – свободу творчества. И это как священная корова, власть боится ее трогать. Тревожно. Неужели народ, давший миру (без пафоса) уникальную культуру, так бездарно развалится. Наверное, нужно много мужества, чтобы уметь противостоять.

Слушаю и удивляюсь Валиной способности анализировать и предвидеть – он давно говорил и писал об этой тревожной тенденции. А я-то думала, что он преувеличивает, что его сведения несколько устарели, ведь он двадцать лет назад отошел от активной политики.

Как бы то ни было, мы едем к Пушкину! Я в радостном предвкушении. Снова будем шагать по аллеям, по которым гулял поэт и его соседи и соседки. В Тригорском ощущение удивительной подлинности событий, как будто милые барышни только что пробежали по этим дорожкам.

22.02.2014

Мы в Михайловском. С утра бродили по дорожкам пушкинской усадьбы. Неожиданно навстречу нам радостно выбежал, крутя хвостом, черно-рыжий пес, настоящая овчарка, неизвестно, откуда взявшаяся. Проводил нас до домика Гейченко, поняв, что вкусненького не дождется (у нас ничего с собой не было), повернул обратно. Потом не раз еще встречали его, большого, доброжелательного, счастливого.

Возле дома А.С. Пушкина в Михайловском

Чувствую, как начинает улыбаться душа, когда смотрю на михайловскую природу, на мерцание белых стволов березовой аллеи, едва подсвеченных неяркими лучами солнца, скромно появляющегося из-за серой облачности.

Воздух елового леса влажный, прохладный, чистый-чистый, необыкновенный. В конце февраля снег уже сошел, эта зима вообще не похожа на русскую зиму. На термометре + 1. Откуда-то издалека доносятся птичьи голоса, что за птицы, не знаю. Мне, городскому московскому жителю, они незнакомы. В Михайловском нас встречала наша давняя уже знакомая, главный хранитель усадьбы Елена Николаевна Севостьянова, интеллигентная молодая женщина, прекрасно владеющая русским языком. Сейчас это не часто случается. Беседовать с нею одно удовольствие, кроме того, она постоянно пополняет свои знания жизни и творчества Пушкина и охотно делится ими, словом, настоящий научный сотрудник.

С С.В. Ямщиковым на книжной ярмарке. 2005 г.

Лекция имела успех, хотя построил ее Валя иначе, чем задумал. Все дело в событиях на Украине, их обойти мой политик не мог. А по завершении лекции продолжили в гостевом доме. Поздний обед устроили Василевичи, дружбу с которыми передал нам по наследству Савва Васильевич Ямщиков. Засиделись допоздна, говорил практически только Валя, другие задавали вопросы. Было, правда, очень интересно.

23.02.2014

С утра ездили на Воронин к Георгиевской церкви возложить цветы на могилы Саввы Васильевича и Семена Степановича. С холма открывается прекрасный вид на Сороть и просторы за ней. Мне думается, что каждый русский должен знать это место, чтобы почувствовать себя русским.

Михайловское. 2014 г.

Завтра поедем в Святогорский Успенский монастырь к Александру Сергеевичу.

25.04.2014

Мы в Сочи, в санатории «Русь», по приглашению генерального директора. Сочи – город мне незнакомый, пожалуй, не похож ни на один другой из тех, что я видела, а видела я немало благодаря моему Вале. Номер встретил нас открытой балконной дверью, колышущейся занавеской, пением птиц и изумительным ароматом какого-то тропического растения.

Ночью шел дождь, что не мешало птицам захлебываться от пения, а мне – от счастья слушать эту ораторию.

Вдруг вспомнилось, как двадцать лет назад, да нет, больше двадцати лет, мы отдыхали в «Соснах»: всю неделю только гуляли и спали. Так устали, Валя – от работы над диссертацией, а я – помогая ее печатать и править. С тех пор, когда куда-нибудь ездили, всегда бегали по музеям, на концерты или к друзьям. Поездки увлекательные, но отдохнуть не получалось. А вспомнила потому, что здесь, в Сочи, мы впервые за много лет только ходим к морю и спим. Сегодня посидели в ресторане на террасе у моря. Шум набегающей волны, искрящаяся дорожка на бирюзовой воде, нарисованная неярким солнцем, бокал шампанского, кошка, растянувшаяся на скамье, пение птиц.

– Спасибо тебе за все – за все, за все наши годы вместе, за все проявления твоей любви.

– Спасибо тебе за то, что ты продлила мою жизнь на тридцать лет. Посвящение тебе в книге – это более чем серьезно.

– Это Господь так распорядился, а я – лишь орудие Его.

11.06.2014

Мы в Петергофе. С утра стоит хорошая погода, и мы отправились в парк. Ровно в 11.00 под глиэровский «Гимн великому городу» запустили фонтаны. Струя центрального, медленно поднимаясь, достигла 20-метровой, кажется, высоты, и за ней раскрылись, как цветы, фонтаны и фонтанчики. Туристы облепили все возможные поблизости места, чтобы наблюдать это грандиозное зрелище. Позвонили В.В. Знаменову (бывшему гендиректору Петергофского музея-заповедника), он обрадовался, сказал, что как раз едет в Петергоф. Повел нас в Монплезир, который мы с Валей любим больше других дворцов в Петергофе. Монплезир к тому же практически не пострадал во время войны. Сохранились кафельный голландский пол, по которому ступала нога Петра! Расписные плафоны очень тонкой работы, изысканная резьба по штукатурке в большом зале – фигуры, символизирующие времена года. Считается, что живопись, хотя и нет тому документальных свидетельств, тоже из дворца. Она была эвакуирована во время войны. Словом, дворец действительно видел Петра.

15.06.2014

Сегодня полдня провели с А.М. Мравинской, с которой мы не виделись 32 года, с того самого памятного последнего посещения Е.А. Москвы. Впервые были на могиле Мравинского, А.М. была несказанно этому рада. Мравинский незримо присутствует рядом с ней, и дома всюду он: в фотографиях, скульптурных и живописных портретах, музыкальных дисках, партитурах, в душе и мыслях ее. Вспомнили их визит в Москву, тот самый концерт Е.А., на который невозможно было попасть, потом вечер у нас дома, рассказы А.М. о кошках. Расстались тепло, по-родственному.

17.06.2014

Мы все-таки посетили Эрмитаж! Утром так было похоже на дождь, но мы рискнули и не ошиблись. Сильнейший ветер разгонял периодически грозящие дождем тучи. На холоде отстояли огромную очередь в кассу.

В Эрмитаже сразу пошли в Павильонный зал. Я остановилась у «моей» лестницы, вспоминала, как стояла здесь в детстве, как вслед за Б.Б. Пиотровским мы с Валей поднимались на галерею… Я очень благодарна мужу за все, за все. Потом пошли к «Мадонне Литта». Там, конечно, не пробиться. Сначала постояли около «Мадонны с цветком». Ну а «Мадонна Литта» – это сама бесконечная любовь.

Валя у здания, где он родился. 2011 г.

Что еще? Посмотрели две небольшие картины Боттичелли, две Филиппино Липпи, затем Рембрандт. «Возвращение блудного сына», «Даная», старики и старушки, женщина, примеряющая серьги, «Святое семейство», конечно, «Святое семейство»! Несколько залов отданы под «перемещенное искусство». Это отличная коллекция импрессионистов. Тут и Ренуар, и Сезанн, и Писсарро, и Гоген, Дега, Моне и Мане и другие, и другие.

Устали. Решили пообедать в «Романове» на Невском, точнее, на Малой Конюшенной, где Валя родился!

20.06.2014

Едем домой. Пора. Вчера еще посетили Русский музей. Может быть, потому, что некоторые залы закрыты, показался мне он небольшим и не таким богатым, как остался в памяти. И то сказать, Левитана нет вообще, Айвазовский представлен тремя-четырьмя полотнами. Зато большая коллекция икон, причем есть даже приписываемые Андрею Рублеву. Среди них Сретенье. Фигура Богоматери, несущей в храм свое дитя, вызывает у меня чувство сопереживания, как будто я представляю, как это происходит. Целый зал портретов Левицкого очень хорош. Перед «Государственным советом» Репина задержались, нашли эскиз портрета С.Ю. Витте, затем на большом полотне его же, но в мундире. Сдержанный Валя восхитился грандиозной картиной.

Вот и весь отчет. Программу, намеченную еще в Москве, мы выполнили. И это прежде всего Эрмитаж, потому что быть в Петербурге и не увидеть «Мадонну» Леонардо и Павильонный зал – значит уехать с чувством глубокой неудовлетворенности. Все.

05.07.2014

Мы освоили новый прогулочный маршрут. Напротив дома на Ленинском, где Валя жил с родителями, входим в Нескучный сад, как раз там, где он гулял с Домби, и я чувствую, что оживают картины прошлого. Валя показывает, где бегал его любимец, вспоминает, как однажды охранник английского посла, прогуливавшегося в парке, чуть не застрелил любопытного пса.

Ну вот, потом мы углубляемся в чащу, где так «привольно живут» (тут я вспоминаю Марфу из «Царской невесты») белки и всевозможные птицы. Сегодня синички устроили пир на моей ладони. Я кормила их семечками, а они не могли дождаться, когда освободится место на моей руке, кружили в ожидании своей очереди, иногда терпения не хватало, и тогда вдвоем щекотали мне пальцы цепкими лапками. Время от времени прибегали белочки-попрошайки. Еще здесь довольно много собак, гуляющих с хозяевами. Словом, это наш мир, гармоничный, естественный. А в парке Горького на пруду утки с детенышами и пара лебедей. У внимательной мамы-утки много забот: все дети должны находиться под неусыпным контролем, а чужакам здесь не место. Мы наблюдали, как одного она прогнала.

Мы продолжаем утренние прогулки в Нескучном. К нашим подопечным прибавилась еще самка черношеего лебедя, потерявшая свою пару и оттого сильно ослабевшая.

Почти все время она сидит на специально для нее огороженном участке берега и лишь изредка медленно и неуверенно плавает. Вот и посмотрели на лебединую верность. Валя кормит ее булкой, а она совсем ручная.

27.08.2014

В связи с поездкой в Псков вспомнили о возвращенных немцами сокровищах из ризницы Псково-Печерского монастыря. А было это так. В 1973 году в посольство обратился один немец с важной информацией, а именно: он знает, что перемещенные ценности находятся в Реклинг-хаузене. Оказывается, в 1945 году, когда нацисты вывозили все, что могли вывезти, монахи собрали реликвии и передали по списку немцам. Те вывезли их в Германию, в Бремерхафен. Когда американцы вошли в оккупационную зону, они передали немцам иконы, а предметы из драгоценных металлов оставили у себя под расписку до «лучших времен». Вот эти-то иконы и должны были вернуться в родной монастырь. Но до этого было еще далеко. Посол СССР в ФРГ, мой Валя, желая поблагодарить за добрые намерения, пригласил к себе этого немца. Встреча, однако, не состоялась, так как вскоре немец был найден убитым в лесу!

Началась волынка. Немецкий МИД поручил консулу (кажется, Блюменфельду) в Пскове прояснить ситуацию. Тот доложил, что до 1940 года территория, на которой находился монастырь, относилась к Эстонии. Ах так! Западные немцы не признавали территориальные изменения, поэтому и сокровища останутся в Германии. Тогда посол обратился напрямую к В. Брандту, с которым у него сложились неформальные отношения. Канцлер спросил только гарантии, что церковные ценности вернутся в Псково-Печерский монастырь. Да, Валентин дал такое слово. Брандт при нем позвонил в МИД: слова посла Фалина для него достаточно, хватит тянуть волынку, все должны вернуть. Кстати, при передаче ценностей присутствовал все тот же Блюменфельд, чтобы удостовериться в точности исполнения. А с Брандтом у мужа сохранились добрые отношения вплоть до самой кончины экс-канцлера ФРГ. И отношениям этим не помешали различные исторические катаклизмы. Так, например, когда в 1991 году мы возвращались в Москву из Германии после лечения Вали в Берлине, Брандт написал для него «охранную грамоту» в надежде, что это письмо поможет избежать несправедливых нападок.

08.09.2014

Сегодняшний вечер прошел под знаком Е.А. Мравинского. Сначала слушали музыку Мендельсона: Скрипичный концерт и Итальянскую симфонию. А закончили «Неоконченной» Шуберта. Дирижировал, конечно, Мравинский, показалось даже, что фрагментарно слышали и А.М. Внезапно пришла мысль, нет, скорее желание позвонить ей в Петербург. Александра Михайловна работает за компьютером! Составляет сборник о муже. Обрадовалась звонку, спросила, кстати, разрешения опубликовать Валино интервью о нем. Я обещала переслать фото с дарственной Мравинского.

Ну вот, а вечером посмотрели по «Культуре» воспоминания о великом дирижере с участием А.А. Золотова. К нашей радости, в передачу включили много музыки: Чайковский, Шостакович, Брамс, снова Шуберт. Но для меня главное – как привет из невероятно, до головокружения далекого 1982 года, «Щелкунчик»! Именно тот фрагмент, когда в директорской ложе появился мой Валя, и я на мгновение увидела его голову. И так хорошо стало, что сердце защемило.

13.09.2014

Сегодня наконец-то посетили Высоко-Петровский монастырь. Давно собирались. В центре монастырской территории стоит собор во имя святителя Петра, старейший в Москве. Еще деревянный, он был заложен в XIV веке, когда митрополичий престол был перенесен из Владимиро-Суздальского в Московское княжество. А каменный построил Аловиз Фрязин, между прочим современник Леонардо, по приказу Ивана III в 1514 году. Так что недавно торжественной службой было отмечено 500-летие храма. Он маленький, очень уютный, весь расписан фресками. В нем хорошо молиться. Я поставила свечи, подала записки, заказала благодарственный молебен.

Фото Е.А. Мравинского с дарственной надписью

Монастырь в самом центре Москвы зажат со всех сторон различными постройками, в нем даже притулился литературный музей. Но столичная жизнь на территорию не проникает, среди церковных зданий, деревьев и цветов царят тишина и покой. Да, а когда мы только вошли через ворота, неожиданно подошла молодая женщина с младенцем на руках (судя по голубым ползункам, мальчиком) и, с места в карьер, стала благодарить Валю за все, что он делает для нашей страны. Валя смутился, а я в очередной раз порадовалась. Но малыш! Валя нежно взял его за одну ножку, затем за другую, улыбнулся ему, что-то сказал. И этот кроха вдруг заулыбался в ответ во весь свой беззубый ротишко. И впрямь вся атмосфера в монастыре необыкновенная. Не знаю, удалось ли мне передать ее и почувствую ли я это, когда перечитаю спустя годы.

Выйдя из монастыря, пошли пешком по улочкам и переулкам, дошли до Столешникова. Передохнули в кафе на воздухе. Какой хороший день!

19.09.2014

Сегодня Валя участвовал в конференции, посвященной Первой мировой войне. Его ждали, и он не подвел, выступал первым номером, сразу задал тон дискуссии, очень хорошо. Как-то незаметно для меня он стал из просто «выдающегося дипломата» «патриархом российской дипломатии». Это грустно, хотя, конечно же, относятся к нему с большим пиететом, прислушиваются к его мнению, приглашают выступить на всевозможных мероприятиях, просто подходят поздороваться или задать вопрос. Ох, как же он это заслужил! Всей своей жизнью.

Я сегодня очень волновалась. Впрочем, когда было иначе? Но сегодня у него опять проблемы со зрением. А оно никак не хочет восстановиться. Делали уже две инъекции в глаз – результат минимальный. Но надежда есть. Мы боремся изо всех сил. Валя даже продиктовал мне большую и очень хорошую статью для газеты. Я восхищаюсь им, ведь он все делал по памяти, не имея пока возможности опираться на свои заготовки. А какой отточенный текст! Стиль! Прекрасный русский!

Дважды были на концерте. Один раз в Зале Чайковского на вечере Паганини.

Затем были в Доме музыки на «Часе Шуберта» в исполнении Луганского и Спивакова. Мой Валя стал особенно заботливый и ласковый со мной, хотя и раньше я не была обделена его вниманием. На концерте взял меня за руку. Какое это удивительное счастье!

На конференции, посвященной 100-летию начала Первой мировой войны

30.10.2014

Сегодня улетаем из Берлина, куда прибыли на три дня. Мы остановились у посла Гринина, который с большим уважением и теплотой к Вале относится. А как же иначе, ведь он начинал дипломатическую службу у посла Фалина. А это дорогого стоит. Говорю без преувеличения или тщеславия. Я слышу это постоянно от всех его сотрудников. А Людмила Васильевна с увлечением рассказала мне, как женщины были влюблены в моего будущего мужа. Хорошо, что до меня. Надо будет попытать Валю.

В Берлине на один день специально по приглашению посла остановился проездом Валерий Гергиев со своим «Страдивари-ансамблем». Для приглашенных посольством гостей, в числе которых были и мы, он давал концерт.

В. Гергиев исполнил «Метаморфозы» Р. Штрауса и «Серенаду» П.И. Чайковского. «Метаморфозы» – последнее произведение, написанное под влиянием увиденного в разрушенном в 1945 году Мюнхене. Музыка удивительная. Каждый музыкант ведет свою партию, даже партитура у каждого отдельная. Создается впечатление, что произведение, как из осколков здания, состоит из расколотой прекрасной музыки. И на фоне этого драматизма вдруг вступает чудная мелодия, то нежная и даже светлая, то трагическая. Вот моя дилетантская и, возможно, наивная передача услышанного.

А в третьей, изумительной по красоте части «Серенады» я чуть подтолкнула Валю локтем, мы переглянулись понимающе, и он взял меня за руку! После концерта еще долго оставались в посольстве, приветствовали знакомых, чаще, правда, подходили к Вале, ведь он плохо видит.

Откуда мой муж все знает? Со всеми находит тему для беседы. С маэстро Гергиевым: из всех исполнений «Серенады» – а слышал он много раз самых разных музыкантов – сегодняшняя интерпретация, по его мнению, самая лучшая. И еще одна просьба, можно ли? Гергиев настороженно-заинтригованно разрешает.

– Берегите себя.

С В. Гергиевым в Берлине

С немецкими гостями говорит о Штраусе. Композитор жил в Германии во времена Третьего рейха. Чтобы спасти невестку-еврейку и внуков, писал музыку к Олимпиаде 1936 года. Сейчас, говорит мой муж, это уже не играет роли. А тогда… Говорил и по-русски, и по-немецки. Никто и не догадается, что он испытывает такие трудности со зрением.

08.11.2014

Ровно шесть лет назад нас повенчал отец Николай. По этому поводу мы сегодня обедали в ресторане. Венчание изменило, прежде всего, ощущение конечности. Нет, совсем оно не ушло. Но теперь появилась надежда. И еще. Божья Матерь, видимо, долго ждала этого шага от нас. Ведь Владимирской иконой нас благословил, еще не будучи со мной знакомым, Валин старший друг М.М. Успенский. А через двадцать восемь лет именно эта икона и была нашей венчальной.

Нас повенчал отец Николай

Шаферы – братья Белоусовы

11.11.2014

Сегодня совершили повторную безрезультатную попытку посетить церковь Живоначальной Троицы в Никитниках. Хотя написано, что она открыта ежедневно, уткнулись мы в закрытые ворота. Прочитали короткую историческую справку, которая начинается словами о том, что в 1900 году посетила храм императорская чета. В 1923-м закрыт верхний предел, в 1929-м церковь закрыта полностью. Возобновлены службы в 1999-м. Ни слова о том человеке, который спас церковь от сноса. Да его, наверное, никто и не знает, и не хочет знать. А мы знали! Это зам. управляющего делами ЦК КПСС М.Е. Могилевец, человек, далекий от религии. Он не позволил уничтожить жемчужину. И даже больше – инициировал реставрацию.

С М.Е. Могилевцем

08.12.2014

Вечером были на уникальном концерте в Зале им. П.И. Чайковского. «Времена года» А. Вивальди и «Серенаду» Чайковского исполнял ансамбль под управлением Ю. Башмета, солировал С. Крылов. Но особенность состояла в том, что музыка звучала исключительно на старинных итальянских инструментах. «Пару слов», затянувшихся на полчаса, об этих инструментах сказал маэстро Башмет. Причем каждый музыкант исполнил несколько музыкальных фраз, чтобы слушатели почувствовали магию звучания скрипок, альтов и виолончелей, изготовленных в XVII в. Страдивари, Гварнери, Амати. Правда, божественно!

Аккуратно одетый, спокойно-достойный, Валя прекрасно выглядел. Я смотрела на его профиль, любовалась благородством (Господи Боже мой, опять!) мужа и вспоминала тот далекий вечер в Консерватории, когда дирижировал Е.А. Мравинский. Могу только повторить, какое счастье слушать прекрасную музыку вместе с любимым!

Господи! Как же я хочу, чтобы мой Валя поскорее вновь обрел способность видеть! Кажется, нет ничего, что я не была бы готова ради этого сделать. Когда я смотрю, с каким мужеством и терпением он старается не обременять никого своими проблемами, как он борется за зрение, мое сердце сжимается, и я с трудом сдерживаю слезы. Все руки исколоты, синяки огромные, глаз исколот. А он меня утешает: ничего нового в этом нет, много раз его раньше лечили. А я знаю, нет, конечно, только догадываюсь, чего ему это стоит – не иметь возможности читать, писать, посещать выставки живописи.

Да и все его поведение, выдержка, спокойствие, достоинство – это необыкновенно. Я не знаю никого, кто бы так реагировал на наше и все глобальное бытие.

25.12.2014

Сегодня католическое Рождество. В связи с этим по «Культуре» транслировали классический концерт из Вены.

Я застала только Stille Nacht в неважном, кстати, исполнении. Но эта мелодия ностальгически напомнила мне, как мы с Валей встречали это западное Рождество в Гамбурге. Stille Nacht – обязательный прекрасный его атрибут. Ее исполняли известнейшие певцы: помню Пласидо Доминго и Барбару Хендрикс. Но главное – это то, как мы вдвоем в сумерках слушали музыку, и ощущение светлого праздника присутствовало между нами. Написала потому, что хочу опять испытать это чувство, если когда-нибудь перечитаю эти строки.

30.12.2014

В воскресенье были на вечере Андрея Андреевича в бывшем Минкульте. Два события совпали: его 77-й день рождения и вручение ему ордена за заслуги перед Отечеством 4-й степени. Собрались его друзья – музыканты, художники, врачи и литераторы, со многими из которых мы знакомы, и его большая семья. Николай Луганский исполнил для А.А. вальс Шопена № 7. Валя только сокрушался, что на расстроенном инструменте, не достойном такого артиста. Для тех, кто не знает, на всякий случай А.А. долго рассказывал о Вале. Впрочем, и Валя очень хорошо поздравил давнего друга. Вообще было много умных тостов, да и вся атмосфера этого вечера так не похожа на сегодняшнюю жизнь. Пять часов длились посиделки!

30.12.2014

Необыкновенный рассказ И.А. Антоновой о том, как в августе 1945-го Пушкинский музей встречал «Сикстинскую Мадонну». Два солдата, только что пережившие испытание войной, принесли ее, завернутую в белые одеяла, распаковали и поставили прямо на пол. Впечатление такое, как будто с облаков спустилась живая Мадонна, необыкновенным жестом обнимающая и одновременно отдающая свое дитя. И даже сегодня горло сжимается, а тогда не успела еще закончиться (это произойдет 2 сентября) война – и вдруг эта жертва…

15.01.2015

Елена Образцова – неповторимый, необыкновенной красоты голос – ушла. Как странно, что ее нет. Как жаль, что ее нет…

Мы слышали ее, кажется, совсем недавно (на самом деле лет двадцать назад) в Большом, где она пела партию Мнишек. Я невольно представила, что испытывал привязанный к мачте корабля Одиссей, слушающий сладкоголосых сирен. Хотелось идти к ней, вернее, за ней… И в Консерватории, когда она давала незабываемый сольный концерт. Пела, разбрызгивая вокруг себя счастье, арии из опер в сопровождении оркестра и ее Жюрайтиса.

Странно… Жаль. Жаль. Жаль…

31.01.2015

А вчера мы опять были на концерте, на этот раз в Консерватории. Вечер был посвящен П.И. Чайковскому: В. Репин сыграл три пьесы из цикла «Воспоминания о любимом месте». Затем федосеевский оркестр, правда, с другим дирижером исполнил увертюру «Ромео и Джульетта». А во втором отделении симфонию «Манфред». Мой Валя даже поблагодарил меня за этот выбор, так он был доволен. А для меня это, конечно, самое главное. Впечатление от музыки Чайковского очень сильное. И очень правильно любимый заметил, что эту музыку нужно слушать в зале, такая она мощная и глубокая.

А когда возвращались домой на своих двоих, Валя шутил, настроение было приподнятое. А я вспомнила слова Ингеборг Фляйшхауэр: я дарю Вале молодость, а он у меня ее не отбирает.

09.02.2015

Три больших материала (все на историко-политические темы: Ялта, Московская битва, предыстория и начало войны) мы сдали в печать. Теперь свободны. Трудно они даются моему мужу, ведь он привык работать, имея перед глазами текст. Теперь я его глаза. Сейчас приходится все воспринимать на слух: я читаю то, что он продиктовал по нескольку раз. И все же… и все же… Тексты блестящие, все тот же отточенный фалинский стиль.

На днях моего мужа приняли в Союз писателей. По этому поводу он выступал в дискуссионном клубе литераторов на Большой Никитской. Блестяще! Среди большого количества выступающих, в том числе более молодых и более зрячих, он не только не потерялся, но отличался логичностью и законченностью выступления и, конечно, прекрасным русским языком, что и было отмечено.

28.03.2015

Мужу сделали очередную – уже седьмую – инъекцию в глаз. К сожалению, последующее исследование показало, что остались отдельные очаги активности мембраны. А это означает, что нужна еще одна инъекция. Господи! Что еще я должна сделать, чтобы ему помочь?!

С Валей мы везде вместе, я помогаю, как могу. Мне совсем не трудно, даже радостно, что могу чем-то помочь любимому. А он назвал меня своим ангелом-хранителем! Несмотря на проблемы, мой муж не сдается. Участвовал в международной конференции в Музее современной истории России. Все восхищаются его стойкостью, его ясной головой. Кстати, о ясности ума. Валя продиктовал мне два больших материала, он назвал их эссе. Много независимых суждений, новых фактов и блестящий язык.

А сегодня идем в Зал Чайковского.

Вечер удался на славу. Лишний билет спрашивали еще в метро. В зале нет свободных мест. Еще бы! Ведь программа концерта грандиозна: Третий концерт С.В. Рахманинова, Шестая симфония П.И. Чайковского. А исполнители! Зубин Мета и Борис Березовский, мощный и виртуозный. Мы с Валей решили, что Чайковский писал Шестую, зная, что уйдет, и это был реквием себе. Особенно сильной мне кажется третья часть, в которой слышна потенциальная опасность. Мой Валя назвал это роком. Грандиозный концерт.

3 апреля – один из счастливых дней в году. Много искренних слов по случаю дня рождения моего любимого. И все слова не банальные, скорее возвышенные, вдохновенные. Обычное пожелание здоровья обретает другое обрамление. Тщеславна ли я? Возможно. С другой стороны, то, что мой муж может дать, – это высокий интеллект, доброе, все видящее сердце и деликатное обращение. Здесь не карьерный или иной интерес – здесь искреннее чувство.

14.04.2015

Прилетели в Ганновер, собственно, чтобы проконсультироваться с немецким окулистом. Берндт организовал посещение врача в глазной клинике. Это последняя надежда. Берндт, Розель и Гюнцель с большим сочувствием, пониманием и тактом отнеслись к Валиной проблеме. Вообще они опекали нас все время нашего пребывания в Германии. Радостно, что у нас есть такие давние добрые друзья.

07.05.2015

Сейчас вернулись с замечательного концерта из Зала П.И. Чайковского. Сегодня, 7 мая, торжественно (!) отмечают день рождения Петра Ильича. Весь день канал «Культура» посвятил великому композитору. Д. Мацуев и оркестр Мариинки с В. Гергиевым исполнили все три концерта Чайковского. В Зале Чайковского купили интереснейшую книгу: «Неизвестный Чайковский», включающую письма родителей, детей, гувернантки. Ничего не знала о родителях П.И. Они писали друг другу письма, полные любви, уважения и заботы. Очевидно, они подолгу разлучались, ведь путь из Воткинска в, скажем, Петербург или Нижний Новгород долог. И разлуку тяжело переживали, отчитывались о каждом шаге, осыпали друг друга нежностями.

Неожиданно позвонил В.А. Гергиев с запоздалыми поздравлениями к празднику Победы. Извинялся, что не выбрался раньше это сделать. Поговорили очень хорошо, не банальные, а искренние слова. Валя пригласил В.А. к нам, если и когда у него будет время, для продолжения разговора.

Продолжаю о переписке родителей П.И. В письмах множество деталей быта. Ну, например, Илья Петрович просит жену следовать определенным маршрутом до Казани, а там варианты: или короче, но очень плохой дорогой, или дальше, но спокойнее. Но обязательно взять с собой самовар и чашки, ведь жена побрезгует пить чай на постоялом дворе. Или о здоровье детей: чем заболел Ипполит (Поленька), чем его кормят. Словом, как живые, предстают перед глазами. Жаль, что переписка обрывается на 1851 годе.

12.06.2015

Блестящее интервью. Речь такая грамотная, выразительная. Валя красивый, в серо-голубом пиджаке, который я уговорила его купить недавно в Ганновере и который удачно подчеркивает цвет его голубых глаз. К сожалению, только глаза не удается вылечить.

А интервью он давал российским «Вестям». Нас возили в студию. Забавно, когда мы вышли вдвоем из дома, журналистка, нас ожидавшая, сказала, что мы очень красивая пара. Я часто это слышу. Даже от посторонних людей.

13.06.2015

Сегодня в нашей церкви поздравляли отца Николая с 65-летием. Наш изумительный хор много пел и был необыкновенно хорош. Это – для настоятеля, всеми любимого и уважаемого. Да и то сказать, он успешно управляет таким сложным механизмом, как бесконфликтное соединение нашей церкви и Третьяковки.

Когда мы уже уходили, старенький профессор консерватории Андрей Николаевич сказал мне примерно следующее. Валя, хоть и бывший цекист, хороший человек, «они» не успели его испортить. Он много хорошего сделал, в том числе как посол. И ходит в церковь он не потому, что модно, а искренне и серьезно, причем давно. Я тут же ввернула про то, что празднование 1000-летия Крещения Руси Валя организовал.

18.06.2015

На днях мы купили в «Молодой гвардии» только что вышедший двухтомник переписки Сталина с Рузвельтом и Черчиллем с комментариями составителя сборника. Я читаю его моему мужу вслух. Он долго не соглашался в надежде, что сам сможет читать. Но вот я уговорила его, и он, кажется, не жалеет. Во-первых, освежает в памяти все, что знает. А нужно сказать, что он почти ничего не забыл. Ну, и в редких случаях, когда ему что-то неизвестно, это тем более полезно. Во-вторых, сравнивая с тем, что он написал во «Втором фронте» 20 лет назад, с удовлетворением отмечаем верность его выводов, сделанных на основе уже тогда доступных ему материалов. А сколько копий было сломано!

Валя освоился с такой формой чтения и прекрасно воспринимает все на слух. Ну, например. Я ошибочно читаю «остановился» – он поправляет «останавливался». Это существенно меняет контекст. Просит делать пометки на полях. А для меня эта работа тоже интересна, хотя я и не все запоминаю. Не говоря уже о том, что я чувствую себя по-настоящему полезной.

Сегодня, 03.07

Хочу добавить, что, читая для Вали документы военного времени, не могу не отдать должное дипломатическому таланту Сталина. Впрочем, даже Черчилль не переставал им восхищаться. Но особую симпатию вызывает у меня посол Майский: очень умный, тонкий наблюдатель, психолог и достаточно самостоятельный дипломат.

24.06.2015

Тридцать четыре года! Не укладывается в голове. Кажется, что все произошло только что. Ну и главное. Наши отношения все такие же уважительные и нежные. И мы до сих пор признаемся друг другу в любви! Сегодня ради разнообразия отмечали наш день на корабле. Роскошный интерьер, качественная кухня, хорошее вино, виды за окном.

34-я годовщина нашей свадьбы

Проплывали мимо Нескучного сада, где мы регулярно гуляем, мимо нашего дома, памятника Петру I, храма Христа Спасителя, Кремля и дальше до Новоспасского монастыря. Решили, что нужно этим летом обязательно посетить Донской и Даниловский монастыри и Елоховский собор. А остальное – как всегда: прекрасные воспоминания, тосты за нашу любовь, фотографирование.

26.06.2015

Вчера отличный вечер был в Музее Ермоловой. А.А. Золотов, как всегда, собрал вокруг себя друзей. Большинство – это и наши знакомые. А.А. показывал, конечно, фрагменты из своих знаменитых фильмов. О Мравинском, Рихтере. Мог бы показывать еще, благо он владеет богатейшим архивом, который создавал долгие десятилетия общения с великими, но время не позволило. В конце встречи попросили некоторых его друзей сказать пару слов об авторе. Валя мой, как обычно, впечатлил всех короткой, но емкой речью.

Впрочем, А.А. был неуловимо грустным. А вот Дом-музей Ермоловой захотелось рассмотреть как следует, нас и пригласили это сделать.

20.07.2015

Сегодня вернулись из Ярославля, где провели два чудесных дня. Ездили на машине с Леной и Мишей Демуриными, я за рулем. Дорога вопреки ожиданиям была вполне спокойная, временами даже комфортная, гостиница современная, четырем звездам соответствующая, ну и компания «теплая».

Вчера – только знакомство с городом, погуляли по красивой набережной, любовались видами. Древний город порадовал большим количеством старой архитектуры, будь то купеческие дома с обилием лепнины или прекрасные старинные церкви. И удивил тем, что большинство церквей не действуют или закрыты. Правда, кафедральный собор построен в древнерусском стиле… в 2010 году! А еще совсем в духе Н.В. Гоголя – магазин женской одежды «Даная».

А сегодня, сегодня незабываемые открытия. Во-первых, построенный в 1516 году (!) Спасо-Преображенский собор. Средневековые русские мастера (известны даже их имена – довольно редкий случай) расписали стены снизу доверху. Фрески – настоящее произведение искусства – проиллюстрировали весь Новый Завет. Введение Богоматери во храм и Успение, вход Господень в Иерусалим и изгнание из храма торговцев, поцелуй Иуды и распятие… И церковь Иоанна Предтечи, которую мы с моим Валей впервые увидели еще тридцать лет назад, когда путешествовали на его «мерседесе». Сегодня осмотрели только снаружи: по понедельникам церковь закрыта. Но и снаружи она производит необыкновенное впечатление – огромная, мощная, таинственная, асимметричная, пятнадцатиглавая! Построена с любовью и невероятной фантазией и все-таки очень гармоничная. Я, конечно, много фотографировала.

После самого холодного в этом веке лета вдруг в августе наступил зной. Причем жара стоит во всей Европе (на юге Германии +39!) и в Азии. Горит тайга, ее площадь катастрофически расширяется. Горят национальные заповедники, на которые зоозащитники регулярно собирают деньги, во всяком случае, мы постоянно получаем такие просьбы. Жалко животных, очень жалко.

В Ярославле возле построенного в 2010 г. собора

Продолжаем чтение переписки «большой тройки», каждый том по 700 страниц. Сейчас «доканчиваем» второй том. Слава Богу. Работа, хотя и интересная для меня, но я, чувствуя свою ответственность, должна откладывать разные домашние дела ради регулярного чтения. А мой муж продолжает меня удивлять! Ему знакомы все имена, причем даже второстепенные. Единственное исключение составило имя какого-то иностранного автора исследования.

Часто, услышав начало эпизода, он уже знает его окончание. А зрение так и не возвращается.

Горькое чувство возникло, когда дочитали до подписания (безоговорочной) капитуляции Германии. Как бесчестно обошлись с нашей страной союзники! Даже в этом, далеко не полном исследовании невозможно было смягчить поведение интриговавших англичан и американцев, всячески стремившихся принять капитуляцию на Западном фронте при еще продолжавшихся боях на Восточном.

19.09.2015

Летим домой из Берлина после траурного мероприятия в память Эгона Бара. Он скончался неожиданно, только за неделю до того мы обменялись имейлами по случаю 45-летия подписания Московского договора, собирались встретиться в октябре в Берлине. Известие произвело на Валю удручающее впечатление, спустя несколько дней он сознался, что «все еще не может расстаться с Барушкой». Я почти пришла в ужас от этого сообщения, ведь мне хорошо, слишком хорошо известно, что это означает. А для меня Эгон – это в первую очередь поддержка в 1992 году. Он один из первых подставил плечо, пригласив нас в Гамбург в свой институт. А до того помог Вале, одолжив деньги на операцию в Шарите. Это дорогого стоит, для многих немцев это не само собой разумеющееся, впрочем, и для русских теперь тоже.

Сидим в самолете, тесно прижавшись друг к другу. Валя нежно целует меня в лоб, и тепло разливается по моему телу. Я чувствую, как пушистый котеночек свернулся клубочком в груди. Ни с чем не сравнить это ощущение.

09.10.2015

Два замечательных события произошли одно за другим. Первое. Мы осмотрели (!) выставку картин Валентина Серова. Прекрасная, полная выставка из разных музеев и частных коллекций открылась 7 октября у нас на Крымском Валу. Мы отправились в первый же день. Мой Валя даже смог увидеть, точнее, узнать любимые картины! А среди моих самых любимых «Похищение Европы», кстати, сотрудники выставили три ее варианта. Интересно, на вопрос о самых любимых в голове возникают образы «Мадонны Литта» и вот эта Европа, да еще, пожалуй, триптих ван дер Вейдена, находящийся в Берлинском культурном форуме.

С Э. Баром 1980 г.

А второе – это сегодняшнее отличное выступление моего мужа на конференции, посвященной русско-немецким отношениям в прошлом и на перспективу. Емкое, каждое слово несет свою нагрузку, ничего лишнего и все в точку. И главное, он, как всегда, сумел посмотреть, как говорил А.А. Москович, как будто со звезды, отчего в его словах не было только белого или только черного цвета. После выступления к нему подходили многочисленные участники с выражением восхищения и просьбами об интервью.

Однажды, посмотрев какую-то передачу, где заключительный вопрос был о трех китах, на которых строится жизнь интервьюируемого, я спросила о том же Валю. Наши киты совпали! У меня – Любовь, Милосердие, Ответственность. У Вали – Совесть, Милосердие, Ответственность. При этом мы сошлись в том, что Любовь и Совесть – это Бог.

31.10.2015

Вся неделя была насыщенной. Схематично, по порядку. Золотая свадьба Цаголовых – грандиозное мероприятие в ресторане «Яръ», в приглашении сказано: форма одежды коктейльная. Я упросила, именно упросила любимого надеть смокинг. Пошитый лет двадцать назад, он сидит на Вале и сейчас как влитой. В общем, мы были на этом празднике красивой парой. Покупая букет для «молодоженов», мой муж не забыл подарить мне красную розу.

Затем была конференция «Зиновьевские чтения», организатором которой уже несколько лет является О.М. Зиновьева. Кажется, мы друг другу понравились. Договорились, что Валя выступит у нее на заседании круглого стола.

29.10.2015

Целый день провели в бывшей Академии госслужбы. Теперь она называется как-то сложно по-другому, не хочу даже запоминать, говорят – она угасает, хотя деятельность, вернее, видимость деятельности развернута бурная. Впрочем, ядро коллектива кафедры истории государственности пока еще осталось прежним. И было очень приятно видеть их вновь. Докторская и кандидатская диссертации, представленные на защиту, касались недавней истории нашей и, разумеется, не могли пройти мимо Валиного внимания. В дискуссии по обеим он выступил прекрасно, особенно на тему перестройки. Я пожалела, что не записала на диктофон.

Завершение работы в РАГС

Ну а вчера телеканал «Россия 24» транслировал интервью с «легендой отечественной дипломатии», как он был представлен ведущими. Это было великолепно! Не говорю о содержании – оно всегда глубокое, неординарное, смелое. Но форма, форма – это тоже предмет моей гордости: грамотнейшая русская речь, никакого эканья, меканья, числительные склоняются, каждое слово не пустой звук! А ведь ему немало лет. Я очень волновалась: он много работал на неделе, чересчур много, и я опасалась, что чрезмерное напряжение скажется наконец. Получили много положительных отзывов от наших знакомых. Женщины, конечно, отметили, что мой муж аккуратно причесан, хорошо выглядел и что ему очень к лицу серо-голубой пиджак.

10.11.2015

Какой молодец мой муж! Выдержал напряженную поездку в Германию, да как! Сначала было выступление в Halle. Беседа в переполненном зале на немецком, который, естественно, забывается из-за отсутствия практики, длилась больше полутора часов! Публика слушала затаив дыхание, а было ее примерно 500 человек. По завершении аплодировали ему стоя. Долго не расходились, каждому хотелось высказаться, лично задать вопрос. А ведь это – продолжение работы.

По возвращении в Берлин сразу поехали навестить оставшуюся одну Adelheid. Грустно. Она рассказала о последних часах жизни Эгона, хотелось выговориться. Расстались тепло.

Затем помчались на другую дискуссию, где нас уже ждали и волновались. И опять мой муж выступал, и опять после выступления подходили люди, много людей. Конечно, Валя устал, но, по-моему, удовлетворен.

А еще была Берлинская филармония, вернее, филармония была вначале. Мы впервые слушали немецкого пианиста Кристиана Циммермана. Его публика приветствовала даже с большим энтузиазмом, чем любимого нами М. Перайю. Циммерман замечательный виртуоз и интерпретатор музыки Шуберта, две сонаты которого он подарил нам в тот вечер.

На другой день мы посмотрели выставку Боттичелли в Kulturforum. Мой муж, мой милый, мой любимый, мой дорогой сопровождал меня, хотя едва ли мог что-либо рассмотреть в деталях. И я знаю, чувствую, как это горько, хотя он и не подает виду.

29.12.2015

Заканчивается еще один год. Когда же все началось? Боже мой, как давно! В декабре 1979 года, значит, 36 (!) лет назад в Болгарии, когда в машине Валя садился рядом со мной на заднее сиденье, брал меня за руку, так и ездили. Я предложила моему любимому завтра успеть (в предпоследний день месяца) отметить это событие у «Гюго».

А в 1982 году, тоже в декабре, когда мужа моего в очередной раз удаляли из ЦК (непокоренный, он сказал тогда Андропову: «Вы не царь, а я не раб»), он, думаю, с некоторым волнением (как я отнесусь к изменению в нашей жизни) сообщил мне, что уходит с работы. Но для меня-то главным было, что он со мной! Так приблизительно я ему и сказала. Наверное, он вздохнул с облегчением: я выдержала первое испытание. Сколько их потом было!

30.12.2015

Успели! Сегодня были у «Гюго». Какой мой Валя хороший! Богородица, слава Тебе!

14.02.2016

Сегодня мой Валя давал большое интервью телеканалу «Россия 24». По окончании беседы ведущая, Эвелина Закамская, спросила, не жалеет ли мой муж, что не стал директором Эрмитажа? И впервые такой конкретный ответ: «Тогда я не встретил бы Ниночку». Заход с другой стороны: не хотел ли бы он стать директором Эрмитажа? И опять однозначно: «Тогда у меня не было бы Ниночки!»

Новый год

31.01.2016

В связи с участившимся информационным «дебошем» (кажется, выражение военного министра времен Рузвельта Стимсона), не в последнюю очередь в Польше, с гордостью вспоминаю, как мой Валя, мой отважный боец, однажды выгнал польского журналиста из нашей квартиры в Гамбурге. А было это так. В 1992 году к нам напросился этот наглец, получивший из российских архивов Валину записку Горбачеву по поводу трагедии в Катыни. Тогда ведь продавали архивы любому, кто заплатит, особенно в «условных единицах». В записке был фрагмент о том, как сказать правду о Катыни с наименьшим для нашей страны ущербом. Журналюга зацепился за этот «наименьший ущерб», как будто есть кто-то, кто, находясь в здравом уме, подчеркиваю: в здравом уме, может желать «наибольшего ущерба» для своего Отечества. Слово за слово, начался серьезный спор, перешедший на другие темы. «Вы нам не оказали помощи в борьбе с фашистами» – поляк. Валя: «Нам эта помощь стоила 650 тысяч жизней». – «А вас никто к нам не звал». Валя встал и потребовал поляка покинуть наш дом.

16.02.2016

Интересную историю рассказал сегодня Валя. Оказывается, когда появились признаки распада СССР, он вместе со своим коллегой написали записку, в которой предлагали начать восстанавливать пограничные столбы, как они были на момент 1 сентября 1939 года, то есть до увеличения территории Литвы. Для чего? Поскольку прибалты кричали о советской «оккупации» и хотели отделения от СССР, чтобы знали, по какой границе произойдет отделение: там, где и началась эта самая «оккупация». И еще одно. В 1940 году у Восточной Пруссии был выкуплен за золотые рубли участок леса, соединявший Литву с Белоруссией для удобства коммуникации. И эта очень дорого обошедшаяся России земля осталась у Литвы!

Пора задуматься о праздновании юбилея моего суженого. Он долго возражал, но пришлось ему сдаться: я очень убедительно просила. Уже пригласила друзей. Хочу-хочу, чтобы вечер запомнился и Валя мой был доволен.

20.03.2016

Летим в Берлин. Накануне, как и в прошлый раз, произошла катастрофа с нашим самолетом. На этот раз основная версия – неблагоприятные погодные условия. Сегодня, правда, самолет полон. Из планов – поездка в Гамбург и какие-то съемки на телевидении. Все это в связи с Валиным юбилеем. На прошлой неделе довольно неожиданно поступило много просьб об интервью, частично удовлетворенных моим мужем. А у меня сейчас забота о том, как мы будем праздновать «в семейном кругу», как просил Валя. Семейный круг расширился до дружеского, состоящего из 20–22 человек.

Вале 90 лет

04.04.2016

Вчера был трудный, прекрасный день. Валин день. В нашем любимом «Гюго» был устроен великолепный праздник в честь моего мужа. Нам отдали весь второй, нарядный этаж ресторана, торжественно накрыли стол. Я выбрала изысканные блюда и сделала для каждого гостя на память листок, на одной стороне которого распечатала меню, на другой – нашу фотографию (всем разные) с автографами. А еще на мониторе в слайдовом режиме крутились наши фото с друзьями, так что все гости могли узнать себя. Пришли все приглашенные 20 человек. И, несмотря на такое количество гостей, было очень камерно, ни капельки не официально и по-дружески тепло. Никаких торжественных речей, по моей просьбе рассказывали истории, беседовали, но тем не менее во всем чувствовались искренняя любовь и восхищение юбиляром. Да, еще Земфира Цаголова привела детей из своего центра, которые исполнили, к восторгу гостей, несколько концертных номеров.

05.04.2016

Еще одно блестящее выступление, на этот раз в РИА «Новости». Полтора часа мой муж держал аудиторию в напряжении. Вопросов было бы больше – ведь не хотели уходить, – если бы я не настояла на завершении. Один ответ мне особенно пришелся по сердцу: Валю спросили, какой день он считает самым счастливым в своей жизни. Какой ответ? «Когда встретил Нину Анатольевну!» Аплодисменты.

09.04.2016

Вчера необыкновенный подарок сделал Вале к дню рождения Ю.И. Симонов, пригласив на свой концерт в Зал Чайковского. В программе были: изумительная сюита «Блюмине» Малера, Концерт для скрипки с оркестром Бетховена в исполнении С. Крылова. По окончании ему дарили много цветов и ни одного Симонову. Но мы с мужем купили белые розы и вдвоем подошли к Ю.И. Получилось красиво.

А еще Валя давно жалел, что никто не положил цветов к мемориальной доске в память о погибших в годы войны артистах. Вчера он исполнил свое желание и купил две красные розы.

14.06.2016

Вчера Валя пошел со мной на выставку Гелия Коржева. Мы, можно сказать, вскочили в последний вагон: выставка вчера же и закрылась. Конечно, мой муж смог разглядеть только большие картины, которые, правда, и составляют основу выставки. А я под громадным впечатлением! Живопись Коржева нравственна, при этом он не морализирует, он апеллирует к каким-то глубинным чувствам зрителя, как будто хочет его разбудить. По крайней мере, мне так показалось. У него нет картин ни о чем, даже натюрморты исполнены смысла. Например, картина под названием «Оклад»: вышитое полотенце висит на стене, надо полагать, в «красном углу», розочка в вазе и пустой оклад без иконы. А библейская тема! Чего стоит один Иуда! Или «Осень патриархов» (это Адам и Ева). Описать картины трудно – надо, конечно, смотреть!

22 июня 2016

75 лет назад в 4 часа утра началась Великая Отечественная. Сегодня в 4 утра я проснулась от сильного, но короткого дождя с грозой. Как странно. Как символично.

И сегодня же Валя принимает участие в конференции, проводимой фондом Зиновьева и обществом «Россия– Германия», посвященной трагической дате.

27.06.2016

Как время летит! Господи, как летит время! Вот уже и 35-летие нашей счастливой семейной жизни отметили! По сложившейся за десять последних лет традиции мы празднуем вдвоем. И конечно, моя красная роза, тридцать пять лет каждый год.

На следующий день редактировали Валино интервью, пришлось сидеть над ним весь Божий день, так как времени другого не было. Мало кто понимает, какой это труд для моего любимого, почти незрячего человека. А выглядит это так. Я читаю сначала текст целиком. Потом по одному длинному-предлинному предложению. Чаще всего муж правит каждое, поскольку ищет лучшую смысловую передачу, подбирает синонимы, не говоря уже о том, что два раза одно и то же слово не имеет права появиться на странице! В заключение читаю весь абзац и в самом конце опять весь текст.

28.06.2016

Продолжаю в «Красиво», так называется наш санаторий в Белгородской области, с ударением на первом слоге. Территория сказочная: редкий, вернее, прореженный сосновый лес, на открытых участках искусно высажены можжевельники, барбарисы и прочие декоративные растения, розы, петуньи в вазонах, что-то еще. И все это источает изумительный сосново-цветочный пряный аромат.

02.07.2016

Вчера день провели с губернатором. Ездили на Прохоровское поле, где в 1943 году проходило одно из самых жестоких танковых сражений, в котором с обеих сторон участвовало 1200 танков. На поле сейчас раскинулся чудесный сад с мемориалом в честь павших, в том числе и участников других значимых для Руси – России – Советского Союза сражений: три памятника – Дмитрию Донскому, М.И. Кутузову и Г.К. Жукову – символизируют победу русского оружия. Возложили цветы, зажгли свечи в храме Святых Петра и Павла (сражение происходило 12 июля – день памяти этих святых), построенном несколько лет назад. Валя мой все пропускает через сердце. Потом обед, организованный руководителем района. Муж много рассказывал, а вопросам не было конца. В общем, Савченко и Фалин остались довольны встречей. Евгений Степанович посетовал: «Лет бы на двадцать раньше».

Продолжаем прогулки по территории санатория. Слегка похолодало, поэтому выходим теперь и днем. В прозрачном, освещенном солнцем сосновом лесу вьется узкая дорожка, поднимается в соответствии с рельефом местности и снова бежит вниз. И никого, насколько хватает глаз, ни одной живой души! Где они, все отдыхающие? Но нам же и лучше. Тут не могу не упомянуть одну притчу. А именно: муж и жена много лет живут в любви и согласии, и никто им не нужен. Они самодостаточны, не ссорятся, ни в чем не нуждаются и никому не завидуют. Люди вокруг удивлены и спрашивают, как это им удается. Ответ прост: они живут любовью друг к другу и к Богу, а Всевышний видит свет, исходящий от их дома.

29.08.2016

Странные и неожиданные воспоминания промелькнут иногда в голове. Сегодня я вспомнила мамин рассказ о том, как папа в блокадном Ленинграде однажды брел по улице и встретил однокашника весьма неизможденного. Оказалось, что тот работал на хлебозаводе, кажется. Тут же повел папу с собой на завод и дал ему хлебных крошек и корок. А еще! Еще целую буханку хлеба! Но все нужно было тщательно спрятать, чтобы несчастные голодные соотечественники не отобрали на улице. Папа, вернувшись домой, стал танцевать, а бабушка подумала, что он потерял рассудок от голода. А папины сводные братья блокаду не пережили. Младший, десятилетний, умирая, отказался от своего хлеба, чтобы спасти старшего брата.

13.09.2016

По возвращении из Белгорода жизнь потекла достаточно напряженно.

5 сентября – день памяти Рэма Александровича. Поздно вечером к нам пришли братья Белоусовы. Я заранее пригласила Андрея, и он с благодарностью отозвался. Просидели до поздней ночи, все остались довольны. Ну а для меня главное – Валя, я делаю это для него.

В Академии художеств на Пречистенке состоялось общее собрание. Приехали художники со всех концов России. Валю, как почетного академика, пригласили в президиум, где он просидел четыре часа без перерыва, услышал много грустного, в общем-то известного, но в концентрированном виде.

В воскресенье обедали вместе с отцом Андреем. Как-то так случилось, что общение с ним, несмотря на недолгое знакомство, всегда обоюдно желанно и всегда оставляет светлое чувство. И отцу Андрею не хотелось уходить.

А вчера заезжали Демурины с дачи «со своими дарами природы», как они это называют. Много рассказывали о поездке в Пушкинские горы. В памяти живо встают картины Михайловского и Тригорского. Кажется, даже чувствую воздух тех мест. А люди! Пушкин до сих пор собирает там необыкновенных людей.

14.10.2016

Сегодня праздник Покрова Богородицы, сегодня день рождения моей любимой бабушки Нины и сегодня день рождения отца Андрея. Утром мы ходили в церковь на литургию. Несмотря на будний день, народу было много. Оно и понятно: один из чудесных православных праздников еще и наш престольный праздник. После службы отец Андрей и отец Николай пригласили нас на обед в подвальчик, где было много народу, многих из них мы знаем. Валя мой был в хорошей форме, выстоял всю литургию, за обедом сказал несколько добрых слов в честь отца Андрея и, как всегда, поделился своими энциклопедическими знаниями. Тепло прощаясь, отец Николай сказал Вале, что всегда, в любое время ждет нас в церкви.

22.10.2016

Ох, какое же необыкновенное это чтение, Валины заметки! Это как дневник, только без указания дат. Он записывал в тетради то, что занимало его в данный момент. Чаще всего это, конечно, политика, международные отношения, их история, очень много литературных цитат из любимых авторов. Кого там только нет: Пушкин, Гете, Толстой, Аристотель и много-много других. Есть целый конспект из Кожинова. И вдруг – «при жизни Шуберта не исполнялась ни одна его симфония». А еще «всепоглощающая страсть» – это о собирателях. Почерк мало разборчивый, да к тому же много сокращений, так что не все понятно. И вот еще одна тетрадь, в которую он записывал до тех пор, пока не потерял зрение. Грустно видеть, как почерк становился все хуже…

27.10.2016

Вчера в поисках ответа на один вопрос я перебирала бесчисленные стопки книг в Валином книжном шкафу – уж не первый раз, конечно, – и вновь поразилась, какие же сокровища он собрал, профессионально интересуясь искусством. Книги по живописи, камеям, миниатюрам, мебели, бронзе, фарфору – ничто не прошло мимо его внимания, он всем занимался серьезно и увлеченно. Даже работал в редкое свободное время в Эрмитаже! Не зря же Б.Б. Пиотровский прочил Валю в свои преемники. Мне повезло: я помню, с каким восторгом и счастьем я смотрела на «священнодействие», когда мой муж атрибутировал, например, фарфор. Сейчас могу только повторить, как жаль, что из-за слабого зрения мой любимый лишен возможности всеми этими уникальными изданиями воспользоваться.

Новый, 2015 г. с В.В. Васильевым

08.01.2017

Сегодня посольство Японии вручило В.В. Васильеву высокую награду – орден Восходящего солнца, Золотые лучи с шейной лентой (такое сложное название как раз в духе японских церемоний), куда по приглашению Владимира Викторовича пришли и мы, чтобы разделить с ним радость. Васильев был неотразим! Такой не «звездный», естественный, искренний. Неожиданно подошел сотрудник посольства и сказал моему мужу множество японских комплиментов, из которых, безусловно, искренними были слова о том, что, будучи начинающим дипломатом, еще в Москве он много раз слушал выступления господина Фалина теперь для него большая честь познакомиться с ним. я была рада тому, что мой муж вновь оказался в давно забытой обстановке, которая вначале сковывала его, но затем он вошел в привычный ритм. Конечно, ведь прошло, страшно сказать, сколько лет! Например, на входе в посольство полицейский долго разглядывал Валин документ, на что другой сказал, что молодые уже не знают его. На самом деле это не вполне правда: многие приглашенные узнали моего мужа, некоторые подходили к нему.

На награждении В.В. Васильева в посольстве Японии в РФ. 08.01.2017 г.

По возвращении домой прочитали переданную японцем визитку, оказалось, что это посол Японии в РФ. Эх, если бы знать заранее!

25.01.2017

Уже несколько дней читаем дневники Валентина Курбатова, подаренные им Вале еще в 2013 году. Какое другое чтение! Какой красивый русский язык! Заметки 70-х годов дышат красотой деревенской природы, и картины живо встают перед глазами: вот золотая осень, шумящая осиновой дрожью, вот из густого тумана встают стога сена, словно головы из «Руслана и Людмилы», а вот в этом тумане далеко раздаются звонкие, веселые голоса мужчины и мальчика. Очень много встреч с писателями, художниками. Есть интересное повествование о встречах с Г.В. Свиридовым. С радостью читаем эпизоды о В.Г. Распутине и С.В. Ямщикове. Задевают за живое рассказы случайного знакомца В.Я., который (знакомый) был репрессирован, работал на Колыме. Но вот что интересно. Ненависти нет в его воспоминаниях. А о книге Солженицына он заметил, что хотя это правда, но черная правда. Или вот: Михайловское. Каждое слово такое знакомое, что радостью отзывается в сердце. Февральский морозный, ясный день – и мы приезжали в феврале. Вокруг ни души – и мы были одни в целом мире. Девственно-чистый снег искрится на солнце бриллиантами, скрипит под ногами – да, и у нас под ногами скрипел снег, а когда шли с горки, Валя поскользнулся и, как ни старался, не удержался и скатился на шубе вниз.

Однажды мы приехали в октябре посетить могилу С.В. Ямщикова в день его рождения. Остановились в гостинице «Арина Р>. Очень неплохая, надо сказать. Съели целое ведро яблок, купленных у бабушек, живущих по соседству в разваливающихся домиках. Покормили собак, невероятных симпатяг, провожавших нас до отеля. Одна кошка все норовила пробраться к нам на балкон (мы жили на первом этаже). А белый с черным котенок выбежал из домика, мимо которого мы как раз проходили, и очень настойчиво просился на руки.

30.01.2017

В день моего ангела Валя повел меня в Консерваторию. Слушали в исполнении оркестра В.И. Федосеева Шуберта Восьмую симфонию и Пятую Малера. В «Неоконченной» Валя, как всегда, услышал тоску нескончаемую, а я – жалобу кларнета на одиночество. И все же «Неоконченная симфония» Шуберта – одно из самых совершенных музыкальных произведений. А 4-я часть малеровской симфонии – счастье в чистом виде: это солнечный свет, летний день, блики на воде, застывшее время.

А утром любимый подарил мне мою красную розу!

31.01.2017

Неделю назад моему Вале Гуля сделала еще одну инъекцию в глаз, на этот раз нового, более продвинутого средства. За неделю отек уменьшился вдвое, но, к сожалению, это почти не отразилось на качестве зрения. В любом случае появилась робкая надежда на дальнейшее улучшение. Но не будем загадывать.

09.02.2017

Сегодня тридцать семь лет назад расцвел, именно расцвел наш роман. Вечером будем праздновать. А счастье, ну как его описать? Счастье – это счастье.

15.02.2017

Сегодня праздник Сретения Господня. Один из самых значимых и по-человечески трогательных. Богоматерь принесла своего первенца в храм, где его встретил Богоприимец Симеон, что и символизировало встречу Старого и Нового Завета. Старец же Симеон, увидев Спасителя, распрощался с земной жизнью. Вчера я нашла стихотворение Анны Ахматовой на эту тему. Очень проникновенное, совсем в духе Ахматовой. А сегодня в нашей церкви была необыкновенная служба! Соответствовало все, даже солнечный день, проглядывавший сквозь недавно отремонтированные окна храма. А какой хор!!! О, это было и правда божественно. Я следила за регентом Алексеем Пузаковым, за его руками и даже, кажется, за мимикой (хотя, конечно, не могла видеть его лица). После причастия отец Николай пригласил нас потрапезничать вместе с клиром, хором и небольшой группой прихожан. Их, вернее, большинство из них связывают двадцать лет совместного служения и совместных путешествий, о чем сегодня тоже вспоминали. Этот период прошел мимо нас, и мы не могли поддержать разговор в этой части. Но зато Валя мой рассказал нечто другое, что, безусловно, заинтересовало всех. Это чувствовалось по тишине, мгновенно установившейся в комнате. А рассказал он о М.М. Успенском, который сберег мощи Саввы Сторожевского, и о многом другом. Отец Николай сказал, что ждет нас на чтение канона Андрея Критского в первый понедельник поста.

А завтра идем в Консерваторию слушать любимый Императорский концерт Бетховена и Немецкий реквием Брамса.

27.02.2017

Отец Николай читал Великопостный покаянный канон Андрея Критского. Читал нараспев, на старинный, даже архаичный мотив. Хор помогал ему в той же традиции. В храме темно, горят только свечи. Много людей пришли в первый день Великого поста, но мы с Валей были вдвоем на клиросе. Валя хорошо выстоял всю длинную службу.

11.03.2017

Хорошо, что есть Интернет. Выяснилось, что полотно А.И. Куинджи «Христос в Гефсиманском саду» находится в Воронцовском дворце в Крыму. Когда-то давным-давно мой муж говорил мне, что в книге Репина о Куинджи он прочитал о существовании этой картины. Репродукция произвела на него такое впечатление, что с тех пор его очень большим желанием было увидеть это полотно, но где оно хранится, неизвестно. Уже ради этого одного я готова лететь в Крым. Тут не могу не вспомнить, как мой муж «подарил» мне лестницу в Павильонном зале Эрмитажа, подняться по которой я мечтала с детства.

Моя лестница в Павильонном зале

Да, хорошо, что есть Интернет. Благодаря ему мы не только узнали о местонахождении картины, но и посмотрели небольшой ролик о ее создании и о самом художнике. Конечно, моего мужа этим не удивишь: он как знаток живописи может рассказать много больше. Оказывается, А.И., обладая миллионным состоянием, сам жил аскетично, охотно помогал нуждающимся, особенно своим ученикам, не забывал и животных и даже… склеил крылышко бабочке!

С 19 по 25 марта были в Германии. В самолете по пути в Берлин я задремала на плече у Вали. Валя мой самый главный человек, он один может заменить мне весь мир. Мне так хорошо с ним, спокойно и радостно. Хотя к этому счастью всегда примешиваются беспокойство и забота о нем. А теперь в связи с его слабым зрением многое в нашем расписании пришлось изменить.

03.04.2017

Сегодня день рождения моего бесконечно любимого, дорогого человека, моего мужа. Утром я поздравила его: «Спасибо, что ты меня нашел!» – «Спасибо тебе, что я есть». Если это не счастье, то что тогда? Царица небесная, слава тебе!

04.04.2017

Сегодня отец Андрей пригласил нас на открытие выставки Зинаиды Серебряковой в Третьяковке. Какое же у него количество знакомых! Валя обратил внимание на то, что все они относятся к отцу Андрею уважительно. И со всеми он хотел нас познакомить. Много было и родственников художницы.

Выставка, конечно, значительное событие в культурной жизни. Серебрякова – отличный портретист, в большей степени портретист, чем пейзажист. Очень понравились ее крестьянки из ранних работ. Выразительны африканские портреты марокканской серии. Одна негритянка особенно хороша, по-видимому, местная красавица: нагловатые глаза, самоуверенная поза. Во многих работах чувствуется отсыл к античности, как, например, в «Белении холста» или в больших работах для оформления виллы бельгийского заказчика. И полные любви портреты родных – детей, матери, мужа.

10.04.2017

Позавчера слушали в Консерватории ораторию «Святой Павел» Феликса Мендельсона. Музыка удивительная, очень красивая, мендельсоновская, но, как пишут критики, мощная, совсем не похожая на «Сон в летнюю ночь». И это правда. Огромный хор, собственно, два хора и оркестр заняли всю сцену. Дирижировал Павел Коган. Мы с Валей заметили, что такая «большая» музыка удается ему лучше, чем, скажем, Моцарт. Очень хочется послушать Ленинградскую симфонию Шостаковича в его исполнении. А вообще оратория эта звучит крайне редко, вероятно, потому, что слишком сложна.

Я заметила, что каждый раз, когда мы бываем в Консерватории или в Зале Чайковского, а это случается как минимум раз в месяц, обязательно кто-то подходит поприветствовать моего мужа. Мне это приятно, возможно, Вале тоже, но он, как обычно, не показывает своих чувств.

10.04.2017

Сегодня у нас была сотрудница архива (раньше он назывался архивом ИМЭЛ, а как сейчас – не знаю), в который, выезжая из Баковки, мы передали коробки с Валиными рукописями, фотографиями, многочисленными книгами с дарственными надписями, толком даже не удосужившись посмотреть, что сдаем. Оказывается, и в самом деле «рукописи не горят»! Много лет назад, казалось, я потеряла нашу подлинную биографию «Нина и Валентин», написанную в 1992 году. И вот Марина Викторовна, так зовут архивную даму, кстати очень приятную, сказала, что обнаружила ее в коробках и зачиталась. А через пару дней принесла копию. Мы ее перечитали – воспоминания нахлынули лавиной.

16.04.2017

Пасха. Светлое Христово Воскресение! В этом году мы встречали его дома, смотрели службу по телевизору. Хотелось бы, конечно, в церкви вместе со всеми, но Вале становится непросто выстоять службу в духоте, зажатым тесным кольцом многочисленных прихожан.

Утром приходила мама. Вместе разговелись. Днем обедали с Димой и его детьми, как всегда, очень по-родственному. А завтра – Крым. В Крым я лечу главным образом из-за того, чтобы Валя наконец смог увидеть картину, о которой мечтал с юности. И еще очень важным считаю посещение церкви, где покоятся мощи святителя Луки Севастопольского. Есть свидетельства того, что святитель помогает страждущим. Ведь он, хирург, спасал множество жизней.

17.04.2017

Прилетели в Симферополь. Из аэропорта до Ореанды 82 километра едем на машине. Вдоль дороги хаотичная застройка, дома неопрятные, придорожная торговля процветает: тут и растения, и садовая скульптура, инвентарь, кафе, заправки, да Бог знает что еще. Впечатление грустное, если не сказать угнетающее. Единственное, что примиряет, – это ландшафт: разновеликие горы теснят дорогу. За верхушки некоторых наиболее высоких цепляются темно-серые тучи. Примерно с половины пути картина меняется. Горы раздвигаются, уступая место причудливым долинам, покрытым виноградниками. А по обеим сторонам дороги несут службу островерхие кипарисы. Сама же дорога извивается настоящим серпантином. То и дело попадаются предупреждения проверить тормоза, ехать на пониженной передаче. А иногда и сообщения об обвалоопасности.

Ночью стоит нереальная, звенящая тишина. В пять утра она действительно зазвенела какой-то птахой у нас под окном.

Время здесь, в санатории, как будто остановилось. Словно спящая красавица заснула в конце 70-х, и все замерло вместе с ней. Дорогая мебель, лет тридцать назад предел мечтаний, носит следы активного использования, прекрасный парк только на первый взгляд кажется ухоженным. Каким все это должно было быть красивым! Время меняет и моду, и вкусы, и запросы. Eta мое замечание, что в этот санаторий нужно было бы приехать в 80-е, Валя сказал, что тогда он не знал о его существовании.

В Крыму под платаном. 2017 г.

Куинджи оказался сильно потемневшим. Из опыта знаю, что низко висящие картины смотрятся лучше. Возможно, неудачное экспонирование тоже повлияло на грустное впечатление. Зато сам дворец и парк великолепны. Неожиданно во дворце обнаружилось много подлинных произведений, хотя и не всегда первых владельцев дворца, у которого запутанная судьба. Среди подлинников живопись Левицкого, Снайдерса, Робера, Хогарта, бронза Томира. Сохранились великолепные интерьеры в основном в английском стиле. Впрочем, и сам замок, построенный английским архитектором, напоминает шотландские средневековые творения. Сказывается и большое влияние Вальтера Скотта, необычайно почитаемого обитателями усадьбы. Место для постройки выбрано тщательно и чрезвычайно удачно: одной стороной он обращен к морю, куда ведет роскошная лестница, охраняемая тремя парами львов. Другой фасад скрывает прекрасная гора Ай-Петри.

В Доме-музее А.П. Чехова в Ялте были на обратном пути из Массандровского дворца. Скромное жилище со всех сторон теснят современные постройки. Но маленький садик и дом живут. В саду до сих пор растут деревья, посаженные рукой А.П., а в доме сохранилась подлинная обстановка.

Мой Валя, оказывается, будучи в Ялте в 1954 году в мидовском санатории, посещал Чеховский домик. Тогда экскурсию для небольшой группы проводила бессменный директор и хранитель памяти брата Мария Павловна. Конечно, та далекая экскурсия не сравнится с нынешним рассказом, хотя и знающего, интеллигентного сотрудника музея. Я же и это неспешное повествование слушала с огромным удовольствием.

20.04.2017

Посетили Бахчисарайский дворец, к которому ведет узкая, застроенная невысокими татарскими постройками улица Ленина. Сам дворец и территория внутри ансамбля требуют тщательной реставрации и больших средств. Самым чудесным экспонатом для нас оказался Бахчисарайский фонтан с двумя розами, которые, как в стихотворении «фонтан любви, фонтан живой, принес я в дар тебе две розы…», всегда, зимой искусственные, летом – живые, лежат на мраморе фонтана. Рядом – бюст А.С. Пушкина, прославившего Бахчисарай. Мы с Валей сфотографировались на этом прекрасном фоне.

22.04.2017

Утром были в храме Покрова Богородицы, что неподалеку от санатория. Построенный в византийском стиле великим князем Константином Николаевичем в память о матери, он хорошо сохранился, пережив все невзгоды, даже землетрясение 1927 года.

Фонтан слёз в Бахчисарае. 2017 г.

А по дороге в аэропорт посетили монастырь в Симферополе, где покоятся мощи святителя Луки, чтобы к ним приложиться и попросить о самом сокровенном. Поскольку это сокровенное, то и описывать посещение не буду.

28.04.2017

Сегодня мой муж участвовал в заседании Зиновьевского клуба по проблеме 100-дневного президентства Трампа. Неожиданно вместо выступления с репликой ему предоставили слово для доклада. Валя справился! Мой герой! По окончании к нему подходили женщины с благодарностью за всегда ясное изложение и мужчины с вопросами.

21.05.2017

Оказывается, мой муж еще не все мне рассказал. Сегодня я узнала, что в 1938 году в пионерском лагере в Алуште он видел фильм о разрушительном воздействии химического оружия. Показали (детям!) умирающего ребенка. Эту картину Валя видит в красках до сих пор. Я спросила, как восприняли ребята этот фильм. Оказывается, с любопытством. В голове мелькнуло: только не Валя. «Ты плакал?» – «Я рыдал».

30.05.2017

Ездили в Белгород, где мой муж читал лекцию для студентов, аспирантов и преподавателей в БелГУ. Могу быть субъективна, но, по-моему, лекция имела большой успех. Валя, как всегда, рассказал то, что никому или мало кому известно. И главное – красной нитью проходит: нельзя разрывать связь времен и связь явлений. Надеюсь, это усвоено. Задавали много вопросов и очень тепло приветствовали. А неожиданно выплаченный гонорар он передал в фонд социальной поддержки работников санатория! Сказал – с друзей денег не берет принципиально.

24.06.2017

!!! Сегодня 36-я годовщина нашей свадьбы. Утром причастились в нашей церкви. Я несла в храм любовь и благодарность в сердце, о чем и рассказала отцу Николаю. Отец Николай поздравил нас тепло, а Вале сказал, что им обоим повезло с женами. Потом обедали в сербском ресторане. Ресторан впечатления не произвел, но мой муж… Мой муж, когда я спросила его, был ли он шокирован переменами в его жизни (имеется в виду переезд из лучшей квартиры в Москве в нашу еще не обставленную на Краснопролетарской), ответствовал, что он променял богатство на любовь. А потом опять была моя красная роза, так похожая на те первые, подаренные в день свадьбы.

А 19-го слушали в Петропавловском лютеранском соборе «Маленькую ночную серенаду», «Времена года», Токкату и фугу ре-минор. Великолепная акустика усиливала впечатление. Что касается самого собора, он находится недалеко от дома, где жил мой прадедушка с семьей, так что я думаю, моя лютеранка прабабушка посещала его. Такой подарок ко дню рождения сделал мне любимый. 20-го, кстати, причащались в нашем храме, отец Николай, узнав от Вали о моем дне рождения, подарил мне большую просфору. Вот такие новости.

О хорошем: после обеда муж моет посуду, я вытираю. В голову приходит мысль, которую я, не выдержав, высказываю вслух: разве так бывает – 37 лет. Мой дорогой человек понимает, что я хочу сказать, могу не продолжать. Бывает и дольше, говорит Валя, значит, будет дольше!

15.11.2017

Слушали на канале «Культура» любимый «Императорский» в исполнении Д. Баренбойма. Он же и дирижировал. И впервые мне показалось, что дирижер и пианист в одном лице «не мешают, а помогают друг другу». Какое необыкновенное, чувственное исполнение! И кажется, у музыкантов на лице то же выражение, что и у дирижера.

Ах, как замечательно было слушать эту нашу музыку вместе с любимым мужем! Самую первую в нашей жизни. Я наблюдала за Валей – он был такой вдохновенный. По окончании я спросила, чувствует ли он себя в этом концерте, как тогда, когда подарил его мне. Ответ положительный. Собственно, могла бы и не спрашивать, и так ясно – Валя мой не изменился.

Он вполне может торжествовать – все испытания, которые посылает Бог, переносит стойко, терпеливо и мужественно. Я – свидетель, вижу это каждый день, мечтаю ему помочь, разделить с ним все неприятности. Ведь говорят, что разделенная боль – боль только наполовину. А Вале опять делали инъекцию в глаз. К сожалению, положительных изменений не видно.

16.11.2017

Отметили 87-летие мамы. Утром с Валей принесли ей большу-у-у-ю корзину цветов. А у мамы уже накрыт чайный стол – пироги, конфеты, варенье и вино. Тепло, посемейному посидели. Подумать только, мне сейчас столько же лет, сколько было маме, когда она приехала к нам в Гамбург. Сейчас скажу банальность: как летит время!

26.11.2017

А в субботу были у Демуриных – Мише 60 лет. Пришли также Золотусские. Игорь Петрович очень интересно рассказывал о пересечении Пушкина и Гоголя. В прямом жизненном и литературном смысле. Гоголь получил от Пушкина сюжет «Ревизора», но не сразу воспользовался им. Зато, путешествуя, кажется, из Москвы в Петербург, почти точно сыграл ревизора, отправляя впереди себя приятеля, который по секрету сообщал, что за ним едет «важная персона». Так эта персона получала лошадей без очереди.

Вот уже и Хворостовский ушел. Прекрасный, обволакивающий голос. Но слушала я его с закрытыми глазами, что-то в облике его мешало мне. Впрочем, какое это имеет теперь значение. 55 лет всего. Карьера впереди, всеобщая любовь. И какое мужество! Даже узнав о своем диагнозе, продолжал работать, пел до последнего и улыбался.

01.12.2017

Бегала в «Азбуку вкуса», Валя собрался меня сопроводить, но я категорически воспротивилась: погода скверная, очень скользко. Выхожу из лифта с полными сумками, и в это мгновение мой милый открывает мне дверь.

– Ты что, меня караулил?

– Конечно, караулил.

Радостное чувство сопровождало меня еще несколько часов.

Последнее интервью

А потом приходили «телевизионщики», задумавшие снимать фильм о дипломате. И моему самому главному дипломату пришлось рассказывать им всякие истории из жизни своей и государства. И даже мне было интересно слушать.

Примеряла для мамы мое новое платье. Она, обратившись к Вале, спросила, правда ли мне хорошо это платье. Ответ, как всегда, элегантный: «Ниночке любое платье хорошо». Милый! Могла ли я подумать, что и через 37 лет так будет? А ведь декабрь для нас самый важный месяц, с него все начиналось. Тогда, в Болгарии.

Слово друзей

Честный труженик на ниве политики и культуры

Михаил Демурин

Его человечность и чистоту хорошо чувствовали простые люди

На подаренной мне книге Валентина Михайловича Фалина «Без скидок на обстоятельства» надпись: «…с искренним уважением и надеждой на взаимопонимание». Понимание Валентина Михайловича во всех его гранях – политика, гражданина, человека – непростая задача. Он вроде бы открыт, но и при жизни был и после смерти остается сам в себе и сам по себе. Именно таким он был в МИДе 1960-х, в качестве посла в ФРГ и на высокой должности в аппарате ЦК КПСС в 1970-х, в руководстве КПСС в годы «перестройки», в Германии в 1990-х, в России 2000-х.

После его смерти во многих статьях его назвали дипломатом и журналистом. Сказать так – это почти что ничего о нем не сказать. Сам Валентин Михайлович никогда не рассматривал дипломатию как главную свою профессию, а журналистом, насколько мне известно, вообще себя не считал. Он был государственным деятелем, политиком мирового уровня, причем политиком в лучшем смысле этого слова: когда под политикой понимаются не внутренние или международные интриги, а постоянная самозабвенная работа в целях обеспечения жизнеспособности твоей страны и выживания всего мира.

Как же так получается, скажет кто-то: работал ради выживания своей страны, а был в команде Михаила Горбачева? То, что в 1986 году он вернулся в политику, сам Валентин Михайлович в разговорах со мной не раз называл «самой крупной своей ошибкой». Мне думается иначе: его отстранение от политики Юрием Андроповым было не просто несправедливостью, а в лучшем случае глупостью. Что же до «команды Горбачева», то да, не нашел Фалин тогда, в 1989–1991 годах, действенных способов воспрепятствовать тому, что Горбачев творил в международных делах. А кто их нашел?

85-летний юбилей с М.В. и Е.Н. Демуриными

Но Валентин Михайлович, и это факт, старался. Не зря большая часть написанных им тогда объемных политических записок генеральному секретарю ЦК КПСС и президенту СССР до сих пор не преданы гласности. Почему не ушел в отставку, например, после позорной встречи Михаила Горбачева и Гельмута Коля в Архызе? Не ушел, насколько я понимаю, потому что считал, что Коммунистическая партия и Советское государство продолжают существовать, а он всегда служил именно им, а не лично Сталину, Маленкову, Хрущеву, Брежневу, Андропову или Горбачеву.

В политическом смысле Валентин Михайлович был ленинцем и по отношению к институту власти как таковому, и по отношению к трудовому народу. Он глубоко уважал и понимал Владимира Ильича как политика и человека, хорошо знал его жизнь и работы. Этим определялось все, включая его, Валентина Фалина, критическое отношение к Сталину. Хотя, думаю, то, что в 1952 году он был близок к аресту по так называемому «Мингрельскому делу» и проходил по нему, как он впоследствии узнал из документов, в качестве «французского шпиона», не могло не сыграть своей роли. Наглядный пример «перегибов» и их последствий.

Главным, однако, для меня в Валентине Михайловиче Фалине как политике была его человечность. Да-да, именно человечность. В контексте задач, которые стояли перед нашей страной в 1950—1980-е годы – годы активной профессиональной и политической деятельности Валентина Фалина, – степень этой человечности можно посчитать излишней. Он сам ведь не уставал повторять, что история СССР – это история страны, которая с 25 октября 1917 года не имела не только ни одного действительно мирного года, но и ни одного мирного дня. Что наша страна все время находилась под угрозой нападения со стороны враждебного ей Запада и это очень многое объясняет и в менталитете руководителей Советского Союза, и в самом существе и последовательности событий. Все это так. Порадуемся, однако, что в те тяжелые годы, когда и сами советские люди были готовы приносить себя в жертву, и многое достигалось великой ценой многих человеческих жизней, рядом с руководителями нашей страны были и такие, как Фалин, – те, кому невозможно было переступить через человека даже ради важнейшего дела.

Неудивительно поэтому, что именно Валентин Михайлович Фалин стал тем деятелем в руководстве СССР, который сыграл ключевую роль в подготовке достойного празднования в 1988 году 1000-летия Крещения Руси и организации широкой поддержки со стороны государства дела возрождения Русской православной церкви.

Он вообще был человеком, глубочайшим образом погруженным в культуру во всех сферах своей жизни. Это была особая категория людей в нашей стране – тех, кто в силу своих знаний и умений призван предупреждать и исправлять ошибки власти, но сами никогда властью не становятся, на какие бы должности их ни определяли. Именно эта погруженность в культуру вкупе с сохранением верности коммунистическим идеалам, как мне думается, и помешали его большей востребованности во вновь ставшей капиталистической России.

Так сложилась жизнь, что с 2009 года мы общались близко. Нас познакомил Савва Васильевич Ямщиков, вместе с которым Валентин Михайлович внес неоценимый вклад в предотвращение преступного «возвращения» Германии того, что Советский Союз получил после Великой Отечественной войны в малую компенсацию за разрушенное и награбленное на нашей земле гитлеровским режимом и рядовыми немцами.

Сам он в годы Великой Отечественной войны юношей на заводе получил при разгрузке станков перелом позвоночника. В его служебной биографии были периоды полного физического и нервного истощения. Была нелюбовь сильных мира сего, включая Андрея Громыко. Много было тяжелого и несправедливого. Но была последовательная приверженность социализму, справедливости и народному началу. Была окончательно оформившаяся ближе к концу жизни вера в Бога. Была сильная и долгая любовь; преданность своей жене и соратнику и ее преданность ему и их общему делу. Все это, вместе взятое, и помогло ему сохранить себя до конца дней в политической и человеческой чистоте.

Беседы с Валентином Михайловичем, наши совместные поездки по русской глубинке всегда были и останутся для нас с женой часами приобщения к мудрости, человеческой искренности и доброте – далеко не только к нам лично, а ко всему окружающему миру. Его доброту и человечность, помноженные на мудрость, хорошо чувствовали простые люди. Не раз мы с женой были свидетелями того, как искренне к нему обращались те, кто работал под его началом или просто видел и слушал в телевизоре, встречая по прошествии времени, например, в музее, на книжной ярмарке или просто на улице.

Я рад, что его цикл лекций «Запад и Россия в XX веке: связь времен», прочитанный в Институте динамического консерватизма в 2011 году, где автор этой статьи был в то время директором по программам, стал украшением нашей книги «На пространствах империи: традиция, история, культура». На почетном месте в моей библиотеке навсегда останутся его «Политические воспоминания» и «Конфликты в Кремле».

Поняли ли мы с женой Валентина Михайловича до конца? Надеюсь, что в главном – да: это был сердечный и порядочный человек, умный и честный труженик. Через него мы лучше поняли не только следующее за нашими родителями поколение, но и всю советскую эпоху с ее вершинами и изъянами.

И все же человек величины Валентина Михайловича – я бы назвал его современным воплощением человека Возрождения – всегда остается не до конца разгаданным, самостоятельной планетой. Таких не только на вершинах политической власти, но и в обычной жизни немного, но именно их примеры дают надежду и требуют не покладать рук, служа своей стране и своему народу.

Неординарный интеллектуал

Владимир Милютенко

Быть человеком – это и значит чувствовать,

Что ты за все в ответе.

Антуан де Сент-Экзюпери

Есть немного людей на Земле, способных разбираться во всех перипетиях нашего безумного мира. Понимать, куда качнется маятник или склонится стрелка часов Истории. Объективно оценивать роль ушедших правителей, улавливать здравомыслие или опасности политиков «новой волны» для своего Отечества, прогнозировать развитие отношений с той или иной страной на будущее с учетом собственных интересов.

Их называют мыслителями, пророками, провидцами, мудрецами, провозвестниками, корифеями, оракулами, гуру. Такие люди всегда идут на шаг впереди своего времени, сгорают в работе, чтобы озарить свой век, видят дальше, потому что «стоят на плечах гигантов» (выражение Исаака Ньютона).

Я помню, как на одной из пресс-конференций в Бонне чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза Валентин Михайлович Фалин затронул тему думающих людей и привел слова писателя Бернарда Шоу: «2 процента людей – думает, 3 процента думают, что они думают, а 95 процентов людей лучше умрут, чем будут думать».

Припомнил тогда и пушкинское: «Нет занятия более увлекательного, чем следовать мыслям великих людей».

С. В.Б. Милютенко

Из его уст этот афоризм любимого поэта не раз слышали все, кто встречался с этим политиком и дипломатом, чье имя навечно останется в истории России. Потому что среди знатоков прошлого и настоящего российско-германских отношений – он патриарх, а среди дипломатов-ученых и журналистов-международников – недостижимая для многих вершина.

Запомнилась первая встреча с Валентином Михайловичем. Наступала весна 1974 года… После утверждения в ЦК я с женой и маленьким сыном в конце февраля прибыл на свое новое место работы в Кельн – заведующим бюро агентства печати «Новости» (АПН) в ранге первого секретаря посольства.

На тихой улочке (von Grootestrasse) располагался пресс-отдел советского представительства и редакция журнала «Советский Союз сегодня». Небольшой коллектив немецких редакторов-стилистов и переводчиков доводил здесь до ума поступавшие из Москвы материалы для ежемесячного издания и регулярных пресс-бюллетеней.

Бюро АПН вынуждено было иметь посольскую «крышу»: мы не вписывались в пресловутую формулу полной взаимности, не имея аналогичного партнера в ФРГ, как пара – бюро ТАСС в Бонне и бюро агентства ДПА в Москве.

Прошло несколько дней, и меня вызвали на представление послу. На тридцатикилометровом отрезке автобана от Кельна до Роландсэка – района Бонна, где прямо на берегу Рейна располагалось посольство Советского Союза, в памяти всплывало все, что я узнал о Фалине от знакомых германистов. Мой прямой шеф Владимир Ломейко только недавно покинул корреспондентский пункт в Бонне, а Николай Португалов – рафинированный интеллигент, переводчик книг Белля и Ленца – отправлялся на его место от АПН и «Литературной газеты».

Каждый из них по-своему характеризовал Фалина. Мой шеф: «Это трудоголик, лишивший себя такой привилегии, как свободное время. Джон Кеннеди как-то сказал: «У меня тысяча советников, которые знают, как построить пирамиду. Но нет ни одного, который бы мог сказать – нужно ее строить или нет». А у нас такой человек сейчас на вилле в Бад-Годесберге есть. В нужном месте и в нужное время, чтобы распутывать хитросплетения германской проблемы. Хотя считает, что власть ему противопоказана, как и он противопоказан ей».

А всегда немногословный Николай был уважительно короток: «Супердипломат, мечтающий в любую минуту сменить свой пост на профессию искусствоведа. Принято думать, что один в поле не воин. Валентин своей работой каждый день до полуночи доказывает, что это совсем не так».

Добавили информации на собеседованиях в Международном отделе ЦК и 3-м европейском отделе МИДа мои бывшие друзья по комсомолу и дипломаты, только что вернувшиеся из Бонна.

Фалина отрядили в ФРГ, когда он хотел заняться наукой. Он попытался отстаивать свое желание. Тогда ему сказали просто и доходчиво: либо вы кладете на стол свой партийный билет, либо вы подчиняетесь нашему диктату. И он подчинился, решив, что этот опыт позволит еще глубже познакомиться с Германией, которая интересовала его всегда – еще с юных лет. Николай Подгорный напутствовал: «Обеспечишь ратификацию Московского договора – дадим орден».

В Кремле знали, что в это время никто лучше не справится с казавшимися многим непосильными задачами на германском направлении после подписания Московского договора 1970 года. Да и конкурентов у этого назначенца тогда не было по знанию тонкостей немецкой материи и нюансов важнейших международных проблем. Хотя он не раз повторял: «У меня нет практического опыта дипломатической службы».

В Бонне политиков и своих коллег-дипломатов Валентин Михайлович очаровал своим изысканным немецким языком (его с пяти лет приобщала к немецкому соседка – Анна Горева, учившаяся в шести западных университетах и знавшая в совершенстве пять языков).

На церемонии вручения верительных грамот президенту ФРГ Густаву Хайнеманну он, не любивший никакой помпезности, в первый (и предпоследний!) раз предстал в униформе с расшитым золотыми нитями гербом СССР в петлицах и лавровом окаймлении, в окружении своих спутников, взявших визитки (вид русского сюртука. – В. М.) напрокат.

Вилли Брандт в своей книге «Воспоминания» о появлении Валентина Михайловича на берегах Рейна пишет как бы мимоходом: «Фалин в министерстве иностранных дел занимался вопросами, связанными с нашим договором. Позже он стал послом в Бонне, к которому относились с большим уважением. А для многих из нас он стал даже другом». Последнее слово из уст такого политика дорогого стоит, если учесть, с чего посланцу Москвы приходилось здесь начинать свою миссию. В воздухе носились ветры «холодной войны» и царил климат недоверия.

На новом месте работы Фалин начал с создания полей, согревающих новых партнеров живым человеческим теплом. Это сразу почувствовали лидеры различных политических партий ФРГ, которые звали его на беседы не в офисы, а к себе домой. В нем они видели интересного и компетентного собеседника. В таких встречах рождалось обоюдное доверие, то, что психологи называют в межличностных отношениях «химией».

Его даже допустили на внутреннюю политическую кухню – закрытые переговоры лидеров правящей коалиции и оппозиции перед голосованием по ратификации Московского договора в бундестаге, где Фалин с риском для себя разъяснял вызывавшие споры детали этого судьбоносного для развития отношений документа (случай небывалый в дипломатической практике).

Валентину Михайловичу пригодились навыки всего того, чем он занимался до сих пор. Биографию канцлера ФРГ Конрада Аденауэра перед его приездом в Москву в 1955 году он писал в темном подвале особняка на Гоголевском бульваре, 16, где находилось одно из подразделений Комитета информации при МИД СССР (КИ). После окончания МГИМО Фалин начинал свою трудовую жизнь в этой подводной части «айсберга», где работали люди, чьи имена никогда не значились в официальных документах и лица не появлялись на официальных фотографиях.

Стостраничный труд об Аденауэре предназначался членам Политбюро, а на последней странице значился исполнитель – В. Фалин. И это был не единственный материал, вышедший из-под его пера для руководителей Кремля.

После упразднения КИ и перехода в МИД последовали двадцать лет дипломатической службы. Сотни написанных докладов министру и заготовок для его выступлений в ООН и первых лиц государства на партийных съездах и во время визитов, проектов нот, меморандумов, заявлений, договоров. Фалин работал со всеми советскими лидерами, был автором многих мыслей, озвученных Хрущевым, Брежневым, Громыко.

Через его сознание прошли – холодная война, Берлинский и Карибский кризисы, шестидневная война между Израилем и Египтом, конфликт с Китаем. В МИДе Валентин Михайлович слыл «умником»: почерк подготовленных им документов отличали сразу. Каждое слово было насыщено мыслью, выражало четкую позицию, имело политический вес. Во всем чувствовался природный острый ум, цепкая хватка, живость наблюдений, смелость анализа.

Притом натуре этого человека был чужд карьеризм, он никогда не стремился на высшие этажи власти. А его все время пытались куда-то втащить, посадить в кресло с большой ответственностью.

Фалин не подлаживался под вкусы своих прямых начальников и кремлевских хозяев. На мир смотрел без предвзятости, без политкорректности и оговорок отстаивал то, что считал правильным наперекор всему, делая многое, чтобы политика не была искусством лжи. Без лести и подобострастия он честно служил не генеральным секретарям, премьерам, министрам, а своему Отечеству. Работал с поистине космическими перегрузками – по 12–14 часов в сутки, без нормального отпуска за все эти годы.

Владимир Ломейко посвятил меня и в информацию не для всех: работа послом Фалину не в радость. Еще год назад, через два дня после окончания визита Леонида Брежнева в ФРГ, он написал заявление об уходе, считая невозможным и ненужным работать под началом Андрея Громыко. Мистер Нет обвинил посла во вмешательстве не в свои дела, ревниво относился к тому, что генеральный секретарь ЦК КПСС уполномочил Валентина Михайловича общаться с ним напрямую и обо всех деликатных вопросах переговоров докладывать лично. Было видно, что Леонид Ильич прислушивается к его не согласованным с МИДом советам.

Но была и другая причина. Наполнить с таким трудом ратифицированный бундестагом договор (он был одобрен 248 мандатами правящей коалиции СДПГ и СвДП при 17 против и 231 воздержавшемся), заменить противостояние сотрудничеством, сменить «мечи на орала» оказалось не простым делом. Немцы готовы были начать с места в карьер, максимально использовать окно новых возможностей. После сотен личных бесед с капитанами немецкой индустрии, банкирами Фалин определил для себя приоритеты – кооперация, проекты, обеспечивающие приток валюты в казну, обмен ресурсов на новейшие технологии, подготовка кадров для международного разделения труда.

В Москву шли масштабные предложения о совместной работе по погашению газовых факелов на сибирских нефтепромыслах, очистке от отходов лесопереработки и топляка и превращению этого кажущегося никому не нужного сырья, отравляющего северные реки, в современный строительный материал, совместное производство телевизоров и радиоаппаратуры. А из центра все больше неутешительных ответов – «не выгодно», «похоже на концессии», «нам хотят навязать капитализм».

Когда Валентин Михайлович почувствовал, что это раздражает «верхи», попробовал искать партнеров в министерствах и регионах. Министры и руководители крупнейших российских предприятий охотно приезжали в ФРГ, восхищались увиденным. Охали и ахали, что самые простые вещи для дома, для строительства мы не можем производить у себя. Но развернуть заскорузлую экономическую махину СССР не очень-то желали. Типичной была игра в молчанку.

С таким КПД и подобными представлениями Фалин работать не мог. Он хотел поскорее спрыгнуть с этого мчащегося неизвестно куда поезда, заниматься искусством или интересной работой, где бы подчинялся одному умному и порядочному начальнику без себе подчиненных.

Валентина Михайловича звал в свои преемники директор Эрмитажа Борис Пиотровский, но Леонид Брежнев на поступившее заманчивое предложение ответил: «Нет. Он пока мне нужен в политике. Рассмотрим после моего второго визита».

Вот с такими представлениями я вместе с пресс-атташе Юрием Гремитских переступил порог посольского кабинета без окон. Валентин Михайлович, в синей рубашке без галстука, вышел из-за огромного стола с зеленой лампой, пожал руку, пригласил присаживаться и сразу приступил к беседе:

– Кое-что о вас я уже слышал от Владимира Ломейко. Как у вас с языком, машину водите?

С волнением я начал рассказывать, что водительские курсы окончил перед самым отъездом, а немецкий язык стал постигать со второго класса необычным образом. В 1944 году мы вернулись из Казани, где были в эвакуации, в родной городок Сталинка на Полтавщине, где мой дед в годы пятилеток строил крупнейший в СССР и второй в мире сахарный завод, затем работал там главным механиком, был одним из первых орденоносцев на Украине.

А в школе был единственный учитель – мужчина по имени Адольф из поволжских немцев. Он учил нас немецкому без всяких учебников и программ. Каждый день приходил в класс и заставлял нас повторять вслед за ним строки стихов – Гейне, Гете, Шиллера. Затем объяснял значение слов. Мы записывали их в самодельные словарики из коричневой бумаги от сахарных мешков.

– У каждого свое знакомство с Германией, – прервал мой рассказ, улыбаясь, Валентин Михайлович. – У меня тоже интерес познать немцев начался с войны. Хотелось разгадать код программирования «сверхчеловеков»: как миллионы благочестивых бюргеров предали своих поэтов, философов, композиторов и обратились в бестий.

Мой совет вам: за рулем не забывайте, что у вас дипломатический номер. А в доверенном вам государственном деле совершенствуйте свои познания теперь в реальной обстановке. Вгрызайтесь и любопытствуйте. Удачи!

С этого напутствия началась новая страница моей жизни в журналистском корпусе и, как сейчас принято говорить, под посольским прикрытием. Работа с немецкими и аккредитованными советскими журналистами была предметом постоянного внимания Фалина. И об этом стоит рассказать особо.

Валентин Михайлович считал контакты с авторитетными немецкими СМИ обязательным элементом дипломатической повседневности для заявления наших позиций и представления правды о жизни страны, для улучшения ее имиджа.

«Не надо никого обхаживать, – говорил он. – Надо работать со всеми, кого интересует взгляд из Москвы, и помогать тем, кто хочет увидеть Советский Союз своими глазами». Посол всегда охотно принимал участие в пресс-конференциях и брифингах, откликался на просьбы об интервью. Встречам на посольской вилле часто предпочитал выезды в штаб-квартиры крупнейших газет и журналов, телецентров и радиостанций, устанавливая доверительные отношения с их руководителями и обогащаясь полученной в живых беседах информацией, необходимой для понимания тонкостей и пружин немецкой политики. У него было свое кредо: тот, кто владеет информацией, владеет и лучше понимает ситуацию в стране.

В своих книгах и статьях Фалин дает яркие характеристики своим наиболее ярким собеседникам. Вот слова об обойме его фаворитов: «Генри Наннен – до зрелых лет остававшийся в душе гусаром (главный редактор журнала «Штерн»), Райнхард Мон – скупой на проявление чувств и неисчерпаемый в идеях, на которых экспандировал издательский дом деда (глава концерна «Бертельсманн»), Клаус фон Бисмарк, потерявший в войну все княжеские поселения, но обретший взамен роскошную семью и – на время – империю с миллионами телеподданных (интендант ВДР и президент АРД – ведущих телеканалов ФРГ), Тео Зоммер, Гюнтер Гауе, Себастьян Хаффнер, Питер Бота – золотые перья немецких изданий».

Но самыми близкими для него были двое, чьим неизменным расположением он гордился и дорожил, – это

Рудольф Аугштайн (издатель и главный редактор журнала «Шпигель») и Марион Грефин Дёнхофф. Общение с ними берет свое начало с первых дней появления советского посла в Бонне.

Обе эти звезды первой величины немецкой журналистики были антифашистами. Война оставила свой след в их душах и в их сердцах. Они взялись за перо на волне острой необходимости утолить информационный голод в первые послевоенные годы. В английской зоне оккупации добились получения лицензий на открытие своих изданий и сделали их, благодаря своему упорству и уму, успешными проектами.

Валентин Михайлович выкраивал денек, чтобы из малоэтажного Бонна уехать в Гамбург, где 15-этажное здание редакции журнала «Шпигель» казалось небоскребом. Он всегда любовался видом на порт, открывавшийся сквозь стеклянные стены кабинета Аугштайна.

Посол не жалел времени, потраченного в доверительных беседах, жарких дискуссиях и спорах о перспективах развития двусторонних отношений во всех сферах, о безопасности Европы. Здесь, еще в 1975 году, Фалин предсказывал: разрядка утрачивает свою первоначальную динамику, мир возвращается вновь к концепции противостояния.

Для Валентина Михайловича, благодаря хорошим контактам, не составляло особого труда организовать эксклюзивные выступления на страницах «Шпигеля» и «Штерна» руководителям Советского Союза. Ибо это являлось неотъемлемой частью обновления отношений между нашими странами. В этом разгадка, почему Брежнев и его преемники давали интервью этим уважаемым и влиятельным изданиям.

Для Фалина Марион Дёнхофф, эта «гранд-дама немецкой политической журналистики», была родственной душой, несмотря на заметную разницу в возрасте. Три с половиной десятилетия очного и заочного диалога, творческого общения и обмена письмами окрашены проявлениями удивительной нежности и уважения друг к другу.

«Мы делились мыслями искренне, без прикрас и лести», – говорил об этом Валентин Михайлович.

Фалин считал невосполнимой потерей исчезновение их долголетней переписки из его сейфа в рабочем кабинете секретаря ЦК КПСС, взломанного «либеральными штурмовиками» в 1991 году.

Фалину нравились принципы журналистики, которые исповедовала Дёнхофф, – влиять на общественное мнение с помощью аргументов, отделять эмоции от фактов, чтобы не обострять конфликты, а больше думать, как погасить их.

Он восхищался ее мужеством, когда она рассказывала, как трудно было в условиях оголтелой русофобии говорить об идеях добрососедства, взаимопонимания, согласия и примирения с Востоком. Это считалось отступничеством и изменой. Побывав в Америке, Дёнхофф сделала знаменательный вывод в своей книге: чтобы отвести от человечества военную угрозу, надо сдерживать руководителей США. Хороший пример для тех, кто даже сегодня на Западе вряд ли отважится нечто подобное произнести вслух.

Моральные устои таких людей, как «красная графиня», спасли репутацию немецкого народа. Ибо они думали об искуплении вины, о возвращении немцам чувства собственного достоинства, помогали осознать трагические ошибки прошлого. В утрате всех своих богатств Марион никогда не винила русских, хотя по Пруссии тосковала всю жизнь.

Дёнхофф было 80 лет, когда она в 1989 году приехала в Калининград. Этому тоже поспособствовал Валентин Михайлович.

Дело в том, что до конца 80-х годов этот регион был закрытым для иностранцев. Первым визитом из Германии по специальному пропуску стал приезд на свою «родину» Марион.

В 1992 году Марион прилетит в столицу «янтарного края» на установку точной копии бронзового памятника Канту, возрожденного с маленькой сохранившейся копии, оригинал, спрятанный в поместье Дёнхов в огненном 1944 году, утрачен). Он был отлит на собранные Дёнхофф в Германии средства и сегодня стоит на своем родном пьедестале у домика, где жил великий мыслитель.

Ради этого мгновения возвращения в опаленную войной юность этой женщины, которую нарождавшаяся новая Западная Германия считала совестью нации и своим нравственным ориентиром, Валентин Михайлович звонил министру обороны СССР. Ибо она делала много, чтобы с немецкой земли больше никогда не исходила угроза миру.

Фалин всегда считал советских журналистов, работавших вместе с ним в Бонне, своими союзниками. И даже вернувшись в Москву, не порывал с ними связи. Дуайена нашего корпуса, корреспондента журнала «Новое время» Льва Безыменского, он отправляет в 1989 году в немецкие архивы исследовать так называемые «коллекции фон Леша» и историю происхождения этих фотокопий секретных протоколов к договору от 23 августа 1939 года. Как оказалось, они хранились на микрофильмах, которые англо-американской разведывательной группе передал сотрудник личного бюро Риббентропа вместо того, чтобы их уничтожить.

Горбачев требовал документально подтвердить существование секретных приложений «О границах сфер интересов», хотя знал, что они хранятся в «закрытом пакете» № 34 в Общем отделе ЦК.

Льву Александровичу по поручению Валентина Михайловича пришлось также слетать в Лондон, чтобы в тамошних архивах раскопать документ под названием «Рэнкин» – о попытках союзников развернуть войну в антисоветское русло путем сговора немцев и англо-американских войск.

В нем предусматривалось, что союзники десантируются на континент, Западный фронт будет распущен, а высвободившиеся гитлеровские части будут переброшены на Восточный фронт, чтобы задержать продвижение Красной армии. А тем временем «демократии» возьмут под свой контроль французские, бельгийские, голландские территории и Балканы.

Председателем АПН Фалина назначили по принципу: «Иди и делай сам то, что так смело предлагаешь». Вспомнили и его давнюю записку о необходимости перестройки информационной работы – и внутренней, и иновещания с учетом опыта ФРГ. Она была направлена Михаилу Суслову, и оскорбленный «серый кардинал» начертал на ней резолюцию: «Автор этой бумаги хочет, чтобы я признал, что я всю жизнь занимался не тем, чем надо».

В кабинет на Зубовской площади Валентин Михайлович пришел с напутствием Горбачева: «Надо придать гласности крылья». Для этого не худо было позаимствовать кое-что из западной практики. У англичан правило: как о победах, так и о поражениях сообщать своему народу первыми, чтобы не дать враждебной пропаганде опередить себя. У немцев девиз журнала «Шпигель»: «Говорить так, как есть», то есть только правду, без лжи и приукрашивания.

Первым, чего добился новый председатель, было снятие запретов на выезд за рубеж с целого ряда ответственных сотрудников. Фалин утверждал новый стиль: уважать прежде всего «его величество факт», каждым материалом говорить правду, и только правду. Глубоко анализировать происходящие в стране общественно-политические процессы.

Он неустанно повторял, что точно найденные слова становятся мостами к укреплению доверия, что только искусство не имеет границ, и потому эта тема требует особого внимания, ибо затрагивает жизненный нерв нации, который надо оберегать.

К нашему председателю выстраивалась очередь иностранных корреспондентов – немцев, американцев, японцев, французов, испанцев, скандинавов, чтобы получить советскую точку зрения на горячие и острые вопросы момента. И вскоре в США Фалина назвали «мистер Гласность».

Не раз ему приходилось вставать на защиту Егора Яковлева, под руководством которого «Московские новости» взламывали некоторые табу. За некролог о смерти в Париже автора «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова и интервью с опальным Борисом Ельциным Старая площадь обрушивала свое негодование на главу АПН. Фалин принимал всю ответственность на себя.

В агентстве у Валентина Михайловича сформировался творческий тандем с экономическим обозревателем Геннадием Писаревским – умным аналитиком со свежим и нестандартным взглядом на жизнь. Фалин считал своей обязанностью информировать Старую площадь и генерального секретаря о том, что волнует людей, что важно для коррекции политики в различных областях, для перехода от слов к делу.

Единолично он написал 50 меморандумов в ЦК. И только на одну последовала реакция – о проведении 1000-летия Крещения Руси на уровне, достойном великой нации, которая чтит своих праотцев. Следом поручение – сам предложил, сам и организуй все торжества вместе с духовными отцами. За вклад в организацию празднования этого юбилея Фалин был удостоен благословения патриарха Пимена, чем очень гордился.

По возвращении из Кельна я занимал должность заместителя председателя правления АПН. И мне выпала честь быть доверенным лицом Фалина при выдвижении его кандидатом в народные депутаты в Верховный Совет СССР. Это происходило во время обеденного перерыва весной 1989 года в огромном цеху одного из московских станкостроительных заводов. Валентин Михайлович словно вернулся в свою юность.

Среди умолкнувшего на час гула станков сотням внимательно слушавшим его рабочим Фалин рассказывал о себе. Как мальчишкой во время эвакуации под Кунгуром начал тянуть трудовую лямку – рабочим на электростанции и лесоповале, ремонтником телефонных сетей. Как на Урале мальчишкой столкнулся с вопиющими контрастами, производными от коллективизации, с обездоленностью сирот и вдов.

Когда в 42-м семья вернулась в Москву, он поступил учеником токаря на завод «Красный пролетарий», где работал до августа 1945 года. Дорос до токаря-инструментальщика. Фалин научился мастерски вытачивать калибры и детали для оружия, нужного фронту. Несколько раз он порывался на фронт, просил помочь знакомых летчиков, но был предупрежден администрацией завода, выполнявшего важные военные заказы, что в случае самовольства может попасть под суд.

Вот слова шефа и будущего депутата из моего блокнота: «Мы работали по 12 часов в неотапливаемых цехах. Эмульсия замерзала на металле. Война – она и в тылу была война. Никто не роптал. Когда возвращался домой после ночной смены, было не до сна. Тогда и довелось отведать мудрости из книг, что отец накопил за десятилетия библиофильства. Читал запоем Станюковича и Апухтина, Ключевского, все 12 томов Достоевского. Открыл для себя Пушкина не только как поэта, но и как философа».

С печалью в голосе говорил Валентин Михайлович о том страшном счете, который предъявила война его семье и отчему дому: погибли 27 родственников и неизвестно, кто и где похоронен. В родной деревне отца – Посадников Остров в Новгородской области – из нескольких сотен домов уцелел только один. А из более чем тысячи жителей на родное пепелище вернулось только двое – безногий солдат да путевая обходчица – тетя Фалина.

Вопросов к выдвиженцу было много – об уровне жизни в ФРГ и будущем Германии, об отношении к сталинизму, об экономических проблемах нашей страны. Выступавшие затем рабочие его кандидатуру поддержали единогласно и дали наказ – не подвести пролетариат на высоком посту, честно служить народу, бороться с бюрократизмом, добиваться единства слова и дела.

По окончании встречи мы пошли вдоль ряда станков. Валентин Михайлович остановился у одного из них. «Такой, за которым я тогда стоял на деревянной подставке. Может, дадите попробовать?» – хитро улыбаясь, спросил он у мастера. Видя, как внимательно следят за ним окружившие со всех сторон рабочие, он снял и отдал мне в руки пиджак. Засуетился директор, кто-то протянул Фалину защитные очки и болванку, кто-то стал объяснять свое задание. Как заправский профессионал, под аплодисменты краснопролетарцев будущий депутат включил станок и показал, что он еще не забыл своей прошлой профессии.

Сегодня «Красный пролетарий» – оплот советского станкостроения – стерт с лица Москвы. «Прихватизаторы» изрядно постарались – на улицу были выброшены тысячи уникальных специалистов. Среди них дети и внуки тех, кто в первых рядах вступал в 41-м в ряды народного ополчения с оружием в руках защищать столицу. Делать деньги из воздуха, сдавая опустевшие цеха в аренду под офисы и склады, оказалось выгоднее, чем так нужные модернизации страны фрезерные центры или токарные станки с числовым управлением.

Рейдерские захваты, мошенничество с акциями, передел собственности со стрельбой и убийствами руководителей – все здесь было. Но в фалинской душе навсегда осталась память о другом «Красном пролетарии».

А в мою память о той встрече врезалась одна фраза, сказанная там Фалиным, и слово, которое я раньше никогда не слышал: «Я обогащал свой багаж знаний и восприятие мира под влиянием многих неотвеченных «почемушек».

Эти вопросы «почему?», «кто мы?», «что мы?» и «зачем мы?» Валентин Михайлович задавал и в зрелом возрасте на протяжении всей своей жизни – себе и сильным мира сего. Вопросы актуальные для понимания нашего прошлого и важные для нашего движения вперед. Жаль только, что многие из них часто повисали в воздухе, оставались без ответа.

Почему уничтожаются расшифровки телефонных разговоров Тухачевского, Якира, Блюхера, Егорова, которые обусловили вынесение им смертных приговоров?

Почему мы оперируем данными потерь в Великой Отечественной войне, которые ввел в оборот Сталин, – 14 миллионов? В докладе Хрущева по случаю 20-летия нападения Германии на Советский Союз впервые появилась выверенная Фалиным цифра – более 20 миллионов!

Почему мы не расставим все точки над «i» по секретным протоколам к договорам с Германией. По предложению Андрея Громыко Политбюро приняло решение: «Не время!» Такой же ответ последует на запрос и через десять лет. Секретные протоколы будут признаны только в октябре 1992 года.

Почему мы подыгрываем США в навязывании нам разорительной гонки вооружений, поглощающей четверть внутреннего валового продукта и съедающей столько же расходов на науку, образование и медицину? Потребовались годы, чтобы выработать доктрину «разумной достаточности» и избрать не политику адекватности, а асимметричного ответа. Однако отставание в области уровня жизни становилось запрограммированным на десятилетия вперед.

Почему нет никакой реакции на предупреждение Павла Судоплатова в двух его записках о возможном взрыве на Украине, где сохраняются в полной мере бандеровские структуры и ждут своего часа? Ответ – молчание.

Почему мы не используем опыт Китая в политике и экономике? Этот вопрос задавался Фалиным после его поездки в Пекин и встреч с первыми лицами КНР. Ответ Горбачева: «Это не для нас».

Почему мы заранее не заявили о нашем видении и условиях объединения Германии: не аншлюс ГДР, не вхождение в НАТО, во всяком случае в военные структуры по примеру Франции, или как минимум отказ от размещения ядерного оружия – и оценках нашего войскового имущества? В полночь перед встречей с бундесканцлером Гельмутом Колем в Архызе Фалин в телефонном разговоре напоминал об этом Горбачеву. Но тот не внял этому, посчитал, что «поезд ушел». Поэтому Валентин Михайлович отказался быть адвокатом на ратификации достигнутого соглашения от имени одного из комитетов Верховного Совета СССР.

Почему после встречи трех «демократов» в Беловежской Пуще Верховный главнокомандующий не предотвратил, по существу, государственный переворот, не проявил твердость и гражданское мужество? Ключи от Кремля были безропотно сданы Горбачевым «царю Борису».

И еще. И еще. И еще…

Несогласие дорого обходилось автору записок и меморандумов. Хрущева возмутила критика его проекта «Западный Берлин – вольный город», и он разогнал аналитический центр. Конфликт с Андроповым по проблемам ввода советских войск в Афганистан и Катыни стал поводом для ухода Валентина Михайловича из ЦК обозревателем в газету «Известия».

Где бы Фалин ни работал, в нем всегда жил неистребимый дух исследователя, историка-первооткрывателя, который больше всего ценит документ и «голенький факт». В них он черпал нюансы для осмысления актуальных мировых проблем. Он перечитал все меморандумы США по вопросам безопасности, готовя ответ на письма Кеннеди Хрущеву, ознакомился с сотнями дипломатических депеш и донесений разведок.

Судьбе угодно было знакомить его и с документами ставки Гитлера, и с сверхсекретными документами по политике США и НАТО. Он читал дневники Геббельса. Погружение в Зазеркалье недоступных многим архивов позволяло ему по-новому расставлять вехи истории – вести отсчет начала Второй мировой войны от нападения Японии на Китай, больше знать об участии США во взращивании фашизма, об истоках зарождения русофобии, считать холодную войну третьей мировой.

А все эти познания дополнялись личным участием в тех точках, где принимались самые важные для мира решения. Фалин был на встрече Хрущева с Кеннеди в Вене. Присутствовал на переговорах Горбачева на Мальте. С Горбачевым ездил за океан – в ООН и Кэмп– Дэвид на встречу с Джорджем Бушем.

Валентин Михайлович считал чрезвычайно важными для истории каждое мгновение, каждую деталь. Призывал сохранить для потомков библиотеку Сталина, чтобы кто-то в будущем по пометкам в книгах «вождя народов» мог глубоко разобраться в личности человека, правившего страной несколько десятилетий, в котором «сплавлялись воедино несовместимые гений и злодейство».

В 1986 году председатель правления АПН пишет в Политбюро записку о возможности встречи с опальными видными государственными деятелями Кагановичем и Молотовым, которые могли многое рассказать о том, как принимались важнейшие решения для судеб страны в узком кругу у Сталина. Ответ со Старой площади был традиционным: «Предложение рассмотрено. Признано нецелосообразным оживлять политические трупы». Две незаурядные личности унесли с собой в могилу бесценную информацию для истории и историков.

Придет время, когда будущим германистам разрешат заглянуть в архивы МИДа и ознакомиться с фалинскими материалами и депешами из Бонна. Сам он был лишен возможности через годы заглянуть в свои дневниковые записи и в свой почему-то отнятый численник с именами и датами встреч, вновь прочесть свои, написанные четыре десятилетия назад телеграммы.

Известна дружба Фалина с выдающимися деятелями науки и искусства, проявлявшаяся часто самым необычным образом. Он был единственным из послов, который поддерживал контакт с Мстиславом Ростроповичем после того, как тому «предложили» уехать из СССР, привозил в Москву письма Генриха Бёлля к находившемуся под неусыпным оком спецслужб Льву Копелеву.

Фалин организовывал реабилитационное лечение в Швейцарии Святославу Рихтеру после двух операций на сердце. Покупал за собственный счет колонковые кисти для восстановления поврежденной в Эрмитаже «Данаи», когда для этого государство не выделяло денег. Двадцать пять лет дружил с реставратором всея Руси и историком искусства Саввой Ямщиковым, возрождавшим к жизни имена забытых русских художников и иконописцев.

А вот о каком случае мне как-то в Баден-Бадене рассказал бывший корреспондент «Шпигеля» Норберт Кухинке – тот самый датский профессор из «Осеннего марафона» со своим незабываемым: «Хорошо сидим!»

Шел декабрь 1978 года… Команда журнала во главе с Рудольфом Аугштайном в очередной раз высадилась в Москве. Первая информационная беседа с Фалиным за ужином в гостинице «Националь». Сначала обсуждали проблемы высокой политики, а в конце неожиданно перешли к авангардному искусству.

– Валентин, как ты думаешь, надо ли смотреть то, что не совсем мое? – начал разговор Аугштайн. – Меня вот Норберт тащит к Вадиму Сидуру. Взглянуть на его чудовищные скульптуры. Карл Аммермахер (известный немецкий славист. – В. М.) мне тоже его нахваливал.

– Рудольф, этот вид искусства тоже не совсем мое. Мне симпатичнее был Эрнст Неизвестный, но он уже в Америке, творит в Колумбийском университете. Мы с тобой любители классики, но иногда надо познакомиться и с модерном, с «искусством равновесия страха». В мою бытность послом, – продолжал Валентин Михайлович, – по его модели в Касселе установили памятник погибшим от насилия (1974 год), в будущем году в Западном Берлине у здания суда в Шарлоттенбурге, видимо, появится его памятник жертвам Треблинки. Конечно, это скульптор тяжелых эмоций, которого волнует, что нить жизни может оборваться в любой момент. Да и почему бывшему немецкому солдату не посетить бывшего русского бойца. Вы с ним ровесники. Ты был три раза ранен, а у него борода скрывает шрам от пули вермахтовского снайпера.

Фалин говорил о Сидуре как о старом знакомом или о творце, о котором уже написал монографию.

В 1983 году мастерскую Сидура посетил известный меценат из Дюссельдорфа – Удо ван Матерен с женой. Им очень понравилась миниатюрная бронзовая отливка, стоявшая на полке, ранее предназначавшаяся «Шпигелю». Автор назвал ее «Взывающий». Сегодня на горе Ананасберг дюссельдорфского парка Хофгартен стоит ставший достопримечательностью города пятиметровый бронзовый памятник «Взывающий». Сложив руки рупором, глашатай кричит в пространство, взывая к человеческому разуму, пытаясь достучаться до сердца каждого обитателя нашей планеты:

Человек этой Земли, кто бы ты ни был,

Откуда бы ты ни явился, куда бы ты ни шел,

Помни: Бог Всемогущий одолжил тебе эту жизнь,

Чтобы научить отличать Добро от Зла.

Мне кажется, что это памятник таким светочам и исполинам духа, как Фалин, которого ценимый им «Шпигель» назвал «интеллектуалом, пытавшимся оказать влияние на мировую политику власть имущих глупцов».

Обидно бывает, когда творения уникальных личностей и мыслителей за рубежом вызывают больший интерес, чем в своем родном Отечестве. Тираж книг Валентина Фалина на немецком языке превысил 100 тысяч экземпляров, а в России – в пять раз меньше.

В нашей стране еще нет книги об этом удивительном дипломате, государственном деятеле и человеке, а в Германии она увидела свет еще в 1995 году. Ее написал и издал в гамбургском издательстве «Ротбух» выдающийся немецкий кинорежиссер и сценарист Александр Клуге по мотивам своих многочисленных бесед и телеинтервью с Валентином Михайловичем.

Свою работу автор отмеченных призами на кинофестивалях в Венеции и Каннах фильмов назвал: «Валентин Фалин. Интервью с веком».

На разных отрезках жизненного пути после возвращения из Бонна Фалину предлагали важные номенклатурные должности, от которых он наотрез отказывался. Хотели отправить послом в Японию. Громыко, а позднее и Шеварднадзе звали его в свои замы. После увольнения из ЦК КПСС, даже не посоветовавшись с ним, назначали заместителем председателя Гостелерадио – ответственным за 17 тысяч сотрудников.

Когда Фалину стало «тесно с Борисом Ельциным под одним небом» и он принял предложение Эгона Бара заняться научно-исследовательской и преподавательской работой в Германии, были люди, которые хотели, чтобы он стал эмигрантом и остался за границей навсегда.

Но, как только понадобилось его участие в так называемом суде над КПСС, он, не раздумывая, отправился с берегов Эльбы в Москву, имея на всякий случай «охранную грамоту» от Вилли Брандта в кармане, так как прошла информация, что он может быть арестован по прилете. В этом письме нобелевский лауреат заверял: Фалин – это человек, который «много сделал для взаимопонимания и налаживания отношений между Россией и Германией».

За несколько минут до посадки в самолет Валентин Михайлович позвонил жене Нине Анатольевне: «Не волнуйся. Думаю, все обойдется».

Валентин Михайлович Фалин был не из тех, кто сжигал свои партбилеты, кто «переобувался в воздухе», как подобную мимикрию называют сегодня молодые люди, не перекрашивался из коммуниста в либерала или единоросса. Его отличали глубокие убеждения и верность избранным принципам. Он просто не мог жить иначе.

Из Германии и Австрии ему поступали заманчивые и лестные предложения бросить якорь в этих странах. На это у него, как у настоящего патриота своего Отечества, был один ответ: «Моя Родина зовется Россией, ведь я не немец, хотя и германист».

Подарок судьбы

Игорь Золотусский

С Валентином Михайловичем Фалиным мы познакомились на исходе его и моей жизни (я был на четыре года моложе его). Иначе и не могло быть. Полвека своей жизни Фалин находился на самом верху власти и государства, и я, при всем своем воображении, не мог оказаться там.

Знакомство с ним было для меня подарком судьбы. И это можно понять: ты встречаешь человека, который думает о том же, о чем думаешь и ты, но думает крупнее, капитальнее и с незаурядным запасом знания по русской, советской и мировой истории.

Фалин не был энциклопедистом, он был мудрец. Прежде всего потому, что не только прекрасно владел материалом, но прозорливо проникал в его смыслы, связывая между собой события и явления, по поверхности которых лишь проскользнула моя мысль.

И это было несмотря на то, что юность после окончания седьмого класса привела его сначала в артиллерийскую школу, а затем к станку токаря на заводе «Красный пролетарий», где он и проработал до 1945 года.

Собственно, с этого года началось его стремительное движение вверх: сначала МГИМО, затем МИД, где он возглавил германский отдел, и, наконец, советник высших лиц государства.

Что привело его на эту высоту? Талант, обаяние личности, необыкновенно одаренной, его бесстрашие, невероятный кругозор в охвате мировых событий или твердость характера, когда дело заходило о защите его убеждений, что, впрочем, не любят и никогда не любили сильные мира сего. Но им, в большинстве случаев «образованием», потребен был профессионал, человек большого ума и развитой интуиции.

С Игорем Петровичем Золотусским

Я не пишу биографии Фалина, это сделают другие. Сейчас меня занимает вопрос: как такие люди, как он, могли оказаться среди тех, кого Державин в свое время назвал «властителями и судьями»?

Упомяну один факт. Когда я в 1983 году был в ФРГ, Фалина, как чрезвычайного и полномочного посла СССР, там уже не было (он покинул этот пост несколькими годами раньше), но немцы, с которыми мне приходилось встречаться, а среди них были и политики, и интеллигенты, говорили мне, что такого посла ни до него, ни после у них не было.

Я не знаю, сколько сделал Фалин на этом посту, это компетенция историков. Но и после отъезда из ФРГ он оставался близким знакомым с бывшим канцлером Шмидтом и другими. Никогда, по-моему, отношения СССР и ФРГ не достигали такого уровня.

Разговор с ним был завораживающим, и я оставался при нем только слушателем. У меня не было блокнота, чтоб записать мысли Фалина, но в этом и нет нужды: они запечатлены в его книгах.

Мы познакомились в особое время. То были годы обостренного противостояния между сторонниками «реформ», на наших глазах разрушавших Россию, ее культуру и ее мировой авторитет. Среди тех, кто противостоял, был и Фалин. Его можно было тогда увидеть везде: и на презентации книги Саввы Ямщикова «Созидающие» в Румянцевской библиотеке, в Пашковом доме, где учреждалась награда «Хранители наследия». Он появлялся на радио, на телевидении, где, оглядывая историю советской России, рисовал ее современный портрет, отнюдь не радующий его глаз.

Однажды я оказался на его даче, где происходило чаепитие, как правило, с обязательными любезностями. Но на этот раз было не до них. Савелий Ямщиков, который и привез нас к Фалину, читал стихи Татьяны Глушковой «Когда не стало Родины моей».

Когда не стало Родины моей,

В ворота ада я тогда стучалась:

«Возьми меня…» А только бы восстала

Страна моя из немощи своей.

Когда не стало Родины моей,

Воскресла смерть во всем подлунном мире,

Рукой костлявой на железной лире

Бряцая песнь раздора и цепей.

Когда не стало Родины моей,

Тот, кто явился к нам из Назарета,

Осиротел не менее поэта

Последних сроков Родины моей.

Стихи эти звучали в тишине согласия и понимания и без комментариев. Эти чувства соединяли совершенно разных людей, но в эти мгновения казалось, что все мы один человек.

Многие люди считают, что Фалин был только политик и его Богом была политика. Но Богом Валентина Михайловича был тот, «кто явился к нам из Назарета». Он не отделял политику от нравственности, от личного подвига и личного примера.

Салтыков-Щедрин, предшественник наших разрушителей, настаивал на том, что правда не может соединяться с сочувствием или состраданием. По его мнению, все это искажало правду, размягчало ее и превращало в ее противоположность. Фалин считал, что правда без милости есть ложь. Он не только так думал, а он так жил.

Он безымянно помогал тем, кто нуждался, защищал обиженных, слабых, всегда помня о своем народе. Это был подлинно русский человек, который никогда не бывает далек от «ближнего своего».

Державин писал, обращаясь к «властителям и судьям»:

Ваш долг: спасать от бед невинных,

Несчастливым подать покров;

От сильных защищать бессильных,

Исторгнуть бедных из оков.

Не внемлют! Видят – и не знают!

Покрыты мздою очеса.

Злодейства землю сотрясают,

Неправда зыблет небеса.

С последним Фалин никогда бы не смог смириться.

Помню такой случай. Он – с Ниной, я – с Таней возвращались из Москвы на дачу. Нина Анатольевна была за рулем. Валентин Михайлович рядом. Мы сзади. Они жили тогда в Баковке, а это рядом с Переделкино. Машина подъехала к нашим воротам. Мы вышли. Вместо обычного «до свидания» или «всего доброго» мы вдруг увидели, как сверху прямо на снег, была зима, спустился к нам Валентин Михайлович. Высокий, красивый, он спрыгнул с подножки и подошел к нам, чтобы пожать руку. В черном кожаном пальто, волосы еще не седые, добрая улыбка в глазах. Это был поступок джентльмена, весьма хорошо воспитанного джентльмена, но не одно воспитание заставило его это сделать. А симпатия, уважение к тем людям, с которыми он только что был. И я бы сказал, ласка.

На моем 80-летии в Доме русского зарубежья Валентин Михайлович произнес речь, вызвавшую у меня слезы благодарности. К речи был присоединен подарок – старинная гравюра, на которой изображен дом в окружении деревьев на берегу ручья. А на обратной стороне надпись: «Уважаемому Игорю Петровичу в день ликования Ваших друзей и почитателей. 28.11.2010. Искрение Фалины».

Любимая им Нина была и тут не забыта.

Вообще, наблюдая отношения этих двух людей, я в который раз понял, что любовь не выдумка романистов, а лучшее, что есть в нашей жизни. Любовь эта была чиста и прозрачна, как вода в роднике.

Прожить такую жизнь и не дать замутиться этому зеркалу, в котором отразилось столь редкое явление совершенства, – это мог только Фалин.

Не могу не вспомнить рассказ Нины Анатольевны, как Валентин Михайлович простился с ней в последние часы своей жизни.

Она уже уходила из палаты и, обернувшись, увидела, как он слабо поднял руку, потому что сил уже не было. И это было не прощание. Так не прощаются. Так дают почувствовать, что еще встретимся, до завтра.

Сколько же силы было заключено в этом жесте и сколько силы передал Фалин этим жестом своей подруге!

От станка он прошел путь не только нелегкого участия в делах государства (прочитал я это в Википедии), он отказался признать правильным план Горбачева по соединению двух Германий. Он прошел школу наивысшего внутреннего развития, школу изысканного эстетического вкуса и подлинной преданности всему прекрасному в жизни, в литературе, живописи, музыке.

Поколение, к которому принадлежал Валентин Михайлович, не страшась последствий неожиданно свалившейся на страну «свободы», перешло без потерь из двадцатого в двадцать первый век.

Оно ушло и уходит, но его максимы и совестливость, направленные прежде всего на себя, остаются.

Если бы Дон Кихот был русским, он от своих «безумств», а точнее, отнюдь не книжного идеализма никогда бы не отказался. Идеализм сросся с русским характером. Для русского человека идея всегда наверху, а все остальное – внизу. Фалин знал, что деньги, комфорт, инновации и разбуженная ими алчность не съест нас.

Верю – знал до последнего своего часа.

20 июля 2018 г.

Быть рядом с Фалиным – что это значит?

Анатолий Блинов

С Валентином Михайловичем судьба свела не случайно. Работая долгие годы в агентстве печати «Новости» в редакции по информационной работе на Германию (в свое время такая деятельность именовалась «пропагандой советского образа жизни на зарубежную аудиторию»), я познакомился с ним как председателем правления АПН. Позже, находясь в зарубежной командировке в качестве заместителя заведующего бюро АПН в Кельне, получил предложение стать его помощником по Международному отделу ЦК КПСС (по доброй рекомендации одного из ведущих советских германистов Николая Сергеевича Португалова). Отказаться от него считал опрометчивым шагом и не преминул им воспользоваться. Преимущества работы помощником германиста номер один, как его позже называли, «маршала советской дипломатии», были более чем очевидны: пройти его школу германистики, прикоснуться к кругу его контактов, быть полезным в его повседневном труде на благо Родины.

С А.Ю. Блиновым[1]. 2007 г.

Потенциал Валентина Михайловича, скажем прямо, позволял ему обходиться и без помощника. Все свои статьи и выступления практически на сто процентов он готовил сам, не загружая никого редакторской работой, прекрасно при этом владея пером, отличаясь совершенным стилем (сказалась работа в АПН и «Известиях», долгий опыт консультирования и подготовка выступлений и статей советских руководителей высшего звена). В составлении аналитических материалов для него не было особой необходимости, его острый аналитический ум прекрасно справлялся с любыми задачами, позволял вычислять оптимальное, а исключительная память позволяла восстанавливать события практически любой давности с завидными подробностями. (Так, в постсоветский период, будучи лишенным официального доступа к госархивам, он умудрялся возрождать политические события во всех их деталях только по памяти. Свой проникновенный, проницательный ум, уникальную память смог сохранить при этом до конца дней своих.) То же, чем я мог приносить практическую пользу своему руководителю, была оргработа и совершенное знание немецкого языка, которым сам он владел не хуже, но демонстрировать который перед иностранными посетителями ему не предписывалось по протоколу.

Все категории сотрудников, работавшие в отделах ЦК КПСС, делились на три категории: оргпартработники, технический персонал и профильные специалисты. Последние отбирались особо тщательно, отличались, как правило, высокой квалификацией и высокой работоспособностью. Таких в Международном отделе ЦК КПСС, возглавляемом В.М. Фалиным, будучи его заведующим, а позже став секретарем ЦК КПСС по международным вопросам (должность, превышавшая в советский период ранг заместителя министра), было 90 человек – специалистов-страновиков и внешнеполитических консультантов. В активе Международного отдела значились свыше 200 политических партий (далеко не только коммунистической принадлежности), а также Интернационалы всех мастей. С ними поддерживались тесные рабочие контакты, реализовывались программы, идущие на пользу социально-экономического развития советского общества, создавались специальные рабочие группы взаимодействия по профильным направлениям. Такие группы, к примеру, по вопросам сотрудничества в сфере молодежного движения, экономического развития, защиты окружающей среды успешно функционировали, в частности, между КПСС и Социал-демократической партией Германии.

Отдел поддерживал контакты со многими зарубежными политиками высокого и высшего звена, и в этой сфере оказывался очень востребованным потенциал личных контактов Валентина Михайловича, который он, не колеблясь, ставил на службу государству.

Среди зарубежных стран, с которыми поддерживались контакты особенно интенсивно, одно из первых мест заслуженно занимала Германия. Именно развитию взаимоотношений с Германией Валентин Михайлович Фалин посвятил всю свою жизнь и в этом направлении достиг очень многого. Работая в течение семи с половиной лет послом в Германии, где обосновал советское посольство в местечке Ролландсек под Бонном, реализовывая Московский договор 1970 года, прорабатывая Четырехстороннее соглашение по Берлину (Западному) 1971 года, поддерживая общегосударственные и гуманитарные связи между двумя странами в силу своего знания, умения и возможностей. Его имя в этом контексте для всех участвующих в развитии отношений взаимопонимания и доверия между русскими и немцами однозначно нарицательно.

К сожалению, к его мнению в высших эшелонах советской власти не всегда прислушивались, Как известно, на XIX конференции КПСС в 1988 году М.С. Горбачев провозгласил реформу политической власти (отделение партийных органов от советских), в результате чего компартия, отказавшись от своей конституционно узаконенной ведущей роли в обществе, перестала быть стержнем системы государственной власти. Столь добровольный отказ не замедлил сказаться на восприятии в обществе высших партийных органов, включая Политбюро и Секретариат ЦК КПСС; а в советских министерствах, чьи функции дополняли отделы ЦК КПСС, в силовых структурах считавшиеся некогда беспрекословными мнения и оценки Старой площади перестали восприниматься a priori. Парадоксально, что при этом партийными аналитиками продолжали разрабатываться сценарии, реализация которых способна была принести обществу ощутимую пользу. Нельзя не упомянуть при этом о предложениях, сформулированных В.М. Фалиным в вопросе объединения двух Германий. Как известно, Валентин Михайлович не считается по праву прародителем варианта объединения «немецкого народа», который был избран на финальных переговорах М.С. Горбачева с Гельмутом Колем в кавказском Архызе, где стороны договорились, что СССР не будет возражать против членства объединенной Германии в НАТО, а также о том, что контингент ГСВГ будет выведен без каких-либо финансовых претензий к объединенному немецкому государству. За месяцы до Архыза, 9 февраля 1990 года госсекретарь США Дж. Бейкер уверял генерального секретаря ЦК КПСС в том, что уступки СССР в германском вопросе не останутся без внимания США и Советскому Союзу будут даны гарантии, что, если США сохранит свое присутствие в Германии в рамках НАТО, то не произойдет никакого расширения НАТО на Восток. Как показала действительность, американским обещаниям о геополитических уступках, в которые верило советское руководство, предначертано было оставаться всего лишь сказкой.

По многочисленным неофициальным источникам, канцлером Колем за объединение Германии предлагалась СССР в качестве выкупа значительная сумма в не менее чем 200 миллиардов немецких марок, а его советником Хорстом Тельником несколько позже – в 135 миллиардов, однако оба этих варианта были восприняты советским руководством как «слишком щедрые», и выбор за компенсацию Москве в обмен на согласие по объединению Германии был остановлен на 15 миллиардах, оформленных как «гуманитарная помощь» СССР (3 из которых были даны в долг на пять лет). Что оказалось меньше союзнического вклада Германии в операцию «Буря в пустыне – 2» (вторая война против Саддама Хусейна).

Что же происходило в это время в Международном отделе ЦК КПСС? Беззвучно мы с Валентином Михайловичем следили за телевизионным репортажем из Архыза. Долгое время до этого под его руководством были разработаны семь вариантов объединения Германии, отличных от произошедшего на самом деле, рассматриваемого рядом наших политологов как «сдача ГДР». В их числе выход обеих Германий из НАТО и Варшавского договора, выход ГДР из Варшавского договора и сохранение ФРГ в НАТО без вхождения в ее военную структуру по образцу Франции, конфедерация двух немецких государств по швейцарскому образцу и другие. Однако советское руководство посчитало их не заслуживающими внимания.

Нельзя не отметить и качества В.М. Фалина как знатока истории. Объем его исторических знаний был таков, что у любых участвующих в дискуссиях с ним специалистов практически не оставалось шансов получить хоть какие-либо очки. Приведу ряд примеров. Находясь на госслужбе по линии федерального агентства «Россотрудничество» в Люксембурге, удалось провести в Великом герцогстве ряд значительных информационных акций, в том числе и конференцию «О роли Красной армии на втором этапе освобождения Люксембурга в годы Второй мировой войны» с участием Валентина Михайловича. Собравшиеся на конференции многочисленные люксембургские политики и общественные деятели откровенно недоумевали: а что же хотят доказать этой конференцией русские? Ведь не они, а американцы освобождали Люксембург. Недоумевали до тех пор, пока В.М. Фалин не поведал им, что попавшие в ходе внезапного наступления против них нацистского маршала фон Рундштедта в беду союзники (операция «Вахта на Рейне») заставили У. Черчилля слезно просить И.В. Сталина ускорить готовящееся им контрнаступление на немцев в направлении Вислы и Одера. На что последний согласился, а наспех подготовленное контрнаступление русских обернулось гибелью многих тысяч красноармейцев в боях против группировки вермахта, усиленной по распоряжению фюрера за счет трети войск, участвовавших в «Вахте на Рейне» и переброшенной им из Арденн для борьбы с русскими на Восток. И лишь, имея перед собой значительно ослабленного противника, союзникам удалось оттеснить немецкие войска и войти победителями в Люксембург. Такова была поистине «кровавая» дань Красной армии за освобождение Великого герцогства, о которой суждено было узнать люксембуржцам лишь из уст В.М. Фалина.

Несколько лет назад, работая уже в неправительственном фонде «Русский мир», пришлось участвовать в подготовке документального фильма «Дипломатия высокого риска» (режиссер Светлана Боблевская), посвященного визиту канцлера Конрада Аденауэра в СССР. Фильм готовился к трансляции по телеканалу ТВ-6. Стремясь к полноте отображения тематики, режиссер обратилась в российское представительство фонда им. К. Аденауэра с просьбой поддержать производство фильма и разрешить выехать съемочной группе в музей К. Аденауэра в городок Санкт-Аугустин под Бонном. На что получила отказ под формальным предлогом нехватки времени на совместную работу. Зато одним из центральных клипов фильма явилось интервью с доктором исторических наук В.М. Фалиным, который поведал российским зрителям, что «товарищу Аденауэру» за два года до его первого послевоенного немецкого визита в СССР в 1955 году на высшем уровне было сделано предложение освободить находящихся в СССР в заключении около 38 тысяч немецких военнопленных по каналам Красного Креста. На что немецкий канцлер, чествовавшийся у себя на родине по возвращении из СССР как освободитель собственных военнопленных, возразил, что освобождение военнопленных не должно иметь место по каналам Красного Креста, а должно происходить на государственном уровне. Пусть сидят! Интервью с В.М. Фалиным стало центральным сюжетом упомянутой киноленты.

После неудачной попытки захвата государственной власти со стороны участников ГКЧП последовали известные роковые события, повлекшие в том числе и разгон аппарата ЦК КПСС. По распоряжению мэра Москвы Г.Х. Попова все сотрудники ЦК КПСС в течение получаса были выставлены со Старой площади на улицу. В их числе оказался и секретарь ЦК КПСС по международным вопросам, не имевший никакого отношения к ГКЧП. Работавшему ежедневно по 13–15 часов в сутки на протяжении 30 лет В.М. Фалину была уготовлена пенсия в 135 рублей.

Перечень заслуг «лучшего ученика А.А. Громыко» – В.М. Фалина перед своим государством очевиден. По-разному они, однако, воспринимались и оценивались по-разному. Если в советский период он избирался народным депутатом СССР, удостаивался Государственной премии, трех орденов Трудового Красного Знамени, ордена Октябрьской революции и ордена Дружбы народов, то в постсоветскую эпоху его дальнейшая деятельность в пользу своего государства была отмечена лишь благодарностью президента России в 2010 году и почетными значками МИД РФ.

Хотел бы в заключение подчеркнуть, что период совместной работы с В.М. Фалиным рассматриваю как один из наиболее ярких в собственной биографии. Мне откровенно повезло находиться рядом с этим уникальным наставником, с семьей которого, с ним самим и его супругой Ниной Анатольевной все годы, последовавшие за работой в Международном отделе ЦК КПСС, не расставался и поддерживал дружеские отношения.

Великий гражданин

Виктор Линник

Фалин. Штрихи к портрету

Что такое был Валентин Фалин для многих, знавших его? Для истории советской дипломатии, для внешней политики СССР, для судеб перестройки, которая начиналась столь радужными надеждами, а закончилась крушением страны и аварийной посадкой в дне вчерашнем? Наконец, для обретения нового пути для России третьего тысячелетия, когда потребовалось соединить лучшее в прошлом с будущим и когда уникальный опыт Фалина подсказывал верные ходы и решения?

Он был русский интеллигент в эпоху, когда эти слова впору заносить в словари с пометкой «устаревшее». Как кавалергард или краском, как ударник или сестра милосердия.

Великий труженик, человек энциклопедических знаний, блестящий интеллектуал, на фоне которого тускнели виднейшие представители номенклатуры советской и западной. Участник исторических событий, мудрый и честный свидетель эпохи, причастный великим тайнам и головокружительным поворотам XX века, он расширил наши представления о том, что было со страной, с миром, с веком. Поколениям соотечественников хорошо знаком его благородный облик, негромкий голос, исполненная изящества речь.

С В. Линником[2]

Начав свою трудовую биографию в 16 лет токарем на московском «Красном пролетарии», Валентин Михайлович стал советником и спичрайтером советских вождей – Хрущева, Брежнева, Андропова, Горбачева. Чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза, председатель правления агентства печати «Новости», секретарь ЦК и заведующий Международным отделом ЦК КПСС, В.М. Фалин всю жизнь, на всех постах служил Отечеству преданно и свято.

И еще одна должность была у него, особенная для редакции «Слова», – он был членом общественного совета нашей газеты.

В течение почти сорока лет мне посчастливилось знать его, учиться у него, перенимать в меру своих скромных сил его бесценный опыт, постигать его великую мудрость.

Соседи

…Солнечным майским утром 1980 года с легкой сумкой за плечами я вприпрыжку спускался с последнего, 5-го этажа знаменитого дома № 3 по улице Грановского (5-го Дома советов после революции). Все в этом доме – гранитные ступени внушительной лестницы с чугунными, резного литья решетками, квартиры в три, пять и восемь комнат, двойные туалеты, ванные в 20 квадратов – дышало основательностью, завоеванным довольством и – непреходящей тревогой.

Слишком разными оказывались судьбы новой советской элиты в послереволюционные годы. За кем-то рано или поздно приезжал воронок с востроглазыми чекистами, и жилец навсегда исчезал в мрачных пропастях земли. Именно здесь в квартире 62А у своего соратника Белобородова поселился Лев Троцкий после изгнания из Кремля и вплоть до своей насильственной посадки в поезд до Алма-Аты. А Семен Буденный, обладатель четырех Георгиевских крестов и прославленный герой Гражданской войны, один из первых пяти маршалов Советского Союза, не только уцелел, но в 60 с лишним лет, как рассказывали, был хоть куда – на руках спускался по лестнице с 3-го этажа.

Лифтов в доме не было. Зато наружные стены, выделанные под темно-бежевый ракушечник с коричневыми обводами, были завешаны массивными, в пару сотен килограммов, памятными досками с барельефами советских вождей и военачальников, когда-то живших в этом престижном доме. Конечно, только тех, кто умудрился дожить до старости и спокойного ухода в мир иной. А таких, учитывая объятый ревущими штормами XX век, оказывалось немного. Из мощного жилсостава 20—30-х годов памятными досками не обзавелся никто.

Не было на доме и булганинского барельефа – а именно в его бывшей квартире я в те поры временно проживал. Председатель Совета министров СССР, чудесно преодолев все разломы и крушения сталинских лет, в 1957 году все-таки сплоховал: вошел в знаменитую антипартийную группу, которую Хрущев с помощью маршала Жукова спешно сколотил из ближайших соратников Сталина для показательного разгрома на июньском Пленуме ЦК КПСС. Этого оказалось достаточно, чтобы маршал Советского Союза Н. Булганин выбыл из числа признанных авторитетов партии и государства.

…В соседнем подъезде не так давно поселился новый жилец – Валентин Михайлович Фалин, посол СССР в Германии, автор мирных соглашений СССР с этой страной, вернувшийся домой после семи лет работы в Бонне. Квартиру здесь, как рассказывали мне, он получил по личному указанию премьер-министра Алексея Косыгина за выполнение особого задания правительства, о сути которого не распространялись. Собирались дать орден, но Фалин попросил отремонтировать залитую соседями квартиру. Дали новую.

Накануне я сообщил жене, что Фалин летит с нами в Италию в одной делегации. Хорошо бы с ним добраться до Шереметьево, на такси-то ехать накладно. Но как подступиться к нему, человеку таких высот? «А я с ним поговорю, – бросила мне спасательный круг жена и уже вечером сообщила, будто невзначай: – Он сказал спускаться вниз в полседьмого утра».

Назавтра навстречу мне от дверей соседнего подъезда к вымытой и надраенной до блеска черной «Волге» шагнул высокий, худой мужчина в мешковатом темном костюме. На вид лет сорока, хотя потом я узнал – ему уже было за пятьдесят. Тонкие черты лица, прядь темных волос наискось прикрывала высокий лоб. По-аристократически красивый тогда, он потом не менялся долгие десятилетия. Взгляд невольно притягивали его пронзительно-ясные голубые глаза. Разговаривая, он нередко глядел вдаль, мимо и поверх собеседника. Сдержанный, с хорошими манерами и речью, он сильно выделялся из тогдашней советской номенклатуры, наводнявшей коридоры Старой площади или мидовской высотки на Смоленской. Протянул крепкую руку с коротким приветствием: «Доброе утро, Виктор! Садитесь!»

Валентин Михайлович знал многих из своих соседей. С кем-то работал годами, с кем-то только раскланивался. Угодливых людей с «гибким позвоночником», как он их называл, откровенно недолюбливал. Сам от услужливости был далек, цену себе знал. Уважали его за высочайший профессионализм, безотказность в работе, за всегдашнее стремление получить требуемый результат.

За долгие годы «наверху» он прекрасно изучил правила игры, повадки и манеры царедворцев, плетение интриг – как они начинаются, чем заканчиваются. Но сам был от этого далек, всегда предан делу, которому служил. И дело это было всегда – интересы страны, как он их понимал. Отношения с А. Громыко, авторитарным министром иностранных дел СССР, рассказывал он не раз, у него не сложились. Поэтому после Бонна Фалин предпочел уйти из МИДа в аппарат ЦК к Замятину первым заместителем заведующего Отделом международной информации.

Фалин – герой русской классики

После знакомства с Фалиным, выдающимся русским германистом, мне, как бывшему филологу, подумалось: а ведь, пожалуй, самый близкий аналог ему в нашей классической литературе – гончаровский Штольц, сын саксонца и русской матери. Умный, волевой, «с юношеским жаром», послушный велениям долга и рассудка, а не прихотям сердца… Внешне Штольц – полная противоположность своему другу Обломову, но без него сам Илья Ильич, умный, знающий, тонко чувствующий, но крайне безвольный человек, был бы неполон и не понятен читателю.

В сущности, Штольц – второй герой гончаровского романа, своего авторского благоволения Гончаров выказывает ему ничуть не меньше, чем милому его сердцу Илюше. И. Добролюбов в своей знаменитой критике произведения употребил все усилия недюжинного ума и сердца на то, чтобы громко, на всю читающую Россию, пригвоздить к позорному столбу «обломовщину»; «штольцевщина» (словцо Аполлона Григорьева) как будущее дельных и деятельных русских людей широкого отклика в читающей публике не вызвала. Видимо, «бесы» Достоевского показались соблазнительней…

«Он беспрестанно в движении, – представляет читателю Штольца автор, – понадобится обществу послать в Бельгию или Австрию агента – посылают его; нужно написать какой-нибудь проект или приспособить новую идею к делу – выбирают его. Между тем он ездит и в свет и читает: когда он успевает – бог весть… Он шел твердо, бодро; жил по бюджету, стараясь тратить каждый день, как каждый рубль, с ежеминутным, никогда не дремлющим контролем издержанного времени, труда, сил души и сердца». И вот еще цитата, кажется, к месту про нашего героя из почти забытого русского романа: «Выше всего он ставил настойчивость в достижении целей; это было признаком характера в его глазах, и людям с этой настойчивостью он никогда не отказывал в уважении».

И кто бы мог предугадать, что Фалин – Штольц окажется способен на дерзкие, по-русски безрассудные и шалые поступки – в пятьдесят с лишком лет по уши, по-мальчишески влюбиться в молодую красивую женщину вдвое моложе его? Напрочь были забыты условности размеренного быта, соображения карьеры, годы строгого, дозированного существования, в котором было место всему: чиновной службе с ее полуночными бдениями, спорами с капризным начальством, написанием километров шифротелеграмм, речей, служебных и аналитических записок, проектов, договоров, программ и меморандумов. Сколько бумаги ушло на все это, вспомнит он потом с усмешкой, целые леса извели!

Но страсть, живая, безоглядная, завладела им без остатка – любовь к женщине, грешному и пленительному созданию Бога. Свою встречу с женой Ниной Валентин Михайлович иначе, чем спасительной, не называл. И это было правдой – она подарила ему 37 лет счастья, продлила его жизнь, окрасив ее Любовью, заботой, теплом, вниманием. «У нас даже поссориться с ним толком не получалось, – признавалась Нина Анатольевна много позже. – За неделю до его ухода из земной жизни мы радовались, что ни разу серьезно не поссорились». Нина была его помощником до брака, она осталась его помощником и дальше, став еще и другом, и женой.

Ни служебные бдения, ни страстная увлеченность профессией дипломата и политолога не превратили Валентина Фалина в одностороннего специалиста, коих Козьма Прутков, как известно, уподоблял флюсу. Фалин находил время для утоления своей страсти коллекционера, стал прекрасным ценителем классической музыки. Прибавьте к этому сотни прочитанных книг об искусстве, театре, собирательстве, живописи, а также знакомства с десятками крупнейших деятелей культуры, обязательное в течение долгих лет посещение концертов, театров, выставок и галерей, и вы получите представление о широте фалинских интересов, о глубине его познаний в искусстве, которым не раз дивились профессионалы. Широк русский человек, говаривал Достоевский. Воистину так.

«Рядовые члены ЦК говорили между собой, – писал позднее Фалин о закатных годах брежневского правления, – в СССР правит не Брежнев, а наша доморощенная «банда четырех». В эту «банду» входили: председатель КГБ СССР Юрий Андропов, министр обороны СССР Дмитрий Устинов, главный идеолог КПСС Михаил Суслов и министр иностранных дел СССР Андрей Громыко. Называя этих людей «бандой четырех», коллеги были правы. Эта четверка по своим сусекам и растащила всю власть в нашей стране. Вот тогда-то, в сущности, и начались упадок и агония Советского Союза».

В декабре 1979 года Фалин пытался возразить против планов этой четверки отправить наши войска в Афганистан. По телефону изложил Ю. Андропову свои доводы. Глава КГБ, рассказывал мне Валентин Михайлович, был крайне недоволен вмешательством подчиненных в большую игру: «Откуда вам стало известно об этом (планах оказания «интернациональной помощи» Кабулу. – В. Л.)? Это же сверхсекретная информация», – голосом, не предвещавшим ничего хорошего, вопросил Юрий Владимирович. «Опытный аналитик может сделать такие выводы из открытых служебных источников», – дипломатично ответствовал Валентин Михайлович. «Занимайтесь своим делом, а выводы оставьте другим», – закончил разговор Андропов. К слову, ввод в Афганистан нашего ограниченного контингента был чуть ли не с ликованием встречен 3. Бжезинским, заклятым русофобом, помощником президента Картера по национальной безопасности; он посчитал, что с этим шагом СССР получил «свой Вьетнам».

Следующая серьезная стычка Фалина с Андроповым случилась уже после воцарения последнего на троне генерального секретаря ЦК КПСС. Валентин Михайлович послал на его имя записку, в которой в связи с появлением новых документов ратовал за пересмотр официальной советской версии расстрела немцами польских офицеров в Катыни в 1943 году. Фалин полагал, что признание вины СССР за эту трагедию должно быть уравновешено признанием поляками ответственности за трагическую судьбу пленных красноармейцев, захваченных в ходе провального нападения на Польщу Тухачевского в 1920 году.

Оставлять без последствий этот выпад Фалина против официальной линии партии и правительства Андропов не собирался. Под занавес уходящего 1982 года Фалин лишается своей должности в отделе ЦК. Отношения с генсеком закончились брошенной по телефону фразой Фалина: «Вы не царь, а я не ваш раб!»

А у меня с этими словами из рук уплыл шанс на работу под началом Фалина. Дело в том, что через пару недель после его увольнения, в середине января 1983 года, я решением Секретариата ЦК был назначен консультантом в Отдел международной информации. Решение подписал М. Горбачев.

С 1983 по 1986 год Фалин работает политическим обозревателем «Известий», второй главной газеты страны. Его стиль на газетной полосе был всегда узнаваем. Он слишком хорошо знал Запад, чтобы не поддаваться иллюзиям по поводу его миролюбия, видел, что высшее руководство СССР в лице Горбачева и Шеварднадзе слишком падко на западные комплименты, которые в большой политике ровным счетом ничего не стоят. С западными собеседниками был дипломатичен, но давал понять, что его на мякине «общечеловеческих ценностей» не проведешь. Он прекрасно видел, что никакой взаимности в отношениях с нами Запад для себя не допускал. Как, впрочем, и теперь.

Русофобия, не однажды повторял Фалин в своих статьях и выступлениях, – явление историческое, берущее истоки от начала раскола христианской церкви на православие и католичество. Она существует много веков и еще долго будет давать себя знать. Он разделял взгляды легендарного главы внешней разведки КГБ Л. Шебаршина, который выразил суть противостояния Восток – Запад по-афористически ярко: «Западу от России нужно одно. Чтобы ее не было. Россия не останется без иностранных друзей, пока у нее есть что грабить».

В каждый свой известинский кусок Фалин обязательно вставлял что-нибудь запоминающееся из сокровищницы русских пословиц и поговорок. Он понимал, что долгие годы бюрократических писаний выхолащивают стиль, иссушают живой язык, поэтому словно старался наверстать упущенное, дать волю чувствам и словам. Много позже я узнал, что он писал стихи, и это стало для меня открытием еще одной, очень человечной грани его характера.

В три года напряженной газетной страды (1983–1986 гг.) Фалин успевает совершить еще один вызывающий уважение рывок: в Институте США и Канады он с блеском защищает две диссертации – кандидатскую и докторскую.

С появлением Горбачева в 1985 году на посту генерального секретаря ЦК КПСС начинается последний стремительный взлет карьеры Фалина: в 1986 году он назначается председателем правления АПН.

Почему Фалин был нужен Хрущеву и Брежневу, Андропову и Горбачеву и дюжине властителей рангом пониже? Да потому, что высший ареопаг меняется в силу естественных причин или в результате ожесточенной борьбы за власть, а аппарат – помощники и профессионалы первого и второго эшелона – остаются в команде, переходят по наследству от одного вождя к другому. Таких, как Фалин, много не бывает, они всегда наперечет, ибо товар это штучный. К тому же Валентину Михайловичу повезло, основная его деятельность пришлась на эпоху куда более мягкую в сравнении с предыдущей. Цена ошибки была уже иной.

Весной 1987 года в моем кабинете раздался звонок. Звонил Валентин Михайлович: «Виктор Алексеевич, у меня к вам предложение. Как вы смотрите на то, чтобы пойти в «Московские новости» первым заместителем главного редактора, ответственным за международные дела? Международника сильного у них нет. Позвоните Егору Яковлеву, переговорите с ним!» Напомню: «Московские новости» были тогда газетой АПН, поэтому подчинялись Фалину.

Предложение было из разряда тех, «от которых сложно отказаться». В то время «Московские новости» под водительством Егора Яковлева, творца 10-томной «Ленинианы», гремели на всю страну. Тираж скромного дотоле еженедельника АПН в считаные месяцы увеличился в сотни раз! Толпы народа осаждали Пушкинскую площадь в день выхода очередного номера, который тут же вывешивался в застекленные стенды. Разгорались нешуточные споры, дискуссии, перепалки, иной раз переходящие в потасовки. Ор, гам, крики, ругань, восторги – дескать, вот дают разоблачители коммунистических порядков! Милиции приходилось быть начеку.

В это время «перестройщики» и реформаторы, оседлавшие с помощью А. Яковлева «Московские новости», «Огонек», «Московскую правду» и телевидение, безраздельно завладели умами и страстями толпы. Разоблачения сталинских ужасов, леденящие душу подробности ГУЛАГа, ошибки и преступления номенклатуры, реальные и мнимые, нехватка приличной еды, мыла и зубной пасты в магазинах и аптеках – все это булькало, свистело, гремело и улюлюкало на все лады, все шло в ход, все работало на раскачку накопившегося недовольства. Поразительно, как несколько газет и несколько новых программ на ТВ перевернули сознание десятков миллионов людей. Объем прямого вещания на советском телевидении за 1986–1987 годы вырос в 30 раз!

Информационное оружие раскрыло свою невероятную мощь. По силе воздействия оно, пожалуй, оказалось не менее эффективным, чем ядерное! Об этом неоднократно говорил Фалин в годы перестройки. «Сегодня контроль над сознанием людей с использованием средств массовой информации ведет к самым тягостным последствиям, – писал он в заочном диалоге с главой американского ЮСИА Ч. Уиком. – Демократизация и гласность – тот самый человечный социализм, к которому мы ведем дело, нужны самому советскому народу. Нужны как живительный воздух, как предпосылка динамичного движения вперед».

Ошибался ли Фалин? Конечно. Как всякий живой человек, он не был застрахован от ошибок. Тем более в такое турбулентное время, как перестройка, когда менялось сознание, когда политики сталкивались с еще невиданными вызовами в международных отношениях.

Валентин Михайлович в полном соответствии с русской склонностью к максимализму полагал, что с началом перестройки мы должны рассказать народу и миру всю правду о Сталине, о репрессиях, о ГУЛАГе. Без утайки, без умалчиваний и косметических ухищрений. Без этого очищающего память и душу разговора с народом нельзя было двигаться вперед.

«Разве с этого было нужно начинать перестройку? – спрашивал я у него в интервью по случаю его 90-летия. – Разве не экономика должна была стать приоритетом всей деятельности руководства страны?» (Именно за приоритет экономики над политикой выступал Фалин.) Вместо этого советское общество погрузили в бездну страданий вчерашнего дня, в тяжкие обвинения, беспомощные оправдания и бесконечные тягостные препирательства на тему «кто виноват?», которые, кстати, не закончились по сию пору. Перестройка стала вторым сильнейшим ударом по Советскому государству после доклада Хрущева на XX съезде КПСС в 1956 году. Ни одна страна не позволяет себе изображать свое прошлое как помойную яму, это, по-видимому, только наша национальная забава… Фалин понимал, что Горбачевское разоблачительство зашло слишком далеко, пытался указать на опыт Дэна в Китае как единственно приемлемую перспективу для СССР. Но набранная в стране инерция разрушения была уже неостановима. СССР медленно задыхался в тисках кризисов – экономического, идеологического, межнационального, – усугубленных предательством элит. Летом 1986 г. на совещании, которое проводил Горбачев, Валентин Михайлович говорил: «Китайцы справились с наследием за три года. Культурная революция получила единственно верную и принципиальную оценку: военно-феодальная диктатура. Мы же тридцать лет после XX съезда, на котором был развенчан Сталин, не отважимся сказать всю правду о сталинизме». Уместно небольшое уточнение: Китай разложил Мао, можно сказать, в полном соответствии с цифирными постулатами, которые входят в моду только теперь: «великий кормчий», объявили руководители Поднебесной, на 30 процентов был не прав и на 70 прав.

…Съездил в Дом актера, где была редакция «Московских новостей», поговорить с Егором Яковлевым. Зная, кто меня послал, он был сама любезность, только что не лебезил, уговаривая принять должность и рисуя радужные перспективы сотрудничества с ним.

Но я уже оформлялся от тогда еще главной газеты страны собкором в Нью-Йорк. Фалин позвонил еще раз недели через три: «Ну, я вижу, что Виктор Григорьевич (Афанасьев, главный редактор «Правды». – В. Л.) меня опередил, – сказал коротко. – Желаю успехов!»

* * *

Что знаете вы о прекрасном? Это – образ любви.

Новалис, немецкий романтик

Фалину в высшей степени было ведомо чувство Прекрасного – категории, напрочь уходящей (или уже ушедшей?) из эстетических представлений современного мира. Уродства, мерзости, низменные и подлые человеческие проявления, они теперь не просто предлагаются на потребу без ограничений – они навязываются. Опорочить высокое, ошельмовать благородное, втоптать в грязь великое – вот на что годны и чем с упоением занимаются сегодняшние «грантоеды» и разрушители христианских ценностей.

Фалин был против такой пошлой разнузданности в искусстве. Владевший немецким языком с детства, он позднее запоем читал в подлиннике философские, исторические и литературные сочинения, что позволило ему хорошо разбираться в головокружительных хитросплетениях гегелевской философии, в возвышенных сумерках немецкого романтизма и в кровавой летописи нацизма. Выбор Фалиным германистики в качестве жизненного поприща был, по его словам, продиктован стремлением найти ответ на важнейший вопрос европейской истории XX века: как могла Германия, страна с высочайшим уровнем культуры, скатиться до зверств Третьего рейха? Прах 27 погибших в войну родственников стучал в сердце Валентина Фалина…

Один из ответов прозвучал из уст Ницше: «Бог умер, – таков был его приговор. – Да здравствует сверхчеловек». Если Бога нет, то все дозволено, добавил персонаж Достоевского. Последствия известны – две мировые войны, концлагеря, ковровые бомбардировки мирных городов, атомные бомбы. Я пишу эти строки в августе 2018 года в евпаторийском санатории, в котором перед войной лечились наши больные дети. Краткая история этого лечебного учреждения сообщает, что пароход, который вывозил детей из Крыма в 1941 году, был разбомблен немецкими летчиками. Погибли все.

Именно здесь, кажется мне, кроется одно из объяснений, почему сам Фалин под занавес жизни пришел к вере – основательно, продуманно, крепко. Как все, что он делал.

На наших глазах истлела догматика эпохи Просвещения – эпохи отвержения религии, безудержной веры в неограниченные возможности и могущество человека, в бесконечное его усовершенствование. Разум – царь Вселенной.

Абсолют, который способен создать новый прекрасный мир. Век XX показал трагическую тщету этих упований. Затем последовали в разных вариациях модерн, постмодерн и прочие умственные лукавства.

А Фалин, прожив очень долго и досконально изучив век XX – «век-волкодав», в котором, по словам А. Тарковского, «судьба по следу шла за нами, как сумасшедший, с бритвою в руке», понял главное: без Бога человеческой цивилизации не выжить. И почему мы должны считать теорию «Большого взрыва» более правдоподобным объяснением происхождения жизни на земле, чем семь библейских дней Творения?

Валентин Михайлович принадлежал к тому немалому числу людей в советской элите, кто всегда хранил в душе уважение к православной вере. Не раз возвращался он в разговорах со мной к событиям 1988 года, когда, будучи главой АПН, вместе с митрополитом Питиримом стал инициатором неслыханного для СССР действа – празднования 1000-летия Крещения Руси как государственного праздника. Этим фактом своей биографии он по праву гордился.

Встреча С С. Ямщиковым

К этому времени относится и перешедшее в дружбу знакомство Валентина Михайловича с Саввой Васильевичем Ямщиковым. Они оба высоко ценили Высокопреосвященного Питирима, крупнейшую фигуру в современном русском православии.

Жизнь не раз убеждала меня в том, что «люди одной крови», одних взглядов и чувствований, одних страстей и веры начинают движение друг к другу задолго до реальной встречи; они словно на ощупь, наугад, посылают неведомому радару сигнал: «Я свой!» Они бредут поначалу средь чуждой толпы, неузнанные и непризнанные, потом переходят в круг общих друзей и знакомых, еще не ведая о предстоящей встрече, но движение это становится все уверенней и все определенней, пока наконец не происходит, не случается сама ВСТРЕЧА.

Так происходило у меня и с Фалиным, и с Ямщиковым. Познакомились мы с Саввой поздно, в начале 2000-х, и выяснили, что знаем, независимо друг от друга, многих удивительных людей: выдающегося писателя Виктора Астафьева, блистательного актера Василия Ливанова, нью-йоркского художника-эмигранта Михаила Вербова, ученика Репина, блестящего интеллектуала Валентина Фалина.

Савва Васильевич встретился с Валентином Михайловичем по поводу устройства какой-то выставки. Разговор получился, Фалин сразу ему помог, собеседники поняли, что на многие вещи смотрят одинаково. Так в конце 80-х завязалась их дружба.

Мой отъезд на работу в США в 1987 году корреспондентом «Правды», потом отъезд Фалиных в Германию в начале 90-х под давлением новых политических обстоятельств («С Ельциным вместе нам в России было тесно», – коротко резюмирует он позже) разбросали нас надолго. На годы.

Нам, правда, удалось однажды пересечься с Фалиным, что называется, на бегу, в Нью-Йорке, куда он попал в составе огромной, человек в четыреста, делегации СССР во главе с Горбачевым, приехавшим в США с государственным визитом. Новая, перестроечная расточительность побивала все предыдущие рекорды для официальных мероприятий подобного рода. Летели тремя или четырьмя бортами, держали лайнеры на охраняемой стоянке в аэропорту Кеннеди, за что платили большие деньги. Количество сопровождающих советников, экспертов, переводчиков, охраны, чиновников протокола зашкаливало. Два наших ЗИЛа для генсека тоже пересекали океан – видимо, затем, чтобы показать серьезность советских намерений по части «нового мышления». Толком переговорить с Валентином Михайловичем в шуме и гаме среди снующих взад-вперед сотен гостей, журналистов, охранников, переводчиков, протокольщиков не было никакой возможности. «Как вы тут?» – только и успел спросить тогда Валентин Михайлович.

И кто же свел нас вместе после долгих чужеземных скитаний?

Савва не раз заводил со мной разговор о Фалиных со словами: «Надо бы к ним съездить». «Я ведь знавал Фалина когда-то, – отвечал ему на это. – Он должен помнить». И вот в один прекрасный день Савва, как о деле, не подлежащем обсуждению, решительно изрек: «Завтра едем в Переделкино в гости к Фалиным! Заезжай за мной в 11.00!»

Наутро подъехал в Малый Златоустинский переулок. Савва, большой и грузный, садился рядом со мной так повелительно и размашисто, что машина только что не заваливалась на правый бок. «А что вы удивляетесь, – помнится, восклицал Валентин Михайлович. – Ведь в Савве сто шестьдесят килограммов! Больше только в Тарасе Бульбе!»

С той поры не раз бывало, что мы с Саввой вдвоем появлялись в радушном загородном доме супругов Фалиных. Вкусный обед, приготовленный руками Нины Анатольевны, чаепитие, разговоры, воспоминания – благословенные часы! В одной из комнат поблескивал музейной чистотой токарный станок, на котором дипломат и бывший токарь иной раз вытачивал всякие любопытные разности. «У меня ведь 5-й разряд по токарному делу», – с гордостью сообщал хозяин.

Помню Фалина плачущим в июльские дни 2009 года у гроба Саввы в Пскове в «Музее друзей», где десятки людей прощались с великим реставратором и патриотом России, рано и так неожиданно ушедшим из жизни…

Фалину удавалось уточнить и расширить многие прежние представления в исторической науке, нанести чувствительные удары по большой лжи под именем «русофобия». Его книги, статьи, выступления в СМИ (с привлечением признанных в мире исторических авторитетов) способствовали, например, утверждению в публичном пространстве истинной даты начала Второй мировой войны – не сентябрь 1939 года, а сентябрь 1931-го – года японского вторжения в Китай. Это добавило к горестному списку жертв мировой бойни еще 35 миллионов человек.

На вечере памяти С.В. Ямщикова с О.Н. Адамишиной и В.А. Линником

С предательской руки А. Яковлева в перестройку пошло гулять по свету (и гуляет до сих пор!) обвинение СССР в подписании вероломного пакта Молотова – Риббентропа в августе 1939 года. Дескать, именно в пакте был оговорен зловещий раздел Польши между Германией и Советским Союзом. Однако Фалин отметил одно принципиально важное обстоятельство: немецкий план «Weiss» (нападения на Польшу) был утвержден Верховным командованием вермахта еще в апреле 1939 года, когда о советско-германском пакте и помину не было, а Москва безуспешно пыталась добиться антигитлеровского соглашения с Британией.

«Цените его величество Факт», – любил повторять Валентин Михайлович. Всем бы такое уважение – ученым, политикам, правителям…

Прошагав девяносто с лишним лет по нашей грешной земле, Фалин считаные разы пригубил бокал-другой сухого вина. «Отчего же так?» – спросит изумленный читатель, не понаслышке знакомый с далекими от умеренности повадками отечественного потребителя горячительных напитков. Да потому, что однажды, еще в ребячестве, увидит он перед собой пьяного человека и навсегда проникнется отвращением к извечной русской болезни.

Его детские впечатления словно высекались в камне. «Посмотри, какая лошадка», – сказал ему, четырехлетнему крохе, кто-то из родителей, показывая пасущегося на лугу коня. «Это корова», – сказал, как отрезал, малыш. Все ласковые уговоры и попытки переубедить его, показывая рога, вымя и прочие атрибуты, отличающие корову от лошади, кончились полным провалом – дитя стояло на своем. Было ясно, что ребенок, наделенный такой силой самовнушения, был просто обречен на то, чтобы с годами заявить о себе весомо, громко и зримо.

Что, в общем-то, и произошло. Историк Наталья Нарочницкая вспоминала, как многие десятилетия спустя доктор исторических наук Фалин в своих выступлениях умел настоять на своем, не сбиваясь на задиристые наскоки оппонентов. Причем делал это с присущим ему тактом, дожимая собеседников не видом самонадеянного превосходства, не грузом собственных званий и чинов, а неотразимой логикой, удивительной памятью и завидным знанием предмета.

Белладжио: Фалин на Дартмутских встречах

На пять дней в мае 1980 года место для встречи Дартмутского руководства было выбрано с особым изыском – вилла Сербеллони, средневековый замок на севере Италии на мысе Белладжио, на берегу озера Комо. За прошедшие столетия гостями этого места были, кажется, все знаменитости мира, начиная с Леонардо да Винчи. Императоры и премьер-министры, финансовые воротилы, автомобильные и сталелитейные короли, принцы крови – все, кто хоть что-нибудь значат в мире власти и денег, отмечались здесь. Чтобы после нести на себе печать приобщения к вечной загадке могущества.

В.М. Фалин на Дартмутских встречах

Годы спустя ночью в поезде сами собой, чуть не во сне, пришли мне слова: «…стук колес, и свет в ночном вагоне. Отчего ты вдруг вспомнилась мне, вилла Сербеллони?»

На ночлег нас определили в покоях одной из башен замка под названием «Сфорца» постройки 1400 года. Башенные номера метров по девять в диаметре, совершенно круглые, с окнами-амбразурами под потолком. Красиво, впечатляюще, не очень уютно. Может, оттого, что слишком много теней прошлого роилось под высоким потолком…

Первая Дартмутская встреча прошла в 1960 году в Дартмутском колледже (Нью-Хэмпшир). Идея их проведения возникла у президента Д. Эйзенхауэра, который поддержал важность неформальных контактов общественности обеих стран. Подозреваю, что мысль об этом вполне мог внушить президенту его советник по науке Джордж (он же Георгий Богданович) Кистяковский, в 1917 году гимназист и участник боев в Москве на стороне юнкеров против Красной гвардии под командованием Фрунзе и Губельмана-Ярославского. Кистяковский покинул Россию в 20 лет вместе с армией Врангеля, о чем полвека спустя рассказывал мне в Москве.

Дартмутские встречи возникли на волне эйфории, вызванной изменением советской идеологической доктрины. Москва при Хрущеве на весь мир провозгласила новую реальность, порожденную ядерной эпохой: отныне признавалась не просто возможность, но настоятельная необходимость мирного сосуществования государств, принадлежащих к разным социально-политическим системам. Китай тут же обвинил Москву в слюнтяйстве и чудовищном ревизионизме. Председатель Мао был неумолим в своем приговоре. «К власти в СССР пришли националисты и карьеристы, взяточники, покрываемые из Кремля, – клеймил он перестройщиков хрущевского разлива. – Когда придет время, они сбросят маски, выбросят партбилеты и будут в открытую править своими уездами, как феодалы и крепостники».

А Москва в ту пору все активнее искала некие формы примирения с Западом. Если 50-е годы были временем, когда СССР и США шли вровень в соревновании обеих систем, и мы нередко, пусть на корпус, выходили вперед (термоядерное оружие, первый спутник, первый человек в космосе, первая атомная электростанция, первый атомный ледокол), то потом все ощутимее стало сказываться наше отставание в экономике. Разрыв только усиливался, когда Вашингтон поставил цель разорить Москву гонкой вооружений, а косыгинские реформы в экономике не пошли. К исходу правления Брежнева, отмечал В. Фалин в одной из своих публикаций, резервы, рассчитанные на подъем советской экономики и на улучшение социальной политики в СССР, были сокращены почти на пятьдесят процентов. Начался кризис, разросшийся к середине 1980-х до такой степени, что страна оказалась на грани пропасти.

У истоков Дартмутских встреч, которые попеременно проводились в СССР и США, стояли люди, хорошо известные в обеих странах: главный редактор гремевшего в ту пору журнала «Сатердей ревю» Норман Казинс и советский драматург Александр Корнейчук, политический обозреватель газеты «Правда» Георгий Жуков. С годами подтягивались новые лица – Георгий Арбатов, руководитель группы консультантов в андроповском Отделе соцстран, а позднее директор Института США, Е. Примаков, впоследствии заместитель директора ИМЭМО. Неудивительно, что в состав участников влился и Валентин Фалин, авторитет которого в политических кругах СССР и в дипломатическом мире был высок после его успешной работы в ФРГ.

Наивно полагать, что эти встречи были частью заговора Запада по созданию «пятой колонны» в Советском Союзе. Естественно, что такой возможности он для себя не закрывал. Но у обеих стран периодически возникали вполне реальные трудности, которые настоятельно требовали прояснения, расшифровки, детализации в ходе неофициальных контактов. В 1971 году СССР вновь был вынужден произвести громадные закупки зерна в США (впервые это случилось при Хрущеве в 1963 году). Первое в мире государство рабочих и крестьян с плановой экономикой не могло прокормить себя самостоятельно.

Права кредитовать эту сделку добился банк «Чейз Манхэттен» Давида Рокфеллера, который вместе с «Кеттеринг фаундейшн» и Государственным департаментом США финансировал американскую часть Дартмутских встреч. Миллиардер удостоился аудиенции у А. Косыгина, и вскоре «Чейз» стал первым в истории СССР западным банком, которому разрешили открыть свой филиал в Москве.

Вашингтон очень рассчитывал на ответные любезности со стороны СССР, в частности в том, чтобы выйти из напрочь проигранной войны во Вьетнаме с наименьшей «потерей лица». Чем провальнее выглядела авантюра Вашингтона по «противодействию коммунизму» в Юго-Восточной Азии, чем мощнее становилось антивоенное движение в Соединенных Штатах, чем больше сжигалось миллиардов в топке войны, тем яснее доходила до американских политиков немудрящая мысль: выход из Вьетнама невозможен без СССР и Китая, которые деятельно помогали Ханою. Вот что породило киссинджеровский «detente» с Пекином и Москвой начала 70-гг.

Валентин Михайлович не раз в разговорах вспоминал слова Киссинджера из его воспоминаний о том, что сближение с Москвой было задумано им как крючок, на который старый вашингтонский царедворец намеревался подцепить доверчивый Кремль. Это типичная заячья скидка. Свой внешнеполитический провал во Вьетнаме этот нобелиат и зачинщик варварских бомбежек Камбоджи очень старался преподнести как собственный высокомудрый маневр с целью ослабления позиций Кремля.

Валентин Михайлович с ходу вошел в Дартмутские дискуссии, его быстро заметили окружающие. Спорить с ним было трудно: пустоту демагогов он сразу выставлял напоказ, ложь псевдодоказательств отбрасывал без стеснений. За каждой его фразой ощущалась глубина – знаний, опыта, интеллекта. Сбить Фалина с таких котурн американцы пытались уж вовсе по-ребячески. «Кто же ему шьет такие костюмы?» – с подначкой спрашивал меня стройный и высокий Тим, один из «сопровождающих лиц» в американской делегации, указывая на черную пару Валентина Михайловича. Годы спустя выяснилось, что он кадровый сотрудник ЦРУ.

Тем, кто начинал лить традиционные слезы по поводу Берлинской стены, изображая ее как символ бесчеловечной тирании, Фалин выдвигал встречный аргумент: ведь у вас в Западной Германии есть своя стена, которая идет от границы ФРГ с Данией до границы ФРГ со Швейцарией. Она состояла из атомных зарядов. В случае начала войны с СССР их предполагалось взорвать, чтобы вызвать наводнение. Через такую водную преграду не прошли бы советские танки. Но под водой погибли бы и миллионы западных немцев…

Справедливости ради надо признать, что на некоторые вопросы другой стороны ответа не находилось даже у Фалина. «Зачем СССР держит в Европе 20 тысяч танков, если он не собирается ни на кого нападать?» – спрашивали у него. Фалин знал, что на самом деле, если учитывать домашний загашник, танков-то у нас поболе – 65 тысяч! Знал он и кое-что еше, потому что лично спрашивал у министра обороны СССР Д.Ф. Язова: «Зачем нам столько?» – «Я сам не знаю, – отвечал маршал Советского Союза. – Недавно объявлял боевую тревогу, треть танков не смогли завести». Объяснялось это, на мой взгляд, тем, что в советском руководстве преобладали люди, которые слишком хорошо помнили катастрофу июня 1941 года и были преисполнены решимости избежать повторения и закладывали под все наши военные приготовления пятикратный запас прочности.

Своего пика популярности Дартмутские встречи достигли в годы разрядки, когда США долго выясняли, насколько серьезно настроена Москва на гласность, на замену конфронтации сотрудничеством? И не уловка ли это коварных советских спецслужб с тем, чтобы усыпить бдительность прекраснодушного Запада?

Когда СССР стал сыпаться в результате бодро проведенной перестройки, возглавляемой предателями Горбачевым, Яковлевым, Шеварднадзе, встречи эти были тут же свернуты. Кому были нужны неформальные контакты, когда при Ельцине американские советнички занимали целые этажи в каждом российском министерстве?!

Падение страны стало возможным потому, что сработала формула: предательство одних было равносильно трусости и глупости других.

После бомбежек Югославии потрясенный Фалин сказал Нине Анатольевне с невыразимой горечью: «Вот и все. Это крушение всего, за что я боролся всю жизнь!» «Большего предательства, чем совершено при Горбачеве и Ельцине, найти будет крайне трудно», – добавлял он позже.

Проходят годы, зарубцовываются раны, нанесенные исчезновением Советского Союза, но фантомные боли до конца дней не покинут нас, тех, кто пережил и пропустил через свое сердце великую трагедию – гибель великого эксперимента в истории человечества и гибель великой страны.

Что оставалось делать таким людям, как Валентин Михайлович Фалин, последние четверть века? Боец и воитель за правду и победу, он хотел оставаться в строю.

И он в строю остался – своим пером, своим словом и советом молодым, которые приняли его эстафету в РМИА «Россия сегодня», преемнике АПН. Он передавал им свой богатейший опыт, свои знания в истории, в политике, в дипломатии и в журналистике. Энциклопедист, каким он был, очень хотел успеть – чтобы нынешнее поколение взяло от него как можно больше. Знаний, умений, воли, настойчивости, жажды победы.

Полуслепой, он не сдавался. Оставаться в строю он смог только с помощью Нины Анатольевны, которая стала его глазами, его поводырем, его посохом. Его связующей нитью с жизнью.

И в заключение всего один штрих к фалинскому портрету, который, конечно же, не может быть полным, ибо охватить образ Валентина Михайловича Фалина во всей полноте мне не под силу – велик был человек и велики его дела. Нам еще только предстоит оценить его наследие.

В 2017 году в «Слове» была напечатана заметка писателя Михаила Чванова о злоключениях русской семьи Харьковых, решивших вернуться из Казахстана в Россию. Миллионы русских людей, как они, в 1991 году в одночасье оказались оторваны от России, став чужаками в чужой стране. Многодетная семья решилась переселиться на историческую родину со своим немалым хозяйством – лошадьми, коровами, другой скотиной, скарбом. Справная семья, не перекати-поле. И российский чиновник, который, похоже, не меняется столетиями, начал мытарить простодушных наших соотечественников. Хотите получить гражданство – будьте добры, сдайте экзамен по русскому языку! Это природным-то русским людям? Устроиться на работу без гражданства нельзя. На это принесите справочку, на то, а каждая стоит денег. Издержались русские казахстанцы вконец, взвыли от надуманных препон, от безвыходности, от невозможности найти правду и снова стать русскими.

«Слово» обратилось к своим читателям с просьбой помочь Харьковым. Фалины откликнулись первыми, послали деньги. Мало того: учитывая крайнюю нужду, в которой оказались переселенцы после месяцев блужданий по конторам и коридорам, Валентин Михайлович обратился напрямую к своему знакомому – губернатору Белгородской области Евгению Степановичу Савченко – с просьбой помочь. Губернатор, добрая душа, откликнулся тут же: пусть приезжают, дадим им землю, работу. Поможем с гражданством.

Да только поздно оказалось это, не выдержали Харьковы издевательств родины-мачехи, уехали в тоске и обиде назад в Казахстан.

Но печальный эпизод этот говорит о супругах Фалиных многое – об их человечности, отзывчивости, готовности прийти на помощь абсолютно незнакомым людям.

Может ли быть лучшая память о Великом Гражданине и Человеке?

Август 2018 года, Крым

Фалин. Последний звонок

Александр Урбан

«Жизнь без пользы другим лишена смысла»

Стою с горящей свечкой в руке. Московское Троицкое подворье Свято-Троицкой Сергиевой лавры. Вокруг знакомые лица журналистов, дипломатов, бывших работников аппаратов советской власти, женщин – прихожанок этого храма. Людей. Идет отпевание ушедшего из земной жизни Великого Человека – Валентина Михайловича Фалина.

…Первый раз мы встретились в аэропорту Франкфурта-на-Майне. Тогда только что открылась авиалиния, напрямик соединившая Москву с этим западногерманским городом, с ФРГ. Событие, которое обрадовало многих. Отныне не надо было добираться в ФРГ окольными путями через Копенгаген и Стокгольм. Обрадовало оно и авиакомпанию «Люфтганза». Она сразу же пригласила несколько групп советских журналистов посетить Западную Германию. Я попал во вторую группу. Но возвратиться с коллегами в Москву не смог. Велено было задержаться. Последовал звонок из советского посольства в Бонне. Кратко пояснили: прибывает первая делегация Верховного Совета СССР, в которую я включен как официальный переводчик.

В аэропорту Франкфурта меня представили новому послу СССР в ФРГ Валентину Михайловичу Фалину. Кое-что о нем я уже читал в информации ТАСС. Западногерманская пресса охарактеризовала его назначение как «комплимент для Германии». Фалина знали и оценили по конкретным делам, которые шли на пользу смягчения напряженной обстановки в Европе.

Высокий, стройный, молодой мужчина встал, подал руку и приветливо поздоровался. Внимательный спокойный взгляд. Чуть приглушенный голос. Я тогда еще не знал, что через два года тоже приеду в Бонн как корреспондент ТАСС. И мы будем встречаться довольно часто. А советская «колония из 22 журналистов» по первому зову дружно будет появляться на встречах с послом. Восхищаться его безукоризненным русским и немецким языками, четкими формулировками. Текст был такой, что оставалось только расставить знаки препинания.

Более пяти лет посчастливилось отработать на берегах Рейна с этим замечательным Человеком. Состоялись два визита на высшем уровне. Перевод брифингов для журналистов в Бонне, работа в резиденции советской делегации, освещение различных встреч были и высоким доверием, и великолепной профессиональной школой. И испытанием.

Фалина уважали и любили все, кто работал с ним рядом. За ум, энциклопедические знания международных и особенно германских дел, за честное и справедливое отношение к людям, вне зависимости от их должностей.

Он возвратился в Москву немного раньше меня и приступил к работе в руководстве нового отдела ЦК КПСС, занимавшегося международной информацией. Чуть позднее меня откомандировали в распоряжение этого отдела, где я приступил к работе 3 апреля – в день рождения Фалина. И еще несколько лет я прошел фалинской школы.

Общаясь, мы всегда вспоминали боннский период, работу в отделе ЦК, на мероприятиях общества «СССР– ФРГ» (сейчас «Россия – Германия»), которое создавалось при поддержке и участии Валентина Михайловича в 1972 году. К этой общественной работе с интересом и пониманием относилась его жена Нина Анатольевна. На проводимые встречи они приходили вдвоем. Фалин всегда с готовностью отзывался на приглашения Фонда памяти полководцев Победы, выступал на юбилейных встречах, посвященных нашим знаменитым соотечественникам. Всем запомнился его рассказ о маршале И.С. Коневе – отце президента нашего фонда Наталии Ивановны Коневой. Все всегда было по делу, весомо и значимо.

…Перед Новым годом раздался телефонный звонок. Снимаю трубку.

– Я в больнице, – сообщает Валентин Михайлович. – Поздравляю с наступающим 2018 годом! Здоровья и Добра всей семье и особенно Надежде Константиновне Рокоссовской. Поправлюсь, выйду и повидаемся…

Судьба распорядилась иначе. Это был его последний звонок. Последний за 46 лет нашего общения.

Пусть земля ему будет пухом! Земля, которую он любил как православный сын русского народа. Которую он хотел видеть мирной и свободной. Этому и посвятил свою жизнь. Был цельным, самостоятельным, несгибаемым Человеком, Патриотом, надежным Другом.

Краткое пояснение

Этот пресс-релиз получили вначале потомки самых известных советских полководцев и военачальников, включая тех, кто награжден высшим полководческим орденом «Победа». Участники Фонда памяти полководцев Победы знали, ценили и глубоко уважали В.М. Фалина, который бывал на их мероприятиях, выступал перед ними. С ним они советовались по военным и другим вопросам.

…Среди многочисленных трудов Фалина есть одна особая книга. Для меня она книга-исповедь. Исповедь перед теми, кому посчастливилось работать рядом или вместе с Валентином Михайловичем Фалиным, участвовать в организации и проведении больших государственных и международных акций. Исповедь перед Богом, который был в его душе всегда, руководил его помыслами и намерениями, направлял их. Исповедь перед собственной женой.

Лично я не знаю людей, которые осмелились бы сказать плохое слово в его адрес. Не знаю. Не встречались такие.

Много имелось завистников. Может быть, потому, что он был востребован носителями высшей власти – теми, кто правил нашим государством. Они пользовались масштабом его познаний в самых различных областях, талантом аналитика. И особенно накопленным опытом германиста, знатока международных отношений. Нерешенных проблем с Германией у нас после той жестокой войны было предостаточно. Масштабных, знающих германистов широкого профиля, и особенно с видением всей палитры международных отношений, всегда было мало.

Весь гигантский багаж знаний Валентин Михайлович приобрел сам. Неустанным и огромным трудом. Его умозаключения, выводы, мысли всегда оставались доказательными, подкреплялись конкретными и убедительными историческими фактами. Поэтому к его мнению прислушивались.

С высоты сегодняшнего дня лучше виден масштаб его личности, контрастнее просматриваются его человеческие качества. Масштаб феномена личности В.М. Фалина покрывал самые высокие запросы международных связей и контактов Советского Союза, над которыми предварительно работали специалисты и аналитики разных ведомств. Но окончательную, завершающую шлифовку ответственных текстов делал именно Валентин Михайлович. Составление и написание серьезнейших речей, документов, которые звучали с трибун съездов КПСС. В.М. Фалин являлся безотказным специалистом, интеллектуальной величиной, на которую можно было уверенно опереться. Некоторые коллеги ему завидовали – конкурент, с которым не сравниться!

В.М. Фалин действительно был не только посол. Эта должность не покрывала его феномен. Учитывая опыт и контакты в высших сферах государств, он, несомненно, был деятелем международного масштаба, с огромным багажом разносторонних знаний, которым пользовались правящие круги… и его друзья. При всей тогдашней и нынешней хаотизации мнений и выводов он всегда находил верное звено, правильное и разумное решение.

В Западной Германии как посол В.М. Фалин появился тогда, когда с немецкой стороны у власти уже было и небольшое число его сверстников, например бывший министр внутренних, а позднее иностранных дел Х. – Д. Геншер. (Приведу мнение самого В.М. Фалина: «Выяснилось, что мы являемся почти ровесниками. Войну встретили уже не детьми, но и без всякой возможности влиять на происходившее. Наверное, обоим повезло, что не сгинули в послевоенной разрухе».)

Но основные посты занимали люди, прошедшие войну в сознательном возрасте. Их отношение к Советскому Союзу долго оставалось неприязненным – и в сознании, и в душе они еще так и не расстались с планшетками офицеров гитлеровского вермахта. Хотя внешне улыбались и позволяли некоторые комплименты. Но и в гражданских костюмах у них сохранялась офицерская выправка.

Из доклада Эрвина Эссля (1985. Обзор последних 75 лет. Уроки из прошлого – надежда на будущее): «Нам следовало бы постараться усвоить уроки истории. Многие граждане Федеративной Республики Германии пытаются увильнуть от нашего прошлого. А ведь в нашей истории – нравится нам это или нет – были не только Гете, не только Шиллер, не только Лессинг, но также Гитлер, Гиммлер и Геббельс. В нашей истории есть не только идеи и учения великих теологов, философов и гуманистов, но также и бесчеловечные догмы национал-социализма. Замалчиванием мы не можем устранить эти страницы из учебника истории. Нам надо докопаться до первопричин. Мы должны попытаться сделать выводы. А все это начинается с воспоминаний».

Динамичный и деятельный Эрвин Эссль возглавлял тогда Баварское общество по нормализации и налаживанию отношений с общественностью СССР, возил к нам делегации ведущих предпринимателей, организовывал масштабные совместные акции. Как один из ведущих организаторов общества «СССР – ФРГ» В.М. Фалин участвовал в этой важной работе.

Визит Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева в ФРГ.Гостей приветствует дочь основателя и владельца фирмы «Адидас», член Общества «СССР – ФРГ» Бригитте Даслер. Слева А. Урбан[3], справа В.М. Фалин

Когда в 1972 г. создавалось наше общество, то основная мысль заключалась в следующем: взаимопонимание на уровне руководителей государства, парламентов и других органов власти, подкрепленное взаимодействием общественности обеих стран, будет способствовать тому, что мы не споткнемся на том или ином повороте при том или другом порыве ветра и не впадем в те конфликты, в то недоверие, что преследовало нас в 30-е, 40-е и последующие годы. Идеи, нашедшие свое воплощение в Московском договоре 1970 года, нужно было сделать понятными, приемлемыми для широких масс населения: как активно действующим, так и тем, кто начинал свою деятельность, кто учился в университетах, школах, кто только вступал в жизнь, для того, чтобы он не повторил ошибок своих родителей, своих предков.

Это, собственно, то, – заключил тогда В.М. Фалин, – чем общество призвано заниматься и сегодня. Если мы не доведем тот позитивный настрой до конструктивной программы, которую хотим положить в основу отношений между нашими государствами и Европы в целом, – частью которой является и Россия, – то ожидать какого-то качественного поворота в сознании людей и в их поступках не приходится».

Труды В.М. Фалина – это незаменимые справочники для международников. В них грамотным, ясным и понятным языком изложены те мысли, которые были полезны в прошлом. Но их спокойно можно использовать в настоящем, и, я уверен, наработки В.М. Фалина будут нужны в будущем.

В книге «Без скидок на обстоятельства» он написал: «Посвящается Нине, моей жене. Ей я обязан жизнью, читатель – появлением этой книги».

Нина Анатольевна действительно сделала для него все, что могла, чтобы осветить его жизнь: научилась водить машину, изучила немецкий язык, подбирала нужную литературу, прекрасно работала на компьютере, корректно и по-доброму привечала русских и иностранных друзей. На всех мероприятиях, которые проводило общество «Россия – Германия», другие организации, Нина Анатольевна всегда была рядом с Валентином Михайловичем как его главная и надежная опора. Он гордился своей женой, ласково глядел на нее, прислушивался к тому, что она говорит. Смотреть на них было приятно.

Помню, как Валентин Михайлович уходил из нашего отдела ЦК КПСС, где до того работала и Нина Анатольевна. Когда она покидала отдел, зашла в кабинеты ко всем коллегам, каждого поблагодарила за сотрудничество, попрощалась, найдя подходящие запоминающиеся слова.

Юбилей Н.А. Фалиной. На теплоходе. 2015 г.

Валентин Михайлович страха не знал, с кем бы ему ни доводилось общаться. Всегда держал данное слово. За это его уважали коллеги и партнеры из зарубежных стран.

С готовностью и внимательно выслушивал человека, быстро вникал в его проблему и давал краткий, но четкий ответ (или совет).

В Бонне я как-то обратился к нему по личному вопросу – надо было устроить сына в местный детский сад. А тогда были свои строгости.

– Отдавайте, – сразу же сказал он. – Пусть по-настоящему освоит немецкий язык. Нашей Родине всегда нужны будут знающие специалисты. Но, – добавил он, – говорить об этом направо-налево не надо. Я знаю об этом, и достаточно.

А когда он узнал, что у меня заболела жена, тут же предложил свою помощь и готов был порекомендовать знакомых ему хороших врачей в Москве. Я поблагодарил и отказался, так как именно в среде врачей у нас было много друзей.

На приемах и встречах В.М. Фалин никогда не «красовался» в первых рядах (кроме тех случаев, когда сам проводил такие мероприятия). Его редко увидишь и на фото рядом с сильными мира сего. Держался скромно и достойно как самостоятельная величина. Но если с его стороны требовался какой-нибудь совет или пояснение, он тут же был рядом. Во время серьезных встреч тщательно следил за текстами перевода, формулировками – не позволял, чтобы присутствовали неточности. Тут же деликатно исправлял их и пояснял, что имелось в виду.

Книги В.М. Фалина вначале вышли за рубежом. Издать их у нас оказалось сложнее и по материальным, и по психологическим моментам (скрытное сопротивление, боязнь правды, зависть). Маскировалось все это «слишком большими объемами» рукописи. Для издательств это, дескать, очень трудно, почти невозможно. Правда, один раз мне удалось найти понимающего банкира, который изъявил готовность профинансировать выпуск книги. Съездили к нему, пообщались и, полные добрых надежд, окрыленные, уехали домой. Но прошло короткое время, и… банк лопнул. И опять поиск источников финансирования и издателя.

Как-то во время этих мытарств я спросил Валентина Михайловича, почему он дорабатывал книгу в Гамбурге, а не в Москве.

– В Москве это было бы невозможно, я не мог получать материалы из архивов. Даже те материалы, которые я сам направлял как посол, – их закрыли. А в Гамбурге я мог пользоваться немецкими архивами. Это очень мне помогло.

Человеком, который в начальный период прошел школу Фалина и который, судя по всему, и дальше пользовался некоторыми его советами, был Владимир Михайлович Гринин. Впоследствии посол в Австрии, Финляндии, Польше и в объединенной Германии. У меня лично сложилось впечатление, что В.М. Гринин действительно остался последним послом высокого профессионального уровня с широким кругозором, с наработанным большим опытом. Его-то я и увидел с горящей свечкой в руке, когда вошел в храм, где отпевали Валентина Михайловича.

Благодаря инициативе и немалым усилиям В.М. Фалину, подключившему Л.И. Брежнева, удалось сдвинуть с мертвой точки тяжелый вопрос о немецких военных захоронениях в СССР.

А когда будут открывать немецкое кладбище под Курском, тогдашний президент Народного Союза по уходу за военными могилами Райнхард Фюрер скажет:

– Любое военное кладбище или мемориал должны служить вечным уроком политикам. Точно так же, как советский мемориал в Трептов-парке, расположенный в самом центре Берлина, под носом у тех, кто сегодня отвечает за мир и спокойствие. И еще одно: немцам достаточно простых кладбищ, а советские солдаты-освободители достойны мемориалов. Только так, и не иначе…

В беседе один на один А.А. Громыко как-то бросил В.М. Фалину упрек:

– Вы потому хлопочете, что, наверное, из ваших родных немцы никого не убили. У меня на войне погиб брат.

– Этот ваш аргумент меньше всего подходит ко мне, – парировал Валентин Михайлович. – Вы потеряли брата. Моя семья недосчиталась 27 своих членов, и ни об одном не известно, где он захоронен. Не подвести черты под прошлым, если мы не примиримся с павшими – и своими, и чужими….

Краткое пояснение

Семья Фалиных в войну потеряла 27 человек. Бабушку Валентина Михайловича, двоюродных братьев и сестер гитлеровцы использовали в качестве живых «миноискателей» на гатях под Ленинградом.

Из десяти в живых остались двое…

В памяти из далекого и грустного времени всплыл «осколок» моего детства.

…Сожженное белорусское село. По пыльной дороге бредет босиком молодая женщина с двумя детьми. Это моя мать. Еду «на закорках», гляжу по сторонам – на пепелища хат, безжизненно торчащие дымоходы и колодезные журавли. Накануне мы всем селом стояли у стены недостроенного сруба под дулами эсэсовских автоматов. Заложниками. За связь с партизанами. Трех– и шестидесятилетние. На глазах у всех добили одну бабушку – ей прострелили ноги, и она очень громко кричала от боли. В домах искали спрятанное партизанами оружие. Ничего не нашли, но село спалили, оставив людей без крова.

– Мама, а почему нас хотели убить?

– Это враги, сынок. Они вторглись на нашу землю, как бандиты. Грабят, убивают всех подряд.

– А откуда пришли такие страшные люди?

– Это не люди, сынок. Это фашисты. Они пришли из Неметчины.

– Где эта Неметчина, мама?

– Там, где обычно заходит солнышко, на западе… – Мама показывает рукой на синеющий вдали лес. – Где-то там, – тихо добавляет она.

…В октябре 2008 года В.М. Фалина пригласили в Берлин на торжество, посвященное 50-летию возвращения Советским Союзом «предметов культурного наследия ГДР, временно хранившихся в СССР». Его выступление заставило зал притихнуть. В.М. Фалин: «…если бы мы вывезли из Германии все вплоть до последнего ржавого гвоздя, и тогда не возместили бы тот урон, который нанес нашей стране фашизм. Имущество музейное, которое было уничтожено или разграблено, оценивается в 134 миллиарда золотых рублей образца 1914 года! В Новгороде нацисты срыли полтора метра культурного слоя земли, в Харькове уникальными книгами мостили грязные улицы…»

Часть зала восприняла эти слова неодобрительно, но Рихард фон Вайцзеккер, президент ФРГ в годы объединения, шепнул В.М. Фалину: «Все так… Пусть и слышать это очень горько». Русские зла не держат, а добро помнят.

…27 миллионов 600 тысяч наших сограждан пали во Второй мировой войне, чтобы остановить коричневую чуму, угрожавшую цивилизации, и чтобы продолжался Советский Союз. Но была ситуация, когда нашлись люди, которые были готовы учинить судебный процесс над КПСС и объявить партию преступной организацией. Этот процесс остановил тогда В.М. Фалин. Он сохранил честь и достоинство тех коммунистов, кто первым поднимался в атаку, кто погиб за Родину. Это правда истории. Никто не в состоянии ее изменить.

«Сегодня большинство политиков ведет себя так, – резюмирует В.М. Фалин в своей книге, – как если бы у них в запасе имелась вторая жизнь. Они не верят ни во что. В собственную непогрешимость и то не верят. Извинение всему выводится ими из некоего высшего предназначения…

Первейшей заботой каждого, кто принимает на себя ответственность за будущее страны, должна была бы быть ныне консолидация общества. Горчаковское «Россия, сосредоточивайся!» актуально как никогда. Сосредоточивать помыслы, энергию и усилия на созидании и возрождении, на примирении себя с собою. Иначе России не воспрянуть».

«В прочтении истории XX столетия наука так и не докопалась до корней событий, сотрясавших шар земной. И не потому, что она не хочет, откликаясь на завет А.С. Пушкина, «воскресить минувший век во всей его истине». К сожалению, власть предержащие не устают пресекать любознательность, не укладывающуюся в предписание – кто контролирует прошлое, тот программирует будущее, и потворствовать тем «экспертам», что способны, процитирую весьма влиятельного американского деятеля, «синтезировать и выражать идеи своих нанимателей».

Это из большой статьи В.М. Фалина, которую он по моей просьбе написал для сборника «Наше дело правое. Мы победили!».

Навсегда в моем сердце

Отец Андрей Румянцев[4]

Трудно одним словом передать значение Валентина Михайловича Фалина в моей жизни.

Это был необыкновенный, удивительной целостности Человек!

Во всем, чем бы он ни занимался, старался дойти до самой глубины, фундаментальных знаний. Меня это поражало.

Валентин Михайлович с Ниной Анатольевной жили на Якиманке, совсем рядом с нашим храмом. Да Нина Анатольевна и теперь там живет.

В последние годы Валентин Михайлович вел полностью воцерковленный образ жизни. Они ходили в наш храм, мы подружились, и я стал часто бывать у них дома.

И хотя до этого он вроде бы был далек от религии – по сути, всегда был христианином: по своему внутреннему складу, по отношению к жизни, окружающим людям, к своей стране, к любимой женщине. Одно из главных христианских качеств – это умение прощать. Валентин Михайлович обладал этим удивительным качеством. К людям, с которыми работал, к своим начальникам он относился без осуждения, без каких-то обид, которые у него вполне могли быть при его работе, старался быть объективным.

В церкви есть живой источник Благодати, если человек его обретает, то у него меняется мировоззрение и он иначе относится к проблемам, с которыми сталкивается в личной жизни и жизни церкви.

Невзирая на разницу в возрасте и жизненном опыте, по многим принципиальным вопросам наши взгляды совпадали.

Мы вели очень доверительные разговоры. С первых встреч у нас возникла взаимная симпатия. Фалины приглашали меня домой, и мы беседовали за чашкой чая, за бокалом вина, хотя – что поразительно! – Валентин Михайлович сам никогда не пил, что в среде дипломатов, думаю, необычно. Ведь часто многие вопросы решаются в неформальных беседах.

И меня очень привлекало в нем то, что он жил, как считал нужным, во всем старался отстаивать свою позицию – вплоть до самых высоких руководителей. И это отнюдь не косность, а стремление жить по совести. При этом он был очень деликатным человеком.

Незабываемы его воспоминания о жизни, о детстве, о войне, когда мальчишкой работал на оборонном заводе, поднимал тяжеленные болванки и сорвал себе спину. О том, что это был компрессионный перелом позвоночника, узнал только в начале 70-х, когда стала сильно болеть спина.

У меня вызывали восхищение склад ума и отношение к жизни этого удивительного Человека. Я с детства интересовался политикой, и поэтому мне было интересно общаться с живым свидетелем, более того – участником! – многих исторических событий, слушать его рассказы о людях, которые стали знаковыми в истории… Так, между прочим, просто и совершенно естественно к какому-то месту в разговоре, упоминал о личном общении с Хрущевым, Кеннеди, Макнамарой, Брежневым, Брандтом, Андроповым и другими политиками, а также с выдающимися деятелями мировой культуры.

Особо хотелось бы отметить договор между Западной Германией и СССР. В том, что в конце 60-х – начале 70-х между нашими странами наступило потепление, во многом его заслуга. И в этом также проявилась его христианская душа: человек, у которого война отняла многих родственников, смог найти в себе силы смотреть на перспективу отношений наших стран без личных обид. Это вообще характерно для русского человека.

Меня интересовало, как он, коммунист, вступивший в партию не ради карьеры, пришел к вере?

Есть люди, которые живут по-христиански.

Так и Валентин Михайлович.

В больнице за три часа до кончины я его соборовал и причастил, и он с миром отошел к Богу.

Абсолютно в трезвом уме. Он понимал, что уходит. Испытывал боль, страдания, но не было страха, ропота… Тихо, очень достойно уходил. Это закономерный итог всей его жизни.

У меня даже слезы навернулись, когда он прощался с супругой. Говорит:

– Я тебя люблю!

И она ему:

– Я тебя люблю!

Было ощущение, что это молодые люди прощаются: такое сильное, незамутненное чувство смогли сохранить на всю жизнь.

Валентин Михайлович признавался, что был скорее искусствовед, чем политик. Это тоже притягивало нас друг к другу: у меня художественно-реставрационное образование. Говорил, что был период, когда он чуть не изменил свою жизнь.

И директор Эрмитажа Борис Борисович Пиотровский видел в нем своего преемника. Но в правительстве не поддержали.

Он был не просто собирателем живописи, графики и фарфора – у него были серьезные знания и отличный вкус. Он всегда безошибочно узнавал предметы подлинного искусства.

Отказывая себе во многих удовольствиях, тратил деньги на главное – на искусство.

У него была настоящая страсть к фарфору, в котором он прекрасно разбирался. Да и во всем, чем занимался, чем интересовался, был профессионалом. Мы как-то пришли в антикварный салон на Крымском Валу, и Валентин Михайлович на ощупь, практически потеряв уже зрение, точно определил, какая это мануфактура, какой период времени. Мой друг, участвовавший в выставке, был глубоко потрясен.

В последнее время он тяжело переживал почти полную потерю зрения, потому что без книги себя просто не мыслил. Но это не сделало его затворником, пессимистом: он так же всем интересовался. Память у него была уникальная! И когда он в 90 лет, вспоминая о каком-то важном политическом событии, говорил: «Что-то память мне стала изменять…» – я внутренне улыбался, потому что у многих в моем возрасте уже проблемы с памятью.

Увлекаясь фарфором, он проводил отпуск не в цековских санаториях на море, а ехал в Эрмитаж и там в запасниках отдавал время своему увлечению. Для него это был лучший отдых.

Я считаю, что так чувствовать, понимать искусство – это тоже Божий дар, который дается не многим.

У нас столько было интересных тем для разговора!

С моим отцом они одного года – 1926-го.

Я потерял отца двадцать лет назад, и мне до сих пор его не хватает, думаешь: вот это хотел бы ему рассказать, об этом посоветоваться.

Вот и Валентина Михайловича мне также не хватает: жалею, что об этом не поговорил, об этом не расспросил.

Многие тайны, которым он был свидетелем, ушли вместе с ним, потому что мы не во всей полноте использовали объем знаний этого Человека.

По многим интересующим меня вопросам Валентин Михайлович дал глубокий ответ.

Как принимались решения по Афганистану, пражские события, отношения с Америкой.

В 1988 году праздновали 1000-летие Крещения Руси, которое отмечалось широко, и это было поворотным моментом – настали новые времена, назад дороги нет. Отношение к церкви тогда изменилось, и это было показательно. В это время я служил в армии и однажды, зайдя в кабинет начальника штаба, потерял дар речи: по телевизору транслировали православные песнопения хора монахов Троице-Сергиевой лавры. Мне, выросшему в верующей семье, но привыкшему не афишировать свою веру, стало понятно, что грядут серьезные изменения в современной истории Отечества.

Валентин Михайлович рассказывал о том, как вышел на Горбачева с предложением отметить эту дату. И то, что так широко отметили 1000-летие Крещения Руси, в Большом театре, трансляции, публикации, пластинки с церковными песнопениями – в этом полностью его заслуга. Но в его словах чувствовалось не хвастовство, а чувство глубокого удовлетворения.

– Я обратился в патриархию с тем, чтобы они представили план празднования, как его видят. Но это был очень скромный план… Русская церковь, основываясь на прежнем опыте, не представляла новых, открывшихся перспектив.

И Фалин сам кардинально отредактировал, написал и отдал Горбачеву. Это ведь и есть показатель христианского пути человека. Он понимал, насколько это важно.

Мне было интересно слушать, что он говорил о Л.И. Брежневе. Мне довелось общаться с людьми, хорошо знавшими Леонида Ильича. И все о нем отзывались хорошо, тепло… К людям относился доброжелательно. Водители говорили: приезжаем куда-то на охоту, он посадит за общий стол… Такое отношение характерно для многих, прошедших тяжелые испытания, огонь войны.

Валентин Михайлович говорил, что мама Брежнева была верующей. И когда у них как-то зашел разговор о Боге, Леонид Ильич сказал:

– Знаешь, Валентин, что-то там все-таки есть.

И сам Валентин Михайлович об этом думал, к этому шел. Так что это не враз случилось: был атеистом, а стал верующим.

Он был против ввода войск в Афганистан. В телефонном разговоре с Андроповым Фалин так прямо сказал, а тот спрашивает:

– Откуда ты это знаешь?

Более того, и Леонид Ильич считал, что войска вводить не нужно. Но тут вмешался человеческий фактор: Брежнев любил Тараки, ему нравились его стихи. Когда ему доложили, что Тараки убит, Брежнев дал команду на ввод войск. Нам со стороны кажется, что политика – это строгий расчет, но часто она тоже построена на эмоциях.

С Андроповым они знали друг друга давно, с венгерских событий.

Валентин Михайлович считал, что внутренняя политика, в отличие от внешней, была провальной.

Мы тогда в плане военных разработок американцев лет на десять опережали, но у нас примерно только три из десяти шли в дело.

Нам незачем такие деньги тратить на оборону, – часть из них можно пустить на внутренние нужды. Руководство его не слышало.

Перед увольнением из ЦК и переводом в «Известия» Фалин сказал Андропову: «Вы не царь, а я не раб на галерах».

Свою позицию он всегда четко отстаивал на всех уровнях. И главное – и это подтверждено временем – он был прав.

И в последний год своей жизни он мне говорил, что сейчас сложилась подобная ситуация, когда надо больше внимания обращать на внутреннюю политику. Высказывал опасения за будущее своего Отечества… Посмотрим…

Случайность или?.

Владимир Гринин

Когда в 1973 году я уже почти уезжал на работу в наше Генконсульство в Гамбург, вдруг поступил сигнал, как мне сообщили, о пожелании посла СССР в ФРГ В.М. Фалина поскорее заполучить сотрудника со знанием немецкого языка у себя в посольстве в Бонне. Запросу тут же пошли навстречу, и вскоре я оказался в столице тогдашней Западной Германии. Ну а сам запрос с тех пор почти не выходит из памяти и в чем-то порой представляется даже судьбоносным.

Так или иначе, мой тогдашний приезд в ФРГ совпал по времени с величайшим прорывом в наших отношениях с этой страной – запуском «политики разрядки». Ее инициатором с германской стороны были такие деятели, как Вилли Брандт, Вальтер Шеель, Эгон Бар, а с нашей, безусловно, и сам Валентин Михайлович. Достаточно заглянуть в его же мемуары, изданные в 2016 году, например, в части, касающейся выработки знаменитого Московского договора между СССР и ФРГ 1970 года, ставшего своего рода прорывом в деле нормализации наших двусторонних отношений. Из прочтения сразу же становится ясным, сколь уникальную роль в этом деле сыграли, в частности, он и Э. Бар, став на будущее столь же уникальными друзьями и, думается, даже сподвижниками.

Кстати, проник я в это фактически сразу по приезде в Бонн. Знакомство с послом произвело на меня очень сильное впечатление, поначалу необъяснимое, довлеющее. Но вскоре я понял, что имею дело с редчайшей личностью как с точки зрения знаний, так и, особенно, своеобразия оценок. Общаясь с ним, по сути, открываешь новый мир, по-новому воспринимаешь многое из происходящего.

Слева Фалины с В.М. Грининым, справа В.А. Гергиев и Л.В. Гринина

Особенно ценно это было в плане познания страны пребывания и ее народа. Круг и форма общения Валентина Михайловича, во что довелось несколько «окунуться», позволили сильно дифференцировать представление о немцах, в том числе обнаружить среди всех множество потенциальных и реальных близких друзей. И когда в сентябре 2015 года в газете «Московский комсомолец» я вдруг обнаружил интервью В.М. Фалина, то был буквально приятно поражен особенно одной фразой: «Военным путем… Германия никогда больше не пойдет. Немцы умеют учиться у истории. Они будут наращивать свое влияние, используя свое выгодное географическое положение, свои интеллектуальные, научные, технологические возможности, свою знаменитую дисциплину». Именно в этом направлении 40 лет назад через практическое задействование на дипломатической службе он побудил меня размышлять и делать выводы, за что я ему безмерно признателен.

В 1978 году по завершении деятельности В.М. Фалина в качестве посла в ФРГ наше деловое общение прекратилось, но связи и контакты сохранились. Как и некое ощущавшееся мною притяжение к этой особой личности. И не только у меня. Помнится, когда в 1983–1986 годах он стал политическим обозревателем газеты «Известия», пребывая, по собственному выражению, «в опале», нас с моим близким другом и коллегой В.Н. Поповым, с которым мы вместе работали под началом Валентина Михайловича в Бонне, буквально потянуло пообщаться с ним непосредственно. Что у нас и получилось, оставив глубокий человеческий след.

Возобновились мои прямые контакты и встречи с Валентином Михайловичем уже после того, как он возвратился в Москву в 2000 году, завершив работу в ФРГ по приглашению Э. Бара в качестве профессора истории в Институте изучения проблем мира и безопасности при Гамбургском университете. Ну а еще интенсивнее продолжились, когда я в 2010 году стал послом в Германии, куда он продолжал заезжать.

Мне довелось стать свидетелем нескольких публичных выступлений В.М. Фалина в ФРГ, в том числе по инициативе, а иногда и совместно с Э. Баром, на 90-летие которого, отмечавшееся в 2012 году в Фонде Фридриха Эберта в Берлине, он, кстати, также приезжал. Поражали не только широчайшие знания Валентина Михайловича, но и фантастическая память. Некоторые речи, не говоря уже о дискуссионных выступлениях, он произносил без бумажек, порой глубоко погружаясь в историю. За всем этим мы с восторгом следили, в частности, во время его выступления на торжественном мероприятии по случаю собственного 90-летия, организованного нами в российском посольстве.

Последние годы мы вообще достаточно часто и очень тесно общались, порой за обедами, сопровождавшимися интереснейшими глубокими беседами и размышлениями, в том числе с участием наших жен. Последнее такое общение было в российском посольстве в Берлине в конце 2017 года. Ну а самый последний разговор с Валентином Михайловичем состоялся по телефону, когда он позвонил мне из больницы в последний день своей жизни…

Никогда его не забуду.

На острие бритвы

Георгий Цаголов

В один из морозных дней января 2018 года я заехал во двор дома № 26 на Большой Якиманке – бывшего дома работников ЦК КПСС. Встреча с Валентином Михайловичем была назначена на 16 часов, и я, не понаслышке зная о его исключительной пунктуальности, прибыл на 10 минут раньше, так чтобы позвонить в квартиру точно с боем часов.

Цель моего визита была ознакомиться с мнением общепризнанного корифея о некогда могущественнейшем человеке нашей страны, а затем объявленном кровавым тираном, насильником, английским шпионом и расстрелянном Лаврентии Берии. С одним знакомым драматургом мы тогда сочиняли пьесу о нем, и я стремился получить как можно больше сведений о столь неоднозначной и до сих пор неразгаданной фигуре советской истории. Валентин Михайлович в начале 50-х годов работал в Комитете информации при МИД СССР, а после смерти Сталина в марте 1953 года некоторое время состоял в группе молодых экспертов-аналитиков, курируемых Л.П. Берией. В ходе состоявшейся беседы выяснилось, что о главном действующем лице нашего будущего произведения Фалин имел свое устоявшееся представление.

В последнее время мне доводилось часто бывать в этом доме: к 100-летию русской революции я писал серию очерков о главных творцах той эпохи: Плеханове, Ленине, Троцком и Сталине. Стараясь почерпнуть как можно больше знаний, общался и с некоторыми авторами книг о них и признанными знатоками истории нашей страны и ее общественно-политической жизни. Валентин Михайлович никогда не отказывал в просьбах о встречах и беседах на эти темы. Он и сам писал о ряде из этих фигур, в частности о Плеханове, и дал почитать довольно редкостную у нас книгу Георгия Валентиновича «Год на Родине». Изданная в Париже, она досталась Валентину Михайловичу по наследству от его отца – Михаила Михайловича, работавшего в послевоенные годы на ответственной работе по линии профсоюзов во Франции.

Как и всегда, он сам открыл дверь и с радушием встретил гостя. Тут же появились Нина Анатольевна и их любимый кот Лукасик, затем неотвязно следовавший за нами. В уютной небольшой квартире всегда чувствуешь теплый прием. Нина Анатольевна поставила на стол чай, пирожные и голубику. Считается, что она полезна для зрения, а с этим у Валентина Михайловича уже несколько лет были немалые проблемы. Беспокоил его и позвоночник, который он повредил, работая токарем на заводе «Красный пролетарий» в военные годы. Жесткий корсет обтягивал его поясницу под черным свитером. Разложив бумаги для записей и включив диктофон, я задавал интересующие меня вопросы. Мы проговорили около трех часов, что обогатило меня некоторыми уникальными, неизвестными прежде фактами, подкрепило уверенность в ряде сделанных самим до того выводов и умозаключений. Время пролетело быстро и незаметно. Затем вошла Нина Анатольевна и учтиво дала понять, что не стоит переутомлять собеседника.

Ему тогда оставалось совсем немного до 92 лет. Его память была поистине удивительной. Мы когда-то вспоминали Ивана Ивановича Тугаринова – его прежнего начальника, позже нашего посла в Нидерландах, некогда жившего с нами по соседству в доме № 6 на Тверской (тогда улице Горького). На этот раз, когда о нем зашла речь, эта фамилия у нас обоих на время выпала из памяти, но уже через минуту Валентин Михайлович произнес ее. Но дело не только в памяти, а в его логичности и обезоруживающей аргументации. Вскоре мы распрощались, Валентин Михайлович проводил меня до самого лифта, и на его мудром лице вновь появилась лучезарная улыбка. Тогда я, конечно, не знал, что больше никогда не увижу ни эту улыбку, ни его самого…

Нина Анатольевна всегда бывала рядом с мужем и на конференциях, куда нас последнее время зачастую приглашали вместе, как, например, в Музей современной истории России на Тверской, Вольное экономическое общество, Институт экономических стратегий, или презентациях книг на социально-экономические и исторические темы.

Славная чета Фалиных нередко навещала и наш очаг, посещая традиционные «встречи в белом» среди лета в Переделкино и новогодние посиделки, которые мы обычно проводим 1 января. Наши регулярные контакты начались сравнительно недавно, лет семь назад, после того как мы оказались в небольшой компании у Виктора Линника по случаю его дня рождения. Валентин Михайлович, видимо, обратил внимание на мои статьи в газете «Слово», в которой оба печатались и являлись членами Общественного совета. Кроме того, выяснилось, что он с давних пор чтил моего отца, так как с младых лет имел вкус к политической экономии.

Но я-то, конечно, знал его намного раньше, чем он меня.

Моему поколению хорошо был знаком его красивый и благородный лик, блистательная эрудиция, исполненная изяществом речь. Его часто можно было видеть среди именитых гостей некогда популярной телепрограммы Валентина Зорина «9-я студия». Дискуссии в ней на международные и политические темы, кроме него, вели и такие асы-небожители голубого экрана, как Ю.А. Арбатов, А.Е. Бовин, В.В. Загладин, Л.М. Замятин, Н.Н. Иноземцев, Е.М. Примаков. И даже в таком созвездии голос Валентина Михайловича никогда не терялся и всегда имел свой особый камертон. Живой интерес вызывали и статьи Фалина в «Известиях» – одной из двух главных газет в СССР. Работать там было престижно, но мы-то знали, что его отправили туда как в ссылку из-за отстаивания собственных воззрений. Это была настоящая опала со стороны Ю.В. Андропова.

В.А. Линник, Нина Анатольевна, Валентин Михайлович, Г.Н. Цаголов[5] на золотой свадьбе Цаголовых

Все его книги – и ранние, «История внешней политики СССР», и написанные позднее, среди которых политические воспоминания «Без скидок на обстоятельства», «Конфликты в Кремле», «Второй фронт», «Партитура Второй мировой» (в соавторстве), – читаются на одном дыхании. В работах Фалина содержится много новых мыслей, существенно обогащающих историческую и политическую науку. Одна из утвердившихся его идей состоит в том, что

Вторая мировая война началась не в 1939 году, как было принято считать, а в 1931 году с нападения Японии на Маньчжурию. Задолго до других экспертов он акцентировал внимание на англосаксонской ветви глобального капитализма, как наиболее опасной и русофобской. Сегодня, как никогда, сознаешь верность этого утверждения.

Другая провидческая мысль Фалина, особо ценная и близкая для меня, состоит в том, что перестройку надо было начинать не с раскачивания политической лодки, а с постепенных преобразований в экономике, как это сделали в Китае. Но Горбачев не внял этому совету. И что же? Теперь Китай шагает впереди планеты всей, а мы никак не можем выйти из тенет системного экономического кризиса. К этой идее не поздно прислушаться и нынешнему экономическому блоку правительства России, продолжающему дрейфовать по прежнему монетаристскому курсу. Без планово-рыночной экономики нам не выйти на траекторию быстрых и устойчивых темпов роста и гармоничного развития.

Как и все, я знал Валентина Михайловича и как выдающегося советского дипломата, чрезвычайного и полномочного посла СССР в ФРГ, главу АПН, заведующего Международным отделом ЦК КПСС, секретаря ЦК КПСС. На Востоке говорят: не дай бог тебе родиться в эпоху перемен. События, последовавшие после 1991 года и приведшие к распаду СССР, были восприняты Фалиным как личная трагедия и как трагедия страны, обусловленная чередой ошибок и предательств. Не случайно одна из его статей озаглавлена: «Как и почему Горбачев простил Яковлеву сотрудничество со спецслужбами США» (4 декабря 2011). Ему довелось пережить несправедливые обвинения в свой адрес, подвергнуться гонениям со стороны новых российских властей, испытать горечь изгнания. Сразу после ухода Ельцина в 2000 году В.М. вернулся на Родину и активно включился в общественно-политическую жизнь.

Особо запомнилась продолжительная беседа с Валентином Михайловичем о Сталине. Между прочим, незадолго до нее в трех майских номерах за 2017 год газета «Завтра» опубликовала серию статей под названием «Сталин и Фалин». В них Валентин Михайлович подвергся яростной критике лишь за то, что в своей книге «Второй фронт» он-де соизволил отметить и некоторые просчеты отца народов в предвоенные и военные годы. Фалина попытались заклеймить «антисоветчиком» и поставить в один ряд с такими «очернителями Сталина», как А. Солженицын, Э. Радзинский, Р. Медведев, Л. Млечин и др.

Конечно, это ложь и передергивание фактов. Фалин никогда не был ни «антисоветчиком», ни «очернителем Сталина». Но он не разделял мифа о «безгрешности» Сталина, был не согласен с теми, кто не желал о Сталине слышать ничего, кроме восторженного. Такое представление и неверно, и вредно, и опасно. Оно наталкивает на мысль, что и сейчас мы нуждаемся в столь же «крутом» лидере, который наведет железной рукой в доме порядок. Но нужен ли нам вновь тиран, чтобы разрешить накопившиеся у нас проблемы? Нет, конечно. В максимуме вполне достаточен авторитарный лидер, проводящий взвешенный и сбалансированный курс.

Замалчивание ошибок и злодеяний Сталина, массовых репрессий безвинных жертв в эпоху Большого террора, варварских методов борьбы против кулаков, депортаций целых народов не льет воду на стремление к изменению общества в лучшую сторону. В извлечении уроков из прошлого, правда, какая бы горькая она ни была и кого бы она ни касалась, должна быть превыше всего, независимо от того, нравится ли это кому-нибудь или нет, – таков был лейтмотив рассуждений Валентина Михайловича в ходе обсуждения Сталина.

В сентябре этого года в нашем доме собралась небольшая компания, состоявшая из родственников и близких друзей. Мой соавтор по пьесе, драматург и заслуженный артист России Валерий Иванов-Таганский, принес радостную весть – нашу пьесу, победившую на Международном конкурсе современной драматургии «Время драмы, 2018, весна», приняли к постановке в одном из главных драматических театров Грузии. Мы ликовали. Валерий вспомнил, как в прошлом году Фалины пришли на премьеру его пьесы «Волчий круг» и после спектакля Валентин Михайлович сказал, что автору удалось не только поднять один из животрепещущих вопросов нашего времени, но и «пройти по острию лезвия бритвы».

Уверен, что велико число тех, у кого Валентин Михайлович навсегда останется в памяти. Времена не выбирают. Но не многим, как ему – великому патриоту своей многострадальной Родины, верующему коммунисту, человеку необычайно большого ума, культуры и широкой души, – удалось прожить свой «век перемен» так достойно, не прогибаясь «под изменчивый мир», сделать столько сложнейших и добрых дел, и умудриться при этом пройти по острию лезвия бритвы.

Посол Отечества, или «Потусторонний» Фалин. Русский человек мирового сложения

Андрей Золотов

Славен и достоин почестей не тот, кто их достиг, а тот, кто их достоин…

А.Н. Островский. Из речи на чествовании актера Н.Х. Рыбакова. 1842

«1974, 27 сентября (пт). Гамбург. Концерт: Прокофьев Шестая симфония, Бетховен Пятая симфония. Концерт начали в 8.25: речи посла и мэра города. После концерта «потусторонний» Фалин. Микроприем. Грохот успеха после Шестой Прокофьева».

Евгений Мравинский. «Записки на память». Дневники. 1918–1987

Найти слова, достойные выразить мои чувства к Валентину Михайловичу Фалину, – именно чувства! – значило бы постичь истину едва ли не чудесного «выпрямляющего» влияния-воздействия, влияния-открытия, жизнеокрыляющего влияния одного человека на другого, целого мира в одном человеке на внутренний мир другого человека, может быть, не столь целостный и масштабно чуткий…

Удивительная личность. Неповторимая художественная личность. От начала и до конца Художественная. Во всем. В красоте облика (неотразимой красоте); всепрощающем сиянии голубых глаз; внутреннем бездонном погружении в самого себя, до конца растворенного во всех других; изумляюще естественном существовании в искусстве как в атмосфере правдивой идеальности…

С самого момента избрания почетным академиком Российской академии художеств Валентин Михайлович неизменно носил на лацкане пиджака золотой значок академика, врученный ему (вместе с мантией, специальной медалью на шейной ленте и дипломом) на заседании президиума академии ее президентом Зурабом Константиновичем Церетели: герб Академии художеств – знак истинной причастности к высокому искусству, к которому Фалин изначально принадлежал.

Художники знали Валентина Михайловича как знатока мировой живописи, гравюры, тонкого знатока фарфора, коллекционера, человека, который высоко чувствует искусство, и, в силу размаха своей души и реальных возможностей влияния на тот или иной миг его деятельности, помогает художникам…

Валентин Михайлович Фалин (мне посчастливилось, начиная с 1986 года, близко общаться с ним в работе, а затем и – позволю себе это слово – высокодружески в жизни) был и остается живою совестью русской души в современной мировой стихии.

Фалин – это жизнь-служение, жизнь в любви, жизнь как духовное послушание, жизнь-удивление. Русский человек мирового сложения!

Господь даровал ему долгий путь в 92 земных года (без тех сорока дней, что молимся мы о душе оставившего нас с особой включенностью в размышления о нем).

Фалин очень многое и очень многих доверительно знал в деле – на всех кругах мировой действительности. Все понимал. Многое пережил, восчувствовал и предвидел. Многое сумел поправить, спасти и, в реалиях своего времени, многим сумел проложить путь к причалу справедливости.

Выдающийся профессионал-дипломат (чрезвычайный и полномочный посол – высший ранг на дипломатической службе); ученый-историк, политолог, признанный в мире германист; уникальный русский государственный, политический и общественный деятель нашего времени; редкостного дара внушения публицист; человек искусства по самой природе своей (удивительно, но и неудивительно, что великий археолог, академик Академии наук СССР Борис Борисович Пиотровский, хорошо знавший Фалина, входил к Л.И. Брежневу с предложением назначить Валентина Михайловича директором Эрмитажа вместо самого себя).

В недобром мире международных и отечественных страстей Фалин олицетворял и утверждал иное. Многое он успел свершить.

«Вот человек, который делал все, что мог. И все, что мог, сделал» – так завершал в 1906 году Максим Горький свое Слово памяти Владимира Васильевича Стасова.

Так могли бы сказать сегодня и мы, обращая мысль нашу к Валентину Михайловичу Фалину…

В нем трепетно и радостно сопрягались разные свойства его нежной души и возросшего в реалиях непридуманной жизни строгого характера: могучий интеллект, исключительная доброжелательность, дар войти в другого человека, проявить возвышающее в нем.

Некое духовное присутствие всегда в нем ощущалось – своего рода индивидуальная религиозность из аскетических «артезианских глубин».

Патриарх Московский и всея Руси Кирилл со скорбью откликнулся, как и президент России Владимир Путин, на кончину «выдающегося русского дипломата и ученого Валентина Фалина: «в послании его родным, близким и коллегам напомнил и подтвердил, что «у Валентина Михайловича издавна складывались добрые отношения с Церковью. Благодаря ему Свято-Успенскому Псково-Печерскому монастырю были возвращены вывезенные во время войны святыни, с его участием организованы празднества 1000-летия Крещения Руси, которые стали точкой отсчета восстановления полноценной церковной жизни страны и нравственного возрождения нашего Отечества в целом».

Эти строки вновь вернули меня в те дни в агентстве печати «Новости» (АПН), когда в рабочем кабинете председателя правления АПН Фалина шла большая, тихая, скрытая от недружественного взгляда работа во имя духовного возрождения России и нового возвышающего шага в истории и практике отношений России советского периода, Советского государства и Русской православной церкви.

По приглашению Валентина Михайловича я не раз участвовал в его рабочих беседах с митрополитом Филаретом (Вахромеевым), возглавлявшим Отдел внешних церковных связей Русской православной церкви, и другими иерархами (храню с той поры подарок митрополита Филарета – трехтомную, изданную в Швеции на русском языке, комментированную Библию).

Встречи в кабинете Фалина в АПН с высокими священнослужителями были исполнены доверия, глубины чувства, восхищали фундаментальностью познаний собеседников. Все они искренне надеялись, что Фалину удастся решить все непростые вопросы и убедить всех, кого надо было убеждать, в исторической необходимости провести празднование 1000-летия Крещения Руси в государственном масштабе и на государственном уровне.

И все произошло!

Сохраняю приглашение на торжество в Большой театр, преподнесенное мне Валентином Михайловичем. Незабываемый день! В ложе патриарх Пимен. На сцене среди священства – Раиса Максимовна Горбачева и Валентин Михайлович Фалин. Наверное, официально они представляли Советский фонд культуры (оба – члены президиума Фонда культуры). Неофициально Раиса Максимовна – главу государства, а Валентин Михайлович – самого себя.

Им страстно владела идея вывести государство и церковь из десятилетиями складывавшейся порочной истории отношений. Многое ему удалось.

Скорбные февральские дни властно погрузили в мир трех десятилетий живого общения с Фалиным…

Я оказался в АПН неожиданно – по приглашению Валентина Михайловича, который определил мне невероятно высокий ранг – политического обозревателя по вопросам культуры!

Политическими обозревателями были по ту пору только международники. Только! Но не в АПН эпохи Фалина. Здесь уже работал блистательно талантливый Геннадий Писаревский – политобозреватель по экономике.

В круг политобозревателей-международников только что вошел приглашенный Фалиным выдающийся эксперт в сфере международных дел и массовых коммуникаций Энвер Мамедов, оставивший пост первого заместителя председателя Гостелелерадио СССР. И уж совсем нежданно явился, по идее включенного в искусство Фалина, политобозреватель по культуре, что должно было обозначить особенное и профессиональное внимание агентства печати «Новости» к проблемам культуры, деятелям культуры и целостному культурному процессу в стране и мире…

Я храню свои рукописи той поры с его правкой. Валентин Михайлович был выдающимся редактором. Притом что я тщательно готовил свои тексты к печати, правка Фалина «собирала» и возвышала написанное. Статьи мои обретали «облик», по-своему изысканный, – проявлялось содержание. Это было удивительно! Он не менял смысл, не предлагал иных решений, но форма отчеканивалась под его пером: где-то убиралось слово, где-то он вписывал своей рукой два-три слова, и что-то вдруг изменялось – разумеется, к лучшему и высокому.

Несколько строк о статьях самого Фалина. Они точны, правдивы, принципиальны и скромны, строго лиричны, если угодно. Они обретали скромность в своей концентрированной содержательности – здесь было «не до красот». Но торжествовала красота – мысли, стиля, языка.

Статьи Фалина очень выразительны. Я зачитывался ими еще тогда, когда они появлялись в «Известиях».

В статьях Фалина, как и в его книгах, проявляется его портрет. Если вы его не знали, то представляли себе автора по его текстам. А впоследствии, когда узнавали автора лично, у вас возникало чувство узнавания, будто вы давно знакомы с этим человеком: он возник в вашем сознании еще при чтении его книг.

Он нес в себе тот покоряющий «дух русской неподдельности», о котором писал в годы войны Борис Пастернак.

Фалин – та личность, которая олицетворяла выдающиеся качества народа. Нередко выдающаяся личность «отделяется» от народа. («Он такой, а мы не таковы!»)

Фалин – иное! Он такой, потому что мы все такие, как народ. Он исключителен в проявлении исключительности целого народа – в этом его сила и красота. Он – явление русской жизни, ее символ.

Не было в нем никакой амбициозности.

Мне довелось присутствовать на защите докторской диссертации Валентина Михайловича в Институте США и Канады Академии наук СССР. После первых 20–30 минут, когда Фалин рассказывал о своей работе, члены авторитетнейшего ученого совета, единодушно проголосовав «за», еще часа полтора, если не больше, расспрашивали Валентина Михайловича касательно своих научных дел: «Я работаю над тем-то и тем-то. Что вы подскажете?», «Я столкнулся…». Словом, звучали вопросы признанных ученых к своему ученому коллеге, которого они только что официально причислили к достойным докторской степени. И Валентин Михайлович всем отвечал. Здесь не было экзаменующих и экзаменуемого, просто один из них знал о чем-то больше и готов был делиться своими знаниями.

…Что значит «потусторонний» Фалин», как образно характеризовал его Мравинский?

Да, пришел в Гамбурге на концерт оркестра Ленинградской филармонии посол СССР в ФРГ. Но эту встречу великий дирижер запомнил, отметил в своем дневнике как особо памятную! И потом об этом человеке со значением рассказывал близким людям (я впервые услышал о Фалине как о поэтической реальности от Мравинского, потом от Рихтера – оба встретились с ним, послом СССР, и полюбили на всю дальнейшую свою историю).

Думаю, «потусторонний» могло означать: человек, возникающий из глубин самого себя, как из глубин морских; пребывающий в невидимой, но реально осязаемой, непременно живой своей Действительности, в своем отдельном существовании, однако устремленный к существованию общему («потусторонний»…).

Исключительно корректный, включенный во все на высоте существа и чувства, он казался чуть-чуть отстраненным, даже строгим. Но эта его строгость была обворожительна, она будто излучала – с какой-то высоты – охраняющий свет.

Он мог показаться редкостным «музейным экспонатом», но совершенно живым. Таких людей не встретишь каждую минуту. Но лучшее, что есть в людях, которых мы встречаем каждую минуту, было в нем.

Таким же «потусторонним» я мог бы называть и самого Мравинского, таким же «потусторонним» я мог бы называть Святослава Рихтера: одновременная концентрация мысли и чувства, анализа и действия, поступка и «исторического чувства».

Мой давний друг (со времен «Известий» исторической поры Алексея Аджубея), замечательный театральный и кинокритик Нинель Исмаилова, наблюдавшая Фалина в пору, когда он работал в «Известиях» как политический обозреватель, – я называл это «дипломатический обозреватель», потому как его писания выразительно отличались от писаний других журналистов-международников, – высказалась однажды в нашем разговоре так: «Фалин извлекает исторический опыт».

Точная формула. Каждую минуту он извлекал исторический опыт. Само его присутствие навевало мысли об историческом опыте, но только опыт этот становился каждую минуту драматически «вочеловеченным», оставаясь принципиальным, исторически строгим, последовательным, основанным на огромных знаниях, большом внутреннем опыте – опыте личного переживания и исторического сопереживания!

Об этом опыте личного и исторического переживания я всегда вспоминаю в связи с одним незабываемым эпизодом из моей жизни (а может быть, и современной истории культуры).

Приближалось 22 июня 1991 года – 50-летие начала Великой Отечественной войны. И родилась идея провести в Москве в этот неизбывно памятный день торжественный официальный концерт – в Большом зале Консерватории (для себя я назвал его концерт-примирение), с приглашением дипломатического корпуса. И чтобы две великие симфонии – Третья Бетховена с похоронным маршем и Шестая Чайковского с траурным финалом – прозвучали в этом концерте. И чтобы симфонией Бетховена дирижировал русский музыкант, а симфонией Чайковского – немецкий.

Эту идею я (в ту пору заместитель министра культуры СССР) обсудил с Валентином Михайловичем (заведующим Международным отделом ЦК КПСС).

Важный вопрос был, не простой. Состоялось совещание в кабинете Фалина в здании ЦК. Четко помню, что присутствовали маршал Николай Огарков и ближайший помощник Михаила Сергеевича Горбачева Георгий Шахназаров.

Он акцентировал многосоставность решения, которое предстояло принять: проводить такой концерт или не проводить.

Маршал Огарков решительно высказался против: «Не следует этого делать!»

И Валентин Михайлович: «У меня на войне погибло много родных людей, но я за то, чтобы такой концерт провести». (Мне показалось, что в этот миг у него слеза навернулась…)

В итоге решили – официальному концерту в Большом зале Консерватории с приглашением дипломатического корпуса быть! И он состоялся 22 июня 1991 года.

Я пригласил выдающегося немецкого дирижера Курта Мазура исполнить с Госоркестром СССР Шестую «Патетическую» Чайковского. Надеялся, что Третьей симфонией Бетховена продирижирует Евгений Федорович Светланов, но он в тот момент был на гастролях, и я обратился к Валерию Гергиеву, совсем еще молодому и не столь знаменитому, как ныне (мы познакомились с Валерием Абисаловичем в давние времена в Ереване – он был одно время главным приглашенным дирижером симфонического оркестра Армении и блистательно осуществил первое исполнение симфонии Лазаря Сарьяна, выдающегося армянского композитора, ученика Шостаковича, сына великого армянского художника Мартироса Сарьяна). Гергиев сейчас же откликнулся.

Концерт прошел с настоящим успехом и преисполнился особым внутренним смыслом. Фалин был среди слушателей. После концерта пригласил Мазура, Гергиева и меня на ужин. Было много хорошего, серьезного и трогательного сказано в тот вечер…

Всегда удивляла цельность натуры Валентина Михайловича, его открытость серьезному чувству, большому пространству окружающего мира и пространству целого мира в самом себе. Он талантливейше и успешно служил России как дипломат, историк, политик, народный депутат, государственный человек и человек культуры мира. Своею честностью, принципиальностью, рожденной знанием и совестью, Фалин внушал любовь и высокое почтение к России.

«Как Фалин?» – спрашивал меня в Зальцбурге после своего спектакля по Выспянскому выдающийся польский режиссер кино и театра Анджей Вайда, памятуя свою продолжительную и важную по ту пору для него как деятеля «Солидарности» беседу в Москве с Валентином Михайловичем – заведующим Международным отделом ЦК КПСС. (Я был при той беседе, ибо, по просьбе Вайды, инициировал ее, и хорошо помню не только высказанную Фалиным объективную оценку спасительного вклада в современную историю Польши генерала Войцеха Ярузельского, не только с улыбкой предсказанные Фалиным – и подтвердившиеся, по словам Вайды, – цены на картошку на Варшавском рынке через месяц, но также и высказанное мне, по завершении встречи, уже на московской улице, искреннее и подернутое печалью удивление большого художника Анджея Вайды тем, что «такие люди занимают у вас только экспертные должности, как бы красиво они ни назывались».)

«Как Валентин?» – так началась наша деловая встреча с президентом ФРГ Рихардом фон Вайцзеккером в Бонне (по идее Фалина и со ссылкой на него заместитель министра культуры СССР получил возможность такой встречи для обсуждения реальностей создания специального Фонда для выкупа появлявшихся на мировых аукционах предметов искусства из нашей страны, вывезенных в годы фашистского нашествия).

В разговорах с немецкими интеллектуалами я нередко слышал восторги по поводу немецкого языка Фалина. Спрашивал: «Что, произношение такое хорошее?» – «Да, – отвечали мне, – произношение исключительное, но оно и у некоторых других русских отменное. Фалин мыслит по-немецки!»

По предложению Фалина Российская академия художеств избрала своим почетным членом близкого соратника Вилли Брандта – экс-канцлера ФРГ Гельмута Шмидта, видного деятеля Социал-демократической партии Германии, к тому же профессионального пианиста. Шмидт, немало сделавший для упорядочения отношений СССР и ФРГ, уже больной, приехал в Москву, как он сам говорил, «попрощаться». В отеле «Кемпински», где он остановился, президент Академии художеств Зураб Церетели и почетный член Академии Валентин Фалин вручили Гельмуту Шмидту положенные регалии почетного академика. Надо было видеть, как внимали друг другу федеральный канцлер Германии прежних лет и советский посол в Федеративной Германии! Это было не просто дипломатическое дружелюбие. В их взглядах и словах читалось ведомое им обоим в высокой степени «историческое чувство» и беспокойство за будущее…

Однажды проезжали мимо скромного особняка близ Бонна. Мой спутник, Иоханнес Васмут (большой культурный деятель, руководитель знаменитого музыкального фестиваля, что проходит здесь в небольшом старинном вокзале в красивой излучине Рейна – «Банхоф-Роландсек», друг Рихтера, – Святослав Теофилович часто играл в этом вокзале, а когда-то там играла и Клара Шуман), вдруг заметил мне, указывая на этот дом у дороги: «Вот здесь жил Фалин…» То была некогда резиденция советского посла. Заговорили о Фалине. Васмут сказал, что знаком с Валентином Михайловичем, и предложил мне охарактеризовать его. Я попытался это сделать, что-то говорил. Выслушав меня, Иоханнес сказал: «Все правильно, но самое главное – Фалин теплый человек!» Я помню эти его слова – «теплый человек»…

И мужественный человек! Все брал на себя. Всю полноту ответственности.

Он умел отстаивать свои выверенные мнения и выношенные убеждения, действовать и смело, и дерзко. Последствия для него лично бывали разные на разных этапах его многотрудной и высокой жизни. Но он навсегда остался человеком, не изменившим самому себе…

Вот несколько строк из Фалина, его звучащий живой голос. Расслышим?

«Великий художественный критик В.В. Стасов, характеризуя дар корифеев искусства наперед разгадывать тенденции развития, ввел в оборот понятие «верхнее чутье»… Спору нет, умным лучше родиться, ибо тогда отпадает потребность умным казаться.

Но гены и образование создают лишь предпосылки для «верхнего чутья». Воспитать в себе, укрепить интуицию, умение в частном уловить признаки грядущего затмения или, наоборот, просвета – дело хлопотное и сложное. Здесь ничто не заменит фундаментальных знаний, умения синтезировать и систематизировать перипетии бурного настоящего, вычислять общий знаменатель в политическом броуновском движении. А это, в свою очередь, предполагает недюжинное трудолюбие, самокритичность, готовность к риску, всегда свойственному хождению по неизвестным тропам… В суете повседневности опрометчиво забывается и кем-то преднамеренно заглушается взаимосвязь времен. Подавляющее большинство актуальных забот – это расплата за упущения и нерадивость прошлых лет, не исполненную вообще или скверно выполненную прежде работу, авантюризм и верхоглядство… Недостойно России, ее вклада в мировую цивилизацию и культуру, ее легендарных заслуг в отражении угроз этой цивилизации, отрешаться от своего прошлого… Познать и понять свершившееся без упрощений, без подмены понятий и наветов крайне важно… Из всех форм аллергии самая разящая – аллергия на правду. Когда играют в прятки с правдой, торжествует ложь. Между тем только правда, вся правда и ничего, кроме правды, может одарить Россию благополучным будущим. Не перемалывать в щебень краеугольные камни нашего бытия, не разбрасываться природными богатствами, но научиться собираться мыслями и концентрироваться на главном – без этого России вряд ли удастся адекватно встретить качественно новые категорические императивы, что сейчас буквально рвутся в земные двери… Стабильность светит лишь сообществу, чьи корни уходят вглубь выпестованного веками образа жизни, в совместную культуру созидания, в закаленную невзгодами волю при отстаивании национальных интересов и ценностей»…[6]

…Наша последняя встреча с Валентином Михайловичем – 13 декабря 2017 года в парадном Белом зале Российской академии художеств в Москве на Пречистенке – была овеяна музыкой: Николай Луганский, почетный академик Академии художеств, уникальный русский пианист нового поколения и мирового звучания, играл для близкого академического круга горячо почитаемого им Рахманинова, играл конгениально автору!

Фалин, с женой Ниной Анатольевной, был в зале. Публики человек сто, не больше.

Все свои. Поводом для концерта стал мой юбилей.

С А.А. Золотовым и Н.Л. Луганским

Фалин любил слушать Луганского. И меня хотел в этот день поздравить. Был в добром настроении, сильно впечатлен Рахманиновым от Луганского. Что-то хорошее и благодарное говорил артисту, шутил, беседуя с Зурабом Церетели. И ушел…

В музыке русской жизни голос Валентина Фалина звучит на частоте гениальности и расслышан.

Памяти В.М. Фалина

Дмитрий Климов

Если бы меня попросили охарактеризовать Валентина Михайловича Фалина одним словом, то мой ответ был бы следующим: «Интеллектуал». Причем, наверное, в один ряд с ним мало кого можно было бы поставить, настолько велик масштаб этой личности. Фалин – это человек огромного и непререкаемого авторитета и абсолютной эрудиции.

Пасмурным днем глубокой осени где-то на излете перестройки в конце 1980-х годов в одном из особняков ВЦСПС на Ленинском проспекте проходила очередная международная конференция, коих было тогда немало. Страна по указке генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева демонстрировала свою «открытость» и «новое мышление» с ударением на первом слоге, как это делали вслед за не совсем грамотным советским лидером. Советский Союз внимал всему, что говорилось на Западе. При этом как бы молчаливо извиняясь неизвестно за что и неизвестно перед кем. На сей раз форум был достаточно важным. Собрались представители западных элит, которые привычным менторским тоном поучали всех и вся. Советские чиновники и политологи лишь изредка пытались что-то робко и невнятно возражать, видимо опасаясь разрушить то «благоприятное» впечатление, которое должно быть создано у новоявленных варягов. «Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет», – звучал подтекст многочисленных выступлений. Едва ли не напрашивалось и хрестоматийное продолжение: «Придите и правьте нами!»

В.М. Фалин (второй справа), Н.А. Фалина, Г.Н. Цаголов и Д.В. Климов[7]

Автор этих строк в то время был еще аспирантом Института США и Канады АН СССР и работал, что называется, на подхвате. В мои обязанности входила всего лишь встреча и проводы до зала заседаний прибывающих гостей. Обычно высокие и не очень лица в лучшем случае удостаивали меня снисходительного кивка и следовали быстрым шагом в зал слушать очередную порцию нотаций от «заклятых друзей». Неожиданно поступила информация, что на встрече должен присутствовать сам В.М. Фалин – на тот момент один из руководителей пока еще сохранявшего свою жизнеспособность и влияние, несмотря на все усилия активных «перестройщиков», Советского Союза и ЦК КПСС.

Просто констатировать, что это имя для ученых и политиков значило многое, – значит не сказать ничего. С его именем связывали большие надежды на достойное представление нашей страны на международной арене в условиях почти полной капитуляции, идеологию которой исповедовали многие известные советские деятели того времени.

Подтянутый, стройный и элегантный, Фалин вышел из своей представительской традиционно черной машины и уверенным шагом направился… ко мне. Энергично пожал руку и первым делом поинтересовался: «Ну, что здесь происходит? Сдаемся?» – «Вроде, нет», – не очень уверенно возразил я. «Сейчас посмотрим, – коротко заметил Валентин Михайлович и продолжил: – Пошли в зал заседаний». – «Да, но мне здесь еще нужно быть», – пытался неохотно возразить я. «Ничего, тем, кому нужно, сами дорогу найдут», – услышал в ответ… Мы проследовали дальше вместе. Фалин был немного задумчив. Видимо, уже намечал выступление.

В зале, где шел довольно оживленный обмен мнениями, сводившийся в основном к тому, чтобы как можно больше времени для славословий предоставить зарубежным гостям, на какое-то мгновение при появлении Фалина восстановилась практически абсолютная тишина. «Здравствуйте!» – коротко и негромко поприветствовал всех вошедший. И далее, взяв слово, четко, обстоятельно и довольно лаконично изложил то, что необходимо было донести до сознания присутствующих. Все выглядело подобно тому, как неожиданно появившийся дивизион гвардейских реактивных минометов накрыл атакующего по всему фронту противника… Растерянность, попытки что-то достаточно робко и бессвязно возражать. Но что можно возразить против аргументов и фактов, которые Валентин Михайлович приводил без запинки и подглядывания в бесконечные записки. Это был настоящий разгром… Убедительный и достоверный. Даже те, кто еще минуту назад готов был раскаяться в советском прошлом и согласиться во всем с приглашенными «учителями» с Запада, видимо где-то в глубине души рассчитывая если не на иностранные гранты, то на приглашение работать за рубежом, быстро поменяли свою точку зрения практически на противоположную.

Много позже мне посчастливилось встречаться с Валентином Михайловичем уже в значительно менее официальной обстановке. Всегда импонировала его аристократичная манера вести беседу на любую тему и одновременно крайне доброжелательный тон. Именно тот тон, который не заставляет собеседника чувствовать себя неловко и стараться не произнести лишнего слова, чтобы, не дай бог, не создать негативного впечатления. Ни взглядом, ни жестом Валентин Михайлович никогда не показывал своего превосходства. А превосходство это было… и еще какое. Но рафинированный интеллигент никогда не допускал покровительственных ноток. Если все же возникала некая неточность, озвученная в его присутствии, она как бы не замечалась, но очень деликатно затем сообщалось то, что прошло мимо внимания, а сам посыл аккуратно корректировался. Помню работу над книгой, которую мы готовили совместно с весьма уважаемым ученым и специалистом в своей сфере профессором и академиком И.И. Бондаренко, посвященную войнам и военным конфликтам России в XX веке. После того как направил рукопись Валентину Михайловичу, разговаривали буквально часами по каждому пункту. Он потом любезно согласился написать предисловие к этому труду. Его замечания помогли расставить точки над «i», сделать повествование более точным и корректным, обратив внимание читателя на самые важные эпизоды, на скрытую борьбу третьих сил, целенаправленно подвигавших Россию к конфликту и обеспечивающих чисто дипломатическими, «закулисными» методами выгодный для себя исход.

Много вопросов, например, вызывал трагический июнь 1941 года. Фалин, как обычно довольно тихо, ознакомившись с подготовленным фрагментом, сказал: «Документ 1940 года о передаче Наркомата обороны СССР от Ворошилова к Тимошенко знаком? Там найдете практически все о состоянии Красной армии». Кстати, сам документ был рассекречен, когда В.М. Фалин, занимая высокие государственные посты, имел возможность опубликовать его в открытой печати. Так же и относительно Русско-японской войны 1904–1905 годов, где, как уверяют многие исследователи, осталось немало белых пятен. После замечаний Фалина таких пробелов уже не было, а вся подоплека не очень удачного для России хода конфликта становилась ясна и очевидна.

Свою докторскую диссертацию Валентин Михайлович защищал в том же Институте США и Канады, в котором автор этих строк заканчивал аспирантуру. Мне лично не довелось присутствовать во время защиты, но прекрасно помню рассказы старожилов о том, как члены нашего ученого совета, весьма уважаемые ученые с известными именами, уточняли у соискателя его мнение о выводах, содержащихся в их научных трудах. Такое было впервые.

В самом начале своего повествования вспомнил теперь уже практически ветхозаветную конференцию. Мне много лет спустя приходилось организовывать серьезные конференции по актуальным темам новейшей мировой истории. Валентин Михайлович всякий раз любезно соглашался принять в них участие. Хотя, наверное, для него это было уже непросто. Возраст неумолимо брал свое. Но само присутствие известного ученого придавало мероприятию совершенно иной импульс. Более того, многие приходили на конференции независимо от своих должностей и рангов только ради того, чтобы услышать Фалина, его абсолютно точную и непредвзятую оценку. Ловили каждую реплику, тщательно конспектируя все сказанное им. А потом были бесконечные вопросы в кулуарах, возможность что-то уточнить, переспросить. Валентин Михайлович не игнорировал никого, не пропускал никакой вопрос, даже если он выглядел наивным. Терпеливо и только с присущей людям очень высокой степенью самоорганизации и уважения к собеседнику Фалин объяснял все нюансы, цитируя по памяти многочисленные документы и ненавязчиво подводя к главной мысли.

Как показала практика, действительно, у всех нас было не столь много времени в запасе. Тем ценнее сегодня кажется это общение.

Крылатая душа

А.М. Мравинская

Вам, в одном небывалом умудрившимся – быть!

Вам, средь шумного бала так умевшим – любить!

До последнего часа обращенным к звезде —

Уходящая раса, спасибо тебе!

Марина Цветаева. «Отцам»

Ничто так не сближает людей, как искусство! Не властны над ним ни время, ни расстояния, ни цвет кожи, ни языковой барьер, ни различия вероисповеданий. Именно музыка, дарованная Господом живому миру, слила воедино два творческих потока, разделенные почти четвертьвековым сроком: Евгений Мравинский пришел в мир в 1903 году, в царское время, а его грядущий друг Валентин Фалин увидел свет в 1926-м, в конце Серебряного века! Миссия обоих – единение! Им, теперь уже ушедшим, лучше, чем нам – без них. Как быть? Чтобы жить дальше, нужно все забыть или жить с головой, повернутой в прошлое? Выбора нет: творческий подвиг этих окрыленных душ не должен быть предан забвению. И пусть будут благословенны даже те краткие воспоминания, повествующие о счастье проведенных с ними дней.

1974 год, начало сентября. Раннее открытие сезона продиктовано предстоящими гастролями оркестра Мравинского в Европе. В программе Бетховен, Вагнер, Прокофьев, Чайковский. Помимо неприязни к зарубежным поездкам вообще, Мравинский несет особую ответственность за исполнение в Германии композиторов, принадлежащих исконно немецкому народу. Такова была просьба импресарио. Страну разделили на две части, миллионы семей разрушила стена – возникали сомнения и тревоги в своевременности мероприятия. Однако долгожданная встреча с импресарио Вальтером Федером на вокзале Восточного Берлина смягчила душевное напряжение, и лицо маэстро осветила едва заметная улыбка.

В связи с послевоенным «четвертованием» Берлина столицей Федерации стал Бонн, где и должен был состояться первый концерт оркестра: тот самый – Шестая «Пасторальная» и Пятая симфонии Людвига ван Бетховена. Основная идея Мравинского была бережно донести до слушателя символ мира – музыку, несмотря ни на что, вопреки смене времен и преград, поколений и наций.

Для западногерманской аудитории концерты Евгения Александровича были своего рода окном в прошлое. «Немцам предоставлялась возможность услышать классическую музыку в классическом исполнении дирижера мирового уровня. И в ФРГ, и в Австрии мне доводилось слышать, что должен был приехать русский, чтобы узнали немцы и австрийцы, как нужно играть немецкую и австрийскую музыку» (Фалин В.М. Интервью, 1989 г.).

Валентин Михайлович, присутствовавший именно на том самом, успешно прошедшем концерте, изъявил желание поприветствовать маэстро. Мравинский еще находился в шлейфе отзвучавшего и, едва успев переодеться, готовился давать бесчисленные автографы. Появление в артистической Вальтера с просьбой принять посла в Федеративной Республике Германии явилось неожиданностью и, как всегда в подобных случаях, повеяло смутной тревогой. В толпе расступившихся поклонников показался высокий, красивый, еще довольно молодой человек, излучавший свет и добро. «Фалин», – представился он. Взгляды их проникли в глубину души, крепкое рукопожатие… Трепетные слова, произнесенные с неподдельной искренностью и такие нужные в данные минуты каждому артисту, вернули Евгению Александровичу чувство умиротворения. Мгновенно и навсегда сердца этих двух великих сыновей Отечества стали биться в унисон – в радости и в горе. Для Фалина, влюбленного в классическую музыку, имеющего великолепную коллекцию записей всех выдающихся дирижеров, Мравинский не был открытием: у него были записи не только всех девяти бетховенских симфоний в исполнении Евгения Александровича, айв нескольких вариантах интерпретаций с различных концертов! Обладая блестящей памятью и слухом, Фалин улавливал малейшие темповые и динамические отличия, и потому у него возникала масса животрепещущих вопросов к дирижеру.

Для Мравинского же знакомство с Валентином Михайловичем обернулось обретением настоящего близкого друга, все понимающего и все прощающего. В отчаянных ситуациях протянутая рука Валентина Михайловича, тонко чувствующего малейший душевный нюанс Мравинского, неизменно оказывалась своевременной и спасительной.

В.М. Фалин принадлежал к плеяде тех выдающихся блестящих умов России, для которых дарить свой талант, знания и душевные порывы являлось смыслом существования, служением призванию, дарованного им Богом. История дипломатии хранит в своей памяти этих всесторонне образованных, владеющих несколькими иностранными языками людей, понимающих и ценящих искусство: дипломат и музыковед Г.В. Чичерин, великие поэты А.С. Грибоедов и Ф.И. Тютчев, Александра Коллонтай – посол, писатель, общественный деятель, борец за эмансипацию женщин.

Фалин – посол страны – создавал все условия для сближения народов вопреки всем преградам. Он, скрупулезно изучивший истории многих стран и наделенный богатейшей интуицией, неоднократно предостерегал от многих опасных демаршей, давал в решающие минуты разумные советы.

Постижение Валентином Михайловичем человеческой натуры Мравинского феноменально: сквозь призму взгляда его на природную сущность Евгения Александровича высвечивается сам Фалин – с его необъятным кругозором, прозорливым взглядом на прекрасное, талантом слышать собеседника, живым интересом.

Они были даже сходны с Мравинским внешне: оба щедро обласканы природой и оба как будто бестелесны.

«При встречах с Евгением Александровичем мне почему-то всегда приходило на память тютчевское «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…».

Умом – особенно умом, оторванным от сердца, Мравинского было дано понять не всем. Он был явлением столь редким, что из-за своей исключительности обладал магической силой.

«Я имел возможность на официальных совещаниях, в которых участвовали руководители наших творческих союзов, выступать с идеей о том, что Советская Россия – удивительно богатая страна, в том числе и по интеллекту. И она не вправе разбрасываться своим богатством, своим капиталом. Одним из таких немеркнущих достижений был и есть Е.А. Мравинский – творец в сфере духовной, творчество которого, чтобы оценить, надо прежде всего понять. В любой другой стране берегли бы его до последнего вздоха, окружили бы вниманием и заботой».

«Евгений Александрович довольно эмоционально выражал свое отношение к Москве и людям, с которыми был здесь связан. В трудные минуты он знал, что у него здесь много друзей, к которым можно обратиться, чтобы получить совершенно нужный совет, облегчить свою душу, а когда нужно – и помощь. Неудивительно, что одно время Е.А. намеревался переселиться в Москву. (Моисей Гринберг приглашал возглавить после Константина Иванова Государственный оркестр.) Конечно, столица приветствовала бы его с восторгом. Но думаю, что Мравинский не смог бы жить и работать вне Ленинграда, который был частью его самого. Спасибо, что защищен он был своим именем, непререкаемым международным авторитетом. И еще спасало его чуткое ощущение вселенской гармонии, которая ведь тоже соткана из контрастов жизни. Как в искусстве, высокое соседствует с низменным, добро и зло часто составляют два полюса единого целого.»

«Я испытываю некоторую гордость от того, что участвовал в разрушении предубеждения Евгения Александровича против фиксации его уникального искусства на кино-, теле– и фотопленках. Мне стоило больших трудов убедить его делать записи. В 1973 году мы (имеется в виду академик Российской академии искусств, музыковед Андрей Золотов) все же побудили его перешагнуть через недоверие, осознать, что он не должен, не имеет права унести с собой то, чем так волшебно владел. Счастье, что он согласился с нами. Без сделанных в 1973–1974 годах аудиовизуальных документов потомки, возможно, и не поверили бы, что феномен Мравинского – это не легенда, а быль». <…> «На гробнице Тамерлана в Самарканде начертаны мудрые слова: «Счастлив тот, кто покидает этот мир прежде, чем мир от него отказался». Мравинский покинул мир, будучи любим всеми, кто вообще умеет любить искусство, любить музыку. Он ушел из жизни земной, чтоб навечно остаться в духовной культуре, на Олимпе».

Валентин Михайлович не расставался с искусством Мравинского; тревожился о сохранении музыкального архива, об увековечении памяти его, о присвоении оркестру имени Мравинского и проведении дирижерского конкурса его имени и многом другом. Несмотря на занятость, выкраивал время для работы над фильмами о Евгении Александровиче.

Интервью Валентина Фалина – истинный документ, глубокий анализ сложной натуры художника, тонкое понимание ранимости и трепетности его души. Разумеется, такие личности, как Валентин Михайлович, должны были быть жадно востребованы думающим обществом; однако последние десятилетия XX века Россия, резко изменив вектор, сочла возможным отвергнуть опыт профессиональных кадров. Умные, образованные, бескорыстные и преданные ее граждане оказались за бортом. Владение иностранными языками, обширные знания в области истории и культуры европейских стран, превосходное владение риторикой позволили Валентину Михайловичу проводить лекционные выступления как в своей стране, так и за рубежом, встречаться с журналистами, интересующимися исторической правдой ушедшей России, писать статьи на темы актуальные по сей день, общаться с близкими по духу людьми, жить интересами страны, быть в курсе значительных событий в искусстве.

Бывая в Москве на гастролях, Мравинский становился желанным гостем в доме Фалиных, в памяти остались неизгладимые впечатления о проведенных часах вместе. Его завораживала атмосфера света и красоты, уюта дома, гармонии вкуса и меры, созданная руками и сердцем Нины Анатольевны Фалиной, любящей жены, атмосферы такой манящей для мужчины, вызывающей желание скорее вернуться в уголок отдохновения.

Неоднократно Евгений Александрович сокрушался по поводу далекого расстояния между нашими домами, а главное, о малом остатке отведенного для дружбы времени… Валентин Михайлович был моложе почти на четверть века. «Вы меня переживете», – говорил он Фалину и мне.

Однажды летом 2014 года Нина Анатольевна сообщила об их краткосрочном пребывании в Питере. Фалины остановились в фешенебельной гостинице под Петергофом. Они запланировали визит ко мне и посещение места упокоения Мравинского. В назначенный день, изнывая от нетерпения, я примчалась к ним сама! Оповестила о своем появлении. «Мы готовы», – прозвучал в телефоне голос Валентина Михайловича. Колоколом в груди отбивал секунды пульс: по широкой лестнице, по центру, не касаясь перил, чуть опережая Нину Анатольевну, спускался высокий, элегантный, в светлом костюме Фалин… Обнялись, сдерживая слезы. Решили: в первую очередь на Богословское! Впервые не подчинилась «высокому чину», усадив высокочтимого гостя рядом с водителем. По пути Валентин Михайлович сам выбрал в магазине цветы, а мы с Ниной Анатольевной, оставшись в машине, «зацепившись языками», от нечаянной радости безудержно верещали взахлеб.

«Последнее место» Мравинского в этот раз приняло Фалиных с какой-то особой распахнутостью. Освещенный полуденным солнцем портрет Евгения Александровича, чуть поблескивая от прошедшего ночью дождя, величественно возвышался над грудой цветов. Устремленный вдаль, поверх нас, взгляд его наполнял звучанием Брукнеровской симфонии. Хоровод белых берез, окружавших могилу, и тишина мудрости вселяли в душу понимание ценности отпущенных дней и неизбежности конца пути.

Ансамбль, созданный скульптором Левоном Лазаревым, потряс Валентина Михайловича; со сменой времени дня менялось выражение портрета, создавалась иллюзия живого диалога.

С заходом солнца двинулись на Петровскую набережную и, не заходя в квартиру, пошли в небольшой ресторан, который находится в нашем же доме и куда когда-то нередко заглядывал Мравинский. За просторным стеклом виднелась Нева с решеткой Летнего сада, вблизи Зимний домик Петра I. От деликатесов и вина Валентин Михайлович отказался, заказал отбивную с картофелем фри – скромно, необходимо и достаточно! Сквозь непрерывную беседу на все волнующие нас темы проступала тень печали, неудовлетворенности сегодняшними событиями: «Стоило ли столько зерен огненных перемолоть, чтобы так убого черен стал насущный мой ломоть?» Конечно, имеется в виду ломоть духовный, являвшийся смыслом жизни. Мы ведь почти ровесники – завершаем восьмой десяток лет, все помним и любим; лезу с вопросами к нему – умному, честному – куда пришли?! Злоба, раскол?! Куда путь держим?! Недоумение в жестах и взгляде. Мравинский на подобное «назойливое доставание» давал неутешительный ответ: «Надеюсь ошибиться, но опасаюсь, что Россия обречена на вечную агонию…» Валентин Михайлович слышал такое не один раз от Евгения Александровича, но желание сохранить надежду было сильнее. Искра счастья возгоралась только в минуты обращения к горячо любимой им Нине, еще такой молодой, энергичной и полнокровной!

Окончив трапезу в ресторанчике, мы поднялись в обитель Мравинского; здесь его с почетом встретил четвероногий друг – Кузя и заранее накрытый стол с полным набором русских ягод. Пили под аккомпанемент бесед чай, пребывали в полном ощущении присутствия Мравинского, одобрявшего нашу прекрасную дружбу. Мне приходилось постоянно гнать предчувствие неповторимости такого великого для меня дня. Проводила к машине, долго глядела вослед покидающих меня дорогих, близких друзей… Дома ждал огромный букет нежных роз, оставленный Фалиными. Расставанье – маленькая смерть… Принять, смириться и осознать уход Валентина Михайловича в мир иной – пока выше моих сил… Убеждена лишь в том, что подвиг такой души, облетевшей шар земной, ради главной заповеди человечеству – любить, дарить и прощать друг другу – БЕССМЕРТЕН. Судьба предназначила крылатым душам обоих – Фалина и Мравинского – сближать, дорожить красотами земли, врачевать, а не размахивать мегатонными смертоносными «игрушками», сметать разделяющие преграды: земные перегородки до неба не доходят!

И Фалин, и Мравинский будут востребованы всегда, ибо самозабвенно, бескорыстно и с чистой совестью отдали горячий жар души своей ЛЮДЯМ.

У Валентина Михайловича издавна складывались добрые отношения с Церковью. Благодаря ему Свято-Успенскому Псково-Печерскому монастырю были возвращены вывезенные во время войны святыни, с его участием организованы празднества 1000-летия Крещения Руси, которые стали точкой отсчета восстановления полноценной церковной жизни страны и нравственного возрождения нашего Отечества в целом.

Патриарх Московский и всея Руси Кирилл

Примечания

1

БлиновА. – бывший помощник В.М. Фалина, исполнительный вице-президент общества «Россия – Германия».

2

Линник В. – главный редактор газеты «Слово».

3

Урбан А. – пресс-секретарь Фонда памяти полководцев Победы, бывший корреспондент ТАСС в ФРГ, бывший консультант пресс-центра ЦК КПСС.

4

Румянцев А. – протоиерей, клирик храма Святителя Николая в Толмачах.

5

Цаголов Г. – профессор, доктор экономических наук, академик РАЕН, Европейской академии безопасности и конфликтологии, член Союза писателей России.

6

Валентин Фалин. Скупость слов и простор мысли // Станислав Кондрашов в воспоминаниях, дневниках.

7

Климов Д. – первый вице-президент Европейской академии безопасности и конфликтологии, профессор, почетный доктор филологии, член Союза писателей и Союза журналистов России, кандидат исторических наук.

Content

Нина Фалина
Валентин Фалин глазами жены и друзей. Подлинная история жизни и любви

Нина и Валентин

Дневники 2013–2017 годов

08.05.2013

24.06.2013

02.07.2013

15.07.2013

01.08.2013

17.08.2013

20.08.2013

26.12.2013

23.01.2014

30.01.2014

16.02.2014

22.02.2014

23.02.2014

25.04.2014

11.06.2014

15.06.2014

17.06.2014

20.06.2014

05.07.2014

27.08.2014

08.09.2014

13.09.2014

19.09.2014

30.10.2014

08.11.2014

11.11.2014

08.12.2014

25.12.2014

30.12.2014

30.12.2014

15.01.2015

31.01.2015

09.02.2015

28.03.2015

14.04.2015

07.05.2015

12.06.2015

13.06.2015

18.06.2015

Сегодня, 03.07

24.06.2015

26.06.2015

20.07.2015

19.09.2015

09.10.2015

31.10.2015

29.10.2015

10.11.2015

29.12.2015

30.12.2015

14.02.2016

31.01.2016

16.02.2016

20.03.2016

04.04.2016

05.04.2016

09.04.2016

14.06.2016

22 июня 2016

27.06.2016

28.06.2016

02.07.2016

29.08.2016

13.09.2016

14.10.2016

22.10.2016

27.10.2016

08.01.2017

25.01.2017

30.01.2017

31.01.2017

09.02.2017

15.02.2017

27.02.2017

11.03.2017

03.04.2017

04.04.2017

10.04.2017

10.04.2017

16.04.2017

17.04.2017

20.04.2017

22.04.2017

28.04.2017

21.05.2017

30.05.2017

24.06.2017

15.11.2017

16.11.2017

26.11.2017

01.12.2017

Слово друзей

Честный труженик на ниве политики и культуры Михаил Демурин

Неординарный интеллектуал Владимир Милютенко

Подарок судьбы Игорь Золотусский

Быть рядом с Фалиным – что это значит? Анатолий Блинов

Великий гражданин Виктор Линник

Фалин. Последний звонок Александр Урбан

Навсегда в моем сердце Отец Андрей Румянцев

Случайность или?. Владимир Гринин

На острие бритвы Георгий Цаголов

Посол Отечества, или «Потусторонний» Фалин. Русский человек мирового сложения Андрей Золотов

Памяти В.М. Фалина Дмитрий Климов

Крылатая душа А.М. Мравинская

Примечания