Паскаль Кивижер

Королевство Краеугольного Камня. Мастер крушений. Книга 1

Любое использование текста и иллюстраций допускается только с письменного согласия Издательского дома «Самокат».

Original title: LʼArt du naufrage (Le Royaume de Pierre dʼAngle, Vol. 1)

© 2019, Pascale Quiviger

Published by arrangement with Agence litéraire Astier-Pécher

ALL RIGHTS RESERVED

© Кожевникова Е. Л., перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

* * *

Об авторе

Паскаль Кивижер (род. в 1969 году) – канадская писательница и художница. Она родилась во франкоязычной семье в Монреале и получила степень магистра философии в Монреальском университете и Страсбургском университете гуманитарных наук, а также степень бакалавра изобразительного искусства в университете Конкордия. Над приключенческой сагой «Королевство Краеугольного Камня» Паскаль Кивижер работала семь лет и опубликовала серию в канадском издательстве, а спустя несколько лет она была переиздана во Франции.

Отзывы читателей и прессы

«Язык романа прост, красив и поэтичен. Вроде читаешь про нашу жизнь, а вроде – про совсем другой мир. Смеешься там, где того не ожидал. Невольно поддаешься чарам автора, погружаешься в мир его истории. Читаешь роман медленно, не спеша, – надо же насладиться интригой! – и потихоньку узнаешь ход событий, раскладываешь все происходящее по полочкам. Первый том (а их четыре) начинается с моря и шторма. Кажется, что молодой принц Тибо хочет свернуть с пути, который ему подготовила судьба. Вскоре к нему присоединяется Эма, таинственная пассажирка, которая так же бежала от своей судьбы, от несчастья и унижений.

Паскаль Кивижер детально описывает жизнь на корабле, знакомит с героями истории, а также повествует о королевстве, флаг которого реет на паруснике молодого наследника. Королевство Краеугольного Камня издревле славится своей приверженностью к миру и правосудию, но что-то странное в нем происходит, нет былого покоя. И вот принц спешит домой как можно скорее, обстановка в его родном крае только накаляется.

Роман-фэнтези захватывает с первых строк. Сложный сюжет, неожиданные повороты – читатель не спешит, он наслаждается каждым мигом. Тут вечные вопросы любви и власти, побег от реальности, изгнание. И конечно, нельзя не сказать о попытках человека подстроить под себя необузданную силы природы. Могу точно сказать, что это необычный роман, продолжение которого все ждут с нетерпением».

Télérama

* * *

1

Волна нависала горой с белоснежной вершиной. Шхуну мчало прямо на нее. Миг, и гора обрушится. Раздавит! Потопит!

Но… Быть может, и нет.

Два часа назад моряки набили себе животы сухарями и холодным рисом, потому что с набитым животом человек становится гораздо устойчивее. Жаль, что салага юнга перегнулся через борт и уже расставался за милую душу со всем съеденным. Баталёр[1] позеленел, как лягушка, а штурман Феликс, здоровенный верзила, вцепился, чтобы не смыло, обеими руками в штурвал.

Волна обрушилась на «Изабеллу», словно Страшный суд. Салагу юнгу запросто унесло бы за борт, не ухвати его Феликс за ногу. Матросы, которые откачивали помпой воду из трюма, с опаской прислушивались, как кряхтит грот-мачта, а те, что работали на палубе, судорожно цеплялись за ванты. Последний час наступал для них не впервые. Моряки принимали беду терпеливо и беспрекословно выполняли команды адмирала Дорека, который орал что есть силы, перекрикивая грохот бури. Не подчинялся командам адмирала лишь один-единственный человек на шхуне.

– Принц Тибо! Сделайте милость, спуститесь к себе в каюту, – не приказывал, а умолял адмирал.

Но принц Тибо не внимал мольбам. Шхуна «Изабелла» – его судно, экспедиция – его идея, а тридцать два моряка – его команда. Поглядишь, как принц в непромокаемом плаще до полу вычерпывает котелком воду, а с широких полей его шляпы льет поток, и не увидишь разницы между наследником трона в Королевстве Краеугольного Камня и самым обыкновенным матросом.

Волны вокруг шхуны поднимались в три раза выше грот-мачты, их гребни были увенчаны белой пеной, а в изумрудной зелени боков мелькали причудливые тени – кашалоты и крылатые дельфины.

Буря опять пришла, и все по заведенному: набухшее небо, мокрая одежда, красные руки, оборванные снасти, погасшие фонари, сверкающие молнии. «Изабелла» – хрупкая ореховая скорлупка в бездонном океане, люди – пылинки в этой скорлупе.

Время не ждет, ведь действовать нужно стремительно, время тянется бесконечно, потому что ни у кого уже нет сил.

День перетек в ночь, и нежданно-негаданно, когда о спасении никто и мечтать не смел, облака немного разошлись и засияла звезда. Потом две звезды. А потом целое созвездие.

Буре конец. Как налетела она в один миг, так и утихла.

– Дозорный наверх! – скомандовал адмирал.

Вахтенный Пусен ловко добрался до наблюдательной вышки, расположенной на грот-мачте, и крикнул оттуда:

– Вижу землю!

О земле они тоже не мечтали.

– Наверное, Кириоль, адмирал? – спросил принц Тибо, отводя светлую прядь волос, всегда падавшую ему на глаза.

Адмирал Дорек передал вопрос впередсмотрящему:

– Пусен! Это Кириоль?

Дозорный наверху уперся локтями в бортик, чтобы сохранить равновесие, открыл компас и стал определять расположение темной полосы на горизонте.

– Так точно, господин адмирал!

– Хм, – выдавил из себя Дорек.

– Надо же, вот и Кириоль, – раздался у него за спиной знакомый голос.

К принцу Тибо и адмиралу подошел Гийом Лебель, первый помощник; он промок насквозь, черты лица обострились от усталости, но темные глаза смотрели, как всегда, живо и весело. Лицо у Лебеля молодое, загорелое, а коротко остриженные волосы совершенно седые. Удивительный контраст.

– Хм, – снова выдавил адмирал.

– Отлично, – обрадовался Тибо. – Зарю мы встретим уже в порту.

Он приготовился объявить команде о побывке в городе. Матросы заслужили отдых, отменно потрудившись в бурю, которая могла их сильно задержать.

– Ни в коем случае, выше высочество, – остановил принца адмирал Дорек. – Мы бросаем якорь немедленно.

– Но, господин адмирал… – начал Гийом Лебель, удивленно протирая глаза.

Адмирал Дорек смерил его суровым взглядом. Он пользовался любым предлогом, чтобы поставить помощника на место, потому что завидовал ему. Природа щедро одарила Лебеля. Глубокому бархатному голосу охотно повиновались, прямые и дельные суждения уважали. К тому же он был отличным лоцманом, так что начальнику крайне редко выпадала возможность поучить его чему-нибудь, и теперь адмирал откровенно наслаждался.

– Дозорный увидел маяк, Гийом Лебель, – снисходительно проговорил Дорек и, сложив руки рупором, крикнул: – Ты видишь маяк, Пусен?

– Маяк, и не один! Их много, – подтвердил дозорный. – Маяки выстроились, будто дорогу нам указывают.

– Нисколько не сомневаюсь. Спускайся, Пусен!

Дорек повернулся на каблуках и окликнул двух проходивших мимо матросов:

– Феликс! Овид! Отдать якорь!

Верзила рулевой и толстяк баталёр бросились исполнять команду.

– Я не могу понять, адмирал… – начал Тибо.

– Многие соблазнялись маяками Кириоля, ваше высочество. Вид привлекательный, ничего не скажешь. Но никто и никогда не станет подходить к Кириолю ночью. Никогда. Если дорожит судном. Командой. Товарами.

– О чем вы? Маяк – он и есть маяк. Разве нет?

– Если стоит в порту, а не в глубине суши.

– Что значит «в глубине суши»? – воскликнул Лебель и удостоился второго снисходительно-укоризненного взгляда.

– Всем известный факт, Гийом Лебель. Суда, которые доверяются маякам Кириоля, садятся на мель. Неважно, прилив на море или отлив. Конечно, кириольцы приходят им на помощь, и даже с большим удовольствием. Помогают высадить людей, а заодно очищают трюм. Кириольцы – пираты, которые не утруждают себя морскими плаваниями. Ненавижу кириольцев.

– Сто раз от вас слышал эту фразу, – заметил Тибо.

– Тысячу, – уточнил Гийом. – И не постыжусь повторить: ненавижу кириольцев.

Собеседники замолчали. В тишине позвякивала якорная цепь. Никто не спорил с Альбером Дореком, маленьким человечком, который требовал, чтобы все его называли адмиралом, хотя в Королевстве Краеугольного Камня армии не было и в помине. Право на высокое звание подарили ему полвека морских путешествий и лысый череп, на котором играли океанские блики. Он прославился еще в молодости, когда желторотым матросом спас от верной гибели полярную экспедицию, которой очень не повезло. Экспедиция вернулась на родину с двумя шкурами белых медведей, бочкой тюленьего жира, отмороженными ушами и пальцами ног – и положила начало блестящей карьере юного Дорека.

Теперь адмирал повиновался только приказам короля Альберика, который доверил ему принца Тибо. Долг свой Дорек исполнял с присущими ему добросовестностью и рвением. За адмиралом водился один-единственный грех: он жить не мог без миндального печенья. Печенье доставляли ему из родного города в большой жестяной коробке, и он прятал ее к себе под подушку. Именно сейчас адмирал вспомнил о печенье и сразу отдал приказ:

– Всем спать! Кроме вахтенных.

Вахта сменялась каждые четыре часа по удару большого корабельного колокола, ночная вахта зачастую была самой спокойной.

Тропики, влажные, душные и душистые, баюкали в своих объятиях «Изабеллу». Полярная лисичка, вырезанная на носу шхуны, насторожив уши, тянула мордочку вперед. Тишину нарушал скрип мачт и плеск морских волн, мягко ударяющих в борта. Изредка раздавался храп.

Шхуна провела в плавании уже полтора года. Моряки навидались редкостных зверей, удивительных растений, колдунов и шаманов с причудливыми ритуалами. Каких только диковинок не скопилось в трюме «Изабеллы»! Каких только образчиков редких минералов! А вот по части еды стало туго: сухари, что оставались в кладовой, до того затвердели, что их рубили топориком, а в бочонке с пресной водой поселились жирные черви. В общем, «Изабелле» пора было пополнить запасы продовольствия, а экипажу немного поразмять ноги. Неделю за неделей матросы видели вокруг одну и ту же морскую гладь. А развлекали их только капризницы бури, вызывая тошноту и покрывая палубу морскими коньками. Твердая земля не повредила бы сейчас никому.

Потому-то Тибо и решил непременно причалить в Кириоле.

Адмирал Дорек не одобрял его идеи. Кириоль – остров соблазнительный, но очень опасный. Конечно, там растут сочные манго, прохожих на улицах развлекают певцы и фокусники, а от пестрых вывесок глаз не оторвешь… Но сколько там кривых переулков, воров и контрабандистов! Хвалить Кириоль можно только в насмешку, а у адмирала плоховато с чувством юмора.

Как раз незадолго до бури Дорек играл с Тибо в шахматы. Они всегда играли по средам: король Альберик заботился, чтобы у сына голова оставалась на плечах. Адмирал играл плохо, а когда проигрывал, сердился. Но на этот раз ему было не до шахмат: он думал только о предстоящей остановке в Кириоле, и настроение у него заранее испортилось.

– Нужно будет кого-то оставить на судне, – то и дело повторял он. – Я видел не раз, как обчищали суда в Кириоле. Кто-то должен охранять «Изабеллу».

– Смотрите на доску, адмирал! Ваш ход.

– Кто-то должен присмотреть за фок-мачтой, ваше высочество, – продолжал Дорек, рассеянно передвигая пешку. – За марселями, стакселем, гротом, гафелем…

– Одним словом, за парусами.

– Да, ваше высочество, за парусами. А еще за вантами, фалами, шкотами…

– Иначе говоря, за снастями.

– Именно, принц. За такелажем, за тем, чем мы пользуемся, ставя паруса.

– Мне известно, что такое такелаж, адмирал.

– Не сомневаюсь, ваше высочество. Так вот, я подумал и решил: на борту останусь я сам.

– Жаль, – сказал Тибо, улыбнувшись про себя. – Значит, за мной какой-нибудь подарок. А пока шах и мат, адмирал.

Тибо принесет Дореку из Кириоля множество подарков. Беды адмирала только начинались.

2

День выдался тяжелый, так что Тибо не успел раздеться, не успел даже сапог снять, как провалился в сон. Глубокий, свинцовый сон. Спящий Тибо – да и бодрствующий тоже – был похож на свою мать, кружевницу Элоизу, обожаемую жену короля Альберика: тот же широкий лоб, светлые брови и ресницы, черты не совсем правильные, но приятные, выражение лица доброе и открытое. Королева Элоиза умерла, когда Тибо был еще ребенком. После ее смерти король Альберик не оправился.

Отец подарил принцу «Изабеллу» на пятнадцатилетие, потому что почувствовал: сыну тесно в их маленьком королевстве. И вот на протяжении нескольких лет красивое трехмачтовое судно из белого дуба появлялось в гавани Краеугольного Камня лишь для того, чтобы вскоре уплыть. Море стало принцу наставником и другом. День за днем оно меняло его, как дождь, капля за каплей, обтачивает скалу. Тибо знал: он не сможет больше свободно гулять по свету, как только на его голову возложат корону. Тогда его временем станет распоряжаться народ, суровые обитатели суровой земли, на которой каждый съедобный корень означал победу над камнями и ветром. Он будет принадлежать своему острову, колыбели замечательных художников-ювелиров, острову, который из поколения в поколение повторял удивительный подвиг: хранил миролюбие в воюющем мире.

Вот Тибо и пользовался юностью, странствуя по белому свету. Однако у него была и другая причина бежать из дома. Он никому не говорил, что во дворце ему не по себе. Смутно предчувствовал, что равновесие, хранимое столько веков, вот-вот рухнет. Тибо снедала странная тревога. Он не понимал ее причин, да, если честно, и не хотел понимать. Не хотел говорить о ней, не хотел думать и уплывал с каждым годом все дальше от родного дома. На этот раз он отправился в тропики под предлогом уточнения карт и изучения геологии южных гор. Это было самое дальнее, самое дерзкое его путешествие. И последнее. Но об этом он пока не знал.

На следующее утро после бури Тибо проснулся рано с мыслью о Кириоле. Отяжелевшие веки разлеплялись с трудом, но внезапно он увидел нечто такое, отчего глаза распахнулись и он чуть не свалился с постели. Вокруг все светилось удивительным неземным светом. Лампа, сундук из кедра, шляпки гвоздей на двери, лупа, кожаное ведро, пуговицы на плаще, висящем на крючке, сам крючок. Все обрело хрустальную прозрачность, все сияло. Крылья, вырезанные на стенных панелях, трепетали, готовые взлететь. Тибо в жизни не видел ничего прекраснее. И был счастлив. Безмерно. До боли.

Тибо приподнялся на локте, вытянул шею. Миг, и чудо исчезло. Все стало таким, как обычно, – удобным, непрозрачным, обыкновенным. Мебель прикручена к полу. Крылья на дубовых панелях неподвижны. Потертые подушки. Лак потускнел там, где он ставил на стол локти. На плаще масляные пятна. Низковатая для него притолока двери. Ему что, сон приснился? Скорее всего.

Тибо встал, старательно умылся и переоделся. Сегодня – Кириоль.

Моряки, собираясь сойти на берег, наводили лоск, надевали кители – что-что, а парадную форму они всегда берегли в чистоте, – кое-кто даже успел заглянуть в лазарет к судовому доктору, который заодно исполнял обязанности цирюльника, хотя стрижки ему редко удавались. Но неважно, стали они красавцами или нет, зато все, ступив на землю, почувствовали себя счастливыми.

Моряки простились с портом, поднялись лабиринтом узких улочек с ярко-желтыми домами и вышли на просторную площадь. Как аппетитно тут пахло жареным мясом, свежим хлебом, карамелью! Платаны, что тянули корни между булыжниками, были украшены цветными фонариками. А какая пестрая, веселая толпа вокруг! Кого только не встретишь – жонглеры, кукольники, торговцы побрякушками, гадалки – все зазывали, все предлагали свои услуги.

Моряки решили не по-детски отпраздновать день рождения салаги-юнги, который прибавил себе годков, лишь бы его взяли на шхуну. За худобу паренька прозвали Щепка. В этот день ему исполнилось тринадцать, так что его пребывание на судне стало вполне законным. Тибо не был уверен, что веселье не закончится дракой, и предпочел компанию кока, судового врача и двух штурманов, Феликса и Бушприта.

Феликс и Бушприт были братьями, но трудно найти на свете двух настолько непохожих людей. Профессия штурмана в их семье передавалась от отца к сыну. Бушприт (имя для корабельщика не случайное) был маленьким, мускулистым, кривоногим и отчаянно азартным. Феликс был выше брата на три головы. Здоровенный верзила отличался от всей команды тем, что был необыкновенным чистюлей, менял каждый день рубашку, вел себя деликатно и любил красоту. Честное слово, можно было подумать, что в парне-великане спряталась нежная девица. Этим утром Феликс мечтал уговорить товарищей пойти полюбоваться экзотическими украшениями, но, конечно, не решился. Бушприт и так затыкал его, стоило ему открыть рот.

Кок еще на шхуне прожужжал им все уши, расхваливая знаменитое рагу Кириоля, так что они направлялись в таверну. А пока купили себе крупного сладкого винограда, несли грозди в руках, и руки у них тоже стали липкими и сладкими.

Путь лежал мимо столиков писцов.

– Ах, что за чудо волосы! – Феликс залюбовался девушкой-писцом с пальчиками, испачканными чернилами, которые прилежно писали под диктовку пожилой дамы.

За соседним столиком работал толстяк с маленькой зеленой обезьянкой на плече. Громкими замечаниями он совсем заморочил клиента. Посреди фразы толстяк щелкнул языком, обезьянка мигом соскочила с его плеча и нырнула под стол, собираясь стащить кошелек простофили.

Воровство! Тибо не терпел воров.

Принц уронил большую зеленую виноградину прямо перед носом обезьянки. Она не устояла, схватила и бросилась догонять следующую, покатившуюся по мостовой. Хозяин кричал, звал ее назад, но Тибо кидал виноградину за виноградиной и уводил обезьянку все дальше. Вся кисть досталась обезьянке. Писец вскочил на ноги, уронив стул.

– Эй ты! Белобрысый! – завопил он на местном наречии.

Принц его словно не услышал, толкнул дверь таверны и вошел внутрь. Его товарищи заказали себе огромные порции рагу, а Тибо заинтересовался азартной карточной игрой, которая шла неподалеку от стойки. И вдруг заметил, как один из игроков достал из рукава трефового туза.

Шулер! Тибо не терпел шулеров.

Не раздумывая, он толкнул доктора, и тот вылил на стол миску горячего рагу. Обрызганные соусом игроки повскакали с мест. Принц, врач и штурманы в тот же миг выбежали из таверны. Кок не собирался расставаться с рагу, но понял, что промедление смерти подобно, и тоже выскочил за дверь, чуть не плача от огорчения.

День и дальше был полон таких же сюрпризов. Конечно, были вокруг жонглеры и фокусники, бил фонтан из шоколада, летали райские птицы, но на глаза Тибо постоянно попадались воры, шулеры и лжецы. И он то и дело вмешивался в чужие дела, потому что не мог иначе. Мало-помалу жители города, где мошенничество – главное ремесло, стали косо смотреть на принца. А товарищи Тибо с тревогой поглядывали по сторонам, понимая, что им хочется поскорее вернуться на шхуну. Тут принц ввязался в уличную драку, и терпению Феликса пришел конец.

– При всем уважении, ваше высочество! – сказал он, схватил Тибо в охапку и помчался к порту, слыша за спиной злобные крики. Противники объединились и бросились в погоню. Врач, облитый жирным соусом, пострадал еще и от обстрела помидорами.

Феликс доставил на «Изабеллу» Тибо, а его товарищи быстро обежали площадь и собрали остальных моряков. На судно команда вернулась гораздо раньше, чем предполагалось. На «Изабелле» еще продолжалась погрузка.

Тибо отправился в кубрик – он примыкал к его каюте, – здесь происходили все совещания и личные беседы. Крайне раздосадованный, принц опустился на красивый, но очень неудобный стул черного дерева. В последние полтора года тот помогал ему принимать все важные решения.

Не прошло и пяти минут, как появился адмирал Дорек.

– Вы рано вернулись, ваше высочество. И тяжело дышите, – заметил он, переступая через порог.

– Кириоль – непростой остров. Есть парадная сторона, и есть изнанка.

– Кириоль – дурной остров, принц. И точка. Полная противоположность Краеугольному Камню.

Тибо уперся локтями в длинный стол, на котором были разложены карты и навигационные приборы.

– У Краеугольного Камня своя беда, – вздохнул он.

Тибо намекнул на великое табу: тайну острова знали все, но разгадать ее не мог никто.

Адмирал промолчал, подошел к барометру на стене, постучал по нему, словно торопил неловкую минуту.

– Поднимаем якорь, – сказал Тибо.

– Сейчас? Но это невозможно, принц. – Дорек уселся на табурет. – Мы еще не обновили запас питьевой воды. И ветра нет. Совсем. Ни на мушиный вздох, ни на блошиный пых, ни на комариный чих.

В приоткрытую дверь сунулась седая голова Гийома Лебеля, первого помощника.

– Все по местам. Поднимаем якорь.

– Но… – хотел возразить адмирал.

– Принц взбаламутил весь город, – прибавил Гийом и махнул рукой в сторону набережной.

Адмирал подошел к окну, дробившему любой вид на маленькие ромбики, и увидел на набережной разъяренную толпу, числом сильно превышавшую его экипаж. Он ринулся на капитанский мостик, собираясь отдать команду, но понял, что приказ уже отдан первым помощником – паруса подняты, и сходни, что соединяли шхуну с пристанью, убраны как нельзя вовремя.

Отплывали с большой поспешностью. Баталёр Овид, который ничего не выпускал из рук, не завязав покрепче, метался, твердя, что не упаковал как следует припасы в трюме, что не распределил правильно балласт. Жаловался, что мало пресной воды, что придется снова довольствоваться остатками, которые давным-давно протухли.

Матросы позволили себе выпить лишнего. Они шатаясь переходили с левого борта на правый, распевали песни фальшивыми голосами и бестолково дергали снасти. Люки, через которые перегружали товары с главной палубы в трюм, стояли незадраенными, и один матрос свалился туда и сломал руку. Шхуне приходилось лавировать, ловя ветер, которого не было. Она двигалась зигзагами, словно тоже опьянела.

К полуночи «Изабелла» выровнялась. Матросы, кто потрезвей, встали на ночную вахту, а пьяные спустились в кубрик и повалились спать на полу, не дав себе труда развесить гамаки и положить под голову одежду вместо подушки.

Никто не заметил, что на судно тайком пробрался пассажир.

3

На следующее утро Тибо был очень рано разбужен стуком в дверь. Твердые, короткие, уверенные удары. Не иначе адмирал.

И действительно, вошел адмирал.

– Ваше высочество, э-э-э… – запинаясь, заговорил смущенный Дорек. – У нас, видите ли, некоторая неурядица…

– Что значит неурядица?

– Некая нежелательная персона, принц, просочилась на наше судно.

Адмирал, вопреки обычной манере смотреть принцу прямо в глаза, старательно изучал потолок.

– Нежелательная персона? Конкретнее, Дорек. К нам пожаловала смерть? Чума? Блоха? Нечистая сила?

– Женщина, ваше высочество.

– Что?!

– Сначала я принял ее за мальчишку, но… Да, мой принц! Это женщина. И она темнокожая.

Дорек по-прежнему внимательно рассматривал потолок. Тибо почесал подбородок.

– Черт побери! Как же она пробралась на борт?

– Полагаю, сначала вплавь, а затем вскарабкалась по канату, который… Да, спустился в воду.

– Канат? Спустился?! Сам, что ли? Смотрите мне в глаза, Дорек! Кто допустил такое?

– Если бы я знал, ваше высочество! – вздохнул адмирал, поглядев на Тибо лишь секунду. – Мы были заняты погрузкой…

– Ладно, хорошо.

– Не понял, ваше высочество.

– Говорю, хорошо. Что ей надо?

– Не говорит. Не понимает нашего языка, принц. Но вот что мы обнаружили.

Адмирал не без брезгливости передал Тибо засаленный замшевый кошель. В нем лежали монеты трех королевств, в том числе острова Кириоля, и медальон с изображением маленькой девочки.

– Приведите ее ко мне, – распорядился Тибо.

Дорек впустил в каюту юную девушку, мулатку с короткими курчавыми волосами и зелеными глазами. Она была в мужской одежде, совершенно мокрой, болтавшейся на ней, словно на вешалке. В отличие от адмирала, она без смущения глядела принцу в глаза, пока он рассматривал ее. Лицо круглое, лоб высокий, взгляд недоверчивый, но прямой. Она смотрела на Тибо, будто все про него уже знала, и он отвел глаза.

– Как тебя зовут?

– Меня зовут Эма Беатрис Эхея Казареи, – с достоинством ответила девушка.

Тибо искоса взглянул на адмирала, тот сердито поджал губы. Факт, что девушка внезапно заговорила на их северном наречии, его не порадовал.

– Не могу определить акцент, – заметил Тибо. – Откуда ты родом?

– Я знаю семь языков, на трех говорю свободно, на четырех не очень.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Не ответила.

Тибо не стал настаивать. Он считал, что желание откровенно поговорить рано или поздно приходит само собой. Так он считал, потому что был честным, откровенным человеком и вырос в справедливом королевстве.

– Что тебе понадобилось на нашем судне?

– Работа.

– Ты уже выходила в море?

Адмирал вмешался в разговор:

– Принц! Надеюсь, вы не думаете сделать из нее матроса? Вспомните, что…

– Я сообразительная, хватаю все на лету, – прервала его девушка.

– Верю, – улыбнулся Тибо, тогда как Дорек сердито насупился. – Что тебе грозит? От чего сбежала?

– Сбежала из города, где сытно едят только мошенники.

– Так. А кто тебе сказал, что мы не мошенники?

– Обезьянка сказала. История с рагу.

– Говоришь, обезьянка… – Тибо замолчал, а потом попросил: – Покажи руки.

Девушка протянула руки – ладони она ободрала, когда лезла по канату, а пальцы были в чернилах.

– Знакомое лицо… Где я мог ее видеть? – пробормотал Тибо себе под нос.

Без пышных вьющихся волос, которые так понравились Феликсу, девушку-писца узнать было нелегко. После долгой-предолгой паузы Тибо сказал:

– Адмирал Дорек передаст тебя своему помощнику Гийому Лебелю, тот распорядится.

– Ваше высочество, возражаю! – чуть не закричал адмирал.

Глаза у него бегали, он был в ужасе и заранее пытался придумать, как скрыть позорную историю от короля Альберика.

– Почему?

– Ваше высочество, мы не можем оставить у себя эту… казарку! Вы прекрасно знаете, как моряки суеверны! Женщина на корабле – к беде! Женщины приносят беду!

– Из суеверия моряки отращивают бороды до земли и покупают амулеты дороже золота. По-вашему, это им помогает?

– Помогает, не помогает, но, если хочешь управлять судном, люди должны быть довольны.

– Значит, она у нас будет мальчиком.

– Мальчиком! Легко сказать, ваше высочество!

Ох как не хотелось адмиралу Дореку подчиняться капризу принца! Тибо уже не раз впутывал его в неприятности. Адмирал терпел принца, но представить его королем не мог. Тем не менее Тибо и на этот раз сумел настоять на своем.

– Рассмотрим все возможные варианты, адмирал! – предложил он. – Мы можем вернуться в Кириоль. Но там нас ожидает расправа. Можем бросить эту, как вы пренебрежительно называете ее, казарку, в море. Но лично я предпочел бы оставить ее до поры до времени на шхуне.

Адмирал промолчал. Он опять заинтересовался потолком. Из всех неприятностей, какие ему преподносил принц, эта, вероятно, не худшая. Тибо повернулся к девушке, которая слушала их разговор с невозмутимым видом и неподвижным взглядом.

– Сможешь исполнять работу юнги?

– Смогу.

– Значит, договорились. Передайте ее на попечение вашего помощника, адмирал. Дайте ей сухую одежду и найдите гамак. Столоваться будет со всеми. Пусть напишет свои инициалы на кружке и миске. Вместо сундучка для вещей можно выдать ей бочонок. Главное, подберите ей работу. В общем, пусть будет юнгой.

– Но…

– Дышите глубже, Дорек. И намекните команде: если кто-то обидит новичка, пусть пеняет на себя.

Не прошло и получаса, как девушка превратилась в худенького смуглого паренька. Она плотно замотала себе грудь и надела матросскую робу – штаны до щиколоток, подвязанные на поясе веревкой, застиранную рубаху с завязками и линялую косынку на голову от пекущего солнца. На ветру одежда полоскалась на ней, как слабо натянутый парус.

Против всех ожиданий морской болезнью она не страдала. Легко, как белка, лазила по веревочным лестницам на мачты. Штурман Бушприт отправил ее даже на смотровую площадку на грот-мачте, и она оттуда долго всматривалась в горизонт. Потом вздохнула с облегчением: остров Кириоль исчез.

Новичок внимательно выслушивал наставления, кивал и тщательно, как примерный ученик, выполнял задания. Движения его отличались точностью и мягкой грацией. Перед новичком все задирали носы, каждый на свой лад, и даже матросы разговаривали с ним небрежно и свысока. Дорек не выходил из каюты, ссылаясь на головную боль. Он сердился.

Вечером Тибо мерил шагами кубрик: он был озабочен. Адмирал знал, что говорил: Тибо поступил рискованно, взяв на борт пассажирку. Даже у штурмана Феликса были трудности, прежде чем моряки его признали… Поначалу они насмехались над верзилой: «Эй, барышня! – кричали ему. – Смотри, не запачкай ручки!» Но в один прекрасный день случилось вот что: матросы на шлюпке отправились в речную заводь, юнга Щепка протянул руку к черепахе, а это оказался крокодил, и Феликс задушил зверюгу голыми руками, иначе крокодил отхватил бы юнге руку. Вот тогда команда восхитилась штурманом, потрясенная его удалью. А Щепка полюбил его без памяти. Больше никто не смеялся над браслетом из ракушек, яркими галстуками и витиеватой подписью на кружке.

Сообразительности и ловкости мулатке было не занимать, но Тибо плохо представлял ее в схватке с крокодилом. Она не взвалит себе на плечо бочонок, как Феликс, не разорвет руками канат и не вытащит за шиворот двух пьяных матросов из таверны, чтобы доставить их на шхуну… Скормить ее акулам Тибо, конечно, не мог, но он высадит ее на ближайшей остановке, в Сириезе. Никто не пробирается тайком на судно из желания совершить морскую прогулку, появление девушки на борту означало, что она в безвыходном положении. Нуждается в помощи.

Принц долго вертел в руках медальон. Закрывал и открывал снова. Всматривался в упрямое лицо девочки. Но, собственно, почему личные вещи беглянки до сих пор у него? Принц распорядился, чтобы юнгу прислали к нему.

Девушка появилась сияющая, словно отдыхала летним днем в деревне.

– Вы хотели меня видеть, ваше высочество? – спросила она с низким поклоном.

У нее хорошие манеры, без сомнения, она где-то училась.

– Хочу вернуть тебе вещи.

Тибо заинтриговала странная девушка, он охотно пригласил бы ее присесть, но сидеть в кубрике имели право только принц, адмирал и его помощник. С Эмой принц говорил через длинный стол.

– Могу я узнать, кто эта девочка на портрете?

– Моя сестра, ваше высочество. Младшая сестра. Родители у нас умерли, мы остались вдвоем.

– Из какого вы королевства?

Эма вгляделась в лицо принца. Приятные черты лица, располагающая улыбка, в голубых глазах веселые искорки, а в глубине затаилась грусть. Внешность говорила в его пользу, но Эма не доверялась первым встречным.

– Я жила в Кириоле, как вам известно.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Не ответила.

– Хорошо, как хочешь. А где твоя сестра?

– Ее похитили. Неизвестные люди похитили ее и увезли на север.

– Мы тоже держим путь на север. Ты это знаешь?

Шхуна возвращалась домой, в Королевство Краеугольного Камня, которое лежало в северной стороне, но принц намеревался как можно дольше держаться вдали от берега, чтобы избежать докучной обязанности наносить визиты государям северных стран. Принц Тибо терпеть не мог светских приемов. Однако четыре остановки он должен был сделать обязательно: в Сириезе, Ламоте, Негодии и Бержераке – королевствах, расположенных одно за другим вдоль побережья, словно жемчужины в ожерелье. Он проплыл мимо них в прошлый раз, и рассерженный король-отец чуть было не отправил его обратно.

– В северных странах смуглые люди – редкость. Если похитители перевалили через экватор, кто знает, может, мы отыщем след твоей сестры…

– Я живу надеждой, ваше высочество.

Тибо обрадовался: визиты из скучных и формальных превращались в полезные и интересные. Он воспользуется возможностью и поговорит со сведущими людьми. В гостиных повеет духом приключений. Ему все больше нравилась мысль начать поиски.

– Стало быть, на север, – повторил он. – А других сведений нет? Каких-нибудь деталей?

– Они говорили на вашем языке, ваше высочество.

– Так. Уже кое-что.

– У них было очень красивое судно.

– Красивое судно? Значит, исключаем внутренние земли. И Королевство Грев тоже – их суда топят все кому не лень.

Тибо разложил большую морскую карту и принялся ее изучать. Глубоко задумавшись, он привычно тер подбородок. Не подумайте дурного, принц всегда умывался и брился!

– Что еще?

– Больше ничего, ваше высочество.

– Ты уверена, что они пересекли экватор?

– Да, ваше высочество.

Эма с поклоном приложила руку к сердцу, хотя принц и так ей поверил. Из широкого рукава показалась смуглая рука вся в синяках. Тибо открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но не решился.

– До северных земель долгий путь, – заметил он. – Месяца два, а то и больше.

– Я знаю, ваше высочество. Я буду работать, не жалея сил, и это станет моей платой.

– Хорошо, иди. Отдохни как следует.

Эма поклонилась и вышла. Пока глаза принца смотрели на закрывшуюся дверь, перед внутренним взором неизвестно почему вновь переливался прозрачный хрусталь. Тибо долго не мог уснуть.

4

«Изабелла» – вселенная, где у всех свое место: у каждого шкива, каждой кружки и миски. Матросы слушались боцмана, боцман – капитана, капитан – адмирала. Адмирал слушался волн и ветра. И все одинаково забыли, что такое уют. Потолки низкие, мачты высокие, гамаки влажные. С блохами шла непримиримая война, но на победу никто не рассчитывал. На нижней палубе воняло рыбой, водорослями и потом. В жару все плавилось, в холод замерзало. Ясное небо улыбалось в ожидании бури. Жизнь суровая, утомительная и опасная.

Но моряков она устраивала. Они любили «Изабеллу», как любят старую, удобную, надежную обувь с успокоительным запахом плесени. Они знали, как на ней двигаться, когда говорить, а когда молчать. А еще они преклонялись перед морем – его мощью, простором, глубиной. Оно кормило их, раскрывало неоглядные горизонты и пугало до смертного пота. Оно было настоящим, не воображаемым божеством.

Да, моряки любили море, но что делать с жарким тропическим днем, который тянется бесконечно?.. Они убивали время игрой в карты или кости, сидя полуголыми на палубе. Фельдшер Лукас иногда играл на гитаре. Однако благорастворение длилось недолго: посиделки по разным причинам, а на самом деле от скуки всегда заканчивались перебранкой.

– Заткнись, кривая рожа!

– Это ты мне? Мне, что ли, урод?

– От урода слышу!

– Помолчал бы, идиот поганый.

– Сам ты поганый идиот!

Появился принц и хлопнул в ладоши.

– Всем встать! Стройся!

Матросы знали, что их ждет. Урок боевых искусств. Принц Тибо решил так бороться со скукой и томлением жарких летних часов. Познания он почерпнул из китайского учебника, купленного на базаре, и, надо сказать, освоил его неплохо. Матросы построились, и Тибо каждому по очереди стал показывать приемы.

Когда он только начинал заниматься с ними, они валились на палубу сразу, как только принц к ним прикасался.

– Эй, напряги мускулы! Ты же не червяк!

– Я-то не червяк, ваше высочество, но вы-то принц, и мы не знаем, что делать, – вздохнул баталёр.

– Можем кулаком в челюсть или никак, – поддержал его кок. – Скажите сами, что лучше?

– Считаю, червяком лучше, – сказал марсовой[2].

– Ничего-то вы не поняли, – вздохнул Тибо.

– Принц вам говорит, что силу противника нужно обернуть против него же, – вступил в разговор Гийом Лебель. – Не силой действовать, а хитростью, приемом. Приемы и есть боевое искусство. Не хотите заниматься искусством – будем драить палубу. Чем палуба хуже боевых искусств?

Понемногу матросы увлеклись китайской борьбой. Стали заключать пари, кто первым положит принца на лопатки. Фаворитов было двое – Феликс, победитель крокодила, и баталёр Овид, толстый, как бочки в трюме. Но на деле единственным достойным противником Тибо стал Гийом Лебель, несмотря на неприметную фигуру. Однако Гийом никогда не стал бы класть принца на лопатки, он достойно с ним боролся, но победу принципиально уступал.

А вот адмирал Дорек презирал боевые искусства, пари, карты и кости. Он мечтал о матросах, которые были бы преданы душой и телом только поддержанию порядка на шхуне. А все потому, что боялся северных вод для своей немолодой «Изабеллы». Врагом номер один для адмирала был износ: подвижные детали шхуны изнашиваются, потому что постоянно трутся друг о друга; морская соль разъедает металл; солнце жжет паруса, они рвутся, края темнеют, швы расползаются; канаты перетираются и гниют, рыболовные сети продираются; мачта может треснуть и расколоться; корпус, пусть даже из дуба, который не гниет, все равно трухлявеет. Жуть.

Адмирал мечтал о матросах, которые целыми днями шьют, трут, красят, лакируют, конопатят. Счастлив он бывал, только находя крысиный помет в трюме – неопровержимое доказательство, что течи нет.

– Вот оно как, – говорил он, – на дырявой посудине крысам приходится выбираться на палубу, а у нас не так. Нашим и в трюме не на что пожаловаться.

Юнга Эма за разными работами перезнакомилась со всей командой. Сначала она чистила картошку вместе со Щепкой. Потом Феликс научил ее чинить сети и паруса (сам он обожал шитье). И Эма целый день штопала и ставила заплаты, пришивая их суровой прочной ниткой. Затем ее посвятили в искусство конопачения, тоже требующее немалого терпения, а состояло оно в том, что щели затыкали пенькой, а потом заливали смолой. Парни убедили адмирала не посылать Эму в прачечную, опасались обидеть черной работой. Но обиделся портомой, и в результате Эма несколько дней подряд стирала матросские штаны. Баталёр Овид приобщил ее к вязанию морских узлов, повторяя при любом удобном случае: «Хороший узел – красивый узел». Сам Овид был хороший, но не красивый: набросок на скорую руку, а не портрет.

В общем, незаконная пассажирка «Изабеллы» принимала участие в любых делах, кроме занятий боевым искусством. Как только Эма слышала «Стройся!», она исчезала в каком-нибудь дальнем углу. Эма не терпела прикосновений. Если Овид протягивал руку, желая помочь справиться с узлом, она мгновенно отдергивала свою. Если ведро, канат или веревка задевали ее, она отпрыгивала в сторону. Когда Щепка потащил ее за руку смотреть кита, она отпихнула его локтем в бок. И все в скором времени усвоили: с диким зверьком нужно сохранять дистанцию.

Тибо тоже наблюдал за Эмой издалека. Он отдал распоряжение адмиралу, адмирал отдал распоряжение капитану, а капитан объявил команде, что юнге запрещается лазать по мачтам вместе с марсовыми. Что не помешало одному из марсовых проникнуться к Эме дружескими чувствами. Блондин с чувствительной кожей, марсовой защищал лицо от солнца, дождя, жары и холода – словом, от любого дуновения воздуха – свиным салом. Несмотря на сало, кожа все равно шелушилась, отслаивалась лоскутами, падала на одежду и в суп, поэтому товарищи прозвали его Проказой. Проказа потчевал Эму сливами, печеньем и дружескими советами.

«Не давай воли баталёру и его длинным рукам», – говорил он.

Или: «Осторожнее с фельдшером и его гитарой. Держись подальше от романтиков!»

И еще: «Не питай иллюзий насчет принца. На вид он, может, и симпатяга, но оставил тебя на шхуне неспроста».

А если коротко: «Держи ухо востро!»

Хоть и с чесоткой, но Проказа казался славным парнем и, в отличие от всех остальных, относился к юнге как к девушке, а не как к «своему парню». Но Эме не нужны были его пропахшие чесноком советы, она и без них никому не доверяла.

Эма любила ночное время. Все становилось синим: матросы, шхуна, голые ноги, море, небо. Вахтенные, сменяясь, тихо переговаривались. Марсовые дремали среди парусов. Луна высвечивала в облаках горы и долины, а ее серебряные отблески плясали на воде вместе с лучами света из трех кают – той, где сидел, задумавшись, принц Тибо, той, где адмирал наслаждался миндальным печеньем, и той, где первый помощник, устроив страшный беспорядок, разыскивал чернильницу.

Эма обычно спала не в кубрике, в гамаке, а наверху, на свежем воздухе, устраиваясь на полуюте, на корме, куда не доносились запахи с нижней палубы и храп. В дождь она пряталась на баке, на носу. Сворачивалась, как котенок, в большой корзине с канатами, которая стояла среди ящиков с инструментами, скрученного парусного полотна, ведер и гарпунов.

Дождь шел нечасто, но тропическая безмятежность в одну секунду сменялась ливнем. Он обрушивался внезапно и так же внезапно прекращался. Однако в тот день небеса заранее насторожили команду: серые тяжелые слоны-тучи медленно собрались на западе. Вода потемнела, заволновалась и все сильнее толкала шхуну в бока.

– Сейчас ка-а-ак даст! – пообещал Проказа, и на этот раз Эма не усомнилась в его правоте.

Четверть часа спустя фок-мачта треснула, а кока вывернуло в любимую кастрюлю. Бушприт привязал себя к подпорке, чтобы устоять у штурвала. Одна волна вздымала шхуну под небеса, другая швыряла в бездну, и надежды избавиться от сумасшедшей пляски не было. Остов судна трещал, лампы разбивались о переборки. Полярная лисичка на носу покрылась белой пеной. Вспышки молний освещали залитые водой палубы, спутанные снасти, молчаливых моряков.

Страх, но и привычка к страху. Отработанные движения, обостренное чутье. Не прикладывай лишних усилий, выжидай, крепко сожми амулет, твори молитву. Матросы пытались дремать на мокрых досках нижней палубы, крепко держались друг за друга, боясь, как бы их не смыло. Горстка людей во власти безумца-океана, вцепившаяся в судно, единственное прибежище.

Три ночи, три дня. А на четвертый «Изабелла» застыла при полном штиле под палящим солнцем и голубым небом. Вот теперь Гийом Лебель беспрепятственно сморкался и кашлял, Тибо переменил одежду, Овид проверил бочки с припасами, а Дорек проклинал тропики за погоду, «коварную, как кириольцы».

Штурман Бушприт постарался определить время по солнцу. Точное время нужно, чтобы выяснить долготу и широту, но его часы, похоже, смыло. Пострадали даже песочные: двое разбились, третьи куда-то закатились. Пришлось Бушприту довольствоваться приблизительными данными.

– Мы отовсюду далеко, – объявил он.

Адмирал Дорек только открыл рот, чтобы обругать его покрепче, как марсовой по имени Марселин, пристроившийся на свернутом парусе на мачте, заметил что-то вдалеке. Приложил ко лбу руку козырьком, вгляделся в сверкающую гладь и крикнул:

– В поле зрения судно!

– Судно в поле зрения. Что будем делать, адмирал? – спросил Тибо.

– Что делать, принц? Да ничего! Не шевельнем ни рукой, ни пальцем!

– Нас, кажется, занесло во владения пиратов, – вмешался в разговор баталёр, выжимавший на себе штаны.

– Владения пиратов? – вскипел адмирал. – Да что ты в этом понимаешь, черт возьми! – После шторма он срывал раздражение на любом, кто подвернется. – Может, скажешь заодно, куда плывет эта посудина? И наши координаты, раз уж ты все знаешь! Не вредно бы и нам их узнать! Да! Не вредно!

– Господин адмирал, о пиратах мне сказал кок!

– Кок! – Дорек чуть не задохнулся от возмущения. – А он-то откуда знает? Значит, кок знает наши координаты! Не вредно, не вредно…

– Порядок, адмирал, успокойтесь, – прервал его принц. – Если присмотреться к судну, то понятно, что оно направляется прямиком к нам.

Адмирал поднес к глазам подзорную трубу. Увиденное крайне встревожило его: паруса в лохмотьях, носовая фигура без головы. Ни единого признака жизни. Не сводя глаз с парусника, он передал подзорную трубу Проказе, думая, что передает ее принцу.

– Ну, что скажете, принц?

– Скажу, что это корабль-призрак, черт его дери! Ну и видок! Это его так пираты отделали?

– Понятия не имею, – сухо обронил адмирал и отобрал у Проказы трубу. – Ясно одно: парусник на якоре. И это мы движемся прямиком к нему.

– А команда? Куда девалась команда? – спросил Проказа.

– Хм-м, – выдавил адмирал. – Если штиль не выманил всех на палубу, значит… на борту никого.

– Или все мертвы, – сказал принц.

Стоило только ему произнести это, как парусник развернуло к ним другим боком. Ужас! На вантах висел полуистлевший мертвец со скрещенными руками, облитый чем-то вроде черной смолы. Желтел только отмытый штормами зубастый череп.

– Ой-ё-ё! – простонал Овид и кинулся на нижнюю палубу, а потом и вовсе нырнул в трюм.

– Что это с нашим баталёром? – удивился один из матросов.

– Призраков боится, – объяснил Проказа, который иной раз от скуки пугал ими толстяка.

– Зрелище не для слабонервных, – признал принц. – Но что все это значит?

– Это предупреждение, ваше высочество, – сказала юнга Эма.

Все повернулись к ней.

– Чума, – уточнила она.

– Чума? – переспросил Гийом.

– Желтая чума, – объяснила Эма. – Покойников опускают в смолу, чтобы зараза не передавалась. Я это видела собственными глазами.

– Давно?! – встревоженно закричал Дорек, не сомневаясь, что под одеждой Эма вся покрыта бубонами.

– У меня еще молочные зубы не выпали, господин адмирал. Страшная картина. Смолой мазали и больных еще до того, как они умирали.

– Думаю, у вас лечили смолой от любой болезни, – насмешливо предположил врач. – И готов пари держать, любого вывешивали потом на пригорке по варварскому обычаю…

Доктор был человеком желчным и вспыльчивым. Звали его Мариус, но матросы прозвали его Микроб. Он был длинный, тощий, сутулый, с лягушачьим безгубым ртом и черными кругами около глаз. Очки судовой врач носил на шее и вздевал на крючковатый нос только в случае необходимости. Народная медицина возмущала его до крайности, он и слышать о ней не хотел.

– Успокойся, Микроб, – подал голос его помощник, фельдшер Лукас. – Покойника вывешивают, когда нет никакой надежды. Предупреждают другие суда об опасности. Сказано же тебе, это предупреждение.

Пока они беседовали, «Изабелла» по воле морских течений подходила все ближе и ближе к зараженному чумой паруснику.

– Что будем делать, адмирал? – снова спросил принц Тибо.

– Подумаем, принц. Можем бросить якорь, чтобы не приближаться. А можем начать лавировать и постараться отойти подальше.

Адмирал послюнил палец и поднял его к лазурному небу.

– Увы! Ветра нет! Ни на мушиный вздох, ни на блошиный пых, ни на комариный чих.

– Хотя адмирал и лих! – раздался голос.

Команда грохнула. Дорек развернулся на каблуках. Но как узнаешь, кто крикнул? Он грозно нахмурился, а принц Тибо закусил губу, чтобы не расхохотаться.

– Адмирал, – сказал он, – я не думаю, что стоит бросать якорь перед этой плавающей гробницей.

– Почему бы и нет? – насмешливо бросил Проказа. – Знаете, как баталёр обрадуется!

– Лавируем! – оборвал адмирал смешки. – Лавировать! – отдал он приказ. – Помощник Гийом Лебель принимает на себя капитанские обязанности.

– Какого курса держаться? – спросил Гийом Лебель.

– Сам не соображаешь? Как можно дальше от чумы!

Легко сказать! «Изабелле» понадобилось много времени, чтобы избежать угрозы. Сначала всех задержал Бушприт: он обнаружил, что во время шторма его часы не смыло – они перекочевали в карман Проказы! Штурман накинулся на вора с кулаками. Тибо пришлось стать судьей и лишить виновного права сходить на берег во время остановок. Потом принц решил сам встать у штурвала и лавировать. Но тут в его поле зрения попала Эма, и горний свет озарил все вокруг – снасти и паруса. Светящийся ореол окружил ванты и матросов, ставших бесплотными ангелами. Шкивы заблестели так, будто они из чистого золота. Корабль-призрак превратился в хрусталь тончайшей огранки, и даже покойник со скрещенными руками казался немыслимо счастливым. Потрясенный Тибо оставил штурвал и спустился в каюту.

Дореку показалось странным внезапное исчезновение Тибо. Забрезжило отдаленное прошлое: в день крещения солнечный луч нарисовал на лбу маленького принца цветок. Гости, среди которых был и адмирал, сочли это добрым предзнаменованием. Сейчас он увидел на лице принца тоже что-то вроде солнечного свечения. «Отблеск от медной ручки упал», – решил адмирал.

5

Вот уже год на «Изабелле» не сменялись времена года: лето и лето, сплошное лето. Моряки давно мечтали о зиме в своем королевстве, хотели, чтобы руки мерзли и кололи топором дрова для печки. Надоела потная одежда, просоленные гамаки. С каждым днем паруса казались более тяжелыми, канаты гнилыми. А главное, они не находили общего языка с морем. Оно измучило их коварством. Ненадежностью. Жили с ним как с неверной женой.

После встречи с кораблем-призраком дела пошли еще хуже. Тибо заперся в каюте и почти не выходил. Изредка, только из вежливости, приглашал к себе адмирала с капитаном пообедать. А ведь кто, как не он, был душой команды, оживлял однообразную жизнь причудливыми затеями? Поначалу отсутствие принца встревожило моряков, потом они всерьез заскучали. Даже Эма, хоть и появилась на шхуне совсем недавно, почувствовала: без принца все вокруг потускнело.

Что же с ним случилось? Никто не мог ответить, потому что на самом деле ни один человек на шхуне ничего не знал о принце Тибо. Он никогда не говорил о своей семье, о самом себе, о жизни во дворце. А если кто-то ненароком касался этой темы – смолкал. Принц старался, чтобы все забыли, что он принц, и, казалось, сам не придавал значения своим привилегиям (каюта, настоящая кровать и единственная на шхуне приличная пара сапог). Если он и пользовался властью, то только ради шалостей. Например, отправлялся вместе с матросами купаться голышом в коралловые рифы, угощал всех жареной саранчой или затевал экспедицию на болото, где вились тучи комаров. В общем, сейчас никто не мог сообразить, что же делать.

Матросы, набравшись мужества, стучались по очереди к принцу в дверь, готовые даже на внеочередной урок боевого искусства. Тибо не откликался. В конце концов они его допекли, и он преподал им урок, уложил всех на палубу, посоветовал больше тренироваться и снова, хлопнув дверью, закрылся в каюте.

Эма, наблюдавшая эту сцену, спросила у фельдшера Лукаса, единственного человека в команде, который думал, прежде чем ответить:

– И часто с вашим принцем такое?

– Впервые.

– Он к вам, кажется, добр?

– Работает с нами наравне.

– И честно платит?

– Щедро, я бы сказал. К тому же кроме денег он раздает нам всем перец, а каждая горошинка перца на вес золота.

– А у себя в королевстве он каков?

– Трудно сказать. У себя в королевстве он, можно сказать, не бывает.

– Но он же там вырос, – настаивала Эмма.

– У него умерла мать, когда он был совсем маленьким. Говорят, что, когда король женился снова, детство у него стало безрадостным, но…

Бархатный голос Гийома Лебеля прервал рассказчика:

– Мы не говорим о том, о чем не принято говорить. Ты ведь человек молчаливый, Лукас, а сейчас меня огорчил.

Эма тоже огорчилась, но по другой причине: ей хотелось узнать больше. Она перебрала про себя все, что сама сумела подметить: Тибо охотно смеется, легко двигается, внимателен к тем, кто рядом, благожелателен и щедр. Если бы в ней сохранилась хоть капля доверчивости, она бы ему доверилась. Но в глубине его взгляда таилась тоска. А теперь им вдруг овладела страсть к одиночеству, мрачность… И что это была за демонстрация силы? И зачем так яростно хлопать дверью? Принц непредсказуем, как погода в тропиках.

Никто не видел принца Тибо много-много дней. Уединение он нарушил из-за весьма неприятного случая. К величайшему сожалению Эмы, он произошел именно с ней.

Нечто висело в воздухе. И воплотилось в реальность одной дождливой ночью, когда Эма дремала на баке. Она уже погружалась в глубокий сон, как вдруг услышала тихие осторожные шаги. Тяжелый топот был привычным, тихие шаги настораживали. Эма затаила дыхание и не двигаясь стала ждать. Чья-то рука прикоснулась к ней. Потом ладонь грубо зажала рот, другая полезла под рубашку.

Эма всегда держала при себе отбитое бутылочное горлышко с острым неровным краем, «розочку», как раз для таких гостей. Она мгновенно развернулась, и насильник вскрикнул от боли.

– Только тронь! Без глаза останешься, гад!

Матрос тут же исчез, но крик Эмы услышал Гийом Лебель, который как раз совершал обход. Он заглянул на бак – Эма, свернувшись в корзине с канатами, притворилась, что крепко спит.

На следующее утро Гийом ждал ее у себя, но понял, что жаловаться она не будет. Эма ни за что на свете не хотела привлекать к себе внимание. Однако Лебель отвечал за дисциплину на борту и не мог замалчивать подобное безобразие. Он сообщил о случившемся Тибо, тот вызвал к себе Эму.

Она появилась в кубрике с напряженным, осунувшимся лицом, проведя бессонную ночь с «розочкой» в руке.

– Слушаю тебя, юнга! Что произошло?

Вопрос прозвучал суровее, чем Тибо хотелось. В присутствии Эмы ему всегда становилось неспокойно. Она ничем не помогла ему, не пожелала отвечать.

– Я дал команде приказ. Его нарушили. За неповиновение положено наказание. Таков закон, и он всем известен.

Эма подняла голову и не произнесла ни слова. Она напряглась, словно ждала, что сейчас получит пощечину. Принц Тибо побарабанил пальцами по столу.

– Как хочешь. С сегодняшнего дня ты спишь в своем гамаке. Никаких ночевок под открытым небом на баке.

Эма сердито взглянула исподлобья, но тут же опустила глаза.

– Да скажи ты хоть слово! – попросил принц, и голос его прозвучал умоляюще, хотя этого он тоже не хотел.

Без сомнения, в команде «Изабеллы» не было никого упрямее Эмы, но она вспомнила, что судьба ее целиком и полностью в руках принца, и решила заговорить.

– На нем метка, ваше высочество.

– Метка? На ком? На виновном? Назови лучше имя!

Эма покачала головой. Она узнала обидчика, но имя хранила про себя.

– Ты стыдишься, юнга. Но ты тут ни при чем. Объясни, какая метка.

– Шрам от бутылочной «розочки».

Золотистые брови Тибо сошлись на переносице.

– От «розочки»? Ну-ну… – Он задумался, почесав подбородок. – Ладно. Этого достаточно. Можешь идти. Но и тебя я предупреждаю: с осколком будь осторожнее. Парни не сахар, но все-таки…

Через несколько минут принц собрал команду на главной палубе. Разбуженные матросы поднимались наверх, недовольно ворча. Те, кого оторвали от работы, тоже были не слишком довольны. Эма, помертвевшая от ужаса, спряталась в трюме. Однако Тибо заговорил так громко, что голос его раскатился по всем укромным уголкам шхуны.

– Я отдал приказ о новом юнге. Кто-то меня ослушался. Заметьте себе, с жалобой ко мне пришел не юнга! Виновный, шаг вперед! Немедленно.

Никто не сдвинулся с места. Матросы стояли и почесывались от укусов блох. Они до того к ним привыкли, что начинали замечать только при обстоятельствах из ряда вон. В общем, матросы стояли, почесывались и переглядывались. Гийом Лебель скрестил на груди руки. Адмирал Дорек – губы в ниточку – дал про себя клятву избавиться от казарки при первой возможности.

– Так, – сказал принц Тибо, подойдя поближе к матросам. – Выстроились, показали руки!

Принц внимательно осмотрел матросов, одного за другим. Никаких шрамов от «розочки» не обнаружил. И готов был уже отступиться, как вдруг заметил царапину на виске марсового Марселина.

– Что это у тебя?

– Я… – забормотал Марселин, – ударился о рею, ваше высочество. Треснулся, можно сказать.

Рея – деревянный брус, прикрепленный к мачте горизонтально к палубе, на который крепится парус. Удариться о рею, конечно, можно.

– Значит, тебя ушибла рея?

Тибо изучил царапину, прикинул, мог ли осколок бутылки нанести такую, и решил, что мог. Значит, марсовой врет.

– Что я сказал о новом юнге, Марселин? Не обижать! И что будет тому, кто его обидит?

– Будет пенять на себя, но…

– Никаких но! За борт!

Марселин сжал покрепче амулет, который вручила ему матушка в день прощания. Она не пожалела денег, лишь бы ее сын в огне не сгорел и в воде не утонул. Но не смог скрыть дрожи, когда Тибо выдернул его из строя и потащил к фальшборту. Одной рукой принц опрокинул Марселина на ограждение, так что он наполовину повис над бездной, а второй схватил за пояс, чтобы сбросить в нее окончательно. Обычный боевой прием. В этот самый миг из толпы матросов раздался глухой голос:

– Подождите, ваше высочество! Это я! Я виноват!

Поздно. Марселин получил толчок и полетел вниз. После долгого полета ушел с плеском под воду, словно камень. Тибо обернулся.

– Кто это сказал?

Из строя, волоча ноги, вышел Проказа. Прореха у него на рубахе была зашита на скорую руку. Матросы не удивились. Этот тип поменял уже не одно судно, и нигде его не жаловали. Им бы по-хорошему предупредить о нем Эму заранее, но болтунов в команде не уважали, вот все и молчали.

– Подними рубаху!

Проказа поднял. Длинная свежая царапина пересекала наискось его грудь. Да, в эту ночь он попытал счастья. Не первый день он подлавливал Эму в укромных уголках под предлогом дружеских советов, которые становились все менее дружескими. Эма не переносила прикосновений, и Проказа это знал. Но жаловаться она тоже не будет, он знал и это. Девушка на борту, как тут устоять? С девушками моряки виделись только на остановках, а из-за часов Бушприта он и такой возможности лишился. Будь проклят Бушприт! И Тибо тоже! Дурацкие часы! Проказа попытал счастья. А теперь Марселин наказан вместо него… С одной стороны, здорово, но с другой – рано или поздно правда выйдет наружу. За Проказой числились и другие грешки, так что за свою жизнь он не дал бы и медного гроша.

– Грязный гальюнщик! – обругал его Тибо.

Гальюном называют выступ на верхней палубе в носовой части судна, который служил матросам отхожим местом, так что трудно найти оскорбление обиднее. А в устах принца оно звучало чудовищно. Тибо в ярости продолжал, указывая рукой на море:

– Марш за ним следом! Живо! Отправляйся за Марселином!

Виновник застыл в нерешительности. Он всегда избегал опасности, держался от воды подальше и сейчас в нее прыгнет? Глупость какая!

– Прыгай!

Проказа перекинул ногу за борт, испуганно взглянул на товарищей и… прыгнул. Баталёр прыснул. Адмирал испепелил его гневным взглядом.

Тибо тут же бросил в воду канат. Марселин, отчаянно стараясь не отстать от корабля, плыл возле борта. Сначала его окатил брызгами Проказа, потом плюхнувшийся канат. Тибо смотрел, как марсовые барахтаются в воде, убедился, что они крепко уцепились за канат, и обратился к остальным матросам.

– Всё поняли?

– Так точно, ваше высочество! – крикнули в один голос матросы.

– А теперь тащите их!

Тибо развернулся и спустился к себе в каюту, на прощание так хлопнув дверью, что она чуть с петель не слетела.

Команда вытащила марсовых, а штурман Феликс отправился в трюм «вытаскивать» Эму. Он не забыл времена, когда его дразнили «барышней» и ему доставалось ни за что ни про что, поэтому не сомневался: Эма забилась в какой-нибудь уголок и тоже нуждается в канате, который помог бы ей выплыть. Феликс нашел ее между двумя мешками риса с прижатой к уху раковиной – шумом моря Эма заглушала команды принца.

Феликс протянул ей свою лапищу, но она руки не подала. После того как Проказа поднял на ней рубашку, она все время чувствовала на коже ледяные уколы. Никто никогда не смел к ней прикасаться! И добряк-верзила в том числе.

Проказу лишили сахара, половины жалованья и отобрали драгоценные горошинки перца. Кто-то написал на его кружке «придурок».

Эма делала все, чтобы стать образцовым юнгой, – красила, чистила, конопатила, мало спала и ни с кем не общалась. Старания ее не пропали даром – адмирал, ко всеобщему удивлению, смягчился. Он всегда считал женщин помехой в жизни и благодарил небеса за профессию, которая держала его вдалеке от жены. Но сейчас признал: из казарки вышел правильный юнга. Даже угостил Эму миндальным печеньем. Феликс в себя не мог прийти от изумления, увидев это.

– Глазам не верю! – прошептал штурман за спиной адмирала.

6

«Изабелла» пересекла экватор, и принц Тибо стал изредка выходить из каюты и смотреть на морской простор. Морякам докладывало о настроении принца место, на котором он устраивался. О прошлом Тибо размышлял на полуюте. Пенный след шхуны был похож на крыло, но потом понемногу размывался, исчезая в бескрайности. Море не запоминало пути «Изабеллы», и жизнь была точно такой же: зыбкой и переменчивой.

О будущем Тибо думал на носу, всматриваясь в далекий горизонт, к которому упорно стремилась шхуна. Но тут было одно неудобство – гальюны (несколько досок, которые выдавались вперед и нависали прямо над водой). И хотя матросы приспособились писать так, что ветер не мешал им, палуба оставалась опасным местом. Однако принц стал подниматься сюда на закате каждый день, чтобы полюбоваться миражами, возникающими в облаках: городами с извилистыми улочками и сияющими куполами, драконами, караванами.

Если кто-то приближался, адмирал ставил ребром одну руку на ладонь другой, показывая жестом, что проход закрыт. Душевное состояние принца стало хрупким, его следовало оберегать. Зато сам адмирал, заметив на горизонте облачко, тут же громогласно восклицал:

– Климат тропиков коварен…

– Как жители Кириоля, – непроизвольно заканчивал Тибо.

Однажды вечером, когда адмирал и принц стояли, как обычно, на носу, к ним подбежал Марселин, изображая что-то жестами. Адмирал ему ответил тоже жестом, показав, что приближаться к ним нельзя. Однако марсовой настаивал, имея на то серьезную причину.

– Бизань-мачта дала трещину, господин адмирал!

– Какую трещину?

– Большую!

– Позвать ко мне плотника.

В ожидании плотника Жюля Дорек приказал спустить парус с бизань-мачты. Он ничего не мог поделать с печальной очевидностью: несмотря на тщательный уход, «Изабелле» пора было отдохнуть и подлечиться. Слишком сильно били ее волны, слишком часто ветер рвал паруса. Краска облупилась, на фок-мачте появилась плесень, а запасы парусного полотна погрызли крысы. Да здравствует королевство Краеугольного Камня! Да здравствует твердая земля! Там соберутся мастера-корабелы и помогут «Изабелле», она снова будет как новенькая.

Бизань-мачта была цельным стволом сосны, заменить ее мог лишь такой же ствол. Прекрасная прямая сосна. А пока предстояло обойтись подручными средствами. Плотник с подмастерьем внимательно осмотрели щель и стали мазать ее смолой. Потом они вгонят в нее клинышки, которые смола будет держать как клей, и плотно обмотают мачту веревкой. Микроб действовал примерно так же в случае переломов.

Плотник лечил раненую мачту, а на небе собирались тучи, все гуще, все чернее. Море готовилось показать свой нрав. Упали первые дождевые капли, потом ливень хлынул как из ведра. Но плотники не оставили работу. Не могли бросить дело на полпути. Они накрылись большим куском брезента и продолжали точить клинышки. Время не ждет. Буря могла сломать раненую мачту, и они поспешно ее укрепляли, работая в полной темноте. И тут случилась беда: долото, наткнувшись на сучок, соскользнуло и раскроило плотнику руку.

Однако Жюль, словно принял от бури вызов, стал работать еще яростнее. При каждом ударе молотка по долоту из руки хлестала кровь, брызгая на бороду. Подмастерье в конце концов отвел его в лазарет. Микроб, то и дело поправляя очки на крючковатом носу, осмотрел руку.

– Придется потерпеть, старина. Чудо, что ты еще можешь двигать пальцами.

Врач и плотник выросли в одной деревне на холмистой равнине в центре королевства. И оба с детства мечтали о море. А потом, спустя много времени, случай свел их на борту «Изабеллы». Доктор отпер шкаф и достал бутыль со спиртом. Адмирал чрезвычайно строго относился к этой бутыли: «Анестезия, дезинфекция, но ни капли в рот!» Однако, сочувствуя мучениям старого друга, Микроб протянул плотнику бутыль, и Жюль, глотнув от души, приготовился к следующему глотку.

– Хватит! Довольно!

Судовой врач отобрал у него бутыль и следующую порцию спирта отправил в кровоточащий рот раны. Но зашивать рану не спешил, опасаясь вредоносных микробов. Чтобы расправиться с ними, он раскалил добела металлический прут в кухонной печке. Рана зашипела, а вопль плотника услышал дозорный на верхушке грот-мачты.

– Я прижег их, Жюль, дружище. Теперь только промывай утром и вечером соленой водой и носи повязку. Покой и тепло для руки главное.

– И сколько дней не работать?

– Смеешься, что ли? Спроси, сколько недель.

Плотник поглядел на подмастерье, тот кивнул. Ясно, сделает что может.

Вечером ветра не было. Только дождь. Жюль спать не мог и все слушал, как капли стучали по палубе ночь напролет, а потом еще целый день. Пришел Микроб и, делая перевязку, все время покачивал головой.

– Ну что?

– Что – «что»?

– Поправляюсь?

– Конечно, а почему спрашиваешь?

– Больно пальцами двигать.

– А ты чего хотел, дружище? Погоди, пройдет.

Но поверить Микробу было трудно: выражение лица похоронное. Прошло четыре дня. Состояние раны не улучшалось, и Микроб только покачивал головой и поправлял на носу очки.

– Ну что?

– Что – «что»?

– Давай, Микроб, выкладывай все как есть.

Врач в ответ промолчал, а вечером у плотника начался жар. Жюль стонал во сне. К утру рука так опухла, что развязалась повязка. Конечность не двигалась, посинела, пальцы стали похожи на сосиски. Рана сочилась гноем.

– Черт, Жюль! Черт, черт и черт!

– Гангрена?

– Влажная. Может, обойдется.

Микроб отправился за фельдшером, который как раз драил палубу. До настоящего доктора фельдшер по своим познаниям недотягивал, но знал он гораздо больше Микроба, и тот частенько обращался к нему за советом, хотя вида старался не подавать.

– Пойдем, Лукас, поглядишь, что да как, – пригласил он его в лазарет, отодвинув занавеску – захватанный руками кусок полотна с бурыми пятнами крови.

Здоровяк фельдшер закинул за плечо длинную косу черных волос и склонился над больным. Ощупал руку, задал Жюлю массу вопросов и высказал свое мнение:

– Думаю, влажная гангрена.

– Точно, – согласился Микроб, довольный, что не ошибся в диагнозе. – Придется, старина Жюль, кое-что вырезать.

– Что вырезать?

– Омертвевшую ткань. Почистим немного, согласен?

Лукас сердито скривился. Не любил он этих чисток, считал жестокими и неполезными. Чувствуя, что предстоит спор, Микроб отправил Лукаса обратно на палубу. Оставшись с больным с глазу на глаз, он наложил на рану повязку, подождал, пока она пропитается гноем, а потом отодрал, не разбирая, где живое, где мертвое, где кровь, где гной. Жюль заорал что было сил и орал не переставая, пока Микроб выскребал из раны гной ножом и дезинфицировал ее горячим маслом. Лукас вне себя отодвинул занавеску. Понимая, что вот-вот на него посыплются упреки, Микроб заговорил первым:

– Хорошо, что заглянул, Лукас. Помоги переложить его на пол, а то гамак качается, мешает работать.

– Покажи, что сделал.

– Не лезь в мои дела, Лукас Корбьер. Ты фельдшер, я врач, делаю что положено: отрезал, выскреб, смазал маслом. Милое дело. Иди, тебя швабра ждет!

Эма чистила картошку на другом конце палубы и слышала, как они препираются. У них была проблема, а у нее решение. Как только судовой врач вышел из лазарета, она его окликнула. Разговор превратился в горячий спор и кончился не по-доброму.

– Ты юнга, я доктор. Марш к картошке!

Жюль страдал неимоверно. Рука пухла, синела, гангрена ползла все выше. На следующее утро гнилостный запах из лазарета чувствовали уже все. А тут новая беда – у команды начался понос. Мужчины, терпеливо переносившие боль от ран, стали капризными детишками, когда у них заболели животы. Три четверти команды оказались на попечении Лукаса. Микроб тоже едва-едва ползком добирался до ведра.

Пришлось фельдшеру одному заниматься рукой Жюля. А ее состояние внушало серьезную тревогу. Она покрылась гнойниками с фиолетовой жидкостью, кожа почернела и при нажиме трескалась.

– Жюль, бедняга! Началась газовая гангрена, так что выхода нет!

Лукас побежал к врачу, тот лежал, скрючившись, в гамаке.

– Занимайся другими, Лукас Корбьер. А меня оставь в покое.

– Я из-за Жюля. Тебе надо его осмотреть.

– Ты справишься, я уверен.

– Нет, лучше ты.

– Ой! Рези! У меня опять рези!

Лукас обошел всех больных на шхуне и, не зная, что же ему делать, решил постучаться к принцу.

– Фельдшер? – удивился Тибо.

Лукас еще ни разу в жизни не переступал порог кубрика, хотя ему очень хотелось заглянуть туда хоть одним глазком. Но сейчас он сразу перешел к делу.

– Ваше высочество, плотник помрет, если ему не ампутировать руку.

– Где хирург?

– Мается от резей в животе. Послал меня куда подальше.

– Ампутация? Ты уверен, Лукас? Он плотник, а речь идет о руке!

– Уверен, ваше высочество. Да, руки – это чудо, мой учитель гитары всегда повторял, но другого выхода нет.

– Жюль лишится профессии…

– Он лишится жизни, если не сделать операцию в ближайший час.

Принц Тибо не мог не почесать подбородок. Жюль был лучшим плотником в королевстве. «С деревом на одном языке говорит», – отзывался о нем народ.

– Вы понимаете, ваше высочество, что такое ампутация на борту судна? – снова заговорил Лукас.

– На шхуне ампутировали фалангу пальца у кока и большой палец у баталёра.

– Я знаю, ваше высочество. Но палец – это удар, и все, тогда как рука…

Тибо пристально вгляделся в стоящего перед ним высокого, крепко сбитого парня, небритого, с длинными темными волосами и серебряными кольцами в ушах, – карие глаза смотрели на него с детской надеждой.

Когда Тибо взял Лукаса из фельдшерской школы к себе в команду, то думал в первую очередь о его игре на гитаре. В долгом путешествии хорошо иметь на борту музыканта. Лукас был сведущ в профессии, практичен, как большинство людей его цеха, спокоен, как они, и никогда ни о ком не сказал дурного слова, что было редкостью.

– Мне кажется, встревожен в первую очередь ты, Лукас. Ты когда-нибудь делал операции?

– Смотрел со стороны, ваше высочество. Читал… – вздохнул он. – Откровенно говоря, нет. Никогда не оперировал.

Тибо снова почесал подбородок.

– Хочешь, чтобы я навестил врача? Убедил его вылезти из гамака?

– Даром потраченное время, ваше высочество. Он едва доползает до ведра.

– Ладно. Все бывает в первый раз.

– Так и есть, ваше высочество.

– У меня есть все основания тебе доверять.

– Спасибо, ваше высочество.

– Что тебе нужно для операции?

– Спирт, чтобы напоить Жюля, ему очень плохо. Помощники: один – чтобы держать больного, второй – чтобы светить мне, третий – чтобы кипятить воду и поддерживать чистоту.

– Бери кого хочешь.

– Дело в том… – Лукас уставился на носки башмаков, – у большинства команды понос, ваше высочество. Я осмеливаюсь попросить открыть для них ваш личный туалет при кубрике, если вас это не слишком затруднит. А то слишком большие очереди.

– Что случилось? Вода?

– В воде черви.

Через два месяца после погрузки пресная вода вдруг порыжела и стала издавать неприятный запах. Потом, словно по мановению волшебного жезла, снова стала прозрачной и без малейшего привкуса. Прошло еще две недели, вода снова стала коричневой, и в ней появились серые с черными головками червяки. Воду фильтровали, сетка, по счастью, червей задерживала. Жили они дней десять. Потом вода побелела. Когда она снова сделалась прозрачной, вместо крупных червяков в ней появились мелкие, почти невидимые, и кишело их столько, что даже через шестнадцать слоев ткани воду не удавалось отфильтровать как следует.

– Понятно. Значит, мелкие червяки. Как подумаешь, что мы так и не загрузились в Кириоле… Значит, баталёр фильтрует воду?

– Старается, ваше высочество, но… Бортовая качка заставила на днях поплясать бочки, так можно было подумать, что в них компот.

– А как ты себя чувствуешь, Лукас? У тебя болит живот?

– У меня, ваше высочество?

– Да, у тебя.

– Видите ли, ваше высочество… Баталёр, вы же знаете… мастер на морские узлы. А вот когда он воду фильтрует… Если честно, торопится. У меня в кармане платок, и я фильтрую ее еще раз или два, но это между нами, принц, вы понимаете.

Тибо взял сказанное на заметку. Он поручит первому помощнику шепнуть пару слов баталёру. А сам задумался: как ему-то удалось избежать резей в животе? Лукасу не хотелось прослыть доносчиком, и он постарался представить заболевание полной ерундой.

– Парни и не такое видали! Подумаешь, живот схватило! И вода очистится сама собой! А вот рука у Жюля…

– Ты решил, кого возьмешь в помощники?

– Так точно, ваше высочество.

– И кого же?

– Я прикинул, кто у нас сейчас на ногах и без кого на «Изабелле» не обойтись, и вот что вышло: если оставить Щепку при кухне, то всего два человека.

– Только два? Ты управишься?

– Обойдусь без особого освещения. Море спокойное, если повезет, лампы не погаснут. Один будет держать, второй кипятить инструменты и следить за чистотой.

– Хорошо. Значит, двое. И кто же?

– Первый, ваше высочество, я бы сказал, не мужского рода…

– Понял. Она не болеет?

– Она считает корабельную воду… отравой. Взяла за правило собирать дождевую. Над ней смеялись, но насмешники теперь наказаны. После недавних дождей воды достаточно, чтобы ее делить…

– С кем делить?

– С вами, ваше высочество. По просьбе адмирала.

– Я пью дождевую воду?

– По мере возможности, ваше высочество.

– Что себе адмирал позволяет?!

– Позволяет следить за вашим здоровьем. По поручению короля Альберика, вашего батюшки.

Вода – первая неожиданность для принца. И вторая не лучше: Лукас выбрал его в помощники. Потому что больше некого.

– Можно, конечно, взять Щепку, – продолжал фельдшер. – Если вы согласитесь поработать на кухне и сварите рис на тридцать человек… Хотя, мне кажется, паренек не дорос до операций. А вам как кажется, ваше высочество?

– Хорошо, я помогу.

7

Тибо вышел из каюты решительным шагом, держа под мышкой бутылку отличной вишневой водки, которую когда-то получил в подарок и сберег до сих пор. Осторожно протиснулся между гамаками на нижней палубе, стараясь не дышать вонючим гнилостным воздухом, и вошел в лазарет. Больной лежал на узкой койке, на соломенном тюфяке. Он метался в горячке, мокрый от пота, и через его влажную рубаху принц Тибо видел, как бьется у него сердце.

Эма уже была тут. Она сушила самодельные бинты, которые только что прокипятила. Долгие недели Тибо избегал Эмы и вот теперь вынужден помогать при операции вместе с ней… Она вытащила большими деревянными щипцами очередной бинт из кипящей воды и без всяких церемоний протянула его принцу. Мало кто из женщин забывал о том, что Тибо принц, и он почувствовал к Эме что-то вроде благодарности за ее непринужденность. Тибо избегал ее взгляда, боясь, как бы лазарет не засветился сверхъестественным мерцающим светом. Взял бинт и обжег пальцы.

– Ваше высочество, засучите рукава и вымойте как следует руки, – распорядился фельдшер, заплетая свои длинные волосы в косу. – Чистота, в том числе и наша, увеличивает шанс на выживание больного.

Да, таково было последнее открытие современной медицины. Судовой врач смеялся над ним, зато фельдшер тер руки чуть ли не до крови. Потом поднял крышку большой шкатулки. Внутри шкатулка была обита красным бархатом и разделена на множество отделений, в которых лежали шесть ножичков разной величины и скальпели с деревянными ручками. Имелись там еще очки, пинцеты, зажимы, похожие на ножницы, и учебник с пожелтелыми страницами, который Лукас успел прочитать семь раз. «Очерк по хирургии на борту судна. Что необходимо строго соблюдать в неблагоприятных условиях» – вот как учебник назывался. Внутри крышки пристроился главный инструмент, при наличии которого становились ненужными все остальные: пила.

Плотник покосился на шкатулку и скривился.

– Похожи на твои, разве нет? – заметил Лукас, желая ободрить Жюля.

Занавеска отодвинулась, и появился Щепка с двумя деревянными ложками в руках. Он положил их больному на мокрую рубаху.

– Чем кричать, пусть грызет во время операции, – простодушно сказал Щепка.

– Хорошая мысль, паренек, спасибо, – отозвался Лукас, которому явно было не по себе.

Юнга исчез.

– Сколько времени понадобится? – спросил Жюль.

– Опытному специалисту двадцать минут.

– Рекорд поставил некий Превер де Бержерак, – сообщил принц Тибо. – За девяносто секунд управился. Правда, неизвестно, остался ли в живых пациент.

Принц прикусил язык. Надо же было совершить такую оплошность!

Жюль повторил заплетающимся языком:

– Сколько понадобится времени, Лукас?

– Как сказать… Я не специалист и не Превер. Мы в открытом море. Может, сорок минут. Может, сорок пять.

Бортовая качка стала резче. Корпус шхуны потрескивал. Лампы-молнии качались и разбрасывали не столько свет, сколько тени. Лукас глубоко дышал, стараясь успокоиться. Сейчас как никогда ему была нужна твердая рука.

– Готово. – Фельдшер повернулся к помощникам. – А вы готовы?

Эма и принц Тибо утвердительно кивнули.

– Жюль, я буду говорить, а ты меня слушай. Я буду говорить без умолку, и тебе не обязательно вникать в мои слова. Тебе нужно слышать мой голос, понял? Будь с нами – это главное.

Лукас взял в руку зажим, им перекрывают вену, чтобы не потерять много крови.

– Рекомендуют отсекать гангренозную часть как можно выше, но по возможности не трогать сустав, чтобы сохранить что можно… Компромисс. Стало быть, вот здесь – над запястьем. Держите крепко плечо, ваше высочество, пока я прилажу зажим. Эма, приподнимите руку. Я зажимаю, старина, зажимаю, как только могу. Не хватало нам только кровотечения. Дайте-ка ему глоток водки, ваше высочество. Эма, стерилизуй вот этот нож, похожий на полумесяц. Спасибо. Держите ему руку. Я знаю, Жюль, будет дико больно. Знаю, знаю. Держите крепче руку, Эма. Ваше высочество, суньте ему ложку в рот. Кусай, Жюль, кусай. Я начинаю. Прижмите плечо покрепче. Круговой надрез. Бедняга ты, бедняга. Так, получилось, лоскут кожи оставляем… Перехожу к мускулам… Держите, держите крепче! Черт бы побрал эту лампу, как же она качается. Держите еще лампу, ваше высочество, держите лампу! И ты, Жюль, не шевелись. Не смей шевелиться. Лучше держите его, принц! Черт с ней с лампой. Так, косой надрез. Но это же безобразие, а не скальпель! Дай мне другой, Эма. Да, этот. Суши, Эма, тампоном. Эма? Да, суши. Этот гораздо лучше. Вошел будто в масло. Важно сохранить как можно больше мускульной ткани. Дайте ему выпить, сейчас я перейду к нервным волокнам. Так, два глотка, три. Не переборщите со спиртным, принц. Эма, пинцет. Вот так. Успокойся, старина, потерпи еще немного. Поверни ему руку, Эма. Принц передайте мне пилу. Вы ее продезинфицировали? Ну, так давайте. Кость тоже нужно предельно аккуратно… Черт, кажется, он дернулся… Что, если кожа теперь не стянется?! Беда… Покороче, но не до такой же степени. Суньте ему в рот ложку. Как сломалась? Суньте другую. Вот проклятая лампа! Держите вдвоем, держите крепче. Эма, прижимай его грудь к кровати. К кровати, тебе говорю! Он же шевелится, я чувствую. Сядь на него, Эма. Придется пилить, Жюль. Прости меня, старина. Благодарение Всевышнему, в руке всего две кости. Сначала лучевую. Попрощайся со своей рукой, Жюль.

Лукас был человеком немногословным, говорить без умолку ему было немногим легче, чем оперировать. Операцию он закончил в молчании. Даже в кубрике был слышен звук пилы, такой привычный для плотника, но такой безжалостный в этот день. Вторая деревянная ложка тоже изгрызена в щепки. Отпилена и локтевая кость. Отрезанная рука упала на пол с самым обыденным стуком. Как любая ненужная вещь.

Лукас перекрыл сосуды, натянул кожу на открытую рану и взял иглу, которую протянула ему Эма.

– Теперь шитье, – произнес он, едва шевеля языком от усталости. – Высшего класса.

Обрезав нитку, он застыл в неподвижности, стоял низко опустив руки, весь в поту. Будь они на суше, затянули бы обрубок свиным пузырем, но тут у них кроме прокипяченной тряпки ничего не было. Эма обтирала губкой лицо и шею Жюля, который провалился в полуобморок. Принц мыл пол. Наклонившись, он подобрал отрезанную руку и бережно обернул ее оставшимися тряпками, словно спрятал драгоценность в футляр.

– Ваше высочество, Эма, спасибо вам, – выдохнул Лукас. – Улыбнулся с усилием и прибавил: – Идеальная команда.

Эма не поверила собственным ушам. Они команда? Да еще идеальная? Она же никто, а Тибо принц… На секунду жизнь представилась Эме необозримым потоком возможностей, но она сразу прогнала видение.

– Поменяем Жюлю рубашку? – предложила она.

Времени ушло немало, но они переодели неподвижного грузного плотника.

– Теперь остается только ждать, – сказал Лукас. – Есть еще дождевая вода? Эма, пои его каждый час. Сможешь?

Он наклонился над своим пациентом, отвел со лба прилипшую прядь и сказал:

– Эй, Жюль! Не вздумай слинять!

Фельдшер сложил инструменты в шкатулку, потом взял сверток, который ему протянул принц Тибо, и вышел из лазарета. Сверток он бросил в пенный след шхуны с кормы.

Акуле на один укус.

8

Вечером Тибо отмывался соленой водой с белым мылом, стараясь избавиться от тлетворного смрада, которым пропитались его одежда, кожа, волосы за время пребывания на нижней палубе. Но запах его преследовал. Он не притронулся к ужину и рано лег. Даже отдавшись баюканью волн, которое он так любил, заснуть не смог. Стук. Обрубок руки ударился о борт. В нем, синем, уродливом, было что-то тоскливо обыденное. Только запах ужасный. Смрад заполонял каюту. Стук. Обрубок снова падал на пол…

Добрый государь заботится о своем народе. Когда народ в беде, он направляет корабль в мирную гавань. Опасная игра слишком затянулась.

Всю ночь через каждый час Эма поила Жюля пресной водой. Он метался в горячке, она стремилась ему помочь: положение по-прежнему оставалось опасным, но возможность спасения была. Эма не хотела, чтобы Жюль умер, ведь она знала о замечательном лекарстве. Она спустилась в трюм и пошла вдоль просмоленной обшивки корпуса, переходя из одного отсека в другой. Артефакты. Образцы минералов. Бочки. Мешки с бобами. С сухофруктами. Солонина. Наконец она отыскала нужное: старые сухари. Распознала их по особому запаху, по тому, что они почти превратились в крошку, по паутине, которая их заплела. В них кишели черви. Что может быть лучше? Эма быстренько насыпала червивой трухи в замшевый мешочек и бегом вернулась на нижнюю палубу. Сердце у нее колотилось. На море кража любой провизии считалась серьезным преступлением. Доктор мог обвинить ее, принц мог строго наказать за воровство. Кто знает, может, ей тоже отрубят руку. В любом случае она распрощается с «Изабеллой» и с дорогой на север.

Что ж, тем хуже.

Эма добралась до марса, смотровой площадки на мачте, и повесила мешочек на канате, проделав маленькую дырку, чтобы черви могли дышать. У нее над головой сияло созвездие Глория, созвездие государей из четырех ярких звезд – Мудрость, Сила, Умеренность, Мужество. Глядя на них, Эма немного успокоилась. Потом спустилась и напоила водой бедного плотника, тот дрожал в ознобе как осиновый лист.

Встало солнце, и начался новый знойный день. Матросы, пожелтевшие, осунувшиеся, едва волочили ноги. Но, слыша, как стонет Жюль за занавеской лазарета, никто не жаловался на боль в животе. Микробу полегчало, но весть о проведенной ампутации заставила его болезненно скорчиться. Он добрался до лазарета и нашел больного в луже пота с загноившейся раной и воспаленной рукой.

– Лу-кас Кор-бьер!

Лукас повалился в гамак мешком и теперь спал, прикрыв лицо руками. Услышав свое имя, он с трудом очнулся. Полуголый, едва передвигая ноги, дотащился до лазарета.

– Ну, Корбьер! Это что? Говори! Это что такое?

Фельдшер не верил собственным глазам. Он ошибся. Ошибся непоправимо. Из-за плохого освещения хорошенько не рассмотрел, какого цвета у больного рука. Гангрена продвинулась гораздо дальше еще до того, как он начал операцию. А он ничего не заметил. Ампутировал только кисть. Жюль может умереть, если не сделать еще одну операцию. Немедленно. Отнять руку до плеча. Но еще одна ампутация без обезболивающего… У Жюля может не выдержать сердце.

– Я… – только и смог выдохнуть Лукас. Он провел рукой по своей щеке, она была жесткая и колючая.

– Смотри, он на пороге смерти, у него жар, он бредит…

Мелодичный голос прервал Микроба вопросом:

– Что? Очень плох?

Судовой врач сердито обернулся и увидел Эму, которая пришла с дождевой водой.

– Хуже не бывает! – рявкнул он.

– Может, вы помните, я говорила вам о червях…

Микроб замахал руками, отметая ее слова, и чуть было заодно не съездил Лукасу по физиономии.

– Нет, юнга, нет! Не хочу даже слышать!

– Он выживет? – спросила Эма.

В ответ Жюль истошно завопил:

– Крысы! Закройте бак! Крысы! Крысы!

– Мы ничем не рискуем, – сказала Эма.

– Но это же черви! – возмутился Микроб, размахивая шнурком с очками.

– Крысы, крысы, крысы, – бубнил плотник.

– Черви, черви, черви, – возмущался доктор.

Эма напоила больного и вышла. Она этого так не оставит. Настоит на своем, врач уступит!

– И зачем только принц взял ее на шхуну, понять не могу, – пробурчал Микроб, как только Эма вышла.

– Он ее не брал, она уже была на шхуне, – уточнил Лукас.

– Ну так зачем оставил?!

– Она хорошо работает, ее не в чем упрекнуть.

– А черви?

– Какие еще черви?

– Народная медицина. Глупость страшная. – Микроб засопел. – Я знаю, тебе на мое мнение наплевать. Но если бы ты со мной посоветовался, такого бы не было!

– Но я же…

– Заварил кашу – сам расхлебывай!

Утро сменилось полднем, жара стояла удушающая, море лежало сверкающим зеркалом. В обед матросы кое-как жевали рис без малейшего аппетита. Адмирал ждал с утра хотя бы легкого дуновения и сейчас, сидя за столом, бормотал себе под нос: «Ничего, ни на мушиный вздох, ни на блошиный пых, ни на комариный чих…» Никто не слушал его бормотания. Желая утешить старика, Гийом пообещал, что скоро задует ветер: «Тропики, они же коварные, точь-в-точь кириольцы». Матросы ухмыльнулись, уткнувшись в миски. Дорек обиженно поджал губы и решил про себя, что до конца путешествия будет обедать у себя в каюте.

Эма, вместо того чтобы есть, навестила мешочек с сухарями. Подъем под палящим солнцем показался ей нескончаемым, но, когда она добралась и заглянула в мешочек, то убедилась: ее друзья прекрасно себя чувствуют. Оставалось только переубедить врача.

Исхудавший после болезни Микроб, с ввалившимся ртом, впалой грудью, в волнении мерил шагами палубу, не замечая опасной близости открытого люка. Эма подбежала к нему и стала уговаривать. Микроб ее обругал. Однако Эма не сдавалась. Он кричал на нее, она его умоляла. Вокруг них столпились матросы, в штиль любое происшествие – развлечение. Подошел и Лукас. Микроб набросился на него:

– Занимайся своими делами, Лукас Корбьер! В мои не вмешивайся! Слышишь?

Лукас спокойно раздвинул матросов.

– А что на юнгу орешь?

– Бред несет, шарлатанство одно…

Гийом Лебель, первый помощник, тоже протолкался к спорщикам.

– Какой бред? – заинтересовался он. – Хуже паутины, какую ты мне в нос заталкивал, когда у меня гайморит разыгрался?

– Паутина – веками проверенное средство, она лечит. А дикари пусть не лезут ко мне со своими дикостями.

– Это Эму ты назвал дикарем? Услышь тебя адмирал, плавать тебе за бортом.

– Я? За бортом? Скажешь тоже! Что вы без меня делать будете?

– Обойдемся, – заявила Эма.

Микроб нагнул голову, словно бык, готовый бодаться.

– Пойду-ка я приглашу принца Тибо, – решил Лукас.

– Что тут у вас происходит? – спросил принц, подойдя к спорщикам.

Врач ткнул в Эму пальцем.

– Эта вот… темнота собралась лечить Жюля варварскими средствами. Отвратительными, ваше высочество.

– Неужели? – удивился принц, слегка улыбнувшись Эме. – А ведь эта темнота доброе дело Жюлю сделала, я сам свидетель.

Микроб поджал губы, не желая отвечать. Зато Эма воспользовалась случаем и заговорила.

– Ваше высочество, я знаю средство от гангрены. Мы могли бы даже ампутации избежать!

– Вранье! Постыдное вранье! – возмутился Микроб. – Ампутация была неизбежной, необходимой и своевременной.

– Значит, ты все-таки признаешь мою правоту? – спросил Лукас.

– Никогда я ее не признаю, Лукас Корбьер! Никогда!

Принцу Тибо надоело слушать их препирательства, и он поднял руку, призывая доктора замолчать.

– Помолчите, пожалуйста. А ты, юнга, скажи, в чем состоит твое лечение.

– Лечение червями, принц.

Матросы скривились от отвращения.

– А я что говорю? – воскликнул Микроб. – Дикари – они и есть дикари! Что, мы их не знаем? У них для каждого органа божок, от лихорадки плясками лечат, а от дурных мыслей череп долбят. Вот теперь еще и черви. Обезьяний бред!

– Полегче, – одернул его принц.

– Черви опасны, принц, это всем известно. Кишки в кашу могут превратить.

– Но только не земляные, – вступил в разговор Щепка, который в детстве часто ел червей.

– Конечно, – подтвердила Эма. – Разновидностей червей много, все зависит от того, чем они питаются. – Эма, ища поддержки, взглянула на принца. – И ничего необычного в этом средстве нет, правда ведь, принц? Известное средство. Все им пользуются на полях сражений.

– Мы не знаем, что такое поля сражений, – сказал принц Тибо.

– Как это, принц?!

– Королевство Краеугольного Камня никогда не воевало. Единственное среди всех северных стран.

– Да, но… Ни одной войны? Даже самой маленькой?

– Ни одной. У нас и дуэли запрещены.

Эма не могла найти слов от изумления.

– Ну тогда, принц… Тогда понятно, – снова заговорила Эма. – В общем, черви питаются мертвечиной. Они ее выедают. До тех пор, пока есть мертвечина, они живое не трогают.

– Доказательства! Нужны доказательства! – закричал врач.

– Брошенные раненые выздоравливали быстрее, чем те, за которыми ухаживали, – ответила Эма.

– Отвратительно, – сказал Микроб.

– Удивительно, – сказал Тибо.

– И не думайте, принц, – вступил в разговор адмирал Дорек, который сначала не собирался вмешиваться.

– Есть у нас черви? – спросил Тибо, ища глазами кока.

Эма показала пальцем на верхушку мачты. Вся команда подняла вверх головы, ожидая чудесного явления.

– Едят сухари в тепле, на солнышке.

– Сухари? Там, наверху? Ах ты воровка! – возмутился кок. – Надо ее наказать!

– Помолчи, кок, – прервал его Гийом Лебель.

– Жюль при смерти, – настаивала Эма. – Что мы теряем? Новую операцию, которая неизвестно чем кончится… Вернее, я боюсь…

Она не договорила.

Повисло тяжелое молчание, принц Тибо прервал его, хлопнув в ладоши.

– Решено. Доктор! У нас есть больной, есть лекарство, не хватает смирения. Где черви? Я хочу на них посмотреть.

Принц отправил матросов заниматься своими делами, а сам под палящими лучами солнца полез на мачту и, когда увидел шевелящийся мешочек, неожиданно почувствовал радостное изумление. Его вызвала отвага Эмы, но он предпочел сказать себе, что обрадовался червям. Так ему было спокойнее.

Микроб подчинился, не желая оказаться виноватым. И дал Эме разрешение положить червяков на культю, которая уже начала чернеть. Эма ласково поговорила с червяками и обернула руку тонкой тканью, которая позволяла им дышать и никуда бы не выпустила. Жар скоро стал спадать. Вечером врач увидел Жюля в полном сознании сидящим на кровати.

– Мне щекотно, – сказал плотник. – Что это там у меня?

– Да как тебе сказать…

Прошла неделя. Черви хорошо питались и жирели на глазах. Их нужно было постоянно менять. Через девять дней рана стала розовой, как кожа младенца. Жюля мучили фантомные боли в отсутствующей руке. Но ведь и кок жаловался на фалангу, которой не было. Баталёр на большой палец. Адмирал на отмороженные уши.

Червей отныне признали главным средством дезинфекции. И Микроб через Лукаса попросил Эму стать его помощницей на то время, пока она будет на шхуне.

9

Как только «Изабелла» пересекла экватор, закаты стали просто закатами. Никаких миражей. Прощайте, золотистые города и волшебные караваны. Время от времени задувал приятный ветерок, и матросы вновь почувствовали вкус к работе. Недели две они огибали скалистый мыс, который вдавался далеко в море и считался границей Севера. Мыс звали Недобрым, хотя недобрым он был только по названию.

Пришло время прокладывать курс по карте с малым масштабом, по знакомой части океана. Тибо тяжело вздохнул. После Недоброго мыса мир съежился: прежний путь, скучные остановки в скучных портах. И еще кое-что его угнетало. Одна мысль. Возможно, неплохая, но, скорее всего, неправильная. Она пришла ему в голову во время операции и с тех пор не желала уходить. Вопреки своему обыкновению он много размышлял и много раз менял решение. Теперь он принял его твердо, от этого кружилась голова, словно он бросался вниз со смотровой площадки.

Всю вторую половину дня принц провел на носу, надеясь, что ему еще придет что-то в голову. Напрасная надежда. К тому же он уже вызвал к себе Эму.

Тибо расхаживал туда и обратно по кубрику, когда раздался стук в дверь.

– Юнга, входи.

Эма вошла – потертые на коленях штаны из мешковины, потертая на локтях холщовая рубаха в пятнах смолы. Остриженные волосы стали отрастать и торчали во все стороны, как бог на душу положит. Принц Тибо ей улыбнулся, Эма улыбнулась в ответ. Он никогда еще не видел ее улыбки, а улыбка была во весь рот, сияли белоснежные зубы. Еще миг, и все снова засветится волшебным горним светом, но Тибо крепко вцепился обеими руками в стол и начал издалека:

– Хочу сказать тебе, что мы приближаемся к северным водам.

– Да, ваше высочество.

– В северных водах мы пойдем гораздо ближе к берегу. Мне надо будет нанести визиты нескольким королям, чтобы не возникло дипломатических осложнений.

Эма не понимала, к чему ведет принц. Она мучилась догадками целый день, думая о его приглашении. Плохое обращение стало для нее привычным, и она приготовилась к худшему – скорее всего, ее высадят на первой же остановке. Конечно, найдутся другие суда, но на них не будет принца… Эту мысль Эма прогнала от себя. И разозлилась на подспудную глубокую печаль. На ощущение, что жизнь без принца станет тусклой-тусклой. Печалиться глупо, потому что надежды остаться на шхуне нет. Эма подняла на принца глаза, зеленые и глубокие, как океан. Принц отвел свои.

– Говорят, ты хорошо справляешься со своими обязанностями, – сказал он. – Даже доктор к тебе благоволит.

– Благодаря червям, принц.

– Понятно.

Тибо почесал подбородок.

– Но черви нам не помогут.

Эма не поняла, о чем он, и Тибо уточнил:

– В танцах на придворных балах.

Принц сделал три шага в одну сторону, два в другую, потом прыгнул в бездну.

– Эма, ты умеешь танцевать? – спросил он.

– Я зарабатывала танцами.

– А мне казалось, ты писала для людей письма.

– Писала, врала, воровала и танцевала. А еще пряталась в трюмах.

Эма тут же пожалела о своей откровенности. Принц Тибо сдвинул пшеничные брови. Он не понимал, что больше всего трогало его в этой девушке: сила или хрупкость? Или то, что они сочетались? А Эма не верила собственным ушам: неужели принц Тибо высадит ее в ближайшем порту… чтобы повести на бал?

– Теперь у тебя нет необходимости красть, мошенничать, лгать, – успокоил ее принц. – Не хочешь танцевать со мной на балу, скажи «нет».

– А вы можете не танцевать, ваше высочество?

Эма испугалась собственной дерзости. На этот раз она точно все испортила. Но, к ее великому облегчению, принц рассмеялся.

– Я? Вот у меня нет выбора. Я должен танцевать на всех придворных балах, обсуждать несносные сплетни, заключать торговые договоры. Следовать протоколу и еще раз протоколу. И смотреть невест, которых мне предлагают, желая заключить союз с нашим королевством.

– Сочувствую. А вы хороший танцор?

Тибо отметил про себя, что Эма обошлась без почтительного обращения, которое всегда отдаляло его от всех. И почему-то ему это было приятно.

– Так себе, – честно признался он.

– Раз так, я согласна.

Принц Тибо чуть ли не испугался.

– Ты согласна?

– Да.

– В самом деле?

– В самом деле.

Он раскинул руки, собираясь поблагодарить небо, но сообразил, что может показаться, будто он раскрывает объятия Эме, и опять сложил руки на груди.

– Спасибо, Эма.

Она склонила голову, стараясь не показать, что безмерно счастлива.

– Спасибо, – повторил принц Тибо. Не зная, как закончить разговор, он сухо добавил: – Спокойной ночи.

Эма отправилась на свое любимое место – на нос шхуны. Свернувшись на канатах, она слушала стук башмаков вахтенных – теперь уже никто не подкрадывался босиком. Ощущение счастья улетучилось. Эма впала в панику. Как она могла согласиться? Не иначе, принц в ту минуту ее заколдовал. Да, ей не хотелось с ним расставаться, и вот он исполнил ее желание. И это было колдовством. Но с колдовством или без колдовства, танцы с ним будут мукой. Эма не переносила прикосновений. От любого у нее в кожу впивались ледяные иголки. И если она соглашалась с кем-то танцевать, то только потому, что умирала с голода. Эма сжала покрепче бутылочное горлышко. Принц попросил ее танцевать, она согласилась, значит, так и будет. Назад хода нет. Надо было раньше думать.

Целых две недели «Изабелла» огибала Недобрый мыс, а когда обогнула, принц Тибо, прежде чем бросить якорь в Сириезе, решил сделать остановку в маленьком порту: бизань-гик мачты раскрошился на кусочки, в бочках совсем не было воды, кончились бобы, а с ними кончились и дурные последствия. Предстояло решить еще одну задачу: Эма не могла сопровождать Тибо в матросской робе. Денег у нее не было, значит, ему нужно купить ей бальное платье. Вот уж в чем он совсем ничего не понимал, так это в платьях. И решил посоветоваться с адмиралом.

Дорек долго стоял с открытым ртом, потом возмущенно воскликнул:

– Казарку? Принц! Вы хотите взять с собой казарку?!

– Именно, адмирал. Но бального платья у нее нет. Купить его я поручаю вам, адмирал.

– Мне? Но, ваше высочество, я ничего не смыслю в бальных платьях!

– Адмирал, подумайте сами! Я нигде не могу появиться без того, чтобы сразу не поползли слухи: принц то, принц сё!

– Пусть сама идет, ваше высочество.

– Вы только себе представьте, Дорек, входит юнга в матросской робе и начинает рассматривать бальные платья. Его примут за вора.

Дорек провел ладонью по голому черепу.

– Но почему же я, ваше высочество?

Худшей пытки для адмирала, чем это задание, принц придумать не мог. Впервые за долгую жизнь Дорек страстно пожелал, чтобы рядом с ним на борту оказалась супруга. Уж Гвендолен бы не растерялась.

– Все просто, адмирал, – внезапно осенило Тибо. – Вы наденете форму капитана и скажете, что ищете подарок для жены.

Дорек в расстроенных чувствах поделился своей бедой с первым помощником. Гийом призвал штурмана Феликса. Феликс был польщен и пожелал узнать, каковы вкусы принца. Четыре моряка устроили военный совет и установили факт, что женщины Краеугольного Камня носят платья под цвет глаз. И тут они сообразили, что понятия не имеют, какого цвета глаза у Эмы.

– Серые, точно вам говорю, – заявил Феликс.

– Дальтоник ты или как? – возмутился адмирал. – Глаза у нее голубые.

– Голубые? – переспросил Гийом. – Ничего подобного! Они светло-карие. Я бы сказал, золотистые.

Тибо (он-то был уверен, что глаза зеленые) не стал вмешиваться в спор. И предложил купить красное платье.

– Красное? – удивился адмирал.

– Красное, – подтвердил Тибо с напускной уверенностью.

– Согласен, красное, – одобрил Феликс. – Но вот какого оттенка? Мак? Бургундское вино? Пурпур или алое?

– На твой вкус, штурман.

– А размер, ваше высочество? Какой у нее размер?

– Спроси у баталёра, – отрезал Тибо, спеша покончить с разговором и чувствуя, что его замысел близок к провалу.

Час спустя адмирал развязал тесемки кошелька и расплатился за алое платье из чистого шелка, шаль от мартовских холодов и красивые туфельки.

– Ваша жена счастливица, – сказала продавщица, ласково прикоснувшись к его руке.

Смутившийся адмирал стал цвета платья.

10

«Изабелла» ранним утром бросила якорь в порту Сириеза, и Гийом Лебель отправился во дворец с вестью о прибытии принца королевства Краеугольного Камня Тибо. После долгого ожидания в уставленной цветами приемной ему передали приглашение с королевской печатью на прием на следующий день. Посланцы короля прибудут в порт ровно в семь часов, чтобы сопровождать во дворец принца Тибо и его свиту.

Феликс самолично назначил себя костюмером юнги. Платье оказалось широковато в талии, и он отважился его ушить стежком лески. Никуда не годилась прическа: торчащие во все стороны завитки еще и посеклись от соленой воды. Феликс посоветовал смазать их кокосовым маслом, расчесать частым гребешком, а потом принес нежно-кремовые примулы, ухитрившись собрать их на лугу, и Эма украсила ими волосы.

Еще Феликс обратил внимание на шрамы у нее на запястьях. Эма никогда не заворачивала рукавов рубашки, но ведь в бальном платье руки открыты до самых плеч. Штурман порылся у себя в сундучке. Под двенадцатью толстыми тетрадями дневников у него лежали кое-какие украшения. Он выбрал два широких серебряных браслета, потер как следует о штаны, чтобы блестели, и молча надел Эме на руки. Вот так. Спутница принца выглядела обворожительно. Но она была очень взволнована. Лекарства от волнения у штурмана, увы, не было.

В семь часов зеленый луч заходящего солнца задержался на горизонте. Матросы столпились возле грот-мачты. Они тянули соломинки, определяя, кто останется на судне, а кто пойдет на праздник. Те, кому повезло, надевали чистые блузы, брали кошельки, звенящие монетами, и мешочки с драгоценными перчинками.

Тибо присоединился к ним точно в срок, чем всех удивил, потому что обычно опаздывал. Волосы он давно не стриг, они падали ему на плечи, но он их старательно расчесал и гладко выбрился. На нем были изящные сапоги, белоснежная рубашка, жилет с кожаными пуговицами и темно-синий камзол в талию с широкими отворотами.

Моряки дружно ему захлопали – преображение матроса Тибо в светского красавца всегда казалось им настоящим чудом, они и себя чувствовали красавцами такого же достойного и скромного вида. Новый облик Эмы тоже поразил их до глубины души – платье до полу, цветы в волосах, браслеты. «Свой парень» изумил их женственностью…

– Только музыки не хватает, – прошептал восхищенный Феликс, сложив руки на груди.

– Заткнись! – оборвал его брат.

Бушприт, как все моряки, был потрясен. Неужели это юнга? Юнга, который работал с ними вместе, спал мало, много учился и обыгрывал их в карты? Они привыкли видеть рядом паренька и не замечали красивой девушки.

– Дама идет первой, – провозгласил принц Тибо, показав на сходни, переброшенные с судна на набережную.

Сам он пошел вторым, сразу за Эмой. Казалось, они попали в сказку: набережная покрыта красным ковром, водоросли благоухают, как благовония, чайки кричат веселым оркестром. Но магии хватило ненадолго. После двух с половиной месяцев на шхуне Эма отвыкла от твердой земли и теперь пошатывалась, как пьяная.

– Не морская болезнь, а земляная, – улыбнулся принц Тибо и подал ей руку.

Эме пришлось опереться, чтобы не упасть. Матросы радостно закричали им вслед. И продолжали кричать, когда карета уже умчалась.

Король Сириеза любил встречать гостей лично. Толстяк с красным лоснящимся лицом походил на трактирщика, который случайно оказался на дворцовой лестнице. А его супруга в пудреном парике казалась светильником, что стоял рядом с ним.

– Принц Тибо из Королевства Краеугольного Камня! – радостно закричал король. – Помню мальчугана в коротких штанишках, а кого теперь вижу перед собой? Взрослого юношу, настоящего мужчину! Однако долго же мы дружим! Но у нас весь вечер впереди, и вы мне расскажете все новости. Ваш отец в добром здравии, как я слышал. А ваш брат? Вот о вашем брате я давно хотел разузнать.

– А я, ваше величество, давным-давно его не видел.

– Все путешествуете?

Король окинул Эму оценивающим взглядом, подмигнул Тибо и понизил голос:

– И что вы нам привезли из южных стран? Какие трофеи?

Король громко расхохотался, а королева ущипнула его за руку.

– Позвольте вам представить госпожу Эму Беатрис Эхею Казареи, фрейлину двора Краеугольного Камня, которую шхуна «Изабелла» должна доставить в Бержерак, – невозмутимо произнес Тибо.

Тон короля сразу изменился:

– Ваше присутствие украсит Бержерак, мадемуазель.

Король обращался к Эме, а сам уже смотрел на следующего гостя – герцога с необыкновенными бакенбардами и в пышном шейном платке. Принц Тибо быстро отошел в сторону.

– Вы тоже иногда лжете, ваше высочество, – шепнула ему на ухо Эма.

– Лишь в случае крайней необходимости.

– Теперь я знаю, что вы считаете необходимостью, – улыбнулась Эма, останавливаясь на пороге бальной залы.

Залу, окруженную колоннадой и убранную искусственными цветами, уже заполнила толпа разряженных гостей – кто в перьях, кто в блестках, кто в драгоценностях. Разговоры и смех заглушали музыку. Гости беседовали и разглядывали друг друга.

– Правда бы нас погубила, – сказал принц Тибо со вздохом.

Эму удивляло, как изменился Тибо, переменив костюм. В нем чувствовалось напряжение, черты лица обострились. Он стал похож на подростка, который ждет наказания.

Принц указал Эме на противоположный конец залы – там был буфет, и слуги роились, словно пчелы.

– Там в самом деле чем-то угощают или столы только для вида? Если хотите, можем пойти проверить.

Эма замерла.

– Вы обратились ко мне на «вы», ваше высочество?

– Разумеется. Юнга остался на шхуне. Спит себе на канатах. А вы называйте меня по имени, чтобы почувствовать перемену.

– По имени… ваше высочество?

– Да, меня зовут Тибо.

Эма рассмеялась. Звонким переливчатым смехом, какого принц никогда от нее не слышал. Ее смех был похож на свежий ветер, он наполнил их паруса, когда они взяли курс на буфет. Тибо мечтал о мороженом с меренгами, Эма – о фаршированном гусе. После долгих недель каши с прогорклым маслом вкусная еда была бы настоящим чудом.

Но у них на пути то и дело возникали препятствия. Тибо приходилось представлять госпожу Эму Казареи то одному, то другому. Он знал здесь всех по именам, фамилиям, титулам и чинам, расспрашивал о детях, тетушках, племянниках и племянницах. Познания колоссальные и совершенно бессмысленные. Эма удивилась: как это у Тибо в голове еще оставалось место для разных языков и наук. Представлению всякий раз сопутствовали пустой разговор и взаимные фальшивые комплименты. Распростившись со старушкой-графиней, они услышали у себя за спиной: «Подумать только! В Королевстве Краеугольного Камня пренебрегают чистотой крови!»

Вспыхнув от стыда, Тибо схватил Эму за руку и увлек подальше от толпы, поближе к музыкантам, хотя пока еще никто не танцевал. Эма ждала ледяных иголок, которые в нее вопьются. Но… она почувствовала только тепло руки. Надежной и твердой. Доброй.

Она заволновалась еще больше, когда Тибо, приготовившись к танцу, положил ей руку на талию. Но все вдруг стало таким простым, таким естественным – рука на ее талии, танец… А что, если принц знает, как ее вылечить?

Тибо был смущен, едва держался на ногах. Обняв Эму за талию, он ощутил в руке огонь, который побежал к плечу, разгорелся в груди. Тибо испугался, что залу затопит яркий неземной свет, хлынет со всех сторон и переполнит ее нестерпимым счастьем, от которого засветится даже старушка-графиня. Ожидание и страх, что это вот-вот случится, парализовали Тибо. Он замер и не мог сдвинуться с места. Как в тот день, когда «Изабелла» оказалась в сердце циклона.

Тибо не забыл тот день. Холодный неподвижный воздух. Цилиндр из волн и ватных туч сжимался вокруг шхуны все теснее. «Изабеллу» подняло вверх на неимоверную высоту, и вдруг он увидел над ней окно в голубое небо. Смерть. Нет. Жизнь. Положив руку на талию Эмы, Тибо понял: нет разницы между сердцем циклона и танцем.

А Эма почувствовала: пришла ее очередь помогать принцу, – и она увлекла его за собой в мягкие волны музыки. Ее глаза сияли, и Тибо убедился, что был прав – они изумрудно-зеленые. Эма танцевала с чарующей грацией. Возможно, даже слишком чарующей. Она обволакивала его плавно текущими движениями, словно сверкающей паутиной, в которой ему отводилась роль мухи. Мало-помалу Тибо оттаивал, и ему даже удалось произнести три слова:

– Простите меня, Эма.

– За что, Тибо?

– Придворные балы… ужасны. Я всерьез прошу у вас прощения.

– Вы непохожи на этих людей. Здесь нет ничего, что пришлось бы вам по вкусу.

– А меренги?

– Уверена, вам больше понравится фаршированный гусь.

Но вкусная еда уже потеряла для них всякую прелесть. Они отдались танцу. Оказалось, что они замечательная пара. Эма забыла о том, что у нее нет будущего, забыла об усеянном шипами прошлом. Много страдавшие люди умеют отдаться мгновенному счастью, и Эма жила танцем, словно ничего не было прежде и не будет после. А Тибо вдруг превратился в искусного танцора и невежливого принца. Он знал, что ему придется заплатить за пренебрежение придворным этикетом, знал, но не хотел знать.

Они протанцевали всю ночь, и всю ночь король Сириеза косо на них посматривал, поглаживая круглое брюшко. Он пригласил наследника Краеугольного Камня, чтобы поговорить о делах и заинтересовать его одной своей юной родственницей, весьма выгодной партией. Но успел сказать Тибо лишь одну фразу, когда они прощались:

– Надеюсь, наш праздник порадовал вас и ее тоже?

Король с красным, лоснящимся от пота лицом говорил сердито.

Всю обратную дорогу Тибо повторял про себя его слова. Ему казалось, что колеса кареты тоже их повторяют, что они доведут их до ушей отца и Совет набросится на него с упреками за то, что он испортил отношения между Сириезом и Краеугольным Камнем… Убегая от этого гвалта, Тибо обратился к Эме:

– Как вы себя чувствуете, Эма?

– Я не знала, что у вас есть брат, – неожиданно сказала она.

– Единокровный. Настоящее чудовище.

Тибо не хотел говорить о брате. Отец вдовел недолго: через два месяца после смерти Элоизы он удивил все королевство, женившись на другой женщине. Она родила ему сына Жакара, который стал несчастьем семьи. Молодой человек не расставался со своим единственным другом, псом Стиксом, которым травил придворных и подданных. Тибо не признавался никому и даже самому себе, что при одном упоминании о Жакаре у него начиналось что-то вроде судорог. Он действительно не хотел о нем вспоминать.

– Я ничем не помог вам в поисках сестры, – повинился Тибо.

– Вы помогли мне в другом, и это не менее ценно.

Тибо вопросительно посмотрел на Эму.

– Я поняла, что все эти люди могущественны, но зато я свободна!

И вновь они услышали стук колес по мостовой. Эма смотрела в окно на далекие огни порта, на суда и на море за ними.

Потом прибавила, словно про себя:

– Никогда за всю свою жизнь я не чувствовала себя свободней.

Тибо подумал о шрамах, прикрытых серебряными браслетами. В тот день, когда он случайно их увидел, то подумал, что лишь цепи могли оставить на запястьях такие следы.

– Тибо… – заговорила Эма и сразу же смолкла.

Он ждал, и она снова заговорила:

– Вы сохраняли спокойствие, когда бушевало море, а одна фраза пьяного короля лишила вас покоя. Почему?

Тибо задумался. Тень печали погасила в его глазах веселые искорки.

– Я предпочитаю быть принцем в открытом море.

– Другими словами, хотите быть не принцем, а простым человеком.

– Возможно, и так.

– Знаете, странность в том, что чем больше у тебя власти, тем крепче ты связан по рукам и ногам.

Тибо не ответил.

Вскоре они уже поднимались по сходням навстречу вахтенному. Тибо кожей чувствовал, что адмирал, спрятавшись за мачтой, наблюдает за ними. Эма, придерживая юбку, чтобы не упасть, стала спускаться по лесенке на нижнюю палубу, Тибо скрылся у себя в каюте. Но не прошло и десяти минут, как он на цыпочках отправился на камбуз, собираясь подкрепиться холодной чечевицей, которая должна была остаться в котле. Гуляки еще не вернулись на шхуну, так что он надеялся, что никто его не заметит. Голодной Эме пришла в голову та же самая мысль.

– Тут еще есть немного черствого хлеба, ваше высочество.

– Не откажусь, юнга.

Они разделили по-братски трапезу, невольно вспоминая о лакомствах королевского буфета. А потом, зевая, разошлись. Тибо поднялся к себе и повалился спать не раздеваясь. Эма бережно сложила платье и убрала в сундучок вместе с увядшими примулами.

11

Появившись на шхуне девушкой, Эма взбудоражила всю команду. На следующий день за обедом парни только и делали, что донимали ее вопросами. С полным ртом, уперев локти в стол, они требовали отчета о бале. Кому, как не ей, разрешить наконец их давний спор:

– Так умеет он танцевать или нет, наш Тибоша?

– Не сметь называть его высочество принца Тибошей! – возмутился адмирал Дорек.

– Давай, говори, хороший он танцор или нет! Дома у него на этот счет репутация так себе.

– Великолепный, – отрезала Эма.

И услышала в ответ громкий смех.

– Оставьте ее в покое, – возвысил голос адмирал, хорошо знакомый с придворными Сириеза. – Ей там и без вас досталось.

– Достались икра и бланманже, это точно!

Матросы хохотали, хлопая себя по ляжкам. И чем громче был хохот, тем более отстраненно и гордо смотрела на них Эма, высоко подняв голову.

Адмирал переглянулся с первым помощником. Гийому было не до смеха, пересуды его удручали. Овид, баталёр, теребил на шее ожерелье из акульих зубов. Лукас и раньше никогда не снисходил до подобных разговоров. Доктор, получив урок, остерегался вступать в дискуссию. Щепка открыл было рот, но тут же захлопнул его. Зато Феликс охотно поддержал разговор:

– Скажите на милость, что плохого покружиться в вальсе с принцем, да еще с таким красавчиком, как наш?

– Помолчал бы лучше, барышня, – одернул его Бушприт.

– А ну повтори! Повтори, что сказал. – Феликс начал засучивать рукава.

Адмирал стукнул кулаком по столу.

– Хватит! А то все искупаетесь в море!

– А потом получим по миндальному печенью? – подал голос баталёр.

– Печенье! Печенье! Печенье! – забубнил Проказа.

– А вас обоих отправлю к принцу! – пригрозил Дорек, снова пообещав себе обедать и ужинать в каюте.

Склянки напомнили о смене вахты, положив конец обеду и насмешкам.

– Все на палубу! Немедленно!

Дорек поспешил к Тибо и нашел его в кубрике – принц сидел нечесаный, в расстегнутой рубахе.

– Команда сменила курс, принц! – с порога объявил адмирал. – Им с юнгой больше не по пути. Он для них словно кость в горле.

Тибо покачал головой. Другого и ждать не приходилось. Потому он и колебался, решая, приглашать Эму в свиту или нет. Он старался видеть в ней юнгу и только юнгу. Значит, не только ему это не удалось? Адмирал прибавил:

– Парни ее приняли, так сказать, как товарища. А вы, ваше высочество, взяли и превратили ее женщину. Вот в чем дело.

– Эма и до этого была женщиной, Дорек, и все это прекрасно знали, – возразил Тибо.

– Она была юнгой, теперь ее будут донимать насмешками и выживать всеми силами, можете не сомневаться, принц. Женщина на корабле – беда в море. Помните, сколько неприятностей было у Феликса?

– Он с ними справился.

– Сомневаюсь, что казарка голыми руками задушит крокодила.

Тибо почесал подбородок, а Дорек продолжал:

– Решение есть, принц, я сказал вам в первый же день.

– Какое же?

– Высадить ее на берег, ваше высочество. Рано или поздно она должна сойти на берег! Ведь она куда-то да направляется!

– Именно, что куда-то.

У Тибо давно возникло подозрение, что Эма ему солгала. Слишком знакомым было лицо у девочки в медальоне. Упрямым выражением точь-в-точь напоминало Эму, когда они обнаружили ее в трюме между мешками сухофруктов и риса. Но Тибо не спешил выводить ее на чистую воду. Почему-то в глубине души он дорожил этой ложью. Ведь если нет никакой сестры, то и у него нет никакой причины оставлять Эму на шхуне.

– Послушайтесь меня, ваше высочество. Послезавтра мы снова бросим якорь. Примите решение, очень вас прошу. Если она будет сопровождать вас и в Ламоте, у нас снова будут неприятности. Лучше распрощайтесь с ней всем на благо.

Тибо ограничился кивком. Закончить разговор адмирал предпочел на положительной ноте:

– Слышал, вы стали отлично танцевать, ваше высочество. То-то порадуете вашего батюшку-короля!

– Все дело в партнерше, – объяснил Тибо с широкой улыбкой.

Адмирал недовольно поджал губы: от таких улыбок хорошего не жди!

Эма тем временем решила, что надежным убежищем для нее будет лазарет. Лукас встретил ее молчанием и продолжил клеить ярлыки на склянки с мазями. Неловкую тишину нарушили вопли Проказы, который появился, отодвинув грязную занавеску. Он вывихнул себе плечо. Лицо, смазанное толстым слоем жира, было бледным как полотно. Фельдшер силой усадил его на табурет.

– Хватит скулить, – сказал он. – Утром кто громче всех смеялся? Ну-ка, Эма, вправь ему руку, заодно и счеты сведешь.

Эма встала позади Проказы и резким точным движением дернула руку. Ну и боль! Сустав встал на место, и плечо перестало болеть. Марсовой бухнулся перед Эмой на колени. По сальной щеке потекла слеза.

– Пошел отсюда, – распорядился Лукас. – Три дня без гамака. Спать на полу, на спине, а сейчас прочь из лазарета.

Занавеску в лазарет отодвигали только страждущие. И приходили, когда терпеть становилось невмочь. Больных Лукас передавал в руки Эме, желая, чтобы они прониклись к ней уважением.

Пришел баталёр.

– Зуб ни к черту, весь сгнил. Возьми большие щипцы, Эма. Его нужно вырвать.

Старшему матросу:

– Придется наложить шов, старина, хотя Эма терпеть не может шить и осталась у нас только леска.

Коку:

– Так, нарыв? Ну-ка покажи ягодицу. Ну что, Эма, вскрываем? Готовь скальпель.

У Гийома Лебеля в каюте всегда царил кавардак, и он предпочитал заполнять журнал в закутке рядом с лазаретом, где стоял массивный стол, приколоченный к полу здоровенными гвоздями. Сценки в лазарете его очень забавляли. Когда адмирал спросил у него, как, по его мнению, выкрутится юнга, он ответил:

– Лукас изо всех сил старается. И больше проблем не у юнги, а у парней. Так мне кажется.

День выдался тяжелый для всех, и Эма предпочла ужинать на кухне, не желая получить очередную порцию насмешек. После ужина она поднялась на верхнюю палубу, где так и задувал пронизывающий ветер. Пришлось поплотнее закутаться в плащ, который доходил ей до самых щиколоток. Ветер играл ее волосами, обдавал морскими брызгами, даже на губах Эма чувствовала соль. Она перегнулась через леер и стала наблюдать за дельфинами, которые сопровождали «Изабеллу».

Кстати, о сопровождении…

Эма очень сожалела, что увлеклась танцами. До того увлеклась, что забыла обо всем. Позволила чужим рукам приручить себя, почувствовала доверие. Доверие? Это самая большая опасность. Бдительность всегда была ее верным стражем. И как мучительно было снова вернуться на шхуну. Да и есть ли на свете место, где она почувствует себя дома? Где будет сама собой? Где не понадобится ничего скрывать?

Из-за ветра Эма не услышала шагов принца Тибо, который тоже поднялся на верхнюю палубу. Как она, он подошел к лееру и стоял, сунув руки в карманы, на почтительном от нее расстоянии. Принц тоже смотрел на серебристых дельфинов, которые то подплывали, то уплывали от «Изабеллы». А Эма прилагала невероятные усилия, чтобы и дальше делать вид, будто его не замечает. Ветер свистел у них в ушах. Тибо поднял воротник и закричал во весь голос, чтобы быть услышанным:

– Меня попросили принять решение о твоем пребывании на корабле, юнга.

– Конечно, ваше высочество, – отозвалась Эма, глядя на морские волны.

– Я считаю, что решение должно быть за тобой.

– Я все сказала, принц. Как только найду свою сестру…

– Эма, у тебя больше нет необходимости лгать.

Она помолчала, потом указала на дельфинов:

– Они ведь играют, принц. И так красиво.

– Да.

– Они поплывут с нами на север?

– Нет. Думаю, мы видим их в последний раз.

Принц Тибо подождал еще немного. Эма молчала, и тогда он сказал:

– Выбери страну.

– Больше всего мне нравится мирное королевство, ваше высочество.

У Тибо защемило сердце. Мерцание, счастье, боль. Бриллианты брызг, играющие дельфины… Сильнее всего на свете ему хотелось привезти Эму в Королевство Краеугольного Камня. Но в самом этом желании таилось что-то жуткое.

– Неужели? – спросил он. – Но оно так далеко.

Эма повернулась к нему и посмотрела простодушно:

– От чего далеко, принц?

Принц Тибо растерялся и не знал, что ответить.

– Сорок дней в зоопарке можно вынести?

– За все нужно платить, выше высочество.

– Что ж, если так…

Тибо помолчал.

– Эма! Это ведь твой портрет в медальоне?

Лицо ее приняло упрямое выражение, то самое, оно говорило само за себя.

– Это подарок моей матери, – сказала и замолчала.

Тибо еще глубже засунул руки в карманы. Он ждал, что Эма скажет о себе еще хоть несколько слов. Но она заговорила, опять переменив тему разговора:

– Сколько у нас еще остановок?

– Три.

Ветер унес ответ Тибо неведомо куда.

– Я не услышала, ваше высочество.

– Три.

Следующая остановка будет еще неприятнее. Государь Ламота презирал музыку, но обожал пиры. Он кормил гостей до отвала, поил допьяна, дожидаясь их откровений, чтобы потом шантажировать. Дипломаты на его праздниках губили свою карьеру, короли подвергали опасности трон, сами того не замечая.

– В Ламоте не танцуют, – сказал принц Тибо. – Но, если хочешь, можешь меня сопровождать.

Эма кивнула, и ее светлая улыбка осветила ночь, словно фонарик.

– В Краеугольном Камне все по-другому, вот увидишь, – сказал принц, отводя глаза. – Дворец стоит над портом, и двор перед ним деревенский…

Ему хотелось рассказать ей о красных виноградниках, о Кресте четырех дорог, об игре в шары на утоптанной площадке. О ювелирных дел мастерах, о парфюмерах, кружевницах, лютнистах, художниках. Об узорчатых блинчиках, холодном северном ветре, жилах оникса в горах, горячих источниках, огне над смолистыми кипарисовыми поленьями, о дикой вишне. По странной прихоти природы в каждой провинции находили свой полудрагоценный камень. Но ветер унес бы его слова.

Принц Тибо тяжело оперся на леер. Дельфины исчезли, словно их никогда и не было. Вода казалась черной и бездонной.

– Мне сказали, ты по-прежнему не спишь в кубрике, юнга, – крикнул он, повернувшись к Эме. – Сегодня холодно, палуба мокрая, ночуй в гамаке.

Склянки пробили, сообщая о смене вахты, и, словно повинуясь им, принц Тибо ушел. Эма не собиралась спать в гамаке в кубрике, она устроилась, как всегда, на баке. Вскоре вахтенный принес ей два кусачих одеяла и плащ из пушистой шерсти. Она уткнулась носом в мягкую шерсть, пахнущую белым мылом и кедром, и спала слаще, чем когда-либо. А когда проснулась на заре, увидела на плаще пуговицу с королевским гербом.

12

В порту Ламота царило большое оживление. «Изабелла» с трудом нашла место для швартовки в заливе, похожем на лес из-за обилия мачт. Принц, как того и опасался, был приглашен на пиршество в тот же вечер. К назначенному часу он облачился в парадный камзол и замкнул душу на сто ключей. Но в шлюпке, которая везла их к берегу, все же сказал Эме несколько успокоительных слов:

– Я буду главной фигурой, давить будут на меня, мне важно сохранять лицо. А ты, юнга, наслаждайся кулинарными шедеврами. Но будь осторожна: ешь всего понемногу, иначе не попробуешь ни сыров, ни десерта. Кофе у них подают чуть ли не на рассвете.

Принц Тибо сказал чистую правду. Гостей, как только они появлялись, сразу вели к огромному столу в форме буквы U с немыслимым числом приборов. Королева, похожая острым лицом на ласку, славилась искусством рассаживать гостей. Она создавала неожиданные интриги. Из-за ее коварства разрушались помолвки, перемирия, торговые сделки.

Тибо уселся за стол перед семнадцатью вилками, вилочками и ножами, пятью хрустальными бокалами, рюмками и стаканами. Слева от него сидела госпожа де ла Турель, известная злым языком, а справа – супруга министра морского флота. Эму посадили прямо напротив него, что порадовало принца, но он ее едва видел из-за большой вазы с цветами. С Эмой рядом с одной стороны сидел генерал Кентен, болтливый старичок, а с другой – принц Август Максимилиан де Ламот, наследник трона, большой любитель женщин и сплетник. Жакар, брат Тибо, состоял с ним в переписке, что тревожило их отца, короля Альберика, не меньше, чем отсутствие у сына друзей. За закусками Тибо обдумывал, почему их так рассадили. Супруга министра будет соблазнять его выгодами союза с Ламотом: нейтралитет Краеугольного Камня огорчал многие королевства. Госпожа де ла Турель постарается нащупать его слабые стороны, чтобы королевство Ламот могло их использовать, когда он станет королем, или даже раньше. Главной слабостью принца стала Эма в алом платье, и он был рад, что ее загораживает большой букет. Эма могла выбирать между многоречивым старцем и красавцем дофином с чувственным ртом, который непременно будет ее обольщать, чтобы рассердить Тибо. С одной стороны – скука смертная, с другой – мышеловка.

После закусок подали пюре из спаржи. Тибо, не желая, чтобы его допрашивали, принялся сам задавать вопросы госпоже де ла Турель. Он был так участлив, что она охотно стала рассказывать ему о себе, и весьма подробно, а подробности иной раз были необыкновенно интересными. Когда подали фазанов, Тибо уже знал все, что позволено знать о госпоже де ла Турель, и даже немного больше.

Супруга министра молчаливо сидела до сыра, но, прожевав кусочек бри, вдруг застенчиво предложила принцу Тибо «странствовать вместе с лучшим флотом мира». Она хотела намекнуть, что Краеугольный Камень выиграет, если согласится на покровительство Ламота.

– К сожалению, самый мощный флот у морских разбойников, – вздохнул принц в ответ. – Поэтому самое надежное – держать дистанцию.

Принц Тибо подразумевал Негодию, соседнее с Ламотом королевство, известное своей нечестностью. Но соседка не поняла иносказания.

– Путешествуя в одиночку, вы уязвимы, принц, – продолжала она. – Морские опасности трудно предвидеть. Вспомните гибель нашего торгового судна неподалеку от вашего острова. Кто мог ждать такой беды?

У Тибо перехватило горло от волнения.

– На широте наших островов? Когда же?

– Года полтора тому назад, принц.

– Буря?

– Нет, кажется, нет, принц.

Тибо не верил своим ушам. Около их островов никогда не случалось кораблекрушений. Если только… Нет, такого быть не могло. Все знают, что этот путь проклят, и никто никогда не рискует им плыть.

– Может быть, капитан решил сократить дорогу? Очень спешил? Был неопытен?

Действительно, надвигался шторм, капитан был отчаянный сорвиголова, но истина погибла вместе с командой, так что ответ был кратким:

– Не знаю, принц.

– Что бы ни случилось, эта история как раз доказывает, что ваш флот не опора для нашего.

Супруга министра уткнулась в козий сыр и больше не заговаривала с принцем Тибо.

Эма, поглядывая сквозь букет, копировала движения принца, на лету осваивая науку придворных застолий. Ей видна была его правая рука, и Тибо, сообразив, в чем дело, брался заранее за нужную вилку или бокал. Что касается соседей, то Эма предпочла скуку и терпеливо выслушивала генерала. Принц Август Максимилиан, который осыпал ее комплиментами, наполняя ее бокал до краев, и готовый держать за нее вилку, удостаивался лишь коротких вежливых ответов.

Но сдержанность таинственной незнакомки только разжигала в принце любопытство и желание ее покорить. Мысленно он уже писал письмо Жакару, а сам распускал перед Эмой павлиний хвост, то и дело упоминая «наш летний дворец», «наш охотничий домик», «наши яхты у причала». Эма не сразу поняла, что вместо «наш» нужно подставлять «мой». «Мы» высказывали суждения обо всем на свете, и, если нам поверить, весь мир был у наших ног.

– Наши болваны слуги… – заговорил Август, и Эме невольно захотелось взяться за бутылочное горлышко.

Принц Тибо никогда не говорил «мои слуги», «моя шхуна», «мое королевство». Эма пыталась рассмотреть лицо принца сквозь цветы и листья, но не увидела его. Время тянулось медленно, чувствовать себя на лезвии ножа становилось все тягостнее. Рассуждения генерала Кентена ее утомляли, липкие приставания принца Августа злили.

– Зовите нас Макс, – настойчиво предлагал он, словно оказывая ей величайшую милость.

Эма считала минуты, ожидая конца ужина, но, когда наконец внесли десерт – пылающий ананасовый торт, маленький пожар на серебряном блюде, – принц Максимилиан окончательно вывел ее из себя. Десерт был удивительным: синие языки пламени лизали сахарные гирлянды всех цветов радуги, оставляя их каким-то чудом в неприкосновенности.

– Каков огонь! – весело воскликнул наследник Ламота. – Точь-в-точь как вы, дорогая, – прибавил он, положив ладонь на ладонь Эмы и переплетая их пальцы.

Ледяные иголки пронизали все тело Эмы, и у нее перехватило дыхание.

– Про чудо на столе нам все известно, – продолжал он, – его доставили нам из кухни. А вот про вас, драгоценная госпожа, нам не известно ничего. Скажите, какому королевству мы обязаны вашим чудесным появлением?

– Дальнему, – ответила Эма, мгновенно убрав руку.

– Мы поняли, что дальнему. Дальнему и экзотическому. Назовите его. Какое королевство одарило вас этим чарующим акцентом?

Принц Тибо, чутко прислушивавшийся к разговору напротив, уловил, что Эма в панике. Он и сам не сумел получить ответ на этот вопрос. Не получит его и Август Максимилиан, но вконец замучает Эму.

– Что за праздное любопытство, Август? – подал голос принц Тибо из-за букета. – С вашей высоты вам видно лучше других, что не место рождения придает человеку ценность.

Август Максимилиан приподнял левую бровь и деликатным движением отложил в сторону ложечку. Потом резко отставил вазу с букетом, оставив влажное пятно на белоснежной скатерти.

– Удивительно! Принц Тибо из Краеугольного Камня! А мы-то и не заметили, кто сидит напротив!

– И это к лучшему, потому что мне выпала возможность поближе познакомиться с госпожой де ла Турель.

– Согласен, что к лучшему, потому что мы подружились с обворожительной госпожой Эмой.

– Не удивлен, что она вас заинтересовала больше меня. Но мне кажется, что ее больше всех заинтересовал генерал.

– Исключительно из почтения к возрасту, – прошептал Август Максимилиан. И прибавил елейным голосом: – Не так ли, Эма Беатрис?

Чтобы придать себе отваги, Эма отпила глоток муската.

– Я всегда отдавала предпочтение выдержанным винам, а не воде.

Тибо не смог удержаться от смешка. Август хоть и обиделся, но продолжал все тем же елейным голосом:

– Очаровательница. Несравненная. Но вы, принц Тибо, нам все-таки скажете, где нашли такое сокровище.

– Такие сокровища, Август, не находят на земле. Их дарит нам небо.

При этих словах, на счастье Эмы и принца Тибо, госпожа де ла Турель встрепенулась, вспомнила о последней любовной победе наследника, грозившей стать оглушительным скандалом, и ринулась в бой. Она задавала такие нескромные вопросы, что половина стола замолчала, надеясь услышать ответы и позволяя таять шербету из слив. Тибо и Эма молча наблюдали, как потрошат принца. Подали кофе, потом ликеры и шоколад, и наконец свершилось то, чего гости ожидали с нетерпением: король и королева поднялись со своих мест. Те, кто еще держался на ногах, вышли из-за стола, а тех, кто не смог этого сделать, стали разводить по комнатам, которые были приготовлены на такой случай.

Тибо мгновенно вскочил. Эма медленно поднялась со стула.

В карете по дороге в порт Эма не стала разговорчивей.

– Тяжкое испытание, – решил извиниться принц Тибо. – Я сочту, что вы наделены необычайным мужеством, если будете сопровождать меня и впредь.

– Мужеством наделены вы, Тибо… Вы вывели меня в свет и поставили рядом с собой, не зная, кто я…

– Мне кажется, что я знаю достаточно.

– Нет. Когда вы узнаете…

Она замолчала, не в силах продолжать.

– Когда узнаю, откуда ты, Эма? Дай подумать. Твоя родина – одна из тропических стран-космополитов, где перемешались все расы и все языки. Таких стран с десяток, не больше. Твоя расположена на берегу моря, где все умеют плавать с детства. В ней нестабильная обстановка, частые войны. С соседями или гражданские. Возможно, и то и другое. Эпидемия чумы, когда ты была маленькой. Мне приходят на ум три страны.

Эма вздрогнула. Принц Тибо продолжал:

– В одной из них по религиозным соображениям запрещены портреты. Я исключаю ее из-за медальона.

Эма опустила голову. Тибо продолжал:

– В другой запрещено рабство. – Тибо прикоснулся к поврежденному запястью Эмы. – Ее я тоже исключаю. Остается одна.

Эма закусила губу.

– Печально известное Королевство Вилладева, откуда можно сбежать живым, если только ты очень умен, мужественен и тебе необыкновенно повезло.

Эма уткнулась взглядом в пол и не шевелилась.

Тибо ласково взял ее за руку. Как бы ему хотелось убрать шрамы с ее запястий, как хотелось, чтобы Эма заговорила. Но она молчала, и на смуглой коже белели шрамы.

– Ценность человека не зависит от места, где он родился, – тихо проговорил принц Тибо и отпустил ее руку.

Больше они не произнесли ни слова ни в карете, ни в шлюпке, ни на «Изабелле». Прежде чем войти к себе в каюту, Тибо проследил взглядом за Эмой: она поднялась на бак, дрожа с головы до ног, несмотря на теплый плащ.

13

Плотничать Жюль больше не мог и решил избрать стезю актера. Он с детства мечтал о театре, у него был комический талант, и он давно полюбил изображать известных людей Королевства Краеугольного Камня.

И вот как-то вечером после ужина, когда матросы продолжали сидеть за столом и со скуки крошили сухари, баталёр, которому надоело сметать за ними крошки, потребовал:

– Герцога Овсянского!

– Герцога! Герцога! – подхватили матросы.

Жюль слегка подпрыгнул, жеманно поклонился и тоненьким голоском принялся импровизировать нелепые вирши. Матросы хохотали до слез, и принц Тибо вместе с ними.

– Теперь королеву Сидру! – попросил Щепка.

Сидрой звали вторую супругу короля Альберика.

– Королеву! Королеву!

Жюль сосредоточился. Потом расчесал свои длинные волосы на прямой пробор, так что они повисли у него вдоль щек, накинул на плечи одеяло, задрал вверх подбородок и плавно двинулся вперед. Он словно бы летел, и в его вкрадчивых движениях было что-то от хищного зверя. При этом он ткнул в каждого матроса указательным пальцем, словно обвиняя в чем-то. Матросы валились с ног от хохота.

Одна Эма заметила, что принц Тибо на этот раз не смеется со всеми вместе. Он отошел к лееру и застыл с напряженной улыбкой. Его не веселило напоминание о женщине, которая, на всеобщую беду, заняла место его матери.

– Теперь принца Жакара! Он здорово его представляет!

Жюль успешно перевоплотился из матери в сына. Лицо его приняло свирепое выражение, глаза сузились. Играя мускулами, он приблизился к Овиду, взял его за ухо и прошипел:

– Сгною! Отдам Стиксу на съедение! Жри его, Стикс, жри-и!

Баталёр невольно вцепился в ожерелье из акульих зубов. Принц Тибо покачал головой.

– Короля! Короля! – закричал Проказа, хлопая в ладоши.

Жюль мгновенно стал самим собой.

– Нет. Король Альберик единственный, кого я никогда не смел…

Жюль запнулся, сообразив, что сболтнул лишнее. Матросы тоже смутились. Адмирал нахмурился. И все они повернулись к принцу Тибо, которого Жюль изображал чаще всех остальных.

– Значит, король единственный. Ты уверен? – спросил принц.

Жюль сделал жалобное лицо.

– Ну, так вперед! А иначе за борт!

Жюль никак не мог решиться. Но потом заходил большими шагами по палубе, то и дело почесывая подбородок. Сходство было потрясающим.

– Отлично, – одобрил Тибо. – Следующий на очереди адмирал.

Дорек привстал со своего места.

– Ты не посмеешь, Жюль, – запротестовал он.

Жюль на одну секунду обиженно поджал губы. Матросы грохнули. Адмирал ничего не понял, и от этого все хохотали еще громче.

Смеялась и Эма. Весело, когда смеются не над тобой. Но она пообещала себе, что станет терпеливо переносить насмешки. Эма еще не знала, что в ближайшем будущем сумеет утереть всем насмешникам нос, и надолго.

День начался точно так же, как многие другие. Ветер туго надувал паруса, небо – лазурь, море – нефрит: нет лучше погоды, чтобы заниматься любимым делом. Эма по локоть в мыле драила вместе со Щепкой переднюю палубу. Четверка матросов очищала от водорослей и ракушек борта, которые ими постоянно обрастали. Принц Тибо удил вместе с Феликсом на корме меч-рыбу, а кок сразу чистил их добычу и выбрасывал внутренности за борт. Акулы на них так и набрасывались, путая рыболовам лески.

Марселин, насвистывая, подошел к вантам и взялся за них, собираясь лезть на марс. Сейчас с грот-марса собирался спуститься вниз Пусен, и он его сменит. Пусен, держась рукой за канат, привычным движением приготовился сунуть подзорную трубу за пояс, как делал не одну сотню раз. Но в это утро – то ли от усталости, то ли из-за жары – труба выскользнула у него из рук и со всей силы ударила висящего на канате Марселина прямо в висок. Тот, даже не поняв, что произошло, упал в море.

– Человек за бортом! – завопил Пусен. – По правому борту!

Шхуна шла вперед как ни в чем не бывало.

– По правому борту сзади! По правому борту сзади!

Гийом Лебель бросился со всех ног на бак и увидел Марселина, который барахтался в волнах, окруженный акулами.

– Плыви, Марселин, плыви! Ты умеешь плавать, плыви! – кричал Гийом, приказав спустить спасательную шлюпку.

– Амулет при нем? – встревоженно спросил Овид, словно это было самое главное.

Гийом не ответил ему.

А Марселин уже не плыл, он даже не шевелился и погружался все глубже в воду. Тут случилась вторая беда. Матросы не поверили собственным глазам: в море бросилась Эма.

Она, как кинжал, рассекла играющую солнечными бликами воду и стала уходить вглубь, окруженная миллионом пузырьков. Темнеющий в воде корпус «Изабеллы» казался брюхом огромного кита. Акулы и рыбьи внутренности остались где-то на поверхности.

До чего же непривычное зрелище – вокруг синева, тишина, ледяной холод. Эма погружалась глубже, глубже, соль ела ей глаза, голову сжимало, как в тисках, легкие, казалось, разорвутся. Чем ниже она опускалась, тем глуше становилась тишина. От давления воды грозили лопнуть барабанные перепонки. Холод парализовал Эму.

Но Марселин! Марселин!

Неимоверным усилием Эма заставила двигаться одну руку. Другую. Потом ноги. Стала подниматься вверх, и ей показалось, что она тащит на себе весь океан. Сердце бухало в ушах. Черная пелена застилала глаза. Полотно, которым она заматывала себе грудь, чтобы стать похожей на мальчика, размоталось, и она почувствовала: нужен воздух! Сейчас! Немедленно! Не то она потеряет сознание. А если потеряет сознание, вдохнет соленую воду. Она имела дело с утопленниками и знала: их легкие заполнены водой. Говорят, что утопленники испытывают эйфорию. Но эйфории Эма не хотела.

Она вовремя вынырнула на поверхность. Воздух ободрал ей горло, свет ослепил. Издалека ее звали, но она ничего не слышала. Вокруг скользили плавники акул, словно конькобежцы. Эма опустила лицо в воду, ища Марселина. Справа нет, слева тоже. Внизу. Он был внизу. Амулет на шее как будто тоже тянул Эму вниз.

Она опять нырнула. Вода сопротивлялась, словно стала каменной. И все же… Все же… Она схватила Марселина, но он, как видно, решил утащить ее с собой. Какой же он тяжеленный… Эма тянула его за волосы. Изо всех сил. Словно якорь голыми руками. Черная пелена. В ушах колокола. Легкие разрываются. Эма и Марселин близко к поверхности. Близко. Но все-таки они тонут… Она его больше не поймает, если сейчас вынырнет без него…

Эма сделала еще одно, возможно, последнее усилие. В руках у нее остался клок волос. В глазах черно, но Марселин рядом. На ощупь она ухватила его под руки. Толкаясь ногами, вытянула на поверхность. В теле Марселина ни энергии, ни кислорода. И вдруг сила бо́льшая, чем сила Эмы, вытолкнула их обоих на свет. Эма так никогда и не узнала, что же их спасло.

Воздух! Эма запрокинула голову и жадно его глотала. Она по-прежнему держала Марселина, он был очень тяжелый. Губы у него посинели, глаза не открывались. Он не дышал.

Эма не заметила, как к ним подошла спасательная шлюпка. Кто-то поднял Марселина, легко, будто форель. Конечно, это был Феликс. Избавившись от тяжкого груза, Эма почувствовала себя перышком. У нее онемели руки и ноги, ей хотелось отдаться на волю волн. Но рулевой бросил ей канат, и минуту спустя она уже лежала в прогретой солнцем лодке.

Она видела широкую спину фельдшера, который наклонился над Марселином. Лукас давил обеими руками на грудь утопленника, делал искусственное дыхание, дышал изо рта в рот и ругался на чем свет стоит. Гийом привел шлюпку к шхуне и теперь ждал, держась за канат, который поможет им подняться на борт.

Морская синева сливалась с небесной. Акулы уплыли. Марселин не дышал.

Лукас готов был уже отчаяться, но тут спазм скрутил Марселина, словно червя, голова дернулась, изо рта хлынула вода. Гром аплодисментов послышался с верхней палубы. Марселин закашлялся и приоткрыл один глаз. Счастливый Лукас обложил его от души:

– Черт бы тебя побрал, скотина ты этакая! Ты же умеешь плавать, урод!

Гийом подал знак поднимать шлюпку. На полдороге Эма вдруг заметила, что мокрая рубашка прилипла к телу, стала прозрачной. Она заслонилась руками, скрестив их на груди, и в этот миг кто-то бросил ей сверху джутовый мешок.

Шлюпку на палубе встретили молчанием. В тишине раздавался только стук зубов Эмы. Ноги ее не держали, с волос и одежды текла вода, холод пробирал до костей.

– Там же акулы, Эма… Ты что, с ума сошла? – пробормотал Пусен. Он чувствовал себя виноватым из-за дурацкой подзорной трубы…

– Акулы нападают, если чувствуют кровь, – оправдывалась Эма, едва шевеля губами.

– Акулы, не акулы, но за борт так не прыгают НИКОГДА! – нравоучительно провозгласил адмирал.

– Самоубийство, – присоединился геолог.

– Я точно не прыгну, – пообещал Проказа.

– Прыгнешь, если очень попросят, – не без ехидства напомнил ему кок.

– Пустая голова вместо поплавка! – ухмыльнулся один из матросов.

– Марселин теперь у нас на эти дела мастер, – заметил портомой.

– А чего ему бояться? У него амулет на шее, – вздохнул баталёр, который всегда завидовал Марселину.

– Эма, ты понимаешь, что могла погибнуть? – спросил доктор.

– Потеряли бы двоих вместо одного, – добавил марсовый старшина.

– Что было бы крайне глупо, – поддержал его первый помощник.

– Но у нас два живых и невредимых человека – вот что главное, – прекратил дискуссию принц, чувствуя себя невероятно счастливым.

Щепка подошел к Эме и передал одеяло вдвое больше него.

– Спасибо, юнга, – завершил речь принц Тибо. – Лукас, отведи Марселина в лазарет. Баталёр, выдай им сухую одежду. Кок, приготовь горячий бульон. Остальные за работу! Адмирал, прошу вас, пойдемте со мной.

Принц Тибо обратился к адмиралу с просьбой предоставить ненадолго Эме свою каюту, пусть придет в себя и согреется. Он бы попросил Гийома, но у того в каюте черт ногу сломит. Зато у адмирала – безукоризненная чистота. Адмирал милостиво согласился и даже поставил на видное место коробку с миндальным печеньем.

Эма вытянулась на узкой кушетке, положила голову на подушку и впервые поняла, до чего неудобно спать в корзине с канатами. Феликс принес ей перечного масла для растирания, четыре дополнительных одеяла, шерстяное нижнее белье, побитое молью, чашку бульона и двойную порцию изюма и кураги.

– Ты всем им заткнула рот, – сказал он. – Теперь тебя оставят в покое. Ты для этого прыгнула?

– А ты для этого победил крокодила?

– Я – нет.

– И я – нет.

– Но вот увидишь, старалась не зря.

Феликс подмигнул Эме и вышел. Эма мгновенно погрузилась в сон и проснулась только глубокой ночью.

Корпус шхуны поскрипывал, шкивы повизгивали, неторопливые шаги мерили бак у Эмы над головой. «Изабелла» не спеша двигалась вперед. Эма задумалась, где же ночует адмирал? Наверняка в гамаке в кубрике, среди храпа и запаха грязных ног. Она снова заснула и во сне улыбалась.

14

Хмурым днем «Изабелла» бросила якорь возле пирса Негодии, в удобной, просторной, глубокой бухте, окруженной белыми скалами. Адмирал помнил эту сказочную красоту с юности: здесь он учился морскому ремеслу и прожил несколько лет. Ему очень хотелось получить приглашение во дворец и повидать старых товарищей.

– Правда? – удивился Тибо, потому что знал, как Дорек ненавидит торжественные приемы.

– Именно так, ваше высочество, – подтвердил адмирал. – И к тому же я убежден, что вам необходим сопровождающий.

Тибо рассмеялся.

– Сопровождающий? Вы серьезно?

– Мне никогда не нравилась идея, что вы появляетесь на людях со спутницей, принц. Я с самого начала был против.

– Однако вы купили моей спутнице платье.

– Не по своей воле, принц, не по своей воле.

– И очень красивое.

Дорек закашлялся.

– Мы все обратили внимание, принц…

– На что?

– Нам всем показалось совершенно очевидным…

– Адмирал Дорек, мое поведение безупречно. Вам нечего поставить мне на вид.

– Конечно, принц. Я бы сказал, что вы правы с формальной точки зрения. Никто не посмеет вас ни в чем упрекнуть.

– Так в чем же дело?

– Но я чувствую, ваше высочество… Интуиция мне подсказывает…

Принц Тибо слушал и забавлялся заиканием адмирала. Он не собирался приходить ему на помощь.

– Подсказывает, что возникло… некое притяжение. Именно так, мой принц. Притяжение.

– Не подозревал, что у вас прекрасная интуиция, адмирал.

Дорек сердито вперился в потолок.

– Я пекусь о вашей репутации, принц.

– Моя репутация, как мы только что условились, безупречна.

– Пока что, принц, пока что.

– Вот и успокойтесь, Дорек.

– А я не могу! Все думаю о вашем отце, короле Альберике, который почтил меня своим драгоценным доверием.

– Я в курсе, адмирал. Вы его доверия никогда не обманывали.

Тибо внезапно понял, чем он может порадовать старика, которому так хотелось побывать во дворце.

– Что скажете, если я попрошу вас управлять кормовым веслом в шлюпке, когда вы лично отправитесь сообщить о моем прибытии?

Дорек обрадовался как дитя:

– Управлять кормовым веслом?

Человек, стоящий с длинным веслом на корме и направляющий шлюпку куда ему вздумается, всегда привлекает к себе немалое внимание. От него требуются особое умение и ловкость. И если он гребет красиво, все им любуются.

– Согласен, ваше высочество. С радостью.

– Ну, так договорились.

– Но сегодня в бухте барашки.

– Дорек! Что значат барашки для такого гребца, как вы? Я еще побриться не успею, как вы уже будете на пристани. Вспомнить хотя бы о вашей полярной экспедиции… Судно затерто льдами, на обед сапоги!

После этих слов адмирал засветился от счастья. Что могло быть приятнее воспоминания о судьбоносной экспедиции, которая пятьдесят лет тому назад помогла ему стать героем?

– Подумать только! Вы спасли команду с помощью обыкновенных гвоздей и топора…

– Даже топор и гвозди пригодятся, если использовать их с умом. Гвозди в подошвах помогли нам не скользить по льду, а топор на нижней части форштевня разбивал лед, когда мы толкали корабль.

Тибо знал эту историю наизусть и сейчас надеялся, что она поможет ему вернуть расположение адмирала.

– Как же матросам удалось подняться на судно, когда лед разбили? Они же могли упасть в ледяную воду и утонуть…

– Играли в классики, прыгая со льдины на льдину, принц, в общем, справились.

– Чудо из чудес, адмирал. Гениально, другого слова не подберешь. Кормовое весло я могу доверить лишь вам!

Дорек вышел из кубрика, высоко подняв голову. А Тибо, прижав нос к квадратикам окна, наблюдал за морем. Барашки превратились в бурлящую пену, и Тибо стал опасаться, что из его замысла ничего не выйдет. Идея передать управление адмиралу не так уж хороша: если шлюпка пристанет неудачно или, что еще хуже, адмирал почувствует, что не справился, настроение у него будет хуже некуда.

Но Альбер Дорек не посрамил своей репутации. Облаченный в парадный мундир, он правил шлюпкой одной рукой, лавируя среди судов, словно рыба среди кораллов, и блестяще пристал к берегу. Адмирал вернулся с наилучшими пожеланиями от короля, который приглашал принца Тибо на вечеринку послов, гостей «со всех концов света».

За Тибо прислали королевскую яхту. Шелковая обивка цвета фуксии и фигура полногрудой сирены на носу вполне в местном вкусе. В Негодии любили танцевать, но не любили угощать. Обводили всех вокруг пальца, а потому предпочитали доверчивых. Когда принц впервые покидал свое королевство, отец дал ему совет, который подходил в первую очередь для Негодии: «Веселись, но ухо держи востро».

Вечеринка началась отлично. Адмирал сразу повстречал товарища по Морской школе, который получил высокий чин в королевском флоте, и тот поспешил к нему с распростертыми объятиями, позабыв всякое высокомерие. Принц Тибо раскланивался направо и налево, на Эму со всех сторон сыпались комплименты. Они поспешили во внутренний двор, предназначенный для танцев, как только услышали, что скрипачи настраивают инструменты. Оркестр расположился под аркой, увитой глицинией с пьянящим ароматом.

Принц Тибо и Эма за прошедшее время успели признаться себе, что неравнодушны друг к другу, но вслух признаниями не обменивались. На шхуне соблюдали дистанцию, обязательную для принца и безродной беглянки. Однако на балу положено танцевать, поэтому они танцевали и танцевали. Щека Эмы прикасалась к плечу Тибо. Пестрый веер мира сложился, вся вселенная уместилась в пространстве между ними. Больше не нужно бороздить моря и осваивать тропики. Издалека доносилась музыка, и они, как сомнамбулы, скользили между танцорами. Не замечая маленького темноволосого человечка, который прислонился к арке и не сводил с них глаз. Человечек пил коктейль с алыми вишенками и забавным зонтиком над бокалом, но смотрел сурово. Тонкие усики над узким ртом придавали его лицу жесткое выражение.

С высокой сторожевой башни запустили фейерверк, танцы прервались. В Негодии не бывало праздников без представлений. Гостей пригласили в шатер, раскинутый в саду. Ночь благоухала духами и влажной землей. Сгустились тучи, обещая грозу. Эма и Тибо неохотно последовали за веселой толпой. Внезапно Эма остановилась. Она ощутила кожей нежеланное страшное присутствие. И в испуге обернулась. Среди множества лиц мгновенно различила невысокого человечка. Он стоял вдалеке, приветственно подняв бокал. Губы под черными усиками сложились в злобную усмешку.

Эма задохнулась, горло ей будто сдавили тисками. Тиски не разжимались в течение всего спектакля огнедышащих марионеток. Усатый человечек сидел прямо позади нее. Жар от огня, невыносимая духота в шатре, гнетущий ужас. Эме все труднее было дышать. Встревоженный Тибо ослабил ей корсаж.

Спектакль закончился громом аплодисментов и грохотом грозы. Гости побежали во внутренний дворик, над которым натянули парусину, чтобы танцующим не мешал дождь. Кто-то жаловался, кто-то смеялся, кто-то упал, поскользнувшись на траве. Те, кто берег свои наряды, пережидали ливень под навесом. Человечек не стал ждать. Он шел следом за Эмой, чуть ли не наступал ей на пятки.

Как только Эма и Тибо вошли во дворик, человечек вдруг преградил им путь. Рот его растянулся в улыбке, лицо покрылось морщинками и стало похоже на грецкий орех.

– Синьоррина Эхея… Наконец-то. Какой прриятный сюррпрриз. Какая рррадость.

Умноженный звук «р» покатился, будто камешки осыпи в горах. Взгляд вонзился буравчиком. Эма гордо вскинула голову, хотя почувствовала: ноги ее не держат. И все-таки протянула человечку вспотевшую руку.

– Этот танец мой, синьорина! Вы не можете мне отказать!

Он уже схватил ее за руку, повлек за собой против воли. Тысячи ледяных иголок вонзились в кожу Эмы, проникли в кровь, забрали жизненную силу. Она танцевала как тряпичная кукла. Со стороны их танец выглядел странно: Эма, на голову выше партнера, клонилась, словно вот-вот упадет, не попадала в такт, стараясь отодвинуться как можно дальше.

Принц Тибо инстинктивно чувствовал: если он выпустит Эму из поля зрения, то потеряет навсегда. А если потеряет, будет искать всю жизнь. Он должен во что бы то ни стало спасти ее от зловещего незнакомца. Приемы боевых искусств замелькали в голове, но роскошь драки на балу недоступна принцам. Конфликты они обязаны разрешать дипломатически. Тибо обежал глазами дворик, ища адмирала. Лысый череп Дорека в бликах разноцветных фонариков слишком далеко. Тибо застыл в огорчении. К нему подошла знакомая графиня и попросила пригласить на танец ее дочь. Тибо отказал, извинился, сослался на вывихнутую лодыжку. Во дворик вошел камердинер в сопровождении мажордома, которому он давал последние распоряжения относительно ужина. Увидев принца Тибо, он утомленным кивком отослал своего помощника.

– Принц Тибо из Королевства Краеугольного Камня! – воскликнул он, расплываясь в улыбке. – Мы вас видим редко, и это такая радость – да нет, что я говорю? – такая честь, что вы сегодня с нами.

– Спасибо, и для меня честь оказаться на вашем празднике, он великолепен.

– К сожалению, пошел дождь. Увы, ни один монарх не управляет пока небесами, – засмеялся камердинер.

– Я думаю, это к лучшему.

– Мудрые слова, мой принц, поистине мудрые, – сделал комплимент камердинер с дежурной улыбкой.

– Посетую на свое невежество, – вздохнул Тибо. – Я знаю далеко не всех ваших гостей.

– Неужели? Вы удивляете меня, ваше высочество. Вы же путешественник, мореплаватель, посетили все города земного шара…

– В последнее время меня больше интересовали джунгли.

– Вот как, ваше высочество? Но говорят, что джунгли и королевский двор – это одно и то же!

Камердинер вновь вежливо улыбнулся. Тибо ответил тем же.

– Верное наблюдение, камердинер. Однако прошу, рассейте мое недоумение. Видите мою спутницу? Она танцует с человеком, которого мне хотелось бы поприветствовать, назвав по имени.

Камердинер, приложив руку в перчатке к подбородку, вглядывался в танцующих, отыскивая Эму. Отыскал, но ему понадобилось еще несколько секунд, чтобы понять, с кем она танцует, так мал ростом был ее партнер.

– Так, так, так. Конечно! Ваше высочество, это Малаке дель Пуэнте Саез, посол Вилладевы.

Принц как в воду глядел. И побледнел, узнав о своей правоте. Этого он и боялся. В тревоге Тибо обратился к камердинеру:

– Вилладева! Змеиное гнездо! Рассадник интриг и козней! Неужели Негодия принимает послов из Вилладевы?

– Принц, Негодия известна всему миру широтой взглядов и обилием связей.

– А Королевство Краеугольного Камня – разборчивостью. Если о вашей дружбе с Вилладевой станет известно моему отцу…

– О!..

Камердинер покраснел, как петушиный гребешок, и нервно покрутил пуговицу парадного мундира.

– Принц! Это угроза? Краеугольный Камень придерживается нейтралитета. С чего вдруг вы вмешиваетесь в наши дела?

– Нейтральные королевства обладают большим влиянием, вы знаете это не хуже меня.

Тибо понял, что еще сильнее рассердил собеседника, и заговорил другим тоном:

– Поверьте, я не хотел вас обидеть, мои слова – лишь дружеский совет.

Камердинер не пожелал сменить гнев на милость.

– Позвольте откланяться, принц Тибо, – произнес он сухо. – Затем бросил красноречивый взгляд на танцующую пару и прибавил: – Мои наилучшие пожелания.

Адмирал поспешно подошел к принцу, но камердинера и след простыл. Дорек был разочарован: увидев издалека, что тот беседует с принцем, он надеялся передать королю почтительное приветствие. В качестве главы делегации Королевства Краеугольного Камня!

– Как обидно, принц, что я упустил камердинера! – воскликнул адмирал, задыхаясь.

– Не огорчайтесь, он сегодня в дурном расположении духа. Хорошо повеселились?

– Да, ваше высочество, если дипломатия – веселье, я отлично повеселился. А теперь умираю с голоду. Не навестить ли нам буфет, что скажете?

– Сожалею, что огорчу вас, но я в буфет не пойду.

Только тут адмирал с удивлением обнаружил, что рядом с Тибо нет Эмы. Принц кивнул в сторону танцующих. Эма рванулась к ним, но партнер увлек ее в противоположную сторону.

– Я слежу за ними.

– А я что говорил? – горестно воскликнул адмирал, разводя руками. – Она вас приворожила. Вы отрицали очевидное.

– Я не отрицаю очевидного. Дело не в привороте. Этот человек собирается похитить Эму. И сделает это сегодня же, если представится удобный случай.

– Что значит «похитить», ваше высочество? Она же человек, а не пара галош!

– Для него нет разницы.

Малаке и Эма, увлекаемые потоком танцующих, все-таки приблизились к ним. Возблагодарив небеса, Тибо подхватил Эму на ходу и спросил:

– Что с вами? Вы неловко танцуете. Вам плохо?

– Плохо! Вы помешали нам танцевать! Вы плохо воспитаны! У вас дурные манеры! – возмутился Малаке, стоя перед принцем, который был выше него на две головы. – Синьорина! Продолжим танец с прерванной фигуры.

Принц Тибо поправил на Эме шаль и обнял за плечи.

– У моей невесты хрупкое здоровье, господин дель Пуэнте. Танцы ее утомляют. Она нуждается в отдыхе.

– У вашей невесты?

Человечек побледнел точно так же, как адмирал.

– Да, у моей невесты. Что вас так удивило?

– Синьорина Эма не имеет права обручаться с первым встречным принцем.

– Вот как? Неужели? И почему же?

– Она моя собственность.

– Подумать только! Собственность…

– У меня есть бумага, в ней написано черным по белому, что я заплатил за нее, так что она моя собственность.

– Вы что-то перепутали, речь ведь не о паре галош, господин дель Пуэнте. Согласны со мной, адмирал?

Адмирал не ответил, оторопев.

– Лично я, – продолжал принц Тибо, – будь я женщиной, не остановил бы на вас свой выбор.

– Будь вы женщиной, я бы тоже не обратил на вас внимания!

Малаке возвысил голос, гости стали оборачиваться. Обернулся и камердинер и тут же заскользил к ним, небрежно помахивая руками в перчатках.

– Какое-то недоразумение? Нужна помощь?

Адмирал собирался сменить тему и выразить почтение королевской семье, но принц Тибо заговорил первым:

– Именно, господин камердинер, вы как нельзя вовремя. Я был бы благодарен, если бы вы немедленно отвезли нас на шхуну.

– Но, ваше высочество, вечер только начался. Впереди вас ожидают невиданные развлечения!

– Мне очень жаль, но моя невеста плохо себя почувствовала и хочет посоветоваться с нашим судовым врачом.

– Невеста, принц?.. – повторил камердинер, обратив вопросительный взгляд к адмиралу.

– Да, так и есть. Как бы это сказать? Невеста чувствует себя лучше на корабле, – подтвердил адмирал со смущенным видом. – У себя в каюте, – прибавил он для большего правдоподобия.

– Но… В Негодии ничего не слышали о готовящемся браке. Король будет весьма огорчен, если узнает, что ваше приглашение не пришло к нему вовремя.

– Нет-нет, у его величества не будет повода для огорчений, помолвка состоялась в открытом море.

– Она незаконна, – прошипел дель Пуэнте. – Я ее опротестую.

– Расскажите камердинеру, по какой причине вы это сделаете, – обратился к нему принц Тибо. – Не уверен, что он сочтет ее уважительной.

Малаке промолчал. Негодия, поддерживая отношения с Вилладевой, делала вид, что понятия не имеет о том, что там творится. Объявить публично, что в Вилладеве существует рабство, было равносильно признанию в постыдной болезни со сцены перед собравшейся публикой. Малаке лишился бы своего поста, скажи он об этом. Принц Тибо внимательно смотрел на чернявого человечка: тот позеленел от ярости, но ничего не ответил.

– Вот и хорошо, – сказал Тибо. – Все уладилось. Господин камердинер, прошу вас, отправьте нас на «Изабеллу».

– До встречи, – прошипел Малаке. – Я бы даже сказал, до скорой встречи! Вы обо мне еще услышите.

– Вряд ли, – уронил принц Тибо и отвернулся.

Малаке сказал что-то Эме на языке Вилладевы, и она, как ни старалась держаться, вздрогнула. Тибо обнял ее за талию и привлек к себе. Гости, перешептываясь, расступились перед ними.

Потрясенный до глубины души адмирал следовал за принцем и его спутницей. Всю обратную дорогу он молчал, нахмурившись. А на борту «Изабеллы» вежливо отослал Эму, стукнув ребром ладони по колену:

– Освободи палубу, юнга! У меня разговор к твоему женишку!

Со стороны могло показаться, что Дорек пьян, но пошатывался он, следуя за принцем в кубрик, от благородного негодования. В кубрике несчастный Дорек взвыл:

– Помолвка в открытом море! Посреди моря – помолвка! Что делать, ваше высочество?! Вы объявили публично о своей помолвке и тем самым…

– Успокойтесь, Дорек. Все проще, чем вам кажется.

– Проще?! Куда же еще проще, принц?!

– Раз объявил, будет помолвка.

– Помолвка?!!

– Да. Если Эма согласна, конечно.

Адмирал захлебнулся от гнева.

– Прошу, адмирал, выслушайте меня внимательно: я или женюсь на Эме, или умру без потомства. Подумайте о будущем королевства. Вы хорошо меня поняли?

Трудно было не понять Тибо. Если он не оставит потомства, трон займет младшая ветвь – единокровный брат принца Жакар. И Королевство Краеугольного Камня изменится до неузнаваемости. Единодушие, равновесие, драгоценный нейтралитет – куда все это сгинет?! Губы адмирала вытянулись в нитку, он будто постарел на десять лет.

– Можете идти, адмирал.

Дорек прикрыл глаза. Они были полны слез. Сгорбившись, он направился к двери.

– Альбер! – окликнул его принц.

Адмирал вздрогнул: только Гвендолен, его жена, и король Альберик, его повелитель, называли его по имени.

– Я вырос, Альбер, и уже не гожусь в подопечные, – мягко сказал Тибо. – Даже мой отец поймет, что вы тут ничего не могли поделать.

15

Запахи с нижней палубы были так сильны, что принц Тибо чувствовал их в кубрике. Врач и фельдшер варили в камбузе мази и снадобья из смолы, масел, трав и зерен, которые помогали не всегда, зато всегда благоухали. Эма, очевидно, осталась в лазарете одна. Принц решил немедленно воспользоваться случаем. На судне почти невозможно поговорить с глазу на глаз, а уж сделать предложение руки и сердца наедине тем более. Конечно, он нервничал. Внутренний зловредный голос твердил, что Эма танцевала с ним из вежливости, точнее по необходимости, потому что он мог высадить ее в любом порту, а не везти в свою дальнюю северную страну. Но отступать он не собирался. Избавить его от мрака неизвестности мог только вопрос, заданный вслух при свете дня.

Эма действительно была одна за грязной занавеской лазарета.

– Здравствуйте, ваше высочество, – поздоровалась она, но не посмотрела в его сторону.

Эма узнала шаги принца, пока он шел по скрипучим доскам, но предпочла стоять к нему спиной – ей было невыносимо стыдно за все, что произошло вчера на придворном балу. Она никогда, даже во сне, не могла вообразить, с каким намерением пришел принц.

– Эма, я…

– Не тревожьтесь, ваше высочество, я все понимаю. Приходится иногда идти на обман. В случае крайней необходимости, конечно.

– Но, Эма, я…

– Ваше высочество, я все хорошо обдумала. Я доставила вам много неприятностей, на следующей остановке я останусь на «Изабелле».

Тибо забрал в кулак занавеску.

– На «Изабелле»?

– Да.

– Но в Бержераке не будет Малаке дель Пуэнте Саеза. Король Фенелон не принимает никого из Вилладевы. Их судам запрещено бросать якорь в его порту.

– Знаю, ваше высочество.

– Откуда?

– Прежде чем плыть на север, я постаралась собрать побольше сведений.

– Поэтому сошла в Негодии? Тебя никто не предупредил?

Эма прикусила губу.

– Я… Я знала, что риск есть, ваше высочество. Но не считала, что он велик.

– И почему же?

– В Бержераке не сойду, ваше высочество. Я твердо решила.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Не ответила, ваше высочество.

– Ладно.

Тибо выпустил из рук занавеску.

– Вы хотели мне что-то сказать, ваше высочество?

– Я… Эма, взгляни на меня, пожалуйста.

Она опустила голову и не обернулась. Он почувствовал на сердце невыносимо тяжелый камень.

– Ладно. Нет. Ничего. Не буду мешать тебе.

Услышав удаляющиеся шаги, Эма захотела позвать принца обратно, все объяснить. Трудно начать. Очень стыдно. Она не спала всю ночь. Как взглянуть на него, если он тогда сразу поймет, что она смертельно боится Малаке?

Лукас вернулся с отварами и сразу почувствовал: случилось что-то неладное.

– Ну? Что с тобой, Эма?

Она пожала плечами.

– Я столкнулся с принцем Тибо, у него такое же опрокинутое лицо, как у тебя.

Все последующие дни ни принц, ни Эма, ни адмирал Дорек не упоминали ни словом праздник в Негодии. Как будто его и не было. Адмирал, однако, замечал, что юнга ходит как в воду опущенный, а Тибо невыносимо рассеян. Дорек даже поставил ему шах и мат, чего никогда не бывало. Потрясенный адмирал приказал Овиду перевязать все узлы на канатах и следил, чтобы принц не лазил на мачты. Принц и этого не заметил.

До последней остановки оставалось две недели. Бержерак и Краеугольный Камень были связаны родственными узами. Основал Королевство Краеугольного Камня принц из королевского дома Бержерака, звали его Петр, что означает «камень». Легенда гласила: Петр полюбил дочь пастуха и отказался ради нее от трона. Отец разгневался и сослал его на каменный остров, обдуваемый всеми ветрами, не зная даже, доберется ли он до него. Но он добрался.

Прошло несколько веков, два королевства помирились. Они говорили на одном языке и жили в сердечной дружбе. Фенелон, король Бержерака, был крестным отцом Тибо. Но похожи они не были: Краеугольный Камень никогда не воевал, Бержерак воевал постоянно, то защищая свои границы, то раздвигая их.

Две недели пролетели быстро. Благодаря остановкам на «Изабелле» всего хватало – сахара, табака, мяса, овощей. Теперь шхуна плыла вдоль берега, необходимости выходить в открытое море не было. Месяц май был теплым, ветер с юга – попутным. Накануне прибытия в Бержерак команда находилась в приподнятом настроении.

– Наконец-то вкусненького поедим, – радовался кок, сидя за длинным столом на нижней палубе.

– Чем бы ни угостились, все будет вкуснее твоей стряпни, – пробурчал Проказа.

– Хочешь вкусного, грызи свои болячки, – обиделся за кока Бушприт.

– Сладкие булочки, земляника, перепелиные яйца, – перечислял кок, размахивая деревянной ложкой, как дирижер палочкой.

– Да! И сочные персики! – воскликнул Марселин.

– Персики спеют к осени, – сказал кок.

– А сладкие булочки едят зимой, – прибавил геолог.

– Ничего подобного! – не согласился кок.

– Их пекут на январские праздники, – подтвердил адмирал.

– В трактире «Лорнет» сладких булочек круглый год навалом, – ухмыльнулся Проказа, подмигивая, и матросы зашлись оглушительным хохотом.

– Поскромней, ребятки, у нас тут дама, – остановил их Гийом.

– И еще Щепка, – напомнил Феликс.

– Кто-нибудь слышал о стеклянных часах? – спросил адмирал, поспешно меняя тему.

– И уж точно никто из вас их не видел, – подхватил Тибо.

Эма и Щепка прислушались с интересом.

– У этих часов прозрачный механизм, – объяснил Тибо. – Бержерак отдал за них султану целую конюшню. Говорят, что после великого землетрясения только они одни остались целы.

– Невероятно! – изумленно выдохнул Марселин.

– Невозможно, – заявил Микроб. – Бабушкины сказки.

– А вот и нет. В мире действительно существуют чудеса и тайны, – подал голос Лукас.

– Альберик, наш король, обожает стеклянные часы, – произнес адмирал с трепетным почтением.

– Именно так, – подтвердил Тибо. – И говорит, что они похожи на сердце доброго короля – такая же редкость!

– Но не в нашем королевстве, выше высочество, – возразил адмирал. – В Краеугольном Камне короли добрые – это закон. Скажите, а суп когда-нибудь подадут?

Кок отправился за котлом, ворча себе под нос, как обычно. Матросы хлебали горячий суп и вспоминали родной остров и доброго короля. Они стосковались по дому.

После ужина Эма поднялась на бак. Могла бы лечь и отдохнуть, но спать ей не хотелось, и она смотрела на море, необъятное, как небо. Душой она улетала к звездам, но знала: скоро вернется вновь на землю. Земля, причинившая столько страданий, не отпустит ее.

Редкими минутами счастья были для нее танцы с принцем Тибо. Каждый из них, пусть ненадолго, стирал горькие воспоминания. Эма отдала бы все на свете за последний вечер, проведенный с Тибо, но волшебство должно кончиться рано или поздно. Малаке дель Пуэнте Саез положил ему конец. Столько лет ей удавалось прятаться от него, но теперь он напал на ее след, и нигде она не будет в безопасности. Но что такое страх по сравнению со жгучим стыдом?! Эма винила себя за ложное положение, в каком оказался принц, за то, что он публично себя скомпрометировал, да еще нажил заклятого врага. Спасая ее, пошел на ложь. А танцевал с ней, потому что терпеть не мог пустых разговоров и сплетен. Обходительность у него в крови, воспитание помогает ему всем нравиться. Сам того не заметив, он ввел ее в заблуждение. Какое печальное недоразумение! Как она посмела поддаться иллюзии, будто любима? Зачем пошла на смертельный риск, сойдя со шхуны в Негодии? Беглая раба была и навек останется беглой рабой.

Ветер трепал холщовую робу, хлестал по щекам, босые ноги леденели на досках палубы. Эма больше не надеялась на пристанище в северном королевстве, о котором столько мечтала. Что могло быть хуже? Но судьба приготовила для нее еще один горестный знак: Глориоль, созвездие государей, погасло разом, как одна звезда. Следом исчезло созвездие Азале, потом еще одно, и еще. Вскоре на небе не светилось ни единой звезды. Тьма. Густая непроглядная тьма. Напрасно Эма напрягала глаза, ища хоть самую малую искорку света.

Тьма кромешная.

Она стояла, замерев, а потом решила поговорить с вахтенным. Спустилась на несколько ступенек, и вдруг звезды вспыхнули снова. Они мерцали, переливались, горели, как драгоценные бриллианты, каждая на своем месте, словно никуда не исчезали.

Но их исчезновение не пригрезилось Эме. То же самое она видела, когда была маленькой. Тот же знак. Ее жизнь тогда переменилась. Стала ужасной.

Пустое небо, смертный мрак.

Эма не сомкнула глаз до рассвета. На заре все светилось младенческой безмятежностью, но Эма чувствовала только близость беды. И боялась не за себя: она все уже потеряла. Тогда за кого же? Конечно, за принца Тибо. Она продолжала его избегать после того, как не обернулась к нему в лазарете. Но теперь им нужно поговорить. Непременно!

Тибо сменил Гийома у руля и удерживал ветер в парусах. Он очень удивился, увидев Эму, и сразу заметил ее бледность.

– Что с тобой, юнга? Заболел?

– Нет, ваше высочество.

Глаза Эмы были чернее небесной тьмы, которая так ее напугала. Тибо вздрогнул.

– Твои глаза… – невольно начал он.

– Что с ними, принц?

– Они меняют цвет?

– Да, ваше высочество.

– По какой причине?

– Зависит от того, какое у меня настроение, ваше высочество.

– Странно. Я мог бы и раньше заметить…

– С вами у меня не менялось настроение, ваше высочество.

Тибо улыбнулся, а Эма отвернулась.

– Сегодня оно переменилось, – сказал он.

– Не сегодня, ваше высочество.

– Что происходит, Эма?

– У меня… дурное предчувствие, принц.

– Что тебя пугает?

– Точно не знаю. Но я видела знак. Я уже видела такой, ваше высочество. В прошлый раз…

Эма замолчала. А когда заговорила, каждое слово стоило ей неимоверных усилий.

– В прошлый раз у меня умер отец. А мама… Мама… Ее заставили… Ее обманули… Я…

Эма готова была убежать, она уже повернулась, но Тибо удержал ее, схватив за плечо.

– Кто заставил твою мать продать тебя, Эма?

На этот раз она смотрела ему прямо в глаза. Рука, лежащая у нее на плече, дарила ей удивительный покой. Снова иллюзия? Что ж, тем хуже.

– Мама никогда бы не продала меня, принц, – заговорила она. – Ей пообещали, что дадут мне образование, воспитают настоящей дамой…

Глаза Эмы стали чернее ночи. Рука Тибо отяжелела.

– Мама без отца совсем растерялась, – продолжила Эма бесцветным голосом. – Они выкупили себя на деньги, которые копили их деды, родители и они сами, откладывая грош за грошом, год за годом, отказывая себе во всем. В Вилладеве говорят, что у раба нет лица. Когда они выкупили себя, они заказали свои портреты. И мой портрет тоже. Тот, что в медальоне. Их молодость осталась давно позади, здоровье потеряно, они были изнурены, изношены. И говорили, что дорожат лишь одним на свете – моей свободой. Никогда бы мама не продала меня в рабство. Никогда! Маму обманули, и я ее больше не видела.

Эма отвернулась и смотрела на бескрайнее море. Она была в растерянности.

Многие годы ее жизнь зависела от молчания и обмана. С десяти лет, с того самого дня, когда трое мужчин увезли ее с собой. С ней был маленький чемоданчик и медальон на шее. Она никогда не забывала маму, какой видела ее в тот прощальный час: немолодая, усталая, с натруженными руками, которые берегли ее среди лишений и нищеты.

Эму ничему не стали учить. Никто и не думал ни о каких дамах. Ее нагрузили самой черной, самой унизительной работой. Но однажды хозяин увидел, как она танцует. Эма танцевала ночью – так танцуют только рабы – без музыки, без праздничных огней, лишь бы всколыхнуть затхлый воздух барака, лишь бы почувствовать себя живой. Танцевала удивительно. В тринадцать лет стало видно, что она будет красавицей. Смешавшись, разные крови подарили ей светлые глаза и гладкую кожу цвета кофе с молоком. Хозяин стал ее хорошо кормить, следить за зубами, беречь руки. Через два года Малаке дель Пуэнте Саез пришел покупать ее и заплатил высокую цену наличными.

В тот же год Эма расплавила свои цепи над огнем. Покрасневший металл обжег кожу, но она не кричала. Она думала о своих родителях: из любви к ним она должна добыть свободу. Эма разбила окно, пролезла сквозь решетку, ободрав спину, и нырнула в грязный канал. Рот наполнился тиной. Как могла долго она плыла под водой. При каждом движении запястья словно рвались с адской болью.

День за днем, неделя за неделей, год за годом она ухитрялась находить себе пропитание. Перебиралась с острова на остров, выучила разные языки, бралась за любую работу. А еще наблюдала, вслушивалась, размышляла. Старалась понять, как живут свободные люди. Что они для себя выбирают и почему. И постепенно у нее появилась мечта о благополучном королевстве с честным государем. Она узнала, что такое есть, всего одно. Оно находится далеко на севере. Эма даже выучила язык этого королевства как можно лучше. И долго ждала судна в эту страну.

Быстрые шаги отвлекли Эму от мыслей и помешали принцу Тибо сказать ей хоть слово. Гийом Лебель пришел сменить его у штурвала.

– Прибываем, ваше высочество. Начинаем лавировать.

– Вот как? Что ж, очень хорошо… – пробормотал Тибо.

Эма торопливо проговорила:

– Я буду готова сопровождать вас, когда прикажете, ваше высочество.

Брови Тибо взлетели.

– Вот как?.. Если хочешь увидеть стеклянные часы… Они во дворце. Выйдем пораньше. Еще до заката.

Гийом, положив руки на штурвал, искоса взглянул на молодых людей. Он находил очень странными и девушку, и юношу. Они не говорили друг с другом днями и неделями. Но когда были рядом, – Гийом мог поклясться, – они излучали свет чище утреннего, горний, небесный, если небо очистил северный ветер. И после каждой остановки в порту их свет становился ярче.

16

Эма не увидела стеклянных часов Бержерака. Не было ни бала, ни праздничного пиршества.

Король Фенелон дал знать принцу Тибо, что хотел бы свидеться с крестником незамедлительно, и пригласил разделить с ним полуденную трапезу. Срочность свидания встревожила принца, и он распорядился, чтобы команда во время его отсутствия не покидала судно.

Фенелон, хрупкий старичок, сгорбленный и печальный, одетый в черное, дожидался их один в курительной, где шторы были задернуты, пахло пылью и сырым дождливым днем. Король пытливо вглядывался в принца Тибо и Эму. Особенно в Эму. Может ли он говорить в присутствии незнакомки? Весть столь значительна!.. Голубые глаза короля переходили с юноши на девушку и обратно. В конце концов он решил, что нет причины отсылать ее. Король подошел к Тибо, встал на одно колено, приложил руку груди и сказал:

– Ваше величество.

Тибо отшатнулся.

Фенелону трудно было подняться, Эма помогла ему. Слезы текли по бледным щекам короля. Он стоял перед Тибо, пристально глядя на него.

– Будьте великим королем, каким, я знаю, вы способны быть.

У Тибо перехватило горло, он едва мог выговорить:

– Когда? Как? Что случилось?

Крестный приложил палец к губам:

– У стен есть уши. Пойдемте.

Тибо взял руку Эмы и крепко сжал. Фенелон провел их через потайную дверь в соседнюю комнату, где на столе красного дерева стояли два прибора. Сама комната была чуть больше стола и напоминала шкаф, в котором приготовили все для трапезы. Свечи бросали дрожащий свет на тарелки, бокалы, оловянное блюдо. Никогда еще Тибо не видел столь безрадостного пиршественного зала. Фенелон дернул шнурок звонка, и на стол поставили третий прибор.

Короля Бержерака всегда восхищала твердость Альберика. Сам он только мечтал о королевстве без войн, но ему не хватало духу изменить порядок в своих владениях. За отсутствие мужества он платил бессонницей. Смерть Альберика показалась ему концом света.

Подали раковый суп с устрицами. Сотрапезники ели молча, каждая ложка казалась печальней предыдущей. Принц Тибо отодвинул тарелку и спросил:

– Он страдал?

Фенелон недоуменно развел руками.

– Не могу понять, – продолжал Тибо, – отец крепкий, здоровый, он…

– Да, в расцвете сил, я знаю. Смерть должна была взять меня, не так ли? Именно так, но взяла его.

– Когда?

– Три дня назад.

– Три дня?! Но мы в десяти днях пути при хорошей погоде! Как вы могли узнать так скоро?

– Весть принесла почтовая чайка. – Фенелон вытер губы и опустил салфетку на колени. – За долгие годы дрессировки это второй успешный случай. Разумеется, я никому не сообщил эту весть. Кроме вас, Тибо. Жду официального сообщения из Королевства Краеугольного Камня. – Фенелон тяжело, с хрипом вздохнул. – Вы знаете, что закон о престолонаследии предписывает…

Фраза повисла в воздухе.

– После полуночи, на двенадцатый день после кончины короля, на трон должен взойти новый король, – закончил Тибо. – Три дня уже прошло. У меня остается девять дней, чтобы вступить на трон.

– Все так.

Закон престолонаследия Краеугольного Камня был таким же, как в Королевстве Бержерак. Государство никогда не оставалось без короля больше двенадцати дней, дабы избежать беспорядков. Когда государь умирал, корона переходила к его старшему сыну или старшей дочери, сколько бы лет им ни исполнилось. Если по той или иной причине старший не мог занять трон, корона переходила к младшему брату или сестре. Жакар не упустит такой возможности.

Лакей скользнул вдоль стола, словно выдра. Поставил блюдо с крупной семгой, захватил суповые тарелки и исчез.

– Я теперь ем только рыбу, – сказал Фенелон, извиняясь.

Он разделал рыбу на куски, орудуя ножом, как умелый боец, которым он и был не так уж давно. Сначала король положил рыбу Эме, потом Тибо.

– Необъяснимая смерть, – произнес он шепотом.

– Необъяснимая?

– Подозрительная.

– Что вы хотите сказать?

– Она подозрительна. – Король выдохнул так, словно сам был при смерти.

Тибо стукнул кулаком по столу. Эма прикоснулась к его руке, и он сразу успокоился.

– Цареубийство в Краеугольном Камне невозможно, – уверенно сказал он. – У нашего королевства нет врагов, у наших королей их тоже никогда не было. Тем более не было врагов у моего отца.

Фенелон склонился над своей тарелкой так низко, что едва не уткнулся в нее.

– Все верно, Тибо. Альберик, ваш отец, да упокоится он с миром, не имел врагов за пределами Краеугольного Камня.

– На что вы намекаете?

– Не намекаю, – спокойно возразил Фенелон, – а стараюсь вам помочь. – И прибавил с грустной усмешкой: – Меня трудно обмануть, мой мальчик. И это единственное преимущество старости.

Тибо бросило в жар. Чувство огромной вины раздавило его. Давным-давно он предчувствовал опасность, что затаилась во дворце. Но решил, что самое лучшее – устраниться, и с каждым годом уплывал все дальше. Он думал только о себе. Ему никогда не приходило в голову, что отец нуждался в защите.

– Вы позволите, ваше величество? – спросил Тибо и, не дожидаясь ответа, снял камзол, расстегнул жилет и закатал рукава рубашки. Он не обратил внимания на блюдо с сырами и зеленый салат, которые лакей поставил на стол.

– Кто вам послал чайку?

– Верный и осведомленный человек, ваш наставник Клеман де Френель.

И снова Тибо похолодел. Клеман де Френель! Ученый, исследователь, советник короля и судья, человек воистину гениальный, который не делал необдуманных шагов.

– Я написал Альберику, мне ответил Клеман, – объяснил Фенелон. – Он один знал о нашей переписке. Он безумно рисковал. Наши послания могли попасть неведомо в какие руки. Обычно мы обменивались обыденными фразами и никогда не ставили подписи.

– А господин де Френель подписался?

– Разумеется, нет. Я узнал его бисерный почерк. Он знает, что я прочитал все девять томов его «Энциклопедии естественного мира».

– Могу я увидеть послание?

– Я его сжег, Тибо. За кого вы меня принимаете?

– Прошу прощения, ваше величество.

– Я знаю его наизусть. «Адресат уехал сегодня утром, без видимых причин не оставив адреса. Никогда не вернется».

Тибо стиснул зубы.

– Это сообщение, я думаю, в первую очередь для вас, – предположил Фенелон. – Чтобы ускорить ваше возвращение.

– Мы поднимем якорь немедленно, сир, – сказал Тибо, отодвинув стул. – Вы не будете на нас в обиде. – Он встал. – Передайте мою благодарность повару. Его прославленный раковый суп…

– Вы еще ребенком его любили. Я заказал его специально для вас, но в самую последнюю минуту. Бедняга беспокоился, что он не уварится как следует.

Принц Тибо с усилием улыбнулся:

– Спасибо, крестный. За все. За чайку в особенности. Судьба Краеугольного Камня держится на двух маленьких крылышках.

– Я пожалую ей дворянство.

Фенелон, казалось, о чем-то вспомнил. Заглянул в самый темный угол темной комнаты и достал красивый ларчик из вишневого дерева.

– Памятный подарок Альберика моей королеве в день нашей серебряной свадьбы. Возьмите, Тибо, я хочу, чтобы он вернулся к вам.

Принц Тибо поднял крышку и увидел сказочной красоты подвеску – серебряное кружево. Он прижал к себе ларчик, словно крепко обнял отца. Еще мгновение, и молодые люди покинули старого монарха – он снова остался один, седовласый старик в черном одеянии.

17

Тибо отказался от царской кареты: пришлось бы ехать по широким улицам, привлекая внимание. Он предпочел вернуться пешком и шел, не выпуская руки Эмы из своей. На этот раз она не могла не заметить очевидного: Тибо взял ее за руку не из любезности – им владело смятение. А ей неведомо почему удавалось его успокоить. Королевский гвардеец прокладывал им дорогу, второй шел позади. Но порт, казалось, убегал от них, а они спешили следом по грязным кривым улочкам с лужами и каретами.

Они шли вдоль желтой ограды, когда перед ними неожиданно появился тощий мальчишка. Он бежал впереди и все время оглядывался, словно боясь потерять их из виду. Короткие рваные штаны, ноги-палочки с острыми коленками. Гвардеец отгонял мальчишку, словно назойливую муху.

– Не путайся под ногами, малец!

Паренек отстал и теперь бежал позади. Он старался проскользнуть поближе к принцу Тибо и Эме. Гвардеец из почетного караула схватил его за шиворот, прижал к желтой стене и замахнулся, приготовившись дать как следует.

– Не трогайте его! – крикнула Эма, схватив офицера за руку.

Офицер успел отвесить мальчишке подзатыльник и отшвырнул прочь. Они снова двинулись в путь. Но мальчуган громко закричал:

– Постойте! Постойте! Одну минутку! Вы мне нужны! Очень! Очень!

Эма остановилась.

– Спросим, что ему нужно?

– У нас нет времени, – возразил принц.

– Всего минутку! Клянусь, – заверил их мальчик, подбегая ближе. – А потом я покажу вам самую короткую дорогу к порту. Вы ведь идете в порт?

– Хорошо, – со вздохом согласился принц и сделал знак караулу.

Они свернули вслед за мальчиком в проулок, узкий, как сосновая иголка. Крутая лестница вниз, проход под низким сводом, и вот они в сыром подвале. У противоположной стены под серой простыней лежал обтянутый кожей скелет. Освещал больного старика только красноватый свет потрескивающей жаровни.

– Дедушка! Нашел!

Скелет пошевелился и открыл глаза – огромные на исхудавшем лице. Они уставились в какую-то точку между принцем Тибо и Эмой. Морщинистое лицо старика просветлело.

– Лисандр, теперь я могу умереть.

Мальчик натянул на худое костлявое тело одеяло.

– Ты хороший мальчик, – едва слышно проговорил старик и замер с открытым ртом.

Все стояли не шевелясь. Гвардеец подошел к старику и пощупал пульс. Лицо стало печальным, его товарищ снял кивер в знак уважения к усопшему. Мальчик застыл как истукан. Принц Тибо тронул его за плечо.

– Где твои родители?

Лисандр взглянул на него пустыми глазами и кивнул на старика.

– И больше никого?

Мальчик покачал головой.

– Сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

Принц дал бы ему только девять. Девять, одиннадцать – неважно. При мысли, что маленький мальчик остался один в целом свете, у Тибо защемило сердце. Он сам только что потерял отца, у них было много общего – оба сироты. Решение пришло мгновенно.

– Собери вещи, пойдешь с нами.

Лисандр тут же направился к двери, даже не спросив, куда они идут.

– Ты ничего не берешь?

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Совсем.

– Ладно, – кивнул принц Тибо, немного удивленный спокойствием мальчика. – Тогда пойдем.

Эма тем временем закрыла покойнику глаза и залила угли в жаровне содержимым ночного горшка.

Лисандр, как и обещал, повел их самым коротким путем – мимо задней двери мастерской сапожника, через внутренний дворик, где пахло жареной рыбой, а потом сквозь ангар, открытый с двух сторон. Не прошло и пяти минут, как они оказались в порту, где их ждала «Изабелла». Новоявленный король посмотрел на шхуну совсем другими глазами: вот она, часть его королевства! И ему стало страшно.

Перед разговором с командой Тибо пришлось собрать все мужество. Матросы были потрясены, переговаривались, не зная, что сказать, переминались на месте, не зная, за что взяться. Адмирал задержался у леера на баке. Гийом Лебель расхаживал взад-вперед по палубе. Геолог крикнул:

– Король умер, да здравствует король!

Все остальные нестройно присоединились к нему, но Тибо поднял руку, прося тишины.

– У нас девять дней, чтобы вернуться в Краеугольный Камень, иначе…

– Девять? – переспросил марсовой старшина.

– А иначе что? – осведомился Проказа.

– Иначе на троне будет прохвост Жакар, – пробормотал сквозь зубы Бушприт.

Проказа пожал плечами. Один король или другой – разницы нет никакой. На его взгляд, все они одного дуба желуди. К Тибо подошел Феликс, дергая огромными ручищами концы пестрого шейного платка.

– Я приспущу флаг, сир?

Приспущенный флаг на мачте означал траур. Но смерть короля Альберика не была объявлена официально. Тибо решил не спешить.

– Спасибо, Феликс, еще рано, – отказал он с сожалением. – Гийом, поднимай якорь. Адмирал, прошу вас со мной в кубрик.

Горе Тибо и адмирала было одинаково сильным, слов, чтобы его выразить, у них не находилось. Они посмотрели друг другу в глаза через стол, и у них начался откровенный разговор.

– Вы знаете не хуже меня, адмирал, что поставлено на карту. Королевство под властью Жакара – каким оно будет?

– Тиранией, сир.

– Да. И к тому же жестокой. Скажите как на духу: возможно ли проделать наш путь за девять дней?

– Никому до сих пор не удавалось, сир.

– Стало быть, невозможно?

– Не знаю. Задача не из легких, сир. Мы должны идти днем и ночью полным ходом и молиться о погоде. Нужно в прямом смысле слова постоянно держать нос по ветру. Время отдыха сократим. Если задует сильный ветер, используем его, чтоб увеличить скорость. Вы знаете, какого мнения я о наших парусах: если порвутся – чини не починишь. Любое нарушение будет для нас роковым. Нужна безупречная дисциплина, неукоснительная бдительность, безошибочный курс. Я поручу штурманам проверить навигационные расчеты.

Тибо принялся расхаживать взад-вперед по кубрику, почесывая подбородок. Дорек пристально следил за ним.

– Сир, вы понимаете, какой опасности подвергаете экипаж, не так ли?

– Полтора года плавания, адмирал… Потери – рука, фаланга пальца и большой палец на ноге.

– Неплохой итог, сир. Нормальный для торгового судна, исключительный для экспедиции.

– Рисковать людьми вблизи от дома? Имею ли я на это право?

– Сир, Краеугольный Камень не будет домом, если королем станет ваш брат. Я говорю от имени всей команды. Я в ней уверен и скажу: люди готовы рисковать жизнью, потому что не хотят рисковать вашей короной.

Молодой король замер.

– Спасибо, адмирал!

«Изабелла» не сразу вышла в открытое море – пришлось лавировать, ловя попутный ветер. Приличную скорость судно набрало часа через два. Фок подняли, надеясь, что не придется его опускать, когда холмы Бержерака стали казаться полоской пыли.

Лисандр все время стоял у леера, его рвало. Матросы дружески похлопывали его по спине – кто не проходил через это? Остатки пищи привлекли косяк трески. Рыбная ловля вышла удачной.

Тибо ужинал вместе со всеми на нижней палубе. Может, ему и хотелось побыть одному, но он считал, что должен быть вместе со своей командой. Ему было очень плохо. Для него флаг уже спущен, и важнее всего справедливость – она должна восторжествовать! Он сидел молча, не прикоснулся к еде и ушел раньше всех. Как всегда, поднялся на бак, вспоминая прошлое. Потеряв отца, он еще больнее ощутил потерю матери. Молодой король так и не исцелился от горя, скорбная тень затаилась в глубине ясных глаз. Пока Элоиза была жива, Тибо проводил дни безмятежно и радостно. Альберик брал его с собой в путешествия, сажал на коня, учил, как им править, называл имена цветов и трав, говорил о приметах, которые помогали не сбиться с пути, разъяснял основы законов. Вечером Элоиза укладывала его спать, слушала его болтовню, рассказывала сказки. Он любил легенду о созвездии Азале, которое было нарисовано на потолке его комнаты. Мама всегда целовала его в лоб, туда, куда упал луч света при крещении…

Тибо будто видел все наяву.

Он вернулся в кубрик. Свет зажигать не стал. Воспоминания преследовали его и в темноте стали еще ярче. Ему шесть. Он спрятался среди покрасневших листьев винограда под окнами своей комнаты. Слуга вытащил его из кустов, умыл холодной водой и отвел в спальню к матери. Она лежала, опершись на подушки, бледная, как луна. Тибо и сейчас чувствовал ее прохладные пальцы у себя на щеке. Слышал тихий голос:

– Помнишь Мириам и Ариэль, звезды Азале? Расскажи мне о них, маленький принц. Я сегодня так устала.

– Они были как одна звезда, но налетел сильный ветер и оторвал их друг от друга.

– А потом?

– Сначала горевали, а потом каждая выбрала себе имя.

– И что дальше? Когда у каждой появилось свое имя?

– Каждая стала дарить свой свет.

– А потом?

– Однажды ночью они снова встретятся.

– Да, да, обязательно встретятся!

Элоиза прикрыла глаза и откинула прелестную белокурую голову на подушки.

– Встретятся, когда пройдет время. А время, Тибо, всегда проходит.

Через час она умерла. На следующий день Альберик опустил в реку двадцать восемь белоснежных лилий в благодарность за двадцать восемь лет жизни своей жены. Река понесла их к морю, и они уплыли в синеву северных вод. Кто опустит в реку цветы в память о его отце? Тибо не мог даже проститься с ним… Не сказанные отцу слова тяжким грузом легли на сердце.

Стук в дверь был едва слышный, но молодой король вздрогнул. Догадался, но до конца не был уверен.

– Юнга?

Эма бесшумно прикрыла за собой дверь. Она едва различала Тибо в сумраке. Он стоял, держась за спинку стула черного дерева с перламутровой инкрустацией. Ему очень трудно дался этот долгий день, она это чувствовала. И не сомневалась, что лицо у него сейчас детское и растерянное. Потому решилась назвать его просто по имени:

– Тибо… Ваш отец умер, а вы еще не плакали.

Он ответил не сразу. Крепко сжал руками спинку стула. Эма видела побелевшие фаланги пальцев, слышала неровное дыхание, скрип снастей. Ей было больно, оттого что больно ему.

– Помоги мне, – попросил он.

Только этого она и хотела. Стала пробираться к нему, ударилась боком о стол, локтем о стул. И остановилась. Как утешить короля, если только он может дать разрешение к нему приблизиться? Тибо не забыл об этом и раскрыл ей объятия. Тогда Эма сделала еще шаг, и он прижал ее к себе. От его рубашки пахло кедром и белым мылом. Тибо заплакал. О чем? Об отце? От горя, что потерял его? Или от радости, что Эма рядом? Он сжимал ее в объятиях все крепче, желая убедиться: она здесь – живая, настоящая, близкая. Нет, Тибо никак не мог быть с ней «величеством».

– Останься сегодня со мной, Эма. Пожалуйста. Ты ляжешь спать на сундуке, а я на полу.

– На полу? Король? Так не бывает. Пол для меня, я привычная.

– На полу? Королева? Так не бывает.

Эма отпрянула, будто от удара молнии, и снова ударилась о стол.

– Тибо, я…

– Если ты предпочитаешь свободу, я пойму.

– Я совсем не об этом. Ведь я… я же… я всего-навсего…

Она топнула ногой.

– Послушай, Эма, если ты не хочешь быть королевой, я откажусь от трона.

Она сделала еще шаг назад.

– Отказаться от трона мне проще, чем отказаться от тебя.

На лбу выступил холодный пот. Первый король Краеугольного Камня отказался от трона Бержерака ради любви к простой девушке, пастушке. Тибо знал эту историю из книг, знал с детства. Но теперь он ее понял и прочувствовал по-настоящему. Заставь его выбирать между короной и тайной пассажиркой «Изабеллы», он бы тоже укрылся вместе с любимой на неприступной скале среди волн северного моря. Песок тек в песочных часах, а Эма молчала. Сердце Тибо колотилось в горле, готовое выскочить.

– Молю тебя, Эма, скажи что-нибудь. Все, что хочешь, неважно.

– Я согласна.

– Согласна на что?

– Не надо отказываться ни от меня, ни от трона.

Этой ночью никто не спал на полу. Последняя звезда погасла на небе в тот миг, когда вахтенные заметили Эму, выскользнувшую из каюты Тибо в мятой рубашке, еще более растрепанную, чем обычно. Парни с усмешкой подтолкнули друг друга локтями. Лисандр, который провел всю ночь под открытым небом, не мог понять, с чего они так развеселились. А те только молча друг другу подмигивали.

18

Прошло два дня. Погода щадила молодого короля, судно шло быстро. А вот моряки от тревоги и беспокойства не могли уснуть даже в короткое время отдыха. Участились ушибы, переломы. Самое тревожное время – от полуночи до четырех часов утра. Эма, Микроб и Лукас дежурили, сменяя друг друга, готовые вынуть занозу, наложить шов или лубок. Адмирал валился с ног от усталости. Он даже есть перестал, перепроверяя расчеты штурмана, уже проверенные первым помощником. Ночью Дорек вглядывался в звезды, следил за каждым поворотом штурвала и отдавал четкие скупые команды.

Лисандра отпустила морская болезнь, и теперь ему очень хотелось стать полноценным членом корабельной команды. Но до него поначалу никому не было дела. Он так и оставался в лохмотьях, блохах, с черными ногтями, грязными ногами. Наконец Микроб обрил его наголо. Мальчишку помыли, переодели. Щепка, довольный, что появился кто-то младше него, охотно учил Лисандра всему, что знал сам. За время странствий Щепка освоил азы навигации и решил показать Лисандру, как наносить на карту угол между звездами и горизонтом. Он был поражен – паренек из Бержерака не умел считать!

– Не может быть, – не поверил он. – Все умеют считать. Может, скажешь, что и читать не умеешь?

Лисандр кивнул: он ухаживал за дедушкой, добывал им пропитание… Щепка больше ни о чем не спрашивал. Ни один мальчишка в Краеугольном Камне не просил милостыни вместо того, чтобы ходить в школу. Но лучше поздно, чем никогда: он стал писать буквы на досках палубы, потом короткие слова, потом короткие предложения. Лисандр впитывал грамоту, как земля в пустыне воду. Уже на следующий вечер Лукас застал Лисандра возле лампы-молнии с книгой, тот пытался читать «Трактат по хирургии на борту судна. Самое необходимое в неблагоприятных условиях».

Лисандр хвостиком ходил за Щепкой и старался во всем ему помогать. Интересовался буквально всем, но никогда не улыбался. Лишь округлые щеки Лисандра напоминали, что он ребенок. Остальное – кожа да кости. Всегда послушный, исполнительный, ответственный. Задания выполнял, нахмурив брови и выпятив нижнюю губу. Каким он был на самом деле? Ворчуном или мечтателем?

Трудно сказать.

Уж точно терпеливым и привычным к боли. Это выяснилось вечером, когда они вместе с Щепкой уселись чистить гору картошки. Лисандр ожидал легкой работы, но у морской жизни свои законы, и дорого расплачивается тот, кто им не повинуется.

Щепка превратил скучную обязанность в упражнение в ловкости, стараясь снять кожуру с картофелины одной длинной спиралью. И так увлекся, состязаясь с Лисандром, что кок сердито велел им пошевеливаться. Кок чувствовал: надвигается буря – и хотел приготовить ужин до того, как «Изабелла» начнет плясать, а ему придется погасить огонь между четырех кирпичей, которые служили печкой. И тут Лисандр совершил большую ошибку: снял крышку с котла и заглянул внутрь. Вода в котле кипела ключом, от гнева кок закипел тоже.

– Идиот! Идиот! – орал он на мальчишку.

Лисандр, еще не сообразив, что произошло, почувствовал: он сварился, как картошка, а кок охлаждал его морской водой.

– Не надо! – крикнул он, отскочив в сторону.

– Солоно пришлось? А ты что думал? Буду тратить питьевую воду на твою морду? И не мечтай! Щепка, за мазью! Живо!

Щепка привел Эму, которая как раз дежурила. Она отодрала от груди мальчика рубашку, которая успела приклеиться, и ужаснулась его худобе. Под ошпаренной кожей были только кости. Эма протянула руку и распорядилась:

– Яйцо!

– Что-что?!

– Яйцо! Мне нужно яйцо!

– А что тебе еще дать, юнга? Надумала его омлетом кормить? Только не говори, что он заслужил! Мальчишка работает хуже всех!

Лисандр вонзил ногти в ладони, чтобы не вопить от боли. Щепка не стал мешать коку разоряться и сам побежал в кладовку за единственным яйцом, которое там оставалось.

– Спасибо, дружок. Разбей его. Оставь только белок, не пролей ни капли!

– Только белок?! – пришел в неистовство кок. – Чтобы я такого не слышал! В море ничего не выбрасывают! Даже паутину на сухарях! Даже камешки из гороха, черенки от яблок, рыбьи глаза! Все идет в дело! ВСЕ МОЖНО СЪЕСТЬ!

– Вот и отлично, успокойся! – остановила кока Эма. – Используй желток как хочешь. Щепка, найди мне кисточку, пока я буду сбивать белок.

– Меренги! Она собралась угощать его меренгами!

Эма смазала щеки и грудь Лисандра белком. Высохнув, белок превратился в пленку, и боль утихла. После ужина, задернув в лазарете занавеску, Лукас и судовой врач осматривали ожог. Оба не могли скрыть изумления.

– Новые хитрости с полей сражений? – задумчиво спросил фельдшер.

– Скорее кухонные хитрости. Ты уверен, Лукас, что яйцо помогло?

– Да, так и есть. Подействовало отлично!

– Погоди, судить еще рано.

– Сам посмотри! Нет волдырей, кожа не мокнет, краснота ушла.

– Яйцами лечатся дикари.

– Яичным белком.

– Какая разница! Медицина домохозяек.

– Доктор! Мне за вас стыдно!

Градус спора повысился.

– Выбирай выражения. Я твой начальник!

– Признай, мальчугану гораздо лучше.

– Не спорю. Он крепче, чем кажется.

Лукас рассердился.

– Послушай, Микроб! Это был котел с кипящей водой, а не капля горячего воска. Сейчас он должен был бы кататься по полу как одержимый и вопить от боли. Считаю, у нас под рукой всегда должны быть яйца. Точнее, куры, которые бы их несли.

– А я тебе говорю, что судить об успехе рано!

Лукас воздел глаза к небу. Он собрался ответить, но тут Лисандр подал голос:

– Вы мне мешаете спать.

На том разговор и кончился.

На следующий день мальчик был здоров, от ожога остался едва заметный след. Адмирал отправил его отдыхать, чтобы избежать новых травм, и Лисандр проводил время как умел: исследовал трюм, помогал Щепке, забившись в уголок, трудился над расшифровкой хирургического справочника. Он пытливо, с очень серьезным видом, который никогда его не покидал, следил за работой матросов, не произнося ни слова. Иногда подходил к приоткрытой двери кубрика и восхищался издалека секстантом, барометром, буссолью, компасом. Штурман дал ему свои механические часы, и Лисандр отправился с ними сначала на верхнюю палубу, потом на нижнюю, на корму, на нос, но время будто застыло, и ему стало скучно. Молодой король, заметив Лисандра, предложил ему посмотреть морские карты.

Мальчик счел за большую честь переступить порог кубрика. Тибо развернул перед ним любимую лоцию и стал рассказывать о прошлых путешествиях. Лисандр засы́пал его вопросами о течениях, приливах, отливах, ветре. Ему нужны были точные ответы, и он получал их от Тибо. Король даже показал ему драгоценный инструмент, который прятал под стулом черного дерева. Назывался он астролябия. Выглядел загадочно: блестящие медные диски с таинственными символами, хитро прилаженные друг к другу. Никогда в жизни Лисандр не прикасался к такому удивительному механизму.

– Скучаешь по дедушке? – спросил Тибо.

– Нет, сир.

– Нет?

Лисандр приложил руку к солнечному сплетению: здесь он хранил своих мертвых, невесомую ношу. Вместо ответа пожал плечами.

– Какое было у него ремесло до болезни? Чем он занимался?

– Философией, сир.

– Надо же. И… не научил тебя читать?

– Нет, сир. Он учил меня думать.

– Замечательно, – улыбнулся Тибо. – А я скучаю по отцу. Единственное, что меня утешает, – он, возможно, встретится с мамой.

– У дедушки было иначе, сир. Они с бабушкой не расставались.

– Вот как? А ты сказал, что у тебя никого больше нет.

– Бабушка умерла. Но она никуда не уходила. Они с дедушкой разговаривали каждый день.

Тибо почесал подбородок, но возражать не стал.

– Вы мне не верите, ваше величество, – понял Лисандр.

– Если честно, не верю.

Лисандр искренне удивился:

– Но, ваше величество… Я думал, вы увидели и все поняли.

– Понял что?

– Дедушка и вы, бабушка и Эма… У вас у всех есть общее…

– Что общее?

– Ваше величество… Как вы думаете, почему я остановил вас на улице?

– Именно об этом я и хотел тебя спросить.

Лисандр прикусил нижнюю губу и погладил океан на лоции. Он не знал, с чего начать.

– У дедушки болело все. Тело ему давно не служило. Но он не уходил, он хотел узнать, кто будет после него. И вот, сир, я вас нашел. Будете вы. Я сразу увидел.

– Что ты увидел, Лисандр? Почему так смотрел на нас на улице? Я не могу понять.

– Я смотрел не на вас, я смотрел на свет.

Тибо смутился и нахмурился.

– Вы правда не понимаете, о чем я, ваше величество?

– Правда, Лисандр. Мне очень жаль.

– Тогда я спрошу: вы когда-нибудь видели странный свет? Хрустальное свечение? Свет, от которого сжимается сердце?

Тибо вздрогнул. Он никогда никому об этом не говорил.

– Да… Но я не знаю, что это.

– Вечность, сир.

– Что?

– Вечность, сир.

– Вечность?

– Я вижу ее всякий раз, когда вы рядом с Эмой, сир.

– Все ее видят?

Лисандр пожал острым плечом:

– Я ее вижу, сир.

Тибо замер, растерявшись. При мысли о странном свете он ощутил страх: сейчас кабинет затопит всепоглощающее сияние, и он захлебнется счастьем. Тибо невольно вцепился в астролябию.

– Что это, Лисандр?

– Знак, что вы и Эма навечно вместе, сир.

– И никто не сможет нас разлучить?

– Никто, ваше величество.

– Даже адмирал?

– Ни жизнь, ни смерть, ни адмирал, ваше величество.

Тибо замолчал. Наконец-то он понял, почему испытал такое потрясение, увидев Эму на борту. Почему провел столько дней, запершись у себя в каюте. Почему не мог себе представить, как высадится на землю без нее. Когда он держит Эму в объятиях, на него нисходит абсолютный покой.

– Вечная любовь разлита повсюду, ваше величество, – прибавил Лисандр, – но она ослепит, если явится во всем блеске. Поэтому чаще всего она прячется. Время от времени, желая напомнить о себе, вечная любовь является в неразлучных парах. Случается это редко. После смерти дедушки она должна была воплотиться в другой паре…

Тибо пришел в восхищение: Лисандра ему послал удивительный случай. Если бы молодой король сел в карету, а не пошел пешком, если бы почетный караул выбрал другую дорогу, если бы Фенелон не пригласил его среди бела дня, он бы так и не разгадал загадки.

– Почему мы, Лисандр? Почему я? Почему Эма?

– Не знаю, сир.

– И что я должен делать? В чем моя миссия?

– Вам нужно просто быть с Эмой, сир.

– Быть с Эмой, – повторил Тибо, словно Лисандр научил его магической формуле.

– Думаю, будет легче, если вы поженитесь. Так ведь, сир?

Тибо взглянул на худенького мальчика с огромными глазами, одетого в рубаху не по росту. Внешность обманчива. В ребенке таился мудрец, нищета скрывала сокровище.

– Лисандр?

– Да, сир.

– Кажется, ты выучился читать за один день?

– Благодаря Щепке, сир.

– Как только мы окажемся дома, я позабочусь о другом учителе для тебя. Он туговат на ухо, но добрый. И вообще замечательный. Дам тебе совет. Никогда не опаздывай, для него это крайне важно.

– Да… Конечно, сир.

– Во дворце у тебя будет своя комната с созвездием Азале на потолке. Окно выходит в порт. Возле окна водосточная труба, увитая виноградом, по ней можно спуститься в сад, минуя дверь, если хочешь остаться незамеченным.

Лисандр нахмурился, ему показалось, что король над ним подшучивает.

– Ты загрустил?

Мальчик вместо ответа снова пожал плечами.

– Пройдет со временем, Лисандр. Время всегда проходит.

19

Эма больше не ночевала в корзине с канатами, а свой гамак отдала Лисандру. По ночам из каюты короля теперь часто слышался смех. Днем матросы с удивлением слышали, как некто окликает его величество по имени. Никто о них не судачил. Адмирал молчал упорнее остальных. После смерти Альберика он утратил власть над Тибо, но сохранил желание задать ему хорошую трепку. И на шестой день во время традиционного утреннего доклада ему представилась такая возможность. Настроение у Дорека было хуже некуда: сумасшедшими усилиями они выиграли всего несколько жалких часов.

– Все зависит от того, с какой стороны подплыть к гавани, – объявил он мрачно. – Короткий путь неизбежен. Тот самый проклятый путь, которым никто не пользуется из соображений – черт бы его побрал! – здравого смысла.

– Вы делаете все что возможно, адмирал. Команда тоже. Держитесь!

– Держимся, сир.

– У меня есть к вам другой разговор, адмирал.

Тибо замолчал и покашлял, прочищая горло. Непривычное начало, Дорек встревожился.

– Что случилось, сир?

– Думаю, вы не забыли недавний вечер, когда я поставил вас перед свершившимся фактом?

Адмирал глубоко вздохнул:

– Я хорошо помню этот вечер, сир. Тяжкое воспоминание.

– Мы тогда с вами решили, что разумнее всего будет принять этот факт.

– Это вы решили сами, а не со мной, сир, я это хорошо помню.

– Признайте, что решение было правильным.

Дорек с большим трудом, но сдержался.

– Готов поспорить, сир, вы даже не поинтересовались мнением… Как бы это сказать? Счастливой избранницы.

– Дорек! За кого вы меня принимаете?! За дель Пуэнте Саеза?!

– Разумеется, нет, но…

– Значит, решено. Сегодня вечером перед ужином совершим церемонию.

– Сегодня вечером?! Помолвка в открытом море? Сир! На судне, которое едва держится, с командой, которая выбилась из сил, обгоняя само время?

Тибо поднял руку:

– Нет-нет, успокойтесь, адмирал. Кто вам сказал о помолвке в открытом море?

– Тогда, признаюсь, я не понимаю, о чем вы, сир.

– Я говорю о свадьбе, адмирал. О свадьбе в открытом море.

– Но… Ваше величество!

– Я очень вам признателен за поддержку, адмирал. На шхуне у вас самое высокое звание, и поэтому вы совершите церемонию лично.

Адмирал в отчаянии пытался возражать:

– Сир, вы родились с пылким нравом и не научились себя обуздывать. Вы всегда торопили события.

– Я и родился поспешно, но вы ведь не сожалеете, что я выжил вопреки ожиданиям?

Адмирал едва не задохнулся от обиды.

– Об одном сожалею, сир: вы по-прежнему торопитесь.

– Что вы, адмирал! Вам известно лучше других, что это событие созревало медленно и теперь окончательно созрело.

Адмирал возвел глаза к потолку. Он набирался мужества, чтобы высказать накипевшее, но у него только туже перехватило горло.

– Что? Что вы сказали?

И тут Дорек взорвался:

– Говорю: вы ведете себя как последний идиот. Говорю: эта свадьба принесет вам множество неприятностей, сожалений, ядовитых сплетен и пересудов. Говорю: темнокожая женщина без роду без племени никогда не станет истинной королевой. Говорю: брак, заключенный в открытом море, не имеет законной силы. Говорю: вам нужны свидетели из знатных придворных и уважаемых лиц. Говорю: вы бездумно идете на поводу собственной прихоти. Вот что я говорю, ваше величество!

Тибо барабанил пальцами по столу.

– С каких пор вы стали расистом, Дорек?

– Я? Ни сном ни духом, сир.

– Стали зависеть от сплетен кумушек?

– Ничего подобного, сир!

– Полюбили пышные застолья и церемонии?

– Нет, не полюбил, сир.

– Вам известно препятствие, мешающее заключению брака и неизвестное мне? Разве одну из сторон принуждают силой?

– Нет… ничего такого…

– В таком случае не о чем и говорить.

Адмирал так сжал губы, что они побелели.

– Можете идти, адмирал.

Адмирал медленно притворил за собой дверь кубрика. Он обещал Альберику держать его сына «в рамках приличия и благоразумия». Обещал, что принц «сохранит голову на плечах». День за днем, месяц за месяцем, год за годом он держал свое слово. А теперь? Тело покойного короля не успело остыть, а он лично скрепит неравный брак? Адмирал никогда не простит себе такого.

У него оставалось одно-единственное оружие. Страшное, однако выбора нет. Дорек направился к первому помощнику.

– Гийом Лебель! У меня для тебя задание. Первостепенной важности.

Первый помощник искоса взглянул на Дорека.

– Хочу, чтобы ты сообщил казарке тайну леса.

– Какого леса? – спросил Гийом, разыгрывая недоумение.

– Какого? Какого? Не притворяйся, что не знаешь! Гиблого!

Помощник всем телом повернулся к адмиралу, отпустив штурвал.

– Что-что?

Адмирал посмотрел направо, потом налево, оглянулся, поднял голову ввысь, окидывая взглядом паруса, чтобы убедиться, что никто его не слышит, и быстро-быстро заговорил:

– Обратная сторона медали, тайна Королевства Краеугольного Камня, цена, заплаченная за мирную жизнь. Казарка должна узнать правду немедленно. Иди, Гийом Лебель. Я сам встану у штурвала.

Адмирал подтолкнул первого помощника, но Гийом застыл и не сдвинулся с места. Черные глаза смотрели на адмирала из-под седых волос и казались жерлами пушек.

– Нет, – сказал Гийом Лебель.

– Что значит – нет? Это приказ, Гийом Лебель, приказ твоего капитана.

– Я не повинуюсь такому приказу.

Адмирал собирался ответить, но заметил, что подходят Щепка и Лисандр. Черт бы их побрал! Дорек развернулся и отправился куда подальше, иными словами, на корму. Всю вторую половину дня он просидел в тени бушприта, его мучили сомнения. Сам он не мог открыть Эме тайну королевства. Во-первых, потому что Тибо сразу догадался бы, что кто-то проболтался. Во-вторых, на эту тайну наложен запрет, а значит, слова застрянут у адмирала в горле или голос пропадет. Впрочем, то и другое могло случиться одновременно… Изнывая от мучений, адмирал воззвал к духу покойного Альберика:

– Альберик, мой король, укажите мне верный путь!.. Альберик, мой король…

Овид увидел адмирала с молитвенно сложенными руками и постарался проскользнуть незамеченным. Словно в ответ, на гик уселся альбатрос. Недовольный Дорек стал гнать его, но гигантская птица сидела царственно и спокойно, не шелохнувшись. Неожиданно Дорека осенило: Альберик – альбатрос… Душа короля нашла способ явиться перед ним.

– Дай мне знак, что я прав, мой король, – умолял адмирал. – Дай мне сил помешать этому браку.

Пусен замер в недоумении на лестнице, ведущей на вторую палубу. На него налетел Бушприт. Их встревожило бормотание старика. После смерти обожаемого короля у него поседели три последние волосинки, он лишился аппетита, день и ночь был на ногах, солнце пекло… Может, позвать Лукаса? И что сказать? Адмирал беседует с альбатросом?..

Альбатрос небрежно склонил голову, клюнул дырку на парусе, затем пряжку на поясе адмирала и улетел, оставив солидную кучку. Кучка показалась Альберу Дореку неопровержимым аргументом. Убедительным. Он долго созерцал ее, словно драгоценную реликвию. Вот чем добрый король Альберик считает его сомнения: кучей дерьма! Адмирал Дорек ощутил величайшее освобождение и вдохнул полной грудью морской воздух. Сегодня вечером он станет главным лицом! Официально утвердит брак принца!

Команде не понадобилось никаких мистических одобрений, все и так были рады. Уже после первой остановки «Изабеллы» матросы, увидев вечером юнгу под руку с принцем, прекрасно все поняли. Больше всего по душе им пришлось то, что тайное стало явным. Они подстригли ногти, помыли ноги и очень хотели бы причесаться частым гребешком, но он куда-то запропастился. Овид украсил стол самыми искусными морскими узлами.

– Навек и безвыходно? – съехидничал Проказа. – Оставь, баталёр, хотя бы один канат для паруса.

– Эй! Иди помогай мне! – позвал Проказу Феликс, который вырезал из старого паруса сердечки, собираясь сделать гирлянду.

Проказа охотно помог штурману и вырезал еще трефы, пики и ромбы-бубны.

Раз уж у команды не было вечерних костюмов и большая часть моряков занималась неотложной работой, Эма и принц Тибо тоже оделись по-рабочему. Гийом был свидетелем молодого короля, Жюль – свидетелем Эмы. Адмирал Дорек в безупречной парадной форме, вспоминая на ходу, что же говорится при бракосочетании, выпятил грудь и начал церемонию. Вместо обручального кольца Тибо приколол Эме на платье подвеску, которую передал ему король Фенелон. Эма надела на шею Тибо самое дорогое, что у нее было, – вообще-то ничего другого она и не имела – свой медальон. Неподдельная любовь, небо в крупных звездах. Матросы тайком утирали глаза рукавом.

После ужина, бобов с салом и картошки, Тибо пустил по кругу остаток вишневой водки: каждому по глотку. Лисандр, почувствовав во рту огонь, выплюнул водку на кока, а тот обругал его за расточительность. Потом все потребовали, чтобы Лукас принес гитару. На нижней палубе зазвучала легкая и радостная музыка – ласковое утешение в зыбком море неизвестности.

Склянки сменили матросов на вахте. Молодые удалились в каюту короля, в ней еще долго горел свет. Снаружи злобные порывы ветра, похожие на ножи, резали ночь. Волны обрушивались даже на капитанский мостик, так что пришлось поднять штормовой стаксель. Терпение и еще раз терпение. В Краеугольном Камне каждого моряка кто-то ждал. И готов был крепко обнять странника.

20

Следующий день после свадьбы принес новоиспеченной королеве одни огорчения. Все матросы почтительно обращались к ней на «вы», отводили глаза и бросались врассыпную, уступая дорогу. А уж как они вели себя в лазарете, трудно себе представить.

– Лукас тут, ваше величество? – осведомился марсовой старшина, держась за бок.

– Нет. Что там у тебя? Давай посмотрю.

– А Микроб на месте, ваше величество?

– Нет. Подними рубашку, посмотрю, что у тебя.

– Что ж, значит… ваше величество…

– Оставь в покое «величество» и подними рубашку!

Как только у Эмы выдалась свободная минутка, она помчалась к Тибо.

– Ты бы их послушал! Нелепость несусветная! Никогда не привыкну!

– Измени правила, – посоветовал Тибо как нечто само собой разумеющееся. – Правила устанавливает королева.

Эма всю жизнь жила в тисках правил – и вдруг стала настолько свободной, что у нее поневоле закружилась голова. Она быстро справилась с недомоганием и вечером за общим столом, во время ужина, объявила, что отменяет для команды соблюдение протокола, пока они находятся в море.

– А потом? – осведомился Феликс.

– Там видно будет.

Король Тибо был доволен. Из всех женщин, кого он знал, Эма была единственной, кому высокое положение казалось обузой. По этой причине (да и по многим другим) она обещала стать изумительной королевой. Если только они поспеют вовремя.

Глаза молодого короля искрились радостью. Но в глубине души, в самой-самой глубине шевелилось беспокойство. Мучили угрызения совести: он не сказал Эме всей правды. Не смог, как адмирал, как первый помощник. Эма вышла замуж, не зная, что на Королевстве Краеугольного Камня лежит проклятие. Зачем говорить о нем сейчас? Зачем омрачать их счастье? Эма смотрела на него, лучась улыбкой, светилась даже в грубой матросской робе, и соль на непокорных завитках казалась бриллиантовой диадемой. Нет. Он пообещал ей счастливое королевство, и она его получит, чего бы это ни стоило.

Эма понятия не имела о тайнах Королевства Краеугольного Камня, но случайно услышанный разговор о новых родственниках блохой укусил ее за ухо. Пробили склянки, судовой врач пришел в лазарет сменить Лукаса. Новый курс был трудным, марсовые то и дело получали травмы. Микроб едва дышал, он задернул занавеску, чтобы дать себе пятиминутный отдых, а потом возобновить прием. Но Эма решила, что у него пациент, и стала ждать возле занавески. Так она и подслушала разговор Лукаса с врачом.

– Хочешь передохнуть – оставь Эму, она и одна справится. Сейчас подойдет, – предложил Лукас.

– Ее величество? Одну? Ни за что.

– Она не хочет, чтобы ее так называли.

– Пока не хочет, а потом… Поживем – увидим. Дворец, придворные и все прочее. Через год ты ее не узнаешь.

– Не факт. Сдается мне, у нее своя голова на плечах.

– На плечах, пока она не помеха. Мне, например, интересно, как ее примут?

– Кто?

– Сидра и Жакар. Не говоря о злющей собаке.

– Ты так говоришь, будто знаком с ними.

– Королеву один раз видел. Издалека.

– И что?

– Волосы на голове зашевелились. Всем известно, какие они твари. Жакар в особенности.

– Эма вышла замуж за Тибо, не за его брата.

– Эма вошла в королевскую семью. Альберика, который держал всех в узде, больше нет. Известно, что Жакар травил девушек собакой. Было такое? Было, ни для кого не секрет.

– Не секрет, но я верю в Тибо.

– Если он не опоздает.

– Не опоздает.

– Посмотрим.

– Оптимизма у тебя сегодня выше крыши, дорогой Микроб. Не пора ли отодвинуть занавеску?

Врач резко отдернул занавеску.

– А-а, добрый вечер, ваше величество.

– Не зови меня так, – буркнула Эма, стараясь не показать, что встревожена.

Дежурство прошло вполне мирно. Раз уж матросы справились с задачей обращаться с девушкой будто с парнем, по плечу им оказалась и другая: обращаться к королеве словно к юнге.

На восьмой день «Изабелла» вошла в территориальные воды Краеугольного Камня, и сразу же моряки заметили вдалеке фрегат с опущенным флагом. По традиции, когда в королевстве умирал монарх, порт бездействовал до тех пор, пока корабль с печальной вестью не отчалит от пристани. Если бы правила соблюдали, они должны были встретить фрегат гораздо раньше. Тибо рассчитал, что он появился через девять дней после чайки Фенелона. Неоправданное, но вполне объяснимое опоздание: Жакар хотел отсрочить его возвращение. Как только фрегат исчез за горизонтом, Тибо приказал спустить флаг на «Изабелле».

Да, они вошли в территориальные воды, но до острова плыть еще далеко. Только через сутки они услышат от дозорного долгожданную весть:

– Земля!

А пока что сверху видна лишь туманная полоса, но это все-таки Краеугольный Камень! Матросы обнимались, шутливо обменивались смачными ругательствами, из которых «гад вонючий» было самым ласковым. Хлопали друг друга по спине, снимали рубашки. Им чудилось в жаркий полдень ясного июньского дня, что они уже у себя в деревне, слышат колокольчики коз и шум прибоя, бьющего в скалистый берег. Адмирал взялся за штурвал и собирался стоять бессменно. В отличие от других, лицо у него было мрачнее тучи: вскоре ему предстоит отдать приказ, самый нежеланный из всех за долгую жизнь моряка.

Доступ к порту Краеугольного Камня был только один, Овечий пролив – узкий извилистый морской фьорд с северо-западной стороны острова. Первые поселенцы долго искали место, где можно пристать, и, только проплыв по нему, смогли высадиться на землю. Остальные берега неприступны. Беда в том, что быстро добраться до пролива невозможно. Короткий путь к нему тянулся вдоль скал, которые заслужили название «морское кладбище». Тех, кто отважился там плыть, никто никогда больше не видел. Легенда гласила, что злобные подводные течения Гиблой бухты разбивают суда о колонны затонувшего собора, а потом выносят обломки в море. Доски обшивки, клочья парусов, оторванные руки и ноги, изуродованные тела, головы с лицами, искаженными страхом.

Главное достоинство длинного пути – безопасность, главный недостаток – потеря еще одних суток. Приходилось обходить весь остров кругом, взяв курс на запад, а потом сворачивать к проливу. Словом, совершать полный круг. Адмирал вглядывался в знакомый силуэт родного острова, который виднелся все отчетливее, – синие холмы, верхушки сосен, вершины гор. Через шесть часов корона больше не будет принадлежать Тибо. Всего шесть часов! Они не могут позволить себе роскошь безопасности. Нужно рискнуть. Забрать правее, на восток, пройти через проклятое кладбище и Гиблую бухту. Нет другой возможности прибыть вовремя. Дорек приготовился сообщить свое решение молодому королю, как вдруг увидел, что тот спешит к нему.

– Собираетесь идти коротким путем, адмирал?

Дорек тяжело вздохнул:

– К сожалению, сир. Другого выхода нет. Иначе мы не прибудем вовремя. Восточный путь приведет нас в порт до полуночи.

Тибо посмотрел в глаза Дореку:

– Адмирал! Я не намерен рисковать жизнью тридцати человек ради короны.

– Сир, мы уже говорили об этом. Подумайте о множестве погибших в случае, если корона окажется на голове вашего брата… Умоляю, доверьтесь мне. Мы постараемся обойти Гиблую бухту, минуем ее на почтительном расстоянии. Море спокойное, небо ясное, погода – лучше не бывает. – Дорек посмотрел на встревоженное лицо короля и закончил: – Я сказал вам в прошлый раз и повторяю теперь: моряки предпочитают рискнуть своей жизнью, а не вашим царствованием.

Тибо закрыл глаза. Что страшнее: деспот Жакар или Гиблая бухта? Он не мог сделать выбор и медленно произнес:

– Я вам полностью доверяю, адмирал.

В ту же секунду Дорек скомандовал:

– Ложимся на правый борт!

– Правый борт? Он сказал: правый борт? – удивился Проказа.

– Правый борт! – снова закричал адмирал.

– Да, правый борт, – повторил еще раз Проказа.

– Ты оглох или как? – оборвал его Овид. – Безопасности захотел? А сколько времени осталось до полуночи? Шесть часов! Или обойдем с востока, или опоздаем!

– Правый борт! – снова крикнул адмирал.

Он ненавидел этот приказ и потому выкрикивал его куда громче, чем обычно. «Изабелла» свернула на восток и пошла вдоль острова, сохраняя порядочную дистанцию. Она резво рассекала волны, принимая попутный ветер в хорошо поставленные паруса. Адмирал уже подумал было, что нечего верить бабушкиным сказкам, как вдруг все изменилось. «Изабеллу» мало-помалу сносило течением. Дорек изо всех сил удерживал штурвал, но не мог следовать проложенному курсу. Первый помощник и оба штурмана тотчас это заметили. В десять рук – Феликс вполне сходил за двоих – стали выправлять штурвал. Бесполезно. Попробовали маневрировать. Безуспешно. Расстояние до опасных скал сокращалось.

– Могучие течения, ничего не поделаешь, – признал адмирал. – Нас затягивает, но мы будем сопротивляться.

Шли минуты, напряжение нарастало. «Изабелла» была бессильна против коварного течения. Берег приближался с невероятной быстротой, матросы в панике костерили марсового. Щепка добавил последнюю каплю, когда, встав дозорным на вахту, истошно завопил:

– Рифы слева! Справа! Всюду!

Команда рассыпалась по штирборту и бакборту судна. Сквозь прозрачную бирюзовую воду был виден лес острых, будто иглы, каменных колонн. Необычайное, несущее гибель зрелище. «Изабеллу» круто развернуло и несло прямо к затопленному собору. Сейчас ее разнесет в мелкие щепки. Надежда только на спасительные амулеты.

– Спустить паруса! – скомандовал адмирал.

– Спустить? – удивился Феликс. – Но кроме ветра нас ничто отсюда не вытащит.

– Спустить паруса! – покраснев, снова проорал адмирал, похожий на бойцового петуха.

Послышался глухой скрежет. Нутро Дорека отозвалось саднящей болью, словно каменное острие, задевшее киль, провело по его солнечному сплетению. «Изабелла» замерла, навалилась тишина. Тяжелая, гнетущая, неодолимая. Ни единого всплеска.

– Сели на мель, – сам себе не веря, прошептал адмирал. – Иглы взяли нас на абордаж.

– На какую мель?! – занервничал штурман. – Дайте карту! Где карта? Я хочу посмотреть! Куда подевалась карта?

– Карты этих вод не существует, – спокойно сообщил король. – И ты это знаешь лучше меня. Легенды есть, а карт нет.

– Никто отсюда живым не возвращался, – простонал Овид, не сомневаясь, что призраки мертвецов уже устремились к ним.

– Все бывает в первый раз, – заметил неисправимый оптимист Феликс.

– Кретин, – обругал его брат.

– Замолчите, – шикнул на них Тибо. – Ваши распоряжения, адмирал?

– Сбрасывайте балласт!

Балластом на «Изабелле» служили тяжелые грузы. Облегчив судно, адмирал надеялся поднять его и сойти со скалистой мели. Но балласт делает корабль устойчивым. Если избавиться от него, управлять судном станет труднее. Приходилось выбирать между двух зол, и адмирал сделал выбор. Гийом быстро собрал команду, и Овид со смертельной тоской в душе стал опорожнять свои обожаемые бочки.

– Осмотрите все отделения трюма, определите повреждения, – отдал новый приказ адмирал. – Если киль поврежден, плавание окончено.

Еще одна команда матросов отправилась выполнять задание.

Цел ли киль, можно определить, только управляя судном. В остальном осмотр трюма подтвердил надежность «Изабеллы». Откачали немного воды, поработав помпой, законопатили несколько дыр – вот и все повреждения. Плохой новостью было то, что и без балласта «Изабелла» все равно не стронулась с места. Она по-прежнему сидела на мели.

– Сейчас отлив, – напомнил Гийом.

И адмирал вопреки обыкновению признал, что помощник прав. Однако благотворный прилив начнется лишь ночью, с появлением луны, так что Дорек все-таки нашел, что возразить Лебелю.

– А вы подумали, Гийом, сколько времени пройдет, прежде чем вода поднимется и снимет «Изабеллу»? У нас каждая минута на счету!

– Есть другое решение? – спросил молодой король.

– Попробуем раскачать судно, – шепотом предложил Гийом Лебель, подумав: если матросы сначала навалятся на один борт, а потом все вместе на другой – кто знает? Может, «Изабелла» сдвинется с места?

– Накренить «Изабеллу», Гийом Лебель? – возмутился адмирал. – Рискнуть и пропороть обшивку?

– Другого решения нет, – подвел итог Тибо и безнадежно покачал головой. – Что ж, будем ждать.

Погрузились в ожидание. Солнце мало-помалу снижалось. Повеяло холодом. Матросы достали из сундучков теплые шерстяные носки. Тибо ходил туда и обратно по кубрику, почесывая подбородок. Адмирал ненавидящим взором вперился в горизонт, словно бросал ему личный вызов. Таяли драгоценные минуты, которые они невероятными усилиями сумели сберечь за время пути. Усталость, работа без сна, искусное управление судном пойдут насмарку. Время уйдет на бессмысленное ожидание прилива. Матросы занялись игрой в кости, жуя лакрицу, от которой чернели зубы. Лисандр и Щепка разбирали трудный параграф в хирургическом трактате. Феликс торопливо записывал что-то в дневник. Эма задумчиво сидела в углу.

А право на престол таяло.

К девяти часам небо стало лиловым, и шхуна вдруг мягко и незаметно заскользила по воде. Вздох облегчения пронесся по всем палубам. Адмирал кинулся к штурвалу, торопясь отвести судно подальше от берега. Но, к величайшему отчаянию, «Изабелла» его не послушалась: полярная лисичка на носу смотрела в открытое море, течение увлекало корабль в противоположную сторону.

– Идем обратно, – с горечью признал адмирал.

Да, «Изабелла» дала задний ход. Редчайший случай, и такой нежелательный! Что делать? Экипаж затаил дыхание, ожидая, что судно вот-вот наткнется на риф.

21

«Изабелла» медленно приближалась к опасному участку прибрежных вод, который моряки не знали и знать не хотели.

– Ги… ги… ги… – заикался геолог.

– Гиблая бухта, – процедил сквозь зубы адмирал.

«Изабелла» вплывала в бухту кормой вперед. Среди клочьев тумана чернел полукруг скалистого берега. Из расселин торчали сучья деревьев, будто потерпевшие крушение тянули к шхуне руки и молили о помощи. Наверху начинался непроходимый лес с кривыми крючковатыми деревьями, таящий кровоточащую тайну королевства, ту самую, о которой никто не хотел говорить.

Корму судна мгновенно оплели водоросли. С удивительной быстротой они покрыли ее клейким ковром, кишащим морскими ежами. Ядовитая жидкость разъедала древесину, до сих пор не знавшую гниения. Туман ложился на палубы, обвивался вокруг мачт. Спущенные паруса набухли влагой. Небо из лилового стало густо-фиолетовым. Через час опустится ночь. Но еще до наступления ночи, в ближайшие десять минут, течение разобьет их о скалистый берег.

Предрекая худшее, «Изабеллу» оплакивали тысячи женских голосов. Что они шептали? Невозможно понять. Откуда взялись? Неведомо. Из воды? Тумана? Деревьев? Из трюма? Матросы зажали уши, чтобы не сойти с ума. Потому не услышали нового приказа адмирала.

– Всё! Всё! Всё бросаем за борт! – кричал он. – Освобождаем корабль!

Он вопил, красный как помидор, и размахивал руками. Матросы поняли. Не задавая лишних вопросов, кинулись исполнять приказ. На дно полетело все: диковинки с другого конца света, коллекции минералов, инструменты, песочные часы, сундуки, гамаки, деревянные молотки, запасная парусина. Нижняя палуба освободилась мгновенно. Сохранился лишь большой стол, намертво приколоченный гвоздями. Феликс не желал расставаться с двенадцатью тетрадями дневника, но Бушприт безжалостно выкинул их за борт. Кок с кулаками отстаивал мешочек риса, штурман спрятал секстант и компас себе за пояс. Проказа занес над леером гитару Лукаса, но баталёр успел ее спасти.

Адмирал приказал обрезать цепь якоря.

– Обрезать, отпилить, выбросить! – орал он не переставая.

Вскоре на судне остался только табак, но и его унесло ветром, а Дорек все не унимался. Матросы стали сбрасывать одежду, выкидывали крыс из трюма, опустошали каюты, куда до сих пор не заглядывали. Они не замечали, что их капитан заговаривается, едва ворочает языком, что на губах у него пена. «Изабелла» и адмирал – оба разом – лишились управления.

Огромная луна появилась на горизонте, она висела так низко, что, казалось, сейчас утонет. Близился и скалистый берег, он казался все чернее и выше. Лисандр, собираясь расстаться с руководством по хирургии, обозревал бухту, усеянную сброшенным в воду скарбом. Глядя вслед учебнику и дожидаясь, пока тот утонет, мальчик заметил нечто странное: игральные карты выстроились в цепочку и следовали за платками и деревянными ложками в открытое море.

Надо же, в открытое море…

Лисандр, хоть и не смыслил ничего в морском деле, сообразил, насколько важно его открытие. Коль скоро карты уплывают сами, значит, течение имеет форму подковы. Оно сначала разбивает судно о скалы, а потом уносит обломки в море. Но если «Изабелла» избежит скал, она сможет по второй дуге подковы выйти из бухты.

Лисандр бросился к адмиралу, но добежать не смог, потому что шхуна, пустая, как барабан, резко и гулко отозвалась на сильнейшие удары в днище. Лисандра подкинуло, он растянулся во весь рост. Ему никак не удавалось встать, шхуну мотало из стороны в сторону. Казалось, гигантская рука отвешивает «Изабелле» пощечины.

– Это еще что? – едва выговорил Дорек.

Двадцать пять лет, проведенные в море, не подсказали ответа. Гром прогремел над бухтой, «Изабелла» едва не перевернулась. Матросы вцепились кто в рангоут, кто в такелаж. Когда немного успокоились, поняли: шхуна перестала пятиться, странные удары удержали ее на расстоянии от скал. Однако исход был все тот же. Какая разница, перевернутся они или разобьются?

Бушприт решил: пусть ему суждено умереть, но он должен хотя бы выяснить причину. Штурман полез на фок-мачту – и на середине догадался.

– Гарпун! – заорал он во все горло.

Гарпун?

Щепка, вне себя от любопытства, побежал к лееру. Тибо за ним. Он тоже хотел увидеть, кто там буянит. Овид помчался следом, чтобы привязать обоих за ноги, иначе те свалятся за борт. Он схватил первую попавшуюся веревку (от грузовой стрелы) и сначала привязал Щепку. Такелажным узлом. Самым надежным в морском деле. Что бы ни случилось, такой не развяжется.

Баталёр привязывал короля, когда удар необыкновенной силы выбросил Щепку в море. Веревка натянулась. Тибо ухватился за нее, однако очередной удар выкинул и его. Теперь он тоже, оказавшись за бортом, держался за натянутую веревку. Король не смог бы и до конца жизни забыть то, что увидел внизу, в воде.

Он увидел… рыбу? Нет. Гигантское чудовище. Смерть и ужас. Серый зверь с желтыми глазами в кулак величиной, с двумя рядами острых зубов в раскрытой пасти. Он бил хвостом, сотрясая шхуну, готовый разнести ее на мелкие куски. Самое ужасное – он вот-вот мог проглотить юнгу.

Не слишком ли много бед? Шепот потусторонних голосов. Течение, что тащило к скалам шхуну, беспомощную и легкую. Чудище, которое терзало ее и утягивало в противоположную сторону. Щепка, повисший на веревке над страшной пастью…

– Спасайте его! Тяните! – кричал король во всю силу легких.

Он сам тянул веревку как только мог, стараясь не терять равновесия. Ему кинулся на помощь Овид, потом Пусен, но они не могли вырвать Щепку из пасти. Чудовище уже вцепилось в юнгу. Только один человек способен был что-то изменить.

– Феликс!

Силач-штурман не пожалел себя, лишь бы спасти Щепку. Ему удалось его вытащить, но… слишком поздно: на веревке болталось изуродованное тело без руки, без лица, с кишками наружу. Овид отвернулся. Пусена стошнило. Лисандр смотрел издалека на останки несчастного друга. Смотрел, но ничего не видел сквозь слезы.

– Наш Щепка погиб от первого удара хвоста, – решил Феликс, успокаивая сам себя.

Голос леса заглушил его слова. И слова Бушприта тоже. Бушприт высказал вслух счастливую мысль, но расслышали его с большим трудом.

– Щепка может спасти нам жизнь, – сказал он.

Штурман снял с себя пояс вместе с компасом и секстаном, которые надеялся спасти, и надел все на мертвого юнгу.

– Помогите поднять его.

Тело было скользким, в крови и водорослях, его завернули в парусину и бросили за борт. Под тяжестью инструментов оно сразу пошло ко дну. Удары хвоста прекратились. Чудовище нырнуло в глубину, отправившись следом за добычей.

Бедный юнга избавил товарищей от смертельной опасности. Да, так оно и было. Но спасенная от ударов исполинского хвоста «Изабелла» вновь оказалась во власти коварного течения, и оно опять потащило ее к скалам. На верную гибель.

Лисандр подбежал к адмиралу. Дорек показался ему таким странным, что он не решился заговорить.

– Рубите грот-мачту! Пусть валится в тартарары! Не смотри так, Гийом Лебель, иначе рухнешь вместе с мачтой! Лишняя тяжесть! Лишний груз!

Лисандр потянул Тибо за рукав и показал ему место, где некогда плыли карты. Здесь же выплыл на поверхность саван бедного юнги. Течение и его тащило в открытое море, за ним тянулся кровавый след.

– Лисандр! Щепка указал нам путь к спасению!

Говорить об этом с адмиралом не имело смысла. Дорека штормило: пена на губах, глаза вылезли из орбит, рассудок затуманился. Он сам теперь стал лишним грузом. Эма отвела адмирала в каюту. Дорек сначала сопротивлялся, потом покорился, как послушный лысый младенец.

Сейчас было не до адмирала. Тибо понял: единственный шанс спастись – любой ценой перенаправить судно в нужное течение. На шхуне мало чего осталось, и все же Бушприт придумал, как сделать абордажные кошки. Согнул гвозди крючьями и привязал к ним веревки, чтобы можно было закидывать и вытаскивать обратно. Феликс кидал их в воду там, где обнаружилось течение, в надежде зацепиться за риф.

Раз, другой, третий…

Безуспешно.

На четвертый раз гвозди задели твердую поверхность. После двух следующих попыток кошки закрепились. Матросы стали бросать в то же место следующие, а потом тянули изо всех сил, молясь, чтобы кошки держались крепко, а скала не повредила днище. Моряки сопротивлялись коварному течению так, что у них трещали жилы и пот лился ручьями, но все-таки вытянули «Изабеллу» на другую сторону подковы. Теперь судно было во власти двух течений, корму тащило к скалам, а нос в открытое море. Шхуна крутилась бы на месте, но Гийом Лебель резко повернул штурвал – выход в открытое море!

Гиблая бухта выплюнула «Изабеллу» с завидной быстротой. Рифы лишь слегка оцарапали днище, но остановить ее не смогли. Чувствуя толчки, адмирал у себя в каюте принялся хохотать, согнулся пополам, а потом запустил руку в коробку с миндальным печеньем, которую никто не посмел выкинуть, и набил им рот. «Изабелла», легкая, как пушинка, не шла – летела. Слишком легкая, она клонилась на правый борт, еще, еще и еще… Палуба встала вертикально, пена достигла леера, мачты вот-вот лягут на воду.

– Все на левый борт! – скомандовал Гийом.

Матросы сгрудились на бакборте, вцепились, даже легли на леер. Больше чем когда бы то ни было они были частью шхуны, стали с ней единым целым и висели на леере до тех пор, пока течение не ослабло, а потом и вовсе не исчезло. Оказавшись на просторе спокойной воды, шхуна, сухо заскрипев, выровнялась. И тут же начала крениться на тот борт, где столпились матросы. Она накренилась бы очень сильно, но Гийом быстро перераспределил людей, начав с самых тяжелых. Теперь их плавание зависело от правильного соблюдения равновесия.

«Изабелла» неподвижно застыла в спокойной воде, матросы сидели, закрыв головы руками, там, где их посадил Гийом, и удивлялись, что остались живы. Адмирал вышел из каюты. Он поздоровался со всеми, оперся спиной о леер и заговорил:

– Славно, славно. Чудная погода. Чудный вечер. Чего ждем? Почему не ставим грот?

Он забыл обо всем, что было. Злоключения «Изабеллы» свели адмирала с ума, ее неповиновение растоптало его гордость, ожидание прилива уничтожило последний запас терпения. Гиблая бухта жестоко расправилась с ним. Поставила шах и мат.

Матросы, не веря своим ушам, подняли головы. Альбер Дорек – живая легенда, гений морского дела, прославленный морской волк – он ли это? Они всецело полагались на него. И теперь на них обрушилась новая катастрофа, не физическая, а моральная, но не менее страшная. Молодой король, боясь нарушить равновесие «Изабеллы», медленно приблизился к Дореку.

– Как вы себя чувствуете, адмирал?

– Отлично, малыш.

– Рад за вас, адмирал. Не хотите ли пройти со мной в кубрик? Отдохнуть немного?

– Говорю, я в отличной форме, Серафин. Ты посмотри, что у нас с такелажем! Кто это тут похозяйничал? Кто приказал рубить ванты?

Тибо не знал, что ответить. Неужели он привезет в Краеугольный Камень не героя, а несмышленого младенца? Он подозвал к себе Эму.

– Слушаю вас, Серафин, – сказала она, и все залились нервным смехом.

– Полагаю, адмирал не откажется от миндального печенья.

– Печенья? Да, от печенья не откажусь.

Дорек, спотыкаясь, вновь пошел вниз по лестнице, то и дело останавливаясь в поисках цветов и божьих коровок. Эма поддерживала его как могла, едва не падая со ступеней. Феликс помог ей – подхватил адмирала под мышки и отнес в каюту.

Если бы созвездие Глориоль исчезло с небосклона, Гийом Лебель был бы потрясен гораздо меньше. Скрестив на груди руки, он смотрел на дверь, что захлопнулась за его капитаном, не в силах сказать ни слова. Вздрогнул, неожиданно почувствовав у себя на плече твердую руку.

– С повышением, Лебель! Отныне вы капитан шхуны. Ждем ваших приказаний.

Да, король обладал таким правом, он мог повысить его в должности. Гийом молча взглянул на Тибо, провел рукой по седым волосам и глубоко вздохнул. Потом звучным бархатным баритоном отдал первые приказания:

– Осмотреть трюм! Поднять паруса! – Потом обратился к Тибо: – Стемнело, сир. Мы опоздали.

– Который час? Я потерял счет времени.

– Часов у нас больше нет, если только у Бушприта уцелели. Думаю, что-то около десяти. Все потеряно. Вовремя мы не прибудем.

– Буду счастлив, если мы просто-напросто доберемся до берега.

– В таком случае, думаю, лучше обогнуть остров как обычно. Кто знает, что подстерегает нас на этом проклятом пути? Мы понятия о нем не имеем. Обычный путь долгий, но не грозит неожиданностями. Прибудем завтра во второй половине дня.

– У нас совсем нет провизии, мы все выкинули за борт, – запротестовал кок, все еще сидя на полу.

– Нет питьевой воды, – прибавил баталёр. – Ни капли.

– До Овечьего залива мне пить точно не захочется, – уверенно сказал Марселин.

– И есть тоже, – прибавил Феликс.

– Ни есть, ни пить, – подтвердил Овид.

Их готовность переносить любые трудности растрогала принца Тибо. Но что, если наступит обезвоживание? Многие матросы уже лежали на палубе, не проявляя ни малейшего желания подняться… Так огибать остров или нет? Тибо колебался. Тут появились Жюль и Пусен, которые обследовали трюм. Первой, проскользнув у них между ног, выскочила крыса. Подумать только! Крыса! Поглядев на нее, Гийом понял, как плачевно состояние «Изабеллы».

– Ну что? Размножилась всякая нечисть?

– Настоящая беда, Гийом, то есть капитан, – ответил плотник. – Трюм частично затоплен. Немного выше мы нашли еще одну значительную пробоину, дерево иструхлявело так, словно гниет не по дням, а по часам. Починить что-либо сегодня в полной темноте невозможно.

– Как в полной темноте?

– Мы же выбросили все лампы, подсвечники, свечи…

– Молодцы!

Жюль и Пусен только руками развели. Безумные распоряжения адмирала лишили разума всех.

– Пусен, поищи у меня в каюте. Уверен, там где-нибудь завалялась свеча. Беспорядок хорош тем, что в нем найдется все что угодно. Жюль, срочно за работу, заделывайте пробоины. Бери в помощники любого, кого захочешь.

– А материал?

– Переборки, двери кают. Что угодно, кроме мачт и гиков.

Жюль ушел, и молодой король задал самый страшный вопрос, который только мог задать:

– Мы тонем, капитан?

Ответ был достоин вопроса:

– Тонем, сир. Медленно, но верно.

– И?..

– Мы не станем огибать остров, плыть в открытое море. Мы поплывем вдоль берега, чтобы как можно скорее добраться до Овечьего пролива. Какие бы ни были опасности, другой возможности войти в порт у нас нет.

– Мы можем пересесть в шлюпки.

– Для всех в шлюпках места не хватит, сир. Если их перегрузим, не сможем маневрировать. Лучше оставаться на «Изабелле» до тех пор, пока она на плаву.

– Поступающая вода сильно замедляет ход?

– Сильно, но я надеюсь, нам повезет и на рассвете мы будем в порту.

Гийом едва заметно улыбнулся:

– На рассвете лучше, чем среди бела дня.

– Почему?

– Потому что, принц, у нас нет даже якоря. Мы прибудем, как обломок кораблекрушения. И кораблекрушение это случилось под моей командой.

Тибо ответил капитану ободряющей улыбкой:

– Все ваши матросы, кроме юнги, живы, капитан, остальное неважно.

Они плыли вдоль берега час за часом без всяких неприятных сюрпризов. Море в свете луны сияло и переливалось, словно витрина ювелира.

Полуголые матросы хотели есть, хотели пить, у них болели раны и ссадины. «Изабелла» медленно продвигалась вперед, а ее ватерлиния опускалась все ниже. Матросы сменяли друг друга у помпы и конопатили щели лоскутами от рубах. Тибо обнял за плечи озябшую Эму, взглянул на звезды над головой и спросил:

– Уже полночь, капитан?

– Думаю, наступит через несколько минут, ваше величество.

– Ровно в полночь брат возложит на себя корону.

– Для ваших подданных вы король, сир, – твердо сказал Гийом. – Вашему брату Жакару предстоит нелегкая битва.

Тибо ничего не ответил. Он знал, что Жакар не выпустит корону из рук и будет яростно за нее бороться.

Ночь казалась вечностью, наконец, когда на небе осталась одна звезда, за правым бортом порозовело и показался маяк. Он стоял на скале, указывая вход в пролив, который легко было миновать в предрассветных сумерках. «Изабелла» последний раз в жизни сделала поворот, и они пошли по узкому проливу. Вскоре им навстречу попались рыбаки, которые выходили в море. На носу их лодок светились фонари, они плыли вперед, и вместе с ними плыли их отражения. Казалось, вокруг замелькали светляки. Измученные матросы смотрели на них молча.

«Изабелла» в рассветном сумраке походила на чумной корабль-призрак. Дрожащий свет небольшого огарка показывал, что она все еще движется. С провисшими вантами, накренившись в сторону течи, шхуна готова была утопить в воде полярную лису. Гийом вел корабль у самого берега в надежде, что он сядет на мель раньше, чем потонет.

Увидев «Изабеллу», один из рыбаков встал в лодке на ноги, и свет фонаря заплясал на воде.

– Король!

Влажный воздух приглушил его восклицание, но вокруг заплясали другие огоньки.

– Король умер, да здравствует король! – крикнул рыбак, который молился день и ночь, чтобы Тибо успел вернуться вовремя.

– Да здравствует король! Да здравствует король! – закричали другие рыбаки на свой страх и риск.

В эту минуту «Изабелла» наткнулась днищем на песчаную мель. И прилегла отдохнуть, накренившись на бок, устремив мачты в сторону берега.

Одна за другой подплывали к шхуне рыбацкие лодки, и вскоре цепочка светляков повезла матросов к причалу. Молодой король, сидя в лодке, крепко сжимал руку Эмы. Он был всего лишь неудачником. Прибыл слишком поздно на разбитом судне с безумным адмиралом, потеряв юнгу.

Но худшее было впереди, в этом Тибо не сомневался.

22

Суета на причале разбудила людей в домах, чьи окна выходили на пристань. Тибо вернулся? Они не верили собственным глазам. Выбегали в домашних туфлях и бежали за моряками, шагавшими по городу.

Моряки шли не задерживаясь, им хотелось как можно быстрее одолеть крутой высокий холм, на котором стоял дворец.

– А это что? – спросила Эма, показав на белые пятна среди зелени холма.

– Овцы, – ответил Тибо.

Сам он не сводил глаз с дворца. На бледном небе вырисовывались зубчатые стены, башни, башенки, купола. На самой высокой башне мягко струился флаг. Флаг, возвещающий королевству, что у него есть новый король. Увидев его, моряки остановились как вкопанные. Они не жалели себя, не жалели жизни, чтобы принц прибыл вовремя, но проиграли всё.

Моряки прошли по мосту, перекинутому через реку Верную, названную так за неиссякаемую щедрость. Чуть дальше в чистом поле виднелась старинная арка, ровесница давно разрушившегося первого королевского замка. Арку можно было обогнуть, но обычай требовал, чтобы во дворец проходили через нее. В этот день возле нее на страже стояли два воина с мечами. Невиданное дело! В Краеугольном Камне никогда не возникало нужды в охране, а со временем запретили законом даже ношение оружия. Во всех провинциях имелся склад оружия, но где он находится, знали лишь король и члены Совета. Эту государственную тайну открывали в случае крайней необходимости, иными словами, никогда.

Принц Тибо остановился перед стражами – два молодых крестьянских паренька оказались в затруднении. Им дали приказ не пропускать принца, в крайнем случае сопровождать его во дворец. Но они почитали наследного принца и не решались исполнить приказ. Тибо облегчил их участь, сухо распорядившись:

– Не вздумайте идти за мной!

Тибо вместе с Эмой прошел под аркой. Эма шла босая, и каменные плиты показались ей холодными. Ни о чем другом она старалась не думать. Белый гравий на аллее, ведущей во дворец, больно впивался в ступни. Наверху широкой мраморной лестницы, по обеим сторонам огромной двери с медными накладками, стояли еще два деревенских паренька. И тоже ежились от смущения. Они точно так же, как все остальные, с нетерпением ожидали принца Тибо. И, как все, с трудом смирились вчера с восшествием на трон Жакара.

Принцу Тибо не понадобился парадный вход. Он пошел своей дорогой. Сначала вдоль фасада из розового камня с овальными, увитыми плющом окнами, потом к группе могучих кедров, высотой с мачту. Среди них пряталась небольшая калитка из кованого железа. Тибо толкнул ее.

Сад за калиткой был словно из волшебной сказки. На каждой травинке, каждом лепестке цветка, каждом листке дерева сверкала и переливалась всеми цветами радуги роса. Пели дрозды, квакали лягушки, журчали фонтаны. Моряки только тут вспомнили, как же они хотят пить. Принц Тибо повел их дальше огородом лечебных трав, пахнущих пряно и остро. Потом спустился на три истертые ступеньки и постучал в окно полуподвала. Кто-то ответил из-за двери, толстуха открыла ее и выглянула на яркое солнце.

– Что забыли здесь, попрошайки? – спросила она, вытирая руки передником.

– Здравствуй, Марта, – поздоровался принц Тибо.

Кухарка прикрыла руками рот, жадно вглядываясь в пришельца. А уверившись, что перед ней не кто иной, как принц, поправила на голове чепец, убрав выбившуюся седую прядку.

– Наконец-то! Вот и вы, ваше высочество! Как всегда, первым за теплым хлебцем! Входите, входите все, кто бы вы ни были! Однако грязны вы, как поросята. А ну-ка все мыть руки к раковине!

Марта замолчала, уставившись на Эму. Трудно было понять, что она думала, пристально ее разглядывая. Но потом повариха широко улыбнулась, показывая редкие зубы.

На кухне, обширной, с низким потолком, было много припасов: мешки с мукой, с орехами, с картофелем, корзины со свежими овощами и зеленью. А сколько фруктов! Всевозможных, разнообразных! В очаге потрескивали кедровые дрова. Развешенные по стенам медные кастрюли и сковородки весело поблескивали. Столешница длинного стола хранила память о том, как много лет на ней рубили, резали и чистили то овощи, то мясо. Вкусно пахло свежим хлебом.

– Сабина! – крикнула Марта в сторону топившейся печи.

Показалась девушка, беленькая, как ее передник. Напуганная видом обросших моряков, она отступила на шаг, но, узнав принца, поклонилась ему почтительно, словно какому-то божеству, призванному спасти их от Жакара, сеявшего вокруг одни беды. Его собака в детстве разорвала ей ногу, Сабина осталась хромой и не могла мечтать о замужестве.

– Посмотри, как они изголодались, Сабина. Голодны как волки, а пить готовы как утки.

Марта с грохотом расставила скамьи, велела всем сесть и оделила каждого ломтем свежеиспеченного хлеба. Властной заботливостью она напоминала адмирала в лучшие годы, но теперь… Теперь Дорек стал тенью себя былого. Он смотрел на кусок хлеба как пришелец с другой планеты, тогда Гийом раскрошил ломоть на маленькие кусочки и накормил его, будто птенца. Тем временем Марта поставила на стол все, что осталось от вчерашней трапезы. Глядь, а стол опять пуст. Тогда она налила всем суп, подала пирог, запеканку, желе, пирожные – словом, все, что было приготовлено на сегодняшний обед.

– Да вы прямо как гусеницы на капусте, – сказала она с одобрением.

Когда моряки насытились, она села напротив принца и уперлась локтями в стол.

– Раз вы заморили червячка, ваше высочество, можете и меня послушать. Прибыли вы с опозданием, но не так поздно, как им бы хотелось. Так что постарайтесь все исправить. Вытащите нас всех из квашни. – Она поднялась. – Будьте осторожны, принц, потому как понятно, кто идет по вашим стопам, тут ни у кого нет сомнений. А я сейчас буду готовить ему завтрак – он любит кровавый бифштекс с перцем, чистый каннибал.

Марта вооружилась ножом величиной с топорик и принялась отрубать куски мяса – да так, будто расправлялась с самим Жакаром. Дверь, что рядом с кладовой, отворилась, и в кухню вошли два старца. Принц Тибо удивленно поднял брови: Кретон и Морван? Советники отца? Никогда они не переступали порога кухни!

– Добро пожаловать в Краеугольный Камень, принц Тибо! – произнес Кретон, будто школьник, выучивший урок.

Тибо он всегда напоминал птичку – острый нос, серый хохолок, быстрые короткие кивки головой.

– Его величество король примет вас в тронной зале, – сообщила птичка.

Тибо встал, и моряки вслед за ним. Контракт их закончится, как только они покинут кухню. Тибо не собирался комкать прощание с верными друзьями, он хотел обнять каждого – и вдруг заметил, что одного не хватает.

– А Проказа где?

– Остался в порту, ваше высочество, – ответил Овид.

– Смылся, не дожидаясь, пока принц отпустит, – возмутился Феликс.

– Нарушил закон, – подтвердил Гийом.

– Надо было оставить его на мели, – буркнул кок.

Время показало, что кок был прав.

Тибо прощался и благодарил команду, Кретон топал ногой от нетерпения, а Морван нервно дергал головой. Растроганные моряки покашливали от смущения, глядя себе под ноги и почесываясь. Когда настала их очередь отвечать, за всех высказался капитан с необыкновенной серьезностью:

– Всегда в вашем распоряжении, принц.

Адмирал, увидев моряков, выстроившихся вдоль стола, произнес с недоумением:

– А ведь склянки еще не били…

– И не будут, адмирал, – тихо шепнул ему принц Тибо. – Потом обратился к Марте: – Нужно разместить во дворце всех, кто хочет отдохнуть, и отправить домой тех, кто уже собрался. И как можно скорее вызвать сюда Гвендолен Дорек. Найди себе помощника, Марта, пусть он этим займется.

Марта снова оглядела матросов в ссадинах, синяках и шишках.

– Да они едва на ногах держатся, голубчики, – вздохнула она.

– Так и есть, – согласился принц. – А мальчика уложи в моей спальне.

Лисандр насупился, он не понял, что комната с созвездием Азале на потолке и есть спальня принца. Он вообще не верил, что в этом дворце найдется для него место. Но спросить ни о чем не успел – Тибо, взяв Эму за руку, уже вышел из кухни.

Эма шла рядом с принцем и дивилась витражам, гобеленам, паркету из вишневого дерева. Они вышли в круглый дворик, выложенный мозаикой, с бассейном посередине. В прозрачной воде стояла статуя прекрасной женщины, держащей лилию в тонких пальцах. Еще двадцать семь лилий украшали ее покрывало и лежали у ног. Они символизировали годы ее недолгой жизни.

– Моя мама, – шепнул Тибо, прикоснувшись к статуе рукой.

Элоиза смотрела на бронзовые двери тронного зала. Тяжелые, внушительные. Тибо, не обращая внимания ни на советников, ни на стражу, сам широко их отворил. Тронная зала была великолепна. Легкие колонны поддерживали высокий купол, в стрельчатые окна струился солнечный свет, и они казались золотыми украшениями. Резной трон сиял камнями из каждой провинции королевства: ониксом, яшмой, нефритом, гранатом и бирюзой. К нему вела красная ковровая дорожка.

Темным пятном на светлой картине был Жакар, сидевший на троне. Он держал в руке скипетр, горностаевая мантия небрежно свешивалась с плеча, зато корона сидела на голове прочно. Чтобы завладеть скипетром, ему надо было пробраться в тайную сокровищницу, о которой знали только монарх и наследник. Чтобы заполучить корону, он заставил канцлера открыть в своде тайник, где она хранилась. По сути, Жакар похитил символы королевской власти.

У ног Жакара лежал, оскалив зубы, Стикс, пес с острой мордой, ушами торчком и серой шерстью, вздыбленной на загривке и хребте. Ни один знаток не отважился бы определить его породу, но все расступались на его пути. Иной раз ночью Тибо видел его оскаленную морду возле своей кровати: видимо, пес умел открывать двери…

Жакар и Тибо были схожи как волк и ягненок. Жакар поражал зловещей красотой, Тибо вызывал симпатию добротой и благородством. Тибо светлыми волосами и мягким взглядом голубых глаз пошел в мать. Жакар тоже уродился в мать, но был черен, как вороново крыло, с тяжелым темным взглядом. Тибо был общителен, Жакар – нелюдим. Тибо любил светлую одежду, Жакар предпочитал темную с яркими украшениями, и стоила она всегда целое состояние. У Жакара так быстро росла щетина, что ему приходилось бриться два раза в день.

На троне Жакар выглядел сильным и мужественным. Корона и скипетр подходили ему как нельзя лучше. Но перед глазами Тибо стоял мальчишка, который рос у него на глазах. После дождя он разрывал червяков на части, хлестал кнутом поросят, кормил кур их собственными яйцами, надувал лягушек, пока они не лопались. Маленький пакостник запускал в муку сверчков, чтобы напугать дочь мельника, а став побольше, прятал материнские драгоценности, чтобы в воровстве обвинили горничную. Жестокость питала его фантазии. Он рос злобным отщепенцем, не интересовался делами королевства, но почему-то твердо верил, что корона предназначена ему.

– Брат, – заговорил он глухим хриплым голосом, словно болел ангиной. – Я приготовил для тебя почетный эскорт, но ты предпочел войти черным ходом.

– Спускайся, Жакар. Ты уже не маленький, чтобы лезть куда тебе не следует.

Жакар наклонился всем телом вперед.

– Альберик умер, Тибо. Умер и погребен. Я ждал двенадцать дней по закону.

– По закону я старший, и бремя власти ложится на мои плечи.

– Возможно. Но где ты был, когда отец захлебывался в собственной желчи? Кто держал ему голову? Кто вытирал пот? Я. Он звал тебя, Тибо, но ты не услышал… Понравились тропики, не так ли? Месяц за месяцем на пляже с кокосовым молоком? И что ты нам привез? Пленницу?

– Жену, ее зовут Эма Беатрис Эхея Казареи.

Жакар недобро усмехнулся:

– Жена с темной кожей, Тибо? Ты случайно не ошибся?

– А ты случайно не ошибся местом, Жакар?

– Ты умеешь считать до двенадцати?

– Я коснулся земли Краеугольного Камня вчера после полудня, – сказал Тибо, вспомнив острые камни, за которые они зацепились абордажными кошками.

Жакар оперся подбородком на руку и пытливо вгляделся в лицо брата.

– Ты лжешь, – заявил он, помолчав. – Никто не видел тебя ни с плато, ни с вершины Френель. С вершины Френель все видно.

– Есть другой путь.

– Никто не ходит другим путем.

– Это ты так думаешь.

Жакару всегда нужно было вертеть что-то в руках. Он положил скипетр на колени и катал его ладонями туда и обратно. Олицетворение власти, жезл из черного дерева с серебряными нарезками, увенчанный головой лисы из нефрита. Объявляя указ или свое решение Совету, король должен был обязательно держать его в руке. Безразличие, с каким Жакар обращался с драгоценным символом королевской власти, говорило, как он будет править – ужасно.

– Что ж, расскажешь о своих приключениях Совету, – решил Жакар. – Старички еще спят после коронации. Дадим им спокойно позавтракать и соберем всех в полдень. Не забудь обуться, если не хочешь показаться бродягой.

Совет… Тибо не поверил собственным ушам. О десяти мудрых старцах, которых так тщательно выбирал себе в советники Альберик, Жакар говорил как о младенцах, для которых был отцом и благодетелем. Быть того не могло, чтобы умудренные сединами люди в одно мгновение переменились. Жакар зевнул, показывая, что разговор ему наскучил.

– Мой завтрак готов, я проголодался. Пошли, Стикс.

Он встал, собака тоже вскочила. Тибо заметил, что на поясе Жакара нет королевского кинжала. Корона с гранатами, скипетр и мантия, но не кинжал.

– Где кинжал?

– О чем ты?

– Ты украсил себя всеми атрибутами власти, кроме кинжала. Ты его продал?

– Ай-ай-ай, Тибо. Ты постоянно меня в чем-то подозреваешь. Уходи, или я позову стражу.

– Ты мне не указывай!

Жакар больше не сказал ни слова. Он отряхнулся, словно одежда на троне запачкалась, и вышел из залы первым.

23

Тибо, избегая нежелательных встреч, повел Эму дорогой, по которой редко ходили, – по мосту, повисшему между небом и землей, через заброшенную башню, по черной лестнице. Но, где бы они ни шли, глаз радовали цветы, плитка, лепнина, окна, сияющие на солнце, как бриллианты. Сонная тишина, благоухание лаванды. Все сияет чистотой, натерто до блеска, прекрасно пахнет – до того совершенно, что кажется миражом. И Эме, привыкшей быть настороже, почудилось, что за этим благолепием кроется что-то недоброе.

Дворик с мозаиками был центром дворца, каждое крыло имело особое назначение. В южном жил король с семьей и приближенными; в западном – работники: ремесленники, скотники, огородники, садовники; в восточном находились покои для гостей и залы для приемов. А северное крыло, мрачное и сырое, облюбовали для себя Жакар с королевой-матерью Сидрой. Они жили там уединенно, с одной-единственной служанкой Амандиной, немой и безграмотной.

По черной лестнице Эма и принц Тибо спустились на первый этаж южного крыла и оказались перед дверью с потускневшими серебряными барельефами. Дверь не открывалась так давно, что ковер на ее пороге сохранил первоначальную густую синеву. Он казался лоскутком ночи на посветлевшем голубом небе.

– Твоя каюта, юнга, – шепнул принц Тибо и подвел Эму к двери.

Он вошел вместе с ней, взволнованный до глубины души. Каждый шаг вздымал облачко пыли, которая тут же оседала вновь. В покое царила полутьма, и слабый, едва слышимый запах говорил, что здесь нашло для себя прибежище прошлое и не хочет уходить. Тибо взялся за занавес, и он расползся у него в руках, но скрипучие ставни и давно не мытое окно все-таки распахнулись. Солнечный квадрат улегся на пол, в луче заплясали золотые пылинки, стали видны белые чехлы на диванах и стульях. Это был будуар Элоизы. В прилегающей к нему комнате – спальня. Большая кровать под балдахином, завешенная паутиной. Эма вытянулась на затвердевшем от времени матрасе.

– Тебе не придется спать на полу, – сказала она и протянула руку Тибо.

– Я вообще не собираюсь спать.

– Конечно, нет. Только до полудня.

Тибо дал себя уговорить. Через секунду он крепко спал. Ему казалось, он только лег, а часы уже начали бить двенадцать, и он мгновенно проснулся, приподнялся на локте и не узнал кубрика. Потом все вспомнил – и ощутил давящую тяжесть. Королевство. Жакар. Совет. Крушение «Изабеллы» и всего Краеугольного Камня.

Принц всегда любил бой часов на башне и взлет испуганных голубей, но сейчас все это показалось ему предвестьем несчастья. На одиннадцатом ударе он встал, готовый принять испытания самого длинного дня в своей жизни.

– Так и пойдешь босым? – спросила Эма, не открывая глаз.

– Главное – голова у меня на плечах.

Принц Тибо бросился бегом вверх по лестнице. По дороге ему встретилась Мадлен, служанка, которую он помнил с детства. Не замедляя шага, он попросил ее позаботиться об Эме. Мадлен не узнала принца и не стала слушаться чужака в лохмотьях. Тибо влетел в залу Совета, где его уже дожидались десять мудрецов во главе с Жакаром, сидящим на королевском троне, но без короны, мантии и скипетра. Старцы в знак почтения поднялись со своих мест. Один из них улыбнулся Тибо, два слегка кивнули, трое взглянули смущенно, остальные опустили глаза и смотрели на стол черешневого дерева. Казалось, что и портретам королей, висящим по стенам, было не по себе.

– И опять с опозданием, – усмехнулся Жакар. – Полагаю, таков стиль, избранный принцем Тибо.

В зале Совета стояло одиннадцать кресел, Жакар не позаботился, чтобы принесли еще одно кресло для брата. Тибо встал позади королевского, отодвинул ногой Стикса и спокойно оперся обеими руками о спинку. Так он смотрел сверху вниз на уменьшившихся от времени старцев и не был виден Жакару. Он сразу обратился к собранию:

– Господа, вы все знаете, зачем мы здесь собрались.

– Принц Тибо, у нас не было необходимости собираться, – подал голос советник Морван. – Он тряхнул белой как лунь головой и насупил черные как эбен брови. – Совет одобрил коронацию вашего брата не далее как в прошедшую ночь.

– Коронация состоялась ночью? Вы, должно быть, утомлены. Но я попрошу вас потерпеть, ибо с коронацией вы поспешили.

– Моя коронация была законной, – возразил Жакар. – Твое отсутствие на ней подтверждает ее законность.

– Я находился в территориальных водах Краеугольного Камня позавчера в час дня.

– Где свидетели?

– Моя команда. И еще фрегат со спущенным флагом, который мы встретили. Я нахожу, что он был отправлен с большим опозданием.

У Жакара задергался глаз. Тибо продолжал:

– Есть объяснение, почему фрегат с вестью о смерти короля отправился в Бержерак через девять дней после погребения?

– Есть. Слишком много свалилось забот. Твое опоздание, Тибо, никак не связано с опозданием фрегата. Фрегат не имеет отношения к короне.

Советник Кретон повернул к собратьям острый носик-клюв.

– Ваш брат прав, принц Тибо. Фрегат ни при чем. Пройдет много времени, прежде чем он, побывав в разных королевствах, вернется обратно в Краеугольный Камень и капитан сможет подтвердить ваши слова. Что касается ваших моряков, они не могут выступать свидетелями, так как вы им платите.

– В любом случае, – завил Жакар, – воды не считаются. Значима только земля, а ты ступил на нее сегодня утром.

– Я коснулся земли Краеугольного Камня вчера в четыре часа дня.

– Этого не может быть, – возразил Морван. – К нашему берегу ведет только Овечий пролив, это всем известно.

– Можно причалить и во Френеле, если рыбаки возьмут на буксир, – продребезжал председатель Совета, старец ста двух лет. – Только они знают, каким образом там можно пробраться между скал. – И тут же возразил сам себе: – Если бы принц высадился во Френеле, мы бы об этом узнали.

– Нашей земли можно коснуться в других местах, – настаивал Тибо.

Старички развернулись к принцу, насколько им позволяли ревматические кости. Жакар сердито засопел.

– Нет, это невозможно, – повторил Морван.

– Приведите доказательства, господин Морван, – подал голос Лоран Лемуан, астроном из Френеля. Ему было шестьдесят восемь лет, он был самым молодым советником, и только он один улыбнулся Тибо не таясь. Говорил он уверенно, но взгляд синих глаз за толстыми стеклами очков казался застенчивым.

– У вас другое мнение, Лемуан? Неужели удивите сюрпризом, сообщив что-то интересное? – неприязненно спросил Жакар.

– Возможно, принц, – спокойно ответил Лемуан. – Этим утром я говорил с мастером, который строил «Изабеллу». Мы даже объехали ее вместе с ним на лодке до того, как она окончательно затонула.

Глаз Жакара задергался сильнее. Морван снова нахмурил темные брови, приглаживая седые волосы. Кретон качал головой. Остальные не сводили глаз с астронома.

– И что же, Лемуан? – нетерпеливо спросил Жакар.

– Мастер чуть не плакал. «Такое чудесное судно», – повторял он…

– Я с ним согласен, – вздохнул Тибо. – Я и сам…

– Сам! – взорвался Жакар. – Ты сам, Тибо, в предрассветной темноте угробил корабль в порту, и теперь люди возятся с обломками! Ты угробил юнгу! Довел до изнурения всю команду! Свел с ума нашего легендарного адмирала! И после всех подвигов, явившись на Совет босяком и оборванцем, заявляешь, что готов управлять государством?! Не смеши меня, принц Тибо. Или нет, позволь вволю посмеяться.

– Смейся сколько угодно, если смешинка в рот попала, – ответил брату Тибо. – Но сначала дослушаем Лемуана.

Лемуан, привычный к спокойным, даже, можно сказать, монотонным заседаниям при Альберике, снял и снова надел очки.

– Так вот, – заговорил он. – Мастер готов засвидетельствовать под присягой, что «Изабелла» набирала воду довольно быстро. Она не приплыла бы с такой пробоиной издалека. Где-то близко от нашего берега она села на мель или наткнулась на камень.

– На множество острых камней, – уточнил Тибо.

– За несколько часов до прибытия в гавань, сир, – закончил Лемуан.

– Но это невозможно, потому что невозможно, ничего они не касались… – забубнил Морван.

– Касались. Мы сидели на камнях в Гиблой бухте, – прервал его Тибо.

Вздох изумления пробежал по зале Совета. «Невозможно», – снова подумал Морван и вместе с ним весь Совет.

– Голосуем, – процедил Жакар, почувствовав, что твердая почва уходит у него из-под ног.

А вот в успехе голосования он был уверен. Пока Тибо путешествовал на «Изабелле» по дальним странам, Жакар потихоньку подкупал членов Совета. И теперь им было некуда отступать – у большинства рыльце было в пушку.

– Согласен, проголосуем, – кивнул головой Тибо и оглядел Совет.

Он не наделся на справедливый исход, он хотел посмотреть, как поведут себя советники. Наверняка они выберут единокровного брата, но тогда он потребует расследовать смерть отца. Дождется возвращения фрегата, призовет в свидетели мастера-строителя.

Седовласые старцы между тем испытывали немалое смущение. Один только Лемуан высоко держал голову.

– Принцы не голосуют, – продолжил речь Тибо. – Собака тоже, хотя, я думаю, вас это удивит. Итак, свое мнение высказывает Совет. Кто голосует за Жакара?

Морван и Кретон подняли руки без колебаний. Проголосовал и столетний старик, едва сумев поднять дрожащую руку. Советник Пуассон присоединился к ним. Мишо, булочник, удержал свою левую руку правой, но потом все-таки проголосовал за Жакара.

Пятеро против пяти.

Взволнованный принц Тибо расхаживал по залу под королевскими портретами. Жакар злобно сверлил взглядом советников. А им совсем не хотелось смотреть ему в глаза. Тишина была тяжелой. Невыносимой.

– Опускаем флаг на башне, – вынес решение принц Тибо. – Короля у нас пока нет. Совет проголосует еще раз завтра на свежую голову.

– Протестую, – прошипел Жакар.

– Что предлагаешь? Дуэль? Я видел недурные клинки поутру.

Жакар с интересом взглянул на брата. Идея поединка ему понравилась. Он любил решать все вопросы силой и не сомневался в успехе. Однако дуэли у них в королевстве запрещены. Совет идею поединка не одобрит. При этом Жакар чувствовал, что его положение становится все ненадежнее с каждой секундой. Как бы там ни было, но Тибо – первенец, и его растили как будущего короля. Его возвращение – настоящее чудо, вел он себя властно, уверенно и спокойно. Как только он облачится в привычную одежду, все увидят в нем короля. Что, собственно, значат несколько часов опоздания? Жакару мгновенно пришло в голову другое решение. Он соберет ассамблею.

Жакар стукнул кулаком по столу и объявил:

– Ассамблея!

Стикс громко залаял.

24

Когда Тибо вернулся в покои Элоизы, Эма плескалась в большой медной ванне, залитая ярким солнечным светом. Капли воды переливались на гладкой коже, в воздухе стоял легкий пар. Тибо застыл в восхищении. Ему показалось, что он видит Эму в первый раз.

– Закройте дверь, ваше высочество, ее высочество может простудиться.

С этими словами Мадлен выглянула из гардеробной – белый чепец на светлых волосах, на щеках яркий деревенский румянец. Когда поутру ей встретился в коридоре сумасшедший, бежавший в южное крыло, у нее и в мыслях не было исполнять его приказания. Но потом до нее дошел слух о возвращении Тибо, она сложила два и два и со всех ног побежала в будуар Элоизы. К своему величайшему изумлению, она обнаружила там темнокожую женщину, которая сладко спала на трухлявом матрасе.

– Как только госпожа покинет ванну, я открою окна и проветрю комнаты. Здесь так давно никто не жил! Ах, наша дорогая королева Элоиза!..

Мадлен до сих пор о ней грустила. Желая погоревать в одиночестве, служанка пошла в спальню. Напрасно. Тибо направился вслед за ней.

– Я хочу, чтобы ты была горничной моей жены, Мадлен! Если ты, конечно, не против, – объявил он, закрыв дверь.

– Я? Горничной самой принцессы? Вы не ошиблись, ваше высочество?

Такое нежданное и нечаянное повышение!

А принц Тибо считал, что простодушная добросовестная Мадлен не способна на предательство. Она любила теплое молоко с ванилью – верный знак отсутствия коварства, по его мнению. Возможно, принц заблуждался на ее счет, но ему казалось, что Мадлен далека от политики. Трудно было представить ее плетущей интриги вместе с Жакаром.

– Я не мог ошибиться, Мадлен. Я знаю тебя с детства. Я тебе доверяю.

Растроганная служанка принялась стелить атласные простыни на новый матрас, который распорядилась принести.

– И знаешь что еще, – заговорил Тибо чуть ли не шепотом. – Принцесса не терпит чужих прикосновений. Одеваться, раздеваться, причесываться она будет сама. У нее есть на это причины. Привыкайте друг к другу потихоньку.

– Хорошо, ваше высочество. А вы, принц? Кто будет вам прислуживать? Все уже знают, что вы вернулись, будьте уверены. Весь остров знает. Спальню для вас уже приготовили?

Мадлен пыталась намекнуть принцу, что и ему пора привести себя в порядок и помыться. Принц Тибо не понял ее намеков.

Прямое указание долетело до него из будуара:

– Тибо! Воспользуйся ванной, пока вода горячая!

Он вошел в комнату, где сидела Эма. Она накинула на себя пеньюар Элоизы и так преобразилась, что Тибо едва ее узнал.

С каким же удовольствием он сбросил с себя лохмотья и влез в ванну!

– Что было на Совете? – поинтересовалась Эма. – Спину тебе потереть?

– Да, пожалуйста. Пять за Жакара, пять за меня, можешь себе представить? Я должен найти предлог и распустить Совет. На этих стариков полагаться нельзя. Но пока что они решают, кому быть королем. Абсурд. Дикий абсурд. Три между лопатками сильнее.

– Ты можешь остаться принцем?

– Могу. Три сильнее. Я потребовал нового голосования.

– Зачем?

– Хочу выиграть время. – Тибо вылез из ванны. – Ты пойдешь со мной?

– Куда?

– К единственному человеку, который может мне помочь.

– Ты же голый!

– Да? Действительно.

– В гардеробной много красивых халатов.

– Нет уж, спасибо.

Тибо снова свернулся клубком в ванне.

– Мадлен! – позвал он.

Не прошло и четверти часа, как Тибо в костюме, который за время путешествия стал ему мал, вел Эму в обсерваторию Клемана де Френеля. Бывший наставник принца жил высоко-высоко, и вела к нему нескончаемая винтовая лестница. Последние ступени, и… дверь перед гостями широко распахнулась.

– Слышал, слышал, что ты приехал, бродяжка! Давай поднимайся. Ох уж эта лестница! Вот средство естественного отбора! Без упорства и воли ко мне не добраться!

Высокий, гибкий, несмотря на почтенный возраст, де Френель смотрел на них откинув голову, из-за дальнозоркости. У него был высокий лоб, орлиный нос и широкая улыбка, обнажавшая неровные зубы.

– Чудно! Чудно! Очень рад… Стало быть, вечная любовь?! Вот оно как! Ну и отлично! Даже затворившись под стеклянным куполом, мне довелось такое увидеть. – Глаза у него увлажнились. – Спасибо, мой мальчик.

Клеман бережно взял руку Эмы, собираясь поцеловать, но тут же отпустил, почувствовав сопротивление. Он обнял Тибо, крепко прижал к себе и воскликнул:

– Входите! Чего вы ждете?

Клеман родился во Френеле, самом суровом краю королевства, где у женщин широкие мужские плечи, а у мужчин крепкие женские бедра, и доживали те и другие лет до ста, не меньше. На родине он закалился и отправился странствовать по белу свету, не страшась никаких испытаний. Клеман побывал повсюду, где только можно побывать, понял все, что только можно понять. В самых обычных вещах он замечал множество особенностей, какие ускользают от простых смертных, и обладал потрясающей интуицией: предсказывал события и поступки своих ближних, охотно договаривал за них фразы, если ему казалось, что говорят они слишком медленно. Отец Альберика назначил его судьей и сделал членом Совета, Альберик выбрал его в наставники своему сыну, принцу Тибо. Клеман, отдавая должное оказанной чести, пестовал принца, преданный ему всецело, умом и сердцем. Бережно направлял он энергию юного принца, словно светлый ручей в благодатное русло, стремясь не потерять ни капли.

Старый ученый провел гостей по царству книжного хаоса, освободил для них два стула, смахнув кипы бумаг, а сам опустился в кресло собственной конструкции. Пружины заскрипели. Куда ни взглянешь, громоздились книжные и бумажные горы. Выглядывали свечные огарки. Кувшин с водой примостился на подставке телескопа, вилка угнездилась среди перьев рядом с чернильницей. Зато стекло свода было прозрачно как слеза, и круглая комната тонула в ярком свете. Клеман де Френель все реже опускался на землю, он проводил дни и ночи на небесах.

– Мальчуган, конечно, забыл нас познакомить, госпожа.

Клеман вновь улыбнулся чудесной доброй улыбкой, а Эма подумала: каждое слово такого человека на вес золота. Улыбнулась в ответ и сказала:

– Меня зовут Эма, я очень много слышала о вас, господин де Френель.

– Клеман, – поправил он ее.

Оперся подбородком на переплетенные пальцы и пытливо вгляделся в новоявленную принцессу зоркими серыми глазами. Взглядом, не ведающим предрассудков. Его впечатления мгновенно отражались у него на лице, сменяя друг друга и не задерживаясь.

– Очарован, госпожа. В прямом смысле слова. Скажите, вы много странствовали? Да. Вижу. И много страдали. – Клеман кивнул в сторону Тибо. – Вы в хороших руках. Помучавшись, бывает, и принца находишь. Все бывает.

Тибо тоже кивнул, соглашаясь: Клеман не бросал слов на ветер.

– Я вез вам много разных диковинок, дорогой наставник, но – увы! – пришлось все выбросить за борт.

– Сожалею, мой мальчик, но ты привез нам Эму, этого достаточно. – Тень пробежала по лицу старца. – Когда-то и я любил. Воспоминание далекое, но неизменно волнующее.

Тибо очень удивился признанию.

– Как надежно вы хранили тайну!

– Да нет, она лежала на поверхности. Скажи, пожалуйста, с какой стати мужчина в расцвете сил отправляется среди зимы на Северный полюс?

Клеман имел в виду экспедицию, которая прославила Дорека. Отсутствие мочек ушей говорило о том, что и он принимал в ней участие.

– Из-за научных интересов, – предположил Тибо.

– Нет, нет и нет. Из стремления остудить кровь.

– Она была несвободна? – тихо спросила Эма.

Клеман стал шарить в карманах в поисках платка, будто любовная рана все еще кровоточила. Платка он не нашел и перевязал по-новому тесемку, которая удерживала три его волосинки.

– Жаль, что Альберик не увидел вас вместе, – со вздохом произнес старик. – Перед смертью он очень страдал. Он не заслужил такой смерти. Нет. Он прожил жизнь не для того, чтобы так умереть. А кто из нас заслуживает смерти? Хороший вопрос. Никто. Но если никто из нас не заслуживает смерти, кому-нибудь однажды удастся ее избежать. Я сделал правильно, когда написал Фенелону. И ты, паренек, отлично поработал. Еще чуть-чуть – и справился бы. Пунктуальность никогда не была твоей сильной стороной, но на этот раз ты меня впечатлил. Еще немного – и успел бы. По слухам, вас подвела подкова, так? Из окна я видел твою посудину. Она заблокировала фарватер, ее оттащили на буксире.

– Господин де Френель, – заговорил Тибо, – ваше письмо Фенелону…

– Чайка хорошо сработала, не правда ли? Хе-хе, славная птица. А какой размах крыльев? – Клеман широко раскинул руки. Он был в неподдельном восхищении. И тут же прибавил со всей серьезностью: – Не стану ходить вокруг да около, Тибо. Твой отец этого бы не одобрил. Скажу прямо: симптомы болезни Альберика не были характерны для гастроэнтерита. Диарея, рвота, невыносимые боли. Не будем себя обманывать: никто еще не умирал от несварения желудка.

– Белладонна?

– Нет, она убивает в три минуты, а он, бедный, долго мучился.

– А пульс? Каким был пульс?

– Необычным.

– Замедленным?

– Крайне.

– Аконит?

– Подумай еще. Головокружение, холодный пот, конвульсии. Альберик видел все в зеленом цвете.

– Понял. Дигиталис.

– Именно. Дигиталис пурпурный. Очень красивый цветок. Доктор Фуфилье прописывал его королю, чтобы выровнять сердцебиение.

– Но не доктор же Фуфилье?..

– Нет, конечно нет. Хотя…

– Хотя что? – встрепенулся Тибо.

– У меня возник вопрос, откуда взялись проблемы с сердцем. Альберик всегда отличался железным здоровьем.

– И что же?

– А вот что, Тибо. Предположим, Альберику сначала начал давать дигиталис его… как бы это сказать?

– Врач?

– Нет. Убийца. Будем называть вещи своими именами. Убийцу – убийцей. Это важно, Тибо. Так вот, предположим, что дигиталис сначала тайком подсыпа́л убийца, желая нарушить сердцебиение. Фуфилье, обнаружив проблему, с наилучшими намерениями прописывает дигиталис как лекарство. Он успешно лечил им весной сапожника, а осенью – скрипичных дел мастера и хвастал этим направо и налево.

– Вы хотите сказать, что пристрастие Фуфилье к дигиталису было известно?

– Именно. О нем знали все, в том числе и… и…

– Убийца, – едва слышно произнес Тибо.

– Браво. В случае Альберика, если следовать нашему предположению, дигиталис, помноженный на дигиталис, – слишком большая доза. Она оказалась…

– Смертельной, – закончил Тибо.

– Да. Такая, что добавь щепотку в любой момент – и смерть неизбежна.

Тибо, бледный как полотно, нашел руку Эмы и сжал ее.

– Или, – продолжал де Френель, – убийца мог заменить прописанный Фуфилье дигиталис на более ядовитый. Использовать листья не второго года, а первого. Сорванные со стебля, а не растущие из земли. Дикие растения, а не садовые. Это несложно.

Предположение наставника буквально раздавило Тибо.

– Замысел удался, – закончил Клеман. – Во-первых, смерть выглядела совершенно естественно. Во-вторых, если у кого-то возникли бы подозрения, вина легла бы на Фуфилье, который, как известно, не великий целитель, но при этом, конечно же, и не…

– Убийца.

– Да, это так.

– А противоядие? Есть же противоядие.

– Нет, действенного противоядия не существует. – Клеман выглядел еще несчастнее, чем принц Тибо. – Я заставил его выпить крепкий-крепкий кофе, такой, какой ты когда-то любил, мой мальчик. Лучший напиток при таких обстоятельствах и к тому же не привлекающий внимания.

– И что же?

– Желудок сразу же вернул его.

Тибо расстегнул воротник, он задыхался в слишком тесной одежде.

– Неужели?! Неужели, господин де Френель, у нас произошло убийство?! Никогда! Никогда у нас…

– Да, да, – прервал его де Френель, – это меня всегда и пугало…

– Что именно?

– Твоя доброта.

– Но…

– Твоя доброта застит тебе глаза. Почему, как ты думаешь, мы изучали с тобой ядовитые травы в саду? Нет, помолчи, дай мне сказать. Тебя-то, Тибо из Королевства Краеугольного Камня, я знаю как собственный карман! – Клеман де Френель погрозил ученику пальцем. – Твоя доброта – лучшее оружие твоих врагов. Никакие мечи с ней не сравнятся. Возьми свои отношения с братом. Он ставит тебе подножку – ты прощаешь. Бьет из-за угла – ты не веришь, что это он. Так уж сложились ваши отношения. Если не изменишься ты, не изменится он.

– Вы хотите сказать, что Жакар стал убийцей?

Френель взглянул на Тибо с такой суровостью, что она походила больше на гнев. Он соединил кончики пальцев, потом развел их, потом снова соединил и вместо ответа спросил:

– Помнишь?

– Что именно?

– Ваши уроки фехтования?

– Да, конечно.

Каждый житель королевства, достигнув возраста пятнадцати лет, проводил лето в скалистом Френеле и учился владеть шпагой, кинжалом и луком на тот случай, если острову придется вдруг обороняться. Использование оружия было разрешено только в учебных целях и только три месяца в году. Но сыновья короля учились круглый год, мальчиками они бросали дротики, подростками тренировались в фехтовании и стрельбе из лука. Ремесло короля опасно даже на самом мирном острове, оно требует искусной твердой руки.

На протяжении многих лет братья встречались только с оружием в руках. Тибо был сосредоточен, ловок и быстр, Жакар напорист, отважен и непредсказуем. Учитель фехтования требовал, чтобы во время поединка они делали выпады, применяли приемы, но никогда не дотрагивались друг до друга. «Царапина будет считаться поражением». Однако Жакар, бросая всем вызов, время от времени наносил Тибо удар в плечо, причем всегда в одно и то же место, открывая всякий раз старую рану. Тибо ограничивался тем, что выбивал у него из рук шпагу. Клеман де Френель считал, что поединки открывают глубинную суть каждого из соперников, показывают их взаимоотношения и, возможно, свидетельствуют о будущем королевства.

– Не мог же я всадить ему шпагу в живот, – возразил Тибо.

– Достаточно было одного раза, одного-единственного, Тибо! «Случайная неловкость», по словам твоего брата, удар в найденную болевую точку. Жакар больше никогда бы тебя не тронул. Он нащупывал границу, но так ее и не нашел.

Старый наставник откинулся на спинку кресла и, казалось, глубоко задумался.

– Ты более развит, чем твой брат, уравновешен, обходителен. У Жакара свое обаяние. По части физической ловкости и силы характера вы, я думаю, друг другу не уступаете. Сейчас он целит тебе в самое чувствительное место. – Френель положил руку на сердце. – Вот сюда.

Тибо смутился и невольно тоже прижал руку к сердцу.

– Зло и добро, мой мальчик, – две стороны одной медали. Одно превращается в другое в мгновение ока. Зачастую их невозможно отличить друг от друга.

Клеман навалился грудью на письменный стол.

– Всматривайся в зло. Научись его распознавать. Ищи исток. Старайся понять, чего оно добивается, откуда появилось. Подавленное желание? Неизлечимая рана? Болезненный разрыв? Часто корень зла не в злобе, а в боли.

Де Френель провел тонкими пальцами по лицу. Кто знает, может, он думал о своей несчастной любви.

– Главное, пойми, в чем его предназначение. Зло порой становится источником добра. А бывает, оно само – добро, отправившееся по кривой дорожке. Зло – иногда невежество или неудачно выбранный путь. Твой долг разобраться, принц Тибо. У тебя нет выбора. Скажу больше – это дело твоей жизни.

Принц Тибо едва дышал, одежда, из которой он вырос, трещала по швам. Де Френель мягким движением руки указал на Эму.

– Пойду дальше и скажу: ради этой задачи жизнь подарила тебе счастливую любовь. Эма – зрачок твоих глаз. Хорошенько запомни мои слова. Глаза без зрачка незрячи.

Голос старика болезненно надломился. Слепота – трагедия!.. И тут же де Френель спросил с любопытством:

– Говорят, Совет собирался?

Принца Тибо не обманывали любимые выражения Клемана – «говорят», «передавали», «я слышал». На самом деле старик-ученый догадывался обо всем сам. И задавал вопросы, прощупывая собеседников.

– Совет голосовал. Пять против пяти.

Де Френель вновь откинулся на спинку кресла и расхохотался. – Великолепно! Позавчера они все пресмыкались перед Жакаром. Кроме одного. Он тоже из Френеля, как ты понимаешь. Я имею в виду Лемуана. Доброго, честного Лемуана. А теперь, когда приехал ты, растерялись. Флюгеры, по-другому не скажешь.

– Я попросил проголосовать еще раз завтра. А пока ищу возможность распустить Совет.

Клеман смахнул рукой несуществующую пылинку.

– Найдешь, дело несложное. Совет без короля, который его создал, уязвим. Законно, беззаконно… – Френель провел рукой по лицу. – Тибо! Ты же знаешь теперь свою задачу…

– Но мне хотелось бы узнать ваше мнение, господин наставник.

– Изволь: ты вышел из возраста, когда спрашивают советов. Ты ушел в плавание мальчиком, вернулся мужчиной. Старые одежки расползаются на тебе по швам. Основной закон ты знаешь, я сам вбил его тебе в голову.

Тибо в растерянности попытался настаивать, но Френель уже отвлекся. Что-то искал под раскладной кроватью. А вокруг белели горы бумаг, словно пепел после извержения вулкана.

– Так-так-так, – бормотал старик, согнувшись в три погибели и, возможно, не имея сил выпрямиться.

Но он все-таки разогнулся и положил на письменный стол небольшую коробочку, обтянутую акульей кожей.

– Мой свадебный подарок.

Тибо прекрасно знал, что находится в коробочке, и не решился к ней прикоснуться. Эма взяла ее и открыла.

– Компас? – удивилась она.

– Этот компас, – с почтением проговорил Тибо, – мой дед вручил господину де Френелю, чтобы он побывал с ним вместе на Северном полюсе.

Эма рассматривала старинный прибор.

– И он там побывал?

– Нет, – ответил де Френель. – В одном градусе от полюса мы сдались. Лед настолько скользкий, что идти невозможно, и, если честно, мы едва остались живы. Скелеты с баклажанами вместо носов. Когда я вернул королю его компас, он меня не узнал. А когда узнал, то не пожелал забрать подарок обратно.

Де Френель ткнул пальцем в принца Тибо.

– Ты понял, почему я его тебе подарил?

– Вы всегда боялись, что я потеряю из вида Северную звезду.

– Именно. А твоя милая жена… – Клеман повернулся к Эме. – Пусть подарит тебе счастье. Ты его заслуживаешь, Тибо!

Старый ученый энергично потер руки и весело воскликнул:

– Раз уж мы вспомнили Северный полюс, скажи, как поживает мой друг Альбер Дорек? Говорят, он совсем ку-ку.

Тибо подыскивал слова, чтобы как-то объяснить случившееся, но де Френель заговорил сам:

– Знаешь? Уж таков его выбор. Добряк Альбер был всегда немного с приветом, в его жизни такое не впервые. Видел бы ты, как он, сидя на льду, ел свои сапоги. Не переживай за него, Тибо. Он дал волю своей натуре. С нами со всеми рано или поздно это случается. – Клеман указал на сияющее сквозь купол солнце. – Время идет, не хочу вас задерживать. Я отказался от приглашения на сегодняшний ужин. Больше не ужинаю.

– Что за ужин?

– Прием в честь вашего возвращения. Сначала концерт, потом угощение. На самом деле, если хотите знать, торжество в честь коронации Жакара. Но он не настолько сумасшедший, как все считают, у него достаточно здравого смысла, он способен одуматься.

Тибо скривился: снова светское мероприятие, а на пирсе нет «Изабеллы», куда можно сбежать.

– Напоминаю: праздник в вашу честь, значит, вам и заказывать музыку, – закончил де Френель. – Твой брат заставил советников петь, пусть теперь потанцуют.

25

Эма и Тибо спускались из обсерватории, словно с облаков. С каждой ступенькой они все явственней ощущали силу земного притяжения. Внизу оба почувствовали себя усталыми и задумались о том, что их ждет.

– Хочу есть, – сказала Эма.

Тибо тут же взял курс на кухню. Не успели они сделать и трех шагов, как дорогу им преградило невероятно тощее существо.

– Ах! – воскликнуло существо.

– Ох! – испугалась Эма.

– Ой-ой, – простонал принц Тибо.

Герцог Овсянский, придворный поэт, отвесил поклон чуть не до земли. Он носил парик в форме птичьей клетки, на ногах-спичках – красные чулки, огромный плоеный воротник, на котором голова лежала, как на блюде.

– Возлюбленный принц! И… и…

– Эма Беатрис Эхея Казареи, моя супруга. Эма, позволь представить тебе герцога Овсянского.

– Сударыня? Однако! И где же имело место свадебное торжество, ваше высочество? Под какими райскими кущами? В каких дальних краях?

– В открытом море, – ответил принц Тибо, не сомневаясь, что вдохновленный событием поэт уже готовит им оду. – И прибавил ради художественной достоверности несколько подробностей: – Всего-навсего пять дней тому назад, на закате солнца, когда море казалось металлическим зеркалом.

Поэт томно хлопал ресницами.

– В ту же ночь налетела буря, она играла нашей шхуной, как кошка мышкой, – продолжал фантазировать принц Тибо. – Грозные черные волны перекатывались через палубу, обдавали пеной снасти. Злой рок позавидовал нашему счастью и решил нас уничтожить.

Герцог уже не моргал, он ловил каждое слово, спрятав подбородок в воротник.

– Но океан не пожелал забрать наши жизни, и вот мы перед вами живые, невредимые и голодные.

– Голодные! Святые небеса, мой принц, моя принцесса! Я виноват, мне нет прощения. Но весть о вашем прибытии так меня взволновала… К тому же я не смог найти у себя чернил… – Поэт перешел на шепот: – Дело в том, что я уже укладывал сундуки. Но вы вернулись, вы здесь, и я должен был вас увидеть. Должен!

– Вы нас увидели и вскоре увидите снова. Сегодня же вечером, на празднике.

Принц решил извлечь пользу из случайной встречи.

– Поручаю вам выбор музыки. Полагаюсь на ваш вкус, герцог.

– Ах, ваше высочество! Неужели мне, ваше высочество? Слишком большая честь! Я польщен, я в восторге! – Поэт разводил руками и кланялся. – Бедное мое сердце! Трепещет, как птенчик! Музыку, музыку, маэстро! Вот я и нашел нужный размер!

Поэт бормотал, подпрыгивая. Принц потащил за собой Эму в противоположную сторону.

– Герцог прибыл к нам из царства, которое ненавидел, – начал Тибо вполголоса. – Пацифист до мозга костей, он буквально влюбился в наше королевство. – Принц добавил шепотом: – Стихи у него ужасные, но отец все-таки назначил его придворным поэтом.

– Почему?

– Герцог очень его просил и прочитал свою поэму «Стихи о стихиях», посвященную крестьянскому труду. Отец хохотал до слез и наградил его титулом придворного поэта, чтобы «стихии стихли», как он сказал. С тех пор герцог постоянно бывает при дворе. Он уже не наш гость, он наш талисман. Ему прощается все: спесь, серебряные туфли, жеманство. Он хочет выразить многое, а вот точных слов у него маловато. Ну вот мы и пришли. Если только я правильно помню…

Принц Тибо толкнул малоприметную дверь и вошел в кладовую. Эма слышала, как он сопел в темноте и даже чертыхнулся, стараясь что-то сдвинуть с места.

– Входи, – сказал он. – И прикрой дверь.

Эма увидела перед собой черную дыру, откуда тянуло сыростью. Очевидно, там была лестница, и вела она вниз. Принц начал спускаться. Крикнул снизу:

– Иди сюда!

– А это обязательно?

– Иди со мной в темноте или с герцогом Овсянским при свете дня.

– Выбрать непросто.

Эма все-таки спустилась. Тибо еще раз поднялся, закрыл люк, и, когда возвращался, нижняя ступенька подломилась под его тяжестью.

– Холодно, пахнет плесенью и ничего не видно, – пожаловалась Эма. – Это что? Колодец?

– Подземный ход. Их здесь много. Подземелье похоже на ноздреватый сыр.

Флоран, прадед Тибо, прорыл множество подземных ходов. Они соединяли крылья дворца, вели в лес или в поле. На протяжении целого века о них сочиняли всевозможные истории, здесь назначали тайные свидания любовники, узники совершали невероятные побеги… Нет, на самом деле никто ими не пользовался, планы переходов спали в архиве королевской библиотеки. Впрочем, оказалось, что подземный ход все-таки обитаем: нечто живое и теплое кинулось им в ноги.

– Крыса. Извини.

Тибо и Эма шли, шли и уткнулись в тупик. Принц налег плечом на стенку. Она не поддалась. Очевидно, с другой стороны стояло что-то тяжелое. Тибо поднатужился, комод с грохотом повалился и освободил проход: они очутились в гардеробной Эмы. Улыбающийся, довольный собою принц не спешил, а Эма уже бежала в будуар и застыла в изумлении: комната переменилась. С мебели сняли чехлы, и она радовала глаз светлым деревом и белой шелковой обивкой. На окнах появились кружевные занавески, на полу – пушистый кремовый ковер, в вазе – букет желтых ирисов. Перед окном столик на колесах с хрустальными флаконами, похожими на ледяные верхушки айсбергов. Стеклянная дверь привела Эму в маленький сад, давным-давно заброшенный. Выжившие цветы переплелись с травой и колосьями, которыми засеял клумбы ветер с поля. Между плит на дорожках торчала крапива и дикая мята. Клематис и жасмин буйно разрослись и повалили решетку. На заржавевшем кованом столике их ждал вкусный обед.

– Мадлен такая внимательная, – похвалил Тибо, устраиваясь на хромом стуле, а Эма уже уплетала за обе щеки салат со спаржей, козий сыр и жареный кабачок.

Принцу Тибо повсюду мерещился дигиталис, и он с тревогой следил за каждым куском, который Эма отправляла в рот.

– Рискуя испортить тебе аппетит… – начал Тибо.

– Ты ничем не рискуешь, – отозвалась Эма с набитым ртом.

– Я попрошу, чтобы нашу еду Марта передавала Манфреду.

– А кто такой Манфред?

– Камердинер моего отца. И дворецкий одновременно. Ни один человек в мире не способен совместить эти две должности, но Манфред особенный. Он по-своему тоже король, властитель надо всей нашей прислугой. Ничто не укроется от его глаз, он не пропустит подозрительного угощения.

Эма одобрительно кивнула и откусила большой кусок курицы.

– Я тут подумал… Вооруженные охранники… Никогда у нас их не было. В детстве я спал в гамаке на берегу озера безо всякого присмотра. Родители опасались оводов. Кошек. Прикрывали кисеей от комаров. Но теперь…

Огорченный Тибо подпер кулаком щеку. Он заметил письмо с адресом «Принцу Тибо из Краеугольного Камня» возле масленки. Ему не захотелось его читать.

– Боюсь, Эма, бутылочной «розочки» теперь недостаточно. Я должен быть уверен в твоей безопасности. И Лисандра тоже, я за него отвечаю. Хуже всего, что я не могу понять, кому можно доверять, а кому нет. Мудрые советники позволили обмануть себя, как малые дети. Крестьянские парнишки встали с оружием у дверей. Мир вывернулся наизнанку. Я переменю замки в твоих покоях, и ты будешь носить с собой ключи.

– А подземный ход?

– Он неопасен. Никто не помнит о его существовании. Подземные ходы – еще одна мания Клемана, я должен был выучить их расположение наизусть. Кроме замков нам нужны люди, на которых мы сможем положиться, а я пока таких не вижу.

– Неужели? Я вот знаю не меньше тридцати!

Принц сдвинул брови.

– Ты имеешь в виду команду?

– Например, Лисандра можно поручить… человеку непобедимому и притом с прекрасными манерами.

– Кому же это?

– Конечно, Феликсу!

– Он же потомственный штурман! Его дед, отец, и вдруг… Сын станет слугой! Камердинером!

– Уверена, это мечта всей его жизни. Он обожает наряды, украшения, прически. Во дворце он почувствует себя как рыба в воде. И он привязался к Лисандру, разве нет?

– Правда, Феликс заботился о Лисандре. А тебе кого дать в помощники? Баталёра? Марсового? Или, может, кока?

– Лукаса.

– Фельдшера? Ты права, он человек надежный.

– Он единственный, кто меня всерьез защищал.

– Ты ему нравишься.

– Не знаю. Вспомни, он же играет на гитаре. Мог бы исполнить что-нибудь во дворце.

– Согласен, акустика здесь лучше, чем в открытом море. А ты знаешь, что Лукас – чудо-ребенок, виртуоз? И его сестра – прекрасная флейтистка. В свое время их обожали, им буквально поклонялись. Только и слышно было: малыши Корбьер, малыши Корбьер! Хорошо, я с ним поговорю.

– Надо же, я все еще хочу есть, есть и есть!

– Значит, ешь, ешь и ешь! – улыбнулся принц и придвинул к ней фаршированные яйца и зерновой хлеб.

Принц внимательно следил за тарелкой Эмы, а сам к еде почти не притронулся. Снова на глаза ему попалось письмо, и снова не захотелось его распечатывать.

– А кто будет охранять тебя, Тибо?

– Я сам. Сумею постоять за себя.

– Да, я видела. А убить человека ты сможешь?

Вопрос поразил Тибо, он замер.

– Умения хватит.

– Я не про умение, я про внутреннюю готовность.

Тибо задумался, а потом ответил. Ответ удивил его самого:

– Нет, Эма, я не смогу никого убить. Это же мои подданные.

– Вот это я и имела в виду. Если твоя жизнь в опасности, кто-то должен защищать тебя. Встать на защиту короля. Встать на защиту королевства.

Эма прожила большую часть жизни среди коварных и злобных людей, она знала, о чем говорит. Тибо снова стало душно в тесной одежде.

– Эма! Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

Она с наигранной скромностью опустила глаза.

– Ты уже наняла его?!

– Да. Овида.

– Баталёра?

– Он согласился с восторгом. Мы поговорили вчера, когда тихо-мирно шли ко дну. Вообще-то он уже за тобой присматривает.

– Неужели?

– Поверь.

Тибо невольно оглянулся, словно думал увидеть рядом с оградой баталёра с мечом.

– И Овид способен убить человека?

– Я его спросила.

– И что же он ответил?

– За Тибошу – любого.

– Он назвал меня Тибоша?!

– Они все так тебя зовут.

– Негодяи!

– А что такого?

– Да ничего. Это их дело.

– Так у них повелось. Передай мне, пожалуйста, масло.

Пододвигая масленку, Тибо уронил письмо и оставил его на полу. Честно говоря, забот и без писем хватало. Во-первых, нельзя заставлять человека дежурить сутками. Пусть Овид сторожит днем, а ночью спит по соседству с его спальней. В крайнем случае можно разбудить его стуком в стену. Когда они с Эмой вместе, им хватит одного стража, второй пусть отдыхает. Система несовершенная, но пока сгодится. И еще один вопрос мучил принца.

– Мне нужен советник! Больше всего на свете! У отца всегда было доверенное лицо, человек, который его поддерживал, мог заменить в любую минуту, был в курсе всех дел, соглашался с его мнением или спорил.

– Как раз сегодня утром один достойный человек сказал, что он в полном твоем распоряжении, – напомнила Эма, принимаясь за фиалковое желе.

– Гийом Лебель?

– Он предан тебе, Тибо. Знаешь, в тот день, когда я тайком пробралась к вам на корабль, Лебель чуть не помешал мне. Обычно все удавалось гораздо проще…

– Обычно? И сколько всего было попыток?

– Скажем, «Изабелла» – последняя.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Не ответила.

– Ладно, я привык. Так что же Лебель?

– Он едва меня не обнаружил. Одни матросы пьяны, у других работы по горло. Помнишь, в какой спешке вы отплыли из Кириоля? Лебель следил за каждым на «Изабелле», отдавал приказы сразу семерым, одним глазом глядел на берег, другим – на горизонт. Тебя, насколько я понимаю, спрятали в каюте. И вот, хочешь верь, хочешь нет, всякий раз, когда я собиралась перебраться через борт на палубу, он оборачивался в мою сторону. Можно подумать, у него шестое чувство.

– И что же ты сделала?

– Дождалась в воде темноты.

– Эма! А как же акулы?!

– Акулы куда лучше жителей Кириоля. Уж поверь.

– Может быть, но…

– Гийом Лебель допустил одну оплошность: забыл поднять канат грузовой стрелы. И я все думаю: почему?

– Судьба, не иначе.

Эма улыбнулась:

– Другого объяснения нет.

– Если Лебель согласится, Эма, я буду счастлив. Но море для него – божество!

– Увидишь, он согласится. До чего же вкусный шоколад! Лавандовый? М-м-м…

Эма так долго питалась объедками из мусорных баков, что просто не могла прийти в себя от обилия вкусностей на столе.

– Не слишком ли много у нас привилегий? – задумчиво произнесла она.

– Согласен, многовато, – отозвался Тибо. – Если хочешь знать, главное для меня – не корона сама по себе, главное – не отдать ее Жакару.

Во время разговора Тибо наконец взял письмо в руки. Пощупал: плотная бумага, дорогие чернила. По непонятной причине Тибо испытывал к нему отвращение…

– Мне нужно повидаться с Лораном Лемуаном, и как можно скорей, – сказал он.

– Сначала прочти письмо. Вижу, оно тебя беспокоит.

Тибо вздохнул и поддел печать ногтем большого пальца. Прочитал, хмуря брови, скривился. Перечитал еще раз и еще. Лицо у него становилось все мрачней. Когда Эма протянула к письму руку, Тибо смял его в кулаке.

– Мне нужен Лемуан, – повторил он.

И вскочил так резко, что уронил стул.

Лорана Лемуана долго искать не пришлось, потому что он сам искал принца. Лемуан вошел в будуар Эмы, робко огляделся по сторонам, отметил про себя, что принцесса очень красивая и смуглая, от смущения поклонился не хозяйке, а хрустальной вазе у нее за спиной.

– Господин Лемуан, – обратился к нему Тибо, протягивая письмо. – Прочтите это, пожалуйста.

Лемуан взял письмо, надел очки. Прочитал, покраснел, как юная дева, искоса глянул на Эму и молча вернул письмо принцу Тибо.

– Подписано Анри Мишо! Вы меня понимаете, господин Лемуан?

– Я… – начал Лемуан, но ничего не прибавил.

– Советник моего отца! Пекарь! Человек мягкий, как свежий хлеб! Родом из Френеля, как вы сами!

– Друг детства, ваше высочество, – прибавил с горечью Лемуан.

– Друг детства, – повторил Тибо, разводя руками.

Эма хотела взять письмо, но Тибо нарочно отошел, так что взять его она не смогла.

– Объясните мне, что случилось с Советом, господин Лемуан. Можно подумать, в яблоке завелся червь.

– Яблоко сгнило, ваше высочество.

– Сгнило? Вы знаете закон не хуже меня, думаю, даже лучше: достаточно трех провинившихся советников – и Совет распущен.

– Так и есть, ваше высочество. Трое провинившихся налицо.

– Неужели? Есть доказательства? В чем они провинились?

– Обычные люди, сами знаете, принц. Деньги, привилегии…

Лемуан говорил в общих чертах, потому что факты его огорчали.

– Конечно, представляю себе, но все-таки, – заволновался Тибо. – Прежде честные, добросовестные, преданные…

– Принц, они были добродетельны до тех пор, пока не возникло соблазнов. Как только их поманили…

– Чем именно? Говорите точней, – нетерпеливо потребовал Тибо.

Лемуан вновь надел очки.

– Ваше высочество, – решительно начал он. – Те, кто голосовал сегодня за вас, очень многим рисковали. Надеюсь, вы их простите.

– Я хочу знать, за что их прощаю.

– Будет лучше, если вы переговорите с каждым лично, ваше высочество.

– Хорошо, – со вздохом согласился Тибо. – А другие? Пять человек, которые голосовали за Жакара?

– Морван и Кретон, оба с Центрального плоскогорья, самые ярые сторонники Жакара. Они поддерживают его во всем, но по какой причине, не знаю. Все их дела на виду, они чисты, как новенькие монетки, нет причины их выгонять. Что касается Мишо… И вы, и я видели, как он колебался: поднимать или не поднимать руку. Я был уверен, что он не поднимет. Насколько мне известно, его не подкупали. Однако он встревожен. Более того, угнетен. Я его просто не узнаю. Со мной он отказывается разговаривать. Поговорите и с ним с глазу на глаз.

– Морван, Кретон, Мишо денег не брали, – начал считать Тибо.

– Зато Пуассан деньги получал, и немалые. От фонда Осеннего Карнавала. Его сын только что встал во главе цеха золотых дел мастеров.

– Он ведь, кажется, математик?

– Землемер, ваше высочество, но с прошлой недели возглавил цех золотых дел мастеров.

– С прошлой недели…

– Как раз после смерти короля Альберика, принц. Наш председатель тоже на руку нечист. В сто два года переселился в усадьбу Цветущих Слив и пользуется доходами с ее обширных земель.

– Усадьба Цветущих Слив – общественное достояние, а не частная собственность.

– Частная собственность… с прошлой недели.

– Я, должно быть, сплю…

– И вам снится кошмар, ваше высочество.

Тибо облокотился на каминную полку, ладонями закрыл лицо. Он совсем растерялся.

– Вы назвали только двоих, если я правильно сосчитала, – заметила Эма. – Кто же третий?

– Я, госпожа, – ответил Лемуан.

Будто брошенный камень резким всплеском всколыхнул гладь воды.

– Нет, Лемуан, я не выведу вас из Совета, – воспротивился Тибо. – Вы один не склонили голову. Я не собираюсь вас унижать ложными обвинениями.

Астроном посмотрел на него большими светлыми глазами и вздохнул:

– Главное – спасти королевство. Совесть моя чиста, и неважно, что обо мне станут судачить. Выберите что угодно: заговор, кражу, контрабанду…

– Не надо ничего выдумывать, – заявила Эма.

Мужчины обернулись к ней.

– Держу пари, Жакар уже подсуетился, чтобы господин Лемуан покинул Совет сегодня же. Без него он получит пять голосов против четырех.

Лемуан, хоть и был застенчив, уставился сквозь толстые стекла очков прямо на Эму.

– Моя жена – гений! – в восторге воскликнул принц Тибо. – Поспешите, господин Лемуан! Осталось всего несколько часов. Проведите их с пользой! Пусть канцлер увидит, как вы роетесь в кипах счетов. Возмущайтесь во весь голос нерадивыми советниками. Пропустите стаканчик с мастером-кораблестроителем. Скажите нечто язвительное в адрес сына Пуассана. Отправьте мирового судью в усадьбу Цветущих Слив. Если вас исключит Жакар, ваша честь останется незапятнанной.

Лемуан разгладил складки серого плаща и не спеша склонил голову.

– Мое почтение, госпожа.

Он уже подошел к двери, как вдруг Тибо задал ему вопрос:

– Господин Лемуан, когда все уладится, станете членом моего Совета?

– Нет, ваше высочество, – ответил Лемуан. – Я слишком устал.

– Постараюсь вас переубедить. До свидания.

Астроном печально улыбнулся:

– Ваше высочество, вы же знаете, я неподкупен.

Вопреки усталости, господин Лемуан действовал крайне энергично. Уже через три часа его не только изгнали из совета, но и заключили в темницу донжона.

А Тибо взял в заложники портной, потому что принц катастрофически вырос из прежней одежды. Распростившись с мучителем, принц сразу же поспешил к Эме. Он выбрал короткую дорогу через сад, надеясь избежать нежелательных встреч. Однако услышал, что кто-то идет за ним следом. Принц Тибо, не оборачиваясь, ускорил шаг. Он уже почти бежал, но тут услышал знакомый голос.

– Лукас! – обрадовался принц, тотчас же развернулся и пошел навстречу фельдшеру. – Какая удача!

– Мне показалось, вы меня избегаете, принц.

– Оптическая иллюзия!

– Хотел попрощаться с вами, прежде чем покину дворец.

– Разве ты не пойдешь на вечерний праздник?

– Придворный праздник? Еще одна веская причина поторопиться.

– Я тебя понимаю. Я сам…

Лукас улыбнулся, на его щеках появились ямочки. Принц прежде ни разу не видел, чтобы улыбка настолько меняла лицо человека.

– Послушай, Корбьер, мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

– Слушаю, ваше высочество.

– В нынешней ситуации Эме не повредила бы охрана.

– А она согласна, чтобы ее охраняли?

– Хороший вопрос, ответ: да.

– Это хорошо, нужно только найти человека, которому она бы доверяла.

– Эма выбрала тебя.

Ямочки внезапно исчезли.

– Почему меня, ваше высочество?

– Ты сильный, ты ладишь с женщинами. Эма сказала, что ты всегда ее поддерживал.

– Полагаю, госпожа этого заслуживала, ваше высочество.

– Она снова в тебе нуждается. Нужно время на раздумья? Во сколько ты уезжаешь?

Лукас не ответил, поддел носком башмака камешки, стал рассматривать их. Потом поднял голову.

– Я никуда не еду, ваше высочество.

– Остаешься?

– Не еду, стало быть, остаюсь.

Принц Тибо не успел поблагодарить Лукаса, потому что тот отскочил в сторону, пропуская Мадлен, которая мчалась, таща за собой королевского цирюльника. Манфред дал ей неблагодарное задание: привести принцессу Эму и принца Тибо в надлежащий вид, перед тем как они отправятся на прием. Цирюльник с тремя волосинками на голове пришел в ужас, увидев гриву принца.

– Ваше высочество! У вас волосы выгорели на солнце, пропитались солью, посеклись от ветра, и вы их к тому же обкорнали! Чем?! Ножом? Мачете?

– Скальпелем, – уточнили Тибо и Лукас в один голос.

Цирюльник с восхищением взглянул на пышную шевелюру Лукаса, которая хотя бы не пострадала от скальпеля. Потом снова воззрился на Тибо.

– Ни ухода, ни пользы, ни стиля, ваше высочество. Работы бездна, а времени нет!

И вот принц уселся на колченогий стул в саду Эмы, а парикмахер говорил, пропуская прядь за прядью между большим и указательным пальцами:

– Состричь, их нужно состричь, ваше высочество! Состричь немедленно.

– Что ж, стригите, стригите.

Цирюльник вооружился золочеными ножницами, щелкнул ими два-три раза в воздухе – таков ритуал – и угрожающе объявил в последний раз:

– Так я состригу их!

– Стригите, стригите, – рассеянно повторил Тибо, уставившись на сорняки.

Ножницы щелкали, а Тибо мысленно восстанавливал сад, который так любила его матушка. Потом сочинял письмо с соболезнованиями родителям Щепки. Светлые пряди сыпались в заросли крапивы, а вместе с ними улетали годы вольной жизни на морском просторе. Когда Тибо позволили встать, у него был аккуратный затылок, гладкие виски, лишь одна непокорная прядь и полоска белой кожи на лбу, куда прежде не добиралось солнце.

Однако время шло стремительно, и у дверей бальной залы их уже ожидала толпа гостей.

26

Войти в бальную залу июньским вечером – все равно что погрузиться в лимонад: свет, струившийся сквозь высокие окна, освещал бледно-желтые стены и отражался в зеркалах. В этот вечер гостей собралось особенно много, и все они изнемогали от любопытства. Тибо отсутствовал около двух лет. Он вернулся с женой и в скором времени мог взять бразды правления в свои руки. Гости должны были на него посмотреть. Должны!

Но сначала торжественно появился Жакар. В черном с головы до пят, он держал на поводке собаку и чуть заметно улыбался, что случалось крайне редко. Раз Лемуан в темнице, Жакар полагал, что корона осталась за ним. Однако его торжество длилось недолго. Следом вошли моряки «Изабеллы», и зал встретил их овацией, от которой задрожали люстры. Стикс ненавидел людские сборища, пес хрипло дышал, рычал, исходил слюной. Жакар словно оказался посреди лужи и походил на одинокий остров, а на берегу перешептывались гости, избегая встречаться с ним взглядом.

Вскоре на него и вовсе перестали обращать внимание, потому что дворецкий сложил ладони рупором и очень громко объявил:

– Принц Тибо и принцесса Эма Беатрис Эхея Казареи!

Толпа расступилась.

Принц возмужал, шел спокойно, уверенно. Он казался выше и солиднее в новой одежде. Вокруг принцессы-иностранки тут же разгорелись споры: благородная осанка, но какие руки! Одно-единственное украшение, серебряная подвеска, на атласном зеленом платье из гардероба Элоизы. Цирюльник, озадаченный тугими завитками Эмы, все же сумел придать им некую форму, которую сам определил как «фантазию». Но что там платье, украшение, прическа! Цвет кожи – вот самое примечательное. Как его определить – жженый сахар? Кофе с молоком? Жареный миндаль? Рука Тибо рядом с ее рукой казалась бледнее рассветного неба.

У них за спиной поднимался ропот возмущения или удивления, вернее, того и другого. Тибо насторожился, но гости говорили все разом, поэтому ничего нельзя было разобрать. Относительно цвета кожи Эмы принц знал наверняка мнение одного человека в зале, и лучше бы тому не появляться здесь… Звали его Анри Мишо, это он написал гнусное письмо, а теперь делал вид, будто его интересует лишь содержимое бокала. Мишо прятался за кринолинами и веерами, как прячется за кустами дезертир.

Двери оставались открытыми, все ожидали королеву Сидру. Без нее музыканты не начинали играть из вполне понятного почтения. И своим присутствием, и отсутствием королева Сидра одинаково внушала страх. Всем хотелось, чтобы она поскорее пришла, а потом поскорее ушла. Из-за опоздания Сидры гостей раньше предустановленного времени обнесли закусками и вином. Прославленный Манфред управлял штатом прислуги скупыми жестами, позвякивая тяжелой связкой ключей на поясе. Выглядел он весьма внушительно: красная ливрея, великолепная осанка. Старческий ревматизм мешал высоко держать голову, поэтому он постоянно вздергивал подбородок.

Сидра появилась там, где ее никто не ожидал: в углу зала, позади служанки с подносом. Та в испуге вскрикнула и выронила поднос. Королева никогда не подкрашивалась, не делала причесок, не носила яркой одежды. Вся в сером, она скользила в толпе как угорь, ее любимая рыба, – королева поедала свежевыловленных угрей сырыми. Обойдя осколки разбившихся рюмок, Сидра ткнула в оркестр указующим перстом. Зазвучал спотыкающийся, фальшивый вальс. Никто не отважился сдвинуться с места.

Праздник грозил просесть, как неудачное сырное суфле, но Тибо решительно открыл бал. Как только он положил руку Эме на талию, то позабыл обо всем, даже о булавке, которую портной не вынул у него из брюк. Принц прекрасно вальсировал, чем весьма удивил собравшихся, а больше всех – своего учителя танцев. Романтическая музыка, подобранная герцогом Овсянским, понемногу развеяла гнетущую атмосферу, и гости закружились в вальсе.

– Сегодня мне не придется много танцевать, – шепнул Тибо Эме. – До ужина необходимо со многими переговорить. Что ты предпочитаешь: я могу доверить тебя хорошему танцору или приглашу заняться делами вместе со мной?

Эма оглядела зал. Все глаза с жадностью устремлены на нее. Она поежилась и решила:

– Найди мне танцора.

– Пожалуйста, танцор.

И Эма очутилась в объятиях красавца-брюнета, благоухающего мускусом.

– Филипп, – представился он, сияя белозубой улыбкой. – Отныне ваш кузен со стороны супруга. Рад знакомству, мадам, и совершенно очарован, что неудивительно.

Филипп стремительно кружил Эму по зале. Ей казалось, будто ее уносят холодные волны, ноги слабели, в тело впивались ледяные иглы. Вскоре она мечтала лишь о том, как бы сбежать от Филиппа. А все взгляды по-прежнему следили за ней. Кузен был неутомим, он не только танцевал, но еще и беседовал. Сначала осыпал Эму комплиментами, потом подкалывал, а под конец стал наслаждаться ее смущением.

– Не могу поверить, принцесса, что вы не знаете, кто такая Изабелла! Провели столько времени на шхуне и не узнали, чье имя она носит? А я вам скажу: это имя ослепительной женщины, красавицы королевской крови. Тибо всегда ее боготворил.

У Эмы стеснилось дыхание, она сбилась с ритма. Хуже всего то, что его слова подтвердились: у нее на глазах принц с нежностью обнимал маленькую изящную брюнетку.

– Поверьте, кузина, – разливался Филипп, – женщины Краеугольного Камня не позволят безнаказанно похитить своего любимого принца, они вам еще покажут. Предупрежден – значит вооружен.

Сомнение, мучительное сомнение закралось в душу Эмы. Тибо женился на ней, потому что полюбил? Или потому, что рядом не оказалось другой женщины? Конечно, на фоне толстяка баталёра или марсовых с немытыми ногами она выигрывала. Но здесь, в замке, куда ни взгляни – соперницы. Белокожие, одна другой лучше и к тому же знакомые, местные. Невероятная встреча принца и рабыни произошла в открытом море. Синий морской простор – благожелательный свидетель, добрый ангел. Но останутся ли они вместе на суше?

Между тем Тибо, что бы там ни казалось Эме, не помышлял об измене. Он мирно беседовал с кузиной Элизабет, сестрой Филиппа, библиотекаршей, незаметнейшей и скромнейшей. Она стеснялась рассказывать о себе, поэтому делилась с Тибо новостями о своем коте Олафе, который остался спать дома. Как же Тибо ему позавидовал! Сам он не спал вторые сутки и чудом держался на ногах. Но все-таки не растерялся и дал Элизабет важное поручение:

– Элизабет, помоги, пожалуйста, Эме освоиться здесь, у нас. Представляешь, сегодня утром она впервые в жизни увидела овцу! У меня сейчас тысяча дел. Развлечь ее нетрудно, вот увидишь. Покажи музыкальную комнату, фруктовые сады, маяк на мысу, королевское водохранилище, крипту, голубятню…

– Я что, назначена фрейлиной? – насмешливо спросила Элизабет.

– Умоляю, кузина.

– Умоляешь? Ну что ж, кузен, с удовольствием.

Принц Тибо с облегчением вздохнул. Одной заботой меньше. Ему всегда нравилась Элизабет, зеленоглазая, с бровями домиком, участливая и ненавязчивая. Тут приятную беседу прервал гнусный персонаж: вблизи замаячил Анри Мишо. Тибо так и подскочил, извинился.

– Мне пора, – сказал он.

– И мне пора. Сейчас избавлю твою жену от общества Филиппа, похоже, он разошелся не на шутку.

Элизабет растворилась в толпе танцующих, а принц погнался за обидчиком, который прятался за гостей, то за простолюдина, то за придворного. Наконец принц ухватил его за рукав, и советник поневоле повернул к нему круглое, как луна, лицо.

– Завтра! В девять утра! В будуаре принцессы! – выпалил Тибо на одном дыхании. – Призываю вас к ответу, Анри Мишо!

– По поводу выборов? Ваше высочество…

– Какие выборы! Причина вам известна!

Пекарь нахмурил брови с искренним удивлением. Принц тоже нахмурился. С минуту они смотрели друг другу в глаза, потом Тибо отпустил рукав советника и направился к своей команде, которая наслаждалась пивом в противоположном углу. Он выкроил десять минут, чтобы сообщить Феликсу и Гийому Лебелю о своем предложении, но никак не мог к ним пробиться. Его осаждала толпа, все хотели с ним поговорить: чиновник и садовник, банкир и факир. Манфред, мажордом-камердинер, ничего не упускавший из виду, заметил муки Тибо и явился на помощь. Провел к друзьям, загораживая огромным подносом.

– Спасибо, Манфред, – выдохнул Тибо, добравшись до желанной цели.

– Оставить вам щит, ваше высочество? – спросил мажордом, протягивая поднос.

– Нет, я попрошу вас о другой услуге. Нельзя ли отправить ужин тому, кто сегодня не смог к нам присоединиться?

– Разумеется, принц. О ком идет речь?

– О советнике Лоране Лемуане.

– Жаль, что его нет. Он всегда пунктуален. И куда прикажете отнести?

– В темницу.

Выражение лица у Манфреда не менялось никогда: он смотрел вокруг свысока с легким неодобрением. При упоминании о темнице лишь приподнял левую бровь. Любое другое проявление чувств он счел бы невоспитанностью.

– В тем-ни-цу? – повторил он по слогам. – Разве у нас есть темница, ваше высочество?

– В донжоне, где мы храним дрова на зиму.

– В дровяном сарае, стало быть, ваше высочество? Не извольте беспокоиться, будет сделано.

– Спасибо, Манфред. Как себя чувствует ваша жена? Как ваши дочери?

– Великолепно, ваше высочество.

Камердинер ответил бы точно так же, умирай они все от чахотки. И с легким поклоном удалился, оставив принца наедине со своей командой.

Моряки на празднике чувствовали себя уксусом, который не смешивается с маслом. После двух лет, проведенных в море, им было странно смотреть на жеманных и манерных придворных. Жюль без стеснения их пародировал, моряки покатывались со смеху. Самой веселой среди них была Гвендолен Дорек: после долгих лет одиночества к ней наконец-то вернулся ее Альбер и больше не уплывет, останется с ней на суше.

Гийом вздрогнул от неожиданности, почувствовав на плече руку Тибо.

– Принц? Прошу меня извинить. Жюль нас всех уморил!

– Погодите, не умирайте, вы мне еще нужны.

Гийом мгновенно стал серьезным:

– Первый вопрос, капитан: когда вы собираетесь выйти в море?

– В ближайшее время, ваше высочество.

– Я тут призадумался: что, если предложить вам управлять кораблем побольше?

– Побольше, принц? Что это значит?

– Королевством, говоря без околичностей.

– Королевством, ваше высочество?

Тибо наклонился поближе и заговорил вполголоса:

– Если я стану королем, мне понадобится советник, доверенное лицо. Человек достойный, который все замечает, во все вникает. Ну почти все, – прибавил он, вспомнив, что Эма все-таки проникла на шхуну.

– Уверен, здесь в зале найдется много кандидатов на эту должность, ваше высочество.

– Но лишь один ее достоин, капитан.

Гийом Лебель сжал бокал с такой силой, что чуть не раздавил его. Хоть он и предоставил себя в полное распоряжение принца, с морем капитан расставаться не собирался. Он чувствовал себя по-настоящему живым лишь тогда, когда по лицу наотмашь хлестал ветер, вокруг бушевали непокорные волны, а в небе громоздились тучи. Лебель и капитаном-то стал в последние часы перед кораблекрушением… Однако Гийом глубоко уважал Тибо и принимал близко к сердцу судьбу королевства.

– Я… Вы дадите мне время на раздумья, ваше высочество?

– Разумеется, – ответил принц и так расстроился, что Лебель сразу почувствовал себя виноватым.

Феликс оказался сговорчивей, ведь он «всегда мечтал стать камердинером».

– Хочешь сказать, горничной, – ехидно усмехнулся братец Бушприт.

Но Феликс, на седьмом небе от счастья, колкости не услышал. Его глаза растроганно увлажнились, он допил содержимое бокала единым глотком, но вдруг испуганно воздел руки к небесам, как будто увидел дьявола, и завопил:

– Берегитесь! Герцог Овсянский!

Поэт пробирался сквозь толпу к морякам, решив послушать рассказы о странствиях и написать гимн. Но тут ударили в колокол, пригласили к ужину. Огорченный герцог поспешил к накрытым столам в глубине залы.

Поток приглашенных увлек Лисандра в том же направлении. Сервировка – настоящее произведение искусства. Каждая солонка – ювелирный шедевр. Лисандр сел на первый попавшийся стул среди детей. На празднике ему было не по себе. А когда девочка справа уставилась на него, не сводя глаз, стало еще хуже. Девочку, похоже, заворожили оловянные пуговицы на его новом костюме. У всех остальных пуговицы выглядели попроще – костяные или деревянные.

– Смотри-ка, Эмили завела себе нового приятеля, – объявил паренек с соломенными волосами, придвинув хлебницу к себе поближе. – И как его зовут?

– Помолчи, Батист, – оборвала его Эмили.

Она поправила прядь, выбившуюся из сложной прически, затем кокетливо обратилась к Лисандру:

– Меня зовут Эмили, я дочь конюха.

– Ага.

Эмили были умопомрачительно красива.

– А тебя как?

– Оставь его в покое, ты же видишь, он идиот, – снова заговорил Батист. Блестящие пуговицы не ускользнули от его внимания, и он решил, что непременно их заполучит.

– Вот уж кто идиот, так это ты, – объявила маленькая девочка, похожая на розовощекого эльфа.

– Цыц, мелюзга, вот скажу твоему отцу, что ты кладешь локти на стол.

Отцом Лаванды был Манфред, и она мгновенно убрала локти со стола. Но безупречные манеры – увы! – никогда не одарят ее изяществом, от природы присущим Эмили. Ничего не поделаешь с носиком-уточкой, оттопыренными ушками и щечками будто у хомяка.

– Говорят, ты приехал из Бержерака, – продолжала светскую беседу Эмили, словно не слышала Батиста.

– Ага, – снова выдавил Лисандр с несчастным видом.

– Он идиот. Убедилась? – настаивал Батист, передернув плечами. – Спорим, он и языка нашего не знает!

– А на каком языке говорят в Бержераке, тупица? – засмеялась Лаванда.

– Надо же, наша крошка умнее всех! Надеешься, хотя бы чужак обратит на тебя внимание? А почему он вообще здесь оказался?

Батист повернулся к соседу Флориану, который посмеивался, уткнувшись в тарелку.

– Лично я думаю, что семья постаралась от него избавиться. А ты как думаешь?

– Похоже на то, – пробормотал Флориан, едва приоткрывая ротик сердечком.

– Правда? Принц привез нам жалкие отбросы.

– Ну-у, – промычал Флориан, покраснев до корней очень светлых волос.

С первого школьного дня Флориан чувствовал, что Батист способен раздавить его, как клопа, и решил стать его тенью, его эхом. С тех пор он ни разу не высказал вслух, что думает на самом деле. Зато без тревог засыпал по ночам.

– Мы так и не знаем, как тебя зовут, – с милой улыбкой продолжала Лаванда, подвигая Лисандру корзинку с хлебом, изрядно опустошенную Батистом.

Сама она не представилась, потому что цветочное имя зачастую вызывало смех. Ее так назвала мама, у отца фантазия отсутствовала напрочь.

– Лисандр, – с трудом выговорил мальчик.

– Лисандр и Лаванда! Просто созданы друг для друга! Сейчас мы их поженим, – издевался Батист.

Лаванда вспыхнула. Довольный обидчик потирал руки.

– Уймись, Батист! – сердито одернула его девочка.

Шестое чувство Манфреда тут же сработало, он услышал дочь с другого конца залы и знаком приказал вести себя потише.

– Сейчас папочка отправит полевой цветочек спать.

– Лучше уж спать, чем слушать глупости.

– Вот и топай! Лично я уходить не собираюсь. Так ведь, Флориан? Мы остаемся, Лаванда-дуранда!

Любимая дразнилка Батиста. Он потянул на себя скатерть и наклонился к Лисандру:

– Отец Флориана – придворный архитектор, господин фон Вольфсвинкель!

Батист при любом удобном случае произносил трудную фамилию, гордясь тем, что вхож в семью придворных.

– И что из того? – удивилась Эмили.

– А то, что сын придворного архитектора выше дочери слуги во дворце и тем более дочки конюха.

Флориан фон Вольфсвинкель по привычке усмехнулся. Лаванда сложила салфетку и отодвинула стул. Стоя она оказалась еще меньше ростом.

– А ты, Батист, чей сынок, скажи-ка! Может быть, принца?

Батист, сын мясника, хотел что-то придумать, но не успел: Лаванда уже покинула залу, провожаемая отцовским суровым взглядом. Эмили занялась жарким, отрезая и отправляя в рот крошечные кусочки, как настоящая дама, какой она мечтала стать. Больше уже никто не обращал внимания на Лисандра.

Взрослый стол немногим отличался от детского. Только для Сидры и Жакара места были приготовлены заранее, они оба были левшами, им накрывали особо. Гости рассаживались как придется, в том порядке, в котором подходили к столу. Принц Тибо сел напротив брата, а место рядом занял для Эмы. Стоило Эме сесть, как Стикс оскалился и зарычал.

– Хороший пес, – похвалил Жакар. – Сидеть! – И потрепал его по холке. – Незнакомая раса, принцесса, нам всем придется к вам привыкать.

Принц Тибо приготовился ответить, но тут перед ним поставили любимое блюдо – раковый паштет в желе с лимоном. Он умирал от голода, однако за вилку не взялся.

– Позовите дегустатора.

Принц говорил громко, его все услышали.

Жакар недовольно засопел.

– Новый каприз?

– Нет, заурядная предосторожность, которая спасет нам жизнь. Отравления теперь в моде.

У всех заледенела кровь в жилах от замечания Тибо, только адмирал весело рассмеялся.

– Глупости, – фыркнул Жакар. – Кто, спрашивается, пойдет к тебе в дегустаторы?

Герцог Овсянский поднял руку, он был готов на любые жертвы. Но Тибо уже сделал выбор:

– Стикс.

– Что-что?

– Стикс. Мне кажется, так зовут твою собаку. Он же не откажется от кусочка ракового паштета с желе. И потом…

– Что потом?

– Это все же собака, не человек…

На лбу Жакара выступили капли пота. Он молчал. Заговорила королева Сидра. Впервые за праздничный вечер. Тибо убедился: королева не изменилась. Осталась точно такой же, какой впервые появилась при дворе: неподвижное, похожее на восковую маску лицо, такое же молодое, как у сына, непроницаемый взгляд. Она произнесла одно-единственное слово скрипучим голосом:

– Жакар.

Жакар сейчас же схватил паштет Тибо, положил кусок на первую попавшуюся пустую тарелку и поставил перед собакой. Стикс мигом проглотил паштет, вылизал тарелку и поставил лапы на стол, прося добавки.

– Доволен?

– Да, – ответил Тибо и принялся уничтожать любимое лакомство.

Стикс поскуливал перед каждым новым блюдом, непременно желая его попробовать. Гости сидели молча, напряжение августейших братьев заморозило разговор. Эма чувствовала, что за ней наблюдает весь стол. Иногда ей задавали вежливый вопрос, и она учтиво отвечала, гадая про себя, кого из присутствующих красавиц зовут Изабелла.

Сидра не сводила с Эмы неподвижных змеиных глаз. Когда Эма тоже отваживалась взглянуть на нее, дрожь пробегала по телу от макушки до пяток.

Когда гостям в очередной раз налили вино, седая дама в нефритовом ожерелье подняла бокал за здоровье принцессы. На тост откликнулись без большой охоты. Придворные едва омочили губы, зато моряки с удовольствием выпили до дна. Они не забыли юнгу, который драил палубу, тянул канаты, лечил ушибы, спал под открытым небом и ел что придется.

«Пойди найди другую такую принцессу! – рассуждали они. – Пусть она за Тибошей присмотрит, чтобы не слишком отрывался от земли».

27

Удобная постель. Лучшей принц Тибо и пожелать не мог. Гора валиков, подушек, подушечек, стеганое одеяло с вышивкой, ночники на серебряных цепочках, рядом тихое дыхание Эмы. Но Тибо не слышал поскрипывания обшивки, хлопанья парусов, воя ветра, что гонит тучи, и потому не мог заснуть. Он думал о Жакаре, о родных бедного Щепки, о выборе, вставшем перед Лебелем, о Лемуане, заключенном в темницу. Интересно, получил ли мировой судья сведения о подкупах и взятках и не берет ли взяток он сам?

Мысли цеплялись одна за другую, он увязал в них, как муха в патоке. Вновь и вновь Тибо мысленно возвращался к Гиблой бухте. И вдруг, как это случается во время бессонницы, в ушах отчетливо прозвучала фраза Клемана: «Порой зло порождает добро». Тибо подумал: нападение морского чудовища помогло им не разбиться об острые камни. Гибель Щепки спасла от него. А пробоины в корпусе «Изабеллы» могут стать доказательством того, что они вовремя коснулись земли Краеугольного Камня. Чудовище, гибель юнги, мель – цепь несчастий. Но, если хорошенько подумать, у каждой беды своя положительная сторона.

А Жакар? У него есть положительные стороны? И если есть, то какие?

Тибо захотелось на свежий воздух, и он вышел в сад. Цветы пугливо сомкнули лепестки. Синеватый свет аккуратно очертил тени сорняков. Чуть дальше, возле ограды, стрекотали кузнечики. Где-то вдали ухала сова. Принц поднял голову. Все звезды на месте. Небеса такие же, как всегда, и с земли похожи на море.

– Не спится? – спросила Эма, когда он вернулся и лег.

– Да, никак не могу заснуть.

– Это от усталости.

– Надо было танцевать с тобой и ни с кем не разговаривать. Тогда бы я расслабился.

Тибо оперся на локоть: болтать с Эмой куда приятнее, чем вязнуть в бесконечных заботах.

– Как Филипп? Хорошо танцует?

– Технически безупречно. – Эма зевнула. – С тобой танцевать гораздо лучше.

– Не может быть!

– К тому же он болтал не закрывая рта, а мне неприятен его голос.

– Баритон. Он им гордится. О чем же он болтал?

– Да так, ни о чем.

Эма потянулась, снова свернулась калачиком и собралась задремать, но Тибо все мешал ей.

– Его сестра Элизабет такая милая. Они близнецы, но совершенно разные по характеру. Наверное, во чреве матери поворачивались спиной друг к другу. Они моя единственная родня.

– И тоже претендуют на трон?

– Нет. Они со стороны моей матери. И при дворе остались добровольно. Элизабет, книжная душа, занимается библиотекой. А Филипп здесь из тщеславия.

– Он и танцует для того, чтобы все им любовались. Он танцует сам с собой, а вот ты танцуешь со мной.

– Я только с тобой и танцую.

Принц Тибо крепко обнял Эму. Он знал: он единственный, кто может к ней прикасаться, не вызывая желания убежать на другой конец света. Как бы ему хотелось, чтобы не было в ее жизни тех бед, какие она пережила… Но ведь именно беды привели ее на «Изабеллу», к нему… Снова зло послужило добру.

– Так о чем с тобой говорил Филипп?

– Давай спать, Тибо.

– Только после того, как ты мне расскажешь.

– Хорошо, если ты настаиваешь. Он рассказал мне об Изабелле.

– Изабелле? С чего вдруг?

– Сказал, что ты перед ней преклоняешься. Она гений чистой красоты, к тому же королевской крови.

Принц расхохотался и никак не мог остановиться.

– Что я сказала смешного?

Тибо, покатываясь со смеху, завернулся в простыню. Обиженная Эма притянула его к себе.

– Гений чистой красоты, иначе не скажешь. – Слезы текли у него по щекам. – Ты ревнуешь?

Эма промолчала. Было темно, но Тибо прекрасно представлял себе, какое у нее отчужденное лицо.

– Эма… Ты видела Изабеллу, это она пила за твое здоровье. Изабелла – моя двоюродная бабушка. Когда я был маленьким, она кормила меня сластями, и я ее, конечно, боготворил и боготворю до сих пор. Альберик назвал шхуну в ее честь, потому что до нее дошла очередь. До этого флот перебрал всех остальных тетушек.

Эма молчала по-прежнему.

– Филипп решил подшутить над тобой, дурак. Ничего, я сведу с ним счеты, тоже его разыграю.

Тибо ласково тронул Эму за плечо, но она обиженно отвернулась.

– Послушай, как только смогу, отремонтирую башню Дордонь. Она стоит на островке посреди большого острова. Мы отправимся туда в свадебное путешествие.

По-прежнему нет ответа. Мерзавец Филипп, проклятый бал. Неужели суша разлучит его с женщиной его жизни?

– Эма?!

– Прощу, если оставишь меня в покое…

– Спи на здоровье.

Тибо больше не окликал Эму, но сам ворочался еще долго – по-прежнему мешали заботы.

На следующее утро Мадлен разбудила их очень рано превкусным завтраком. Тибо, разодетый в праздничный костюм – другого впору пока что не было, – выпил целый кофейник, глядя в немытое окно. Он обожал кофе, но в море от него отвык. Напиток подействовал возбуждающе, принц торопливо перебирал основные дела, намеченные на предстоящий день. Первое: поставить на место Анри Мишо. Второе: побывать на могиле отца. Третье: вернуть себе корону.

– Куда он подевался, черт бы его побрал?!

– Кто? Мишо? Но сейчас еще нет девяти, – сказала Эма.

– Знаю! Однако…

– Успокойся, Тибо! У тебя даже кисточки на камзоле нервно топорщатся.

– Вижу!

С первым ударом колокола, что звонил на самой высокой башне, Овид просунул орлиный нос в будуар.

– К вам господин советник, ваше высочество.

Вошел Мишо, с большими пухлыми щеками, мускулистыми руками, мукой под ногтями. Его взгляд устремился сразу к столу, накрытому к завтраку.

– Кофе больше нет, – вместо приветствия заявил Тибо. – И, не дав гостю рта открыть, продолжал: – Вы написали подлое письмо, Анри Мишо. И публично принесете извинения.

– Я не писал никаких писем, ваше высочество, – запротестовал Мишо, отступая на шаг.

Тибо протянул ему скомканный лист бумаги. Пекарь принялся расшифровывать каракули. Такого ужаса он и представить себе не мог. Вот что он прочел:

«Обожаемый принц Тибо

пишу Вам не для того, чтобы обсудить утреннее голосование, поскольку Вы уже поняли, к чему привело Ваше длительное отсутствие: в глазах Совета Вы никто.

Вы не могли не заметить моих колебаний – я не сразу решил, к кому примкнуть. Из личной симпатии я отдал бы предпочтение Вам, а не Вашему брату. Но доверить судьбу королевства столь опрометчивому принцу? Нет, этого я допустить не могу. Скажу без околичностей: дело в Вашей супруге. Ваш брак – пятно на репутации королевского дома. Она слишком отличается от жителей Краеугольного Камня. Народ не примет ее. Ее станут унижать, она всегда будет в опасности, а также и Вы, если с ней не расстанетесь.

У Вас на руках единственный козырь, принц: расторжение неравного брака. Ради блага народа откажитесь от экзотической любовной интрижки. Будьте дальновидным, подумайте о будущих поколениях: представьте себе темнокожих королей, плохо переносящих северный климат, чуждых нашей культуре. Монархов, непохожих на своих подданных. Это ли не основание для возмущения в королевстве? Это ли не повод для насмешек? Перед Вами выбор: корона или жена.

Даю Вам совет от чистого сердца. Во имя преданности Вашему отцу, королю Альберику, которому всегда служил верой и правдой. Во имя любви к Краеугольному Камню. Расторгните Ваш брак! Взамен Вы получите мой голос и, думаю, еще один или два из тех, на кого я могу повлиять.

Всегда Вам преданный,

Анри Мишо».

Белый, как лучшая пшеничная мука, пекарь пролепетал:

– Я этого не писал и никогда ничего подобного не думал.

– Однако вы подписали лист чистой бумаги и дали возможность кому-то другому написать за вас письмо.

– Так оно и было, ваше высочество. Да, я поставил подпись на совершенно чистом листе.

Тибо воздел руки к небу.

– Зачем, Мишо? Почему?!

– Мне пригрозили, ваше высочество, пригрозили. Если бы угроза касалась меня, я бы не поддался. Но угрожали украсть Флору, мою внучку, ей всего десять лет…

Мишо уронил письмо на пол.

– Я получил анонимное послание сразу после смерти короля Альберика. В нем указывали адрес, где Флора живет, место работы ее родителей, расписание уроков в школе и занятий музыкой. Обещали, что с ее головы волоска не упадет, если я подпишу чистый лист бумаги и вложу его в месячный отчет о доходах провинции Френель. «В случае отказа готовься к самому худшему».

Мишо понимал, что его согласие чревато ужасными последствиями: признанием в преступлении, незаконным решением, нежелательным назначением или отставкой, а главное, возможностью всегда им манипулировать. Но он представить себе не мог, что его выставят расистом. Подписал он эту бумагу точно так же, как голосовал, – дрожащей правой рукой, подпертой левой.

Тибо недоверчиво качал головой, а Мишо продолжал оправдываться:

– Когда появляются дети, а потом внуки, на человека трудно положиться, ваше высочество. Ему больше нельзя доверять. Надеюсь, однажды вы сами поймете это, принц. Никакие принципы не пересилят желания их уберечь. Вчера я голосовал за вашего брата, потому что… боялся. Иными словами, я голосовал не против вас. Я голосовал за Флору.

Тибо почесал подбородок.

– С некоторым усилием я бы мог вас понять, господин Мишо, но у меня нет доказательств, что эта грязь исходит от кого-то другого.

Тибо заметил, что Эма читает письмо, подобрав его с пола.

– Чернила одни и те же в тексте письма и в подписи, – объявила она спокойно.

– Все пользуются черными чернилами, госпожа, – ответил Мишо, опустив глаза. Он не решался смотреть на Эму.

Эма пристально рассматривала письмо, чуть ли не водила по строчкам носом. Другая бы на ее месте расплакалась, но Эма читала обидные слова, будто счет из бакалейной лавки.

– Знаете, господин Мишо, я вам верю. Вы действительно поставили только подпись. Смотри, Тибо, закорючки вот здесь и здесь типичные для левши. Господин Мишо не левша, он протянул правую руку, когда брал у тебя письмо.

На этот раз пекарь смотрел Эме прямо в глаза. Может, кожа у нее и темная, зато ум светлый.

– Все мы знаем левшу, который заинтересован в распространении клеветы, лишь бы я не претендовал на корону, – кивнул Тибо. – Ему отлично известно, что от тебя, Эма, я не откажусь никогда. Однако, признаюсь честно, почерка я не узнаю.

– Ваше высочество, по моему скромному мнению, он подделывает почерки, – заявил Мишо. – После смерти короля Альберика Совет получил очень странные бумаги. Кажется, ваш брат способен менять почерки как рубашки. К тому же у него не было времени искать другого кляузника: письмо написано сразу после вашего прибытия. Насколько я понимаю, ваш брат – один из немногих, кто видел вашу супругу вчера утром.

– Согласен, но и стиль не его. Мне трудно себе представить, как Жакар «советует от чистого сердца» и «служит верой и правдой».

– Он изменился, ваше высочество. Ему помогают. У него дельные, хитроумные помощники. Вы без труда докажете, что советники брали взятки, но не докажете, что их давал Жакар. Все делается хитро и тонко.

– Возможно, это почерк хитроумного помощника, – предположил Тибо.

– Вряд ли, ваше высочество. Неужели он тоже левша? Очевидно одно: помощник хочет оставаться в тени. Он не станет писать сам, лучше продиктует принцу. – Советник кашлянул, прочищая горло. – Ваше высочество! По поводу голосования сегодня в полдень будьте уверены: мой голос за вас. Я все хорошо обдумал. Вы на троне – лучшая защита для моей семьи.

– Вы могли бы все обдумать вчера, господин Мишо, и не тратить драгоценное время.

– Сегодня я поступлю правильно, ваше высочество, это уж точно.

– Нет, господин Мишо, слишком поздно. Сегодня вы вообще не будете голосовать.

– Вы… Вы меня исключите, ваше высочество?

– Нет, я убедился, что сердиться на вас не стоит. Пока что не могу сказать вам больше. Лишь одно: до свидания, господин Мишо.

– В таком случае, ваше высочество… До свидания. До скорого свидания.

Советник ушел в расстроенных чувствах.

– Как поступим с этой гадостью? – спросила Эма, держа письмо кончиками пальцев.

– Сожжем. Прошу. Это твое право.

Эма поднесла листок к ночнику. Тибо смотрел, как бумага темнеет и сворачивается. Огонь уничтожал отвратительные слова одно за другим, черный пепел летал вокруг Эмы. Она вспомнила о ночных бабочках, потом о птицах, вестниках беды.

– Мне стыдно, Эма. Прости.

– Напротив, письмо полезное. Оскорбления ничуть меня не задели, зато стало ясно, что Клеман прав. Удар попал в цель. – Эма положила руку на грудь Тибо, туда, где билось сердце. – Вот сюда.

– Клеман всегда прав, – вздохнул Тибо, удерживая ее руку.

Принц чувствовал себя подавленным, а день обещал быть долгим и трудным. Предстояло сражение за корону, и хотелось, чтобы отец был рядом. Вот здесь, сейчас. Тибо сомневался, что почувствует его присутствие на кладбище. Скорее, где-нибудь еще. Возможно, там, где они виделись в последний раз…

– Я ненадолго отлучусь, Эма. Если тебе что-то понадобится, зови Мадлен.

Тибо не пришлось далеко идти. Несколько шагов по синему ковру, тяжелая дверь в другом крыле замка. Но сначала на свежий воздух, и принц вновь спустился в сад. Лужайки напитались влагой, как губка, каждый шаг оставлял след-лужицу. Овид следовал за принцем по пятам, лужицы становились глубже. Так они оказались под окнами детской Тибо. Принц машинально поднял глаза. И заметил, что виноград, оплетавший стену, шевелится. Лисандр собрался бежать.

– Обопрись левой ногой, Лисандр. Затем направо по выступу на стене. Теперь прыгай. Прыгай, тебе говорят. Внизу мох, не разобьешься.

Лисандр плюхнулся в мох и поднялся, потирая бока. Совершенно зря, между прочим, он ничуть не ушибся. Голос Феликса произнес громко и отчетливо:

– Мелкий бездельник!

Огромный Феликс заслонил собою окно.

– Весь испачкался, безобразник!

– Феликс! – крикнул снизу Тибо. – Раз он спустился, я беру его с собой.

Лисандра не надо было упрашивать, ему вовсе не хотелось лезть обратно к своему новоиспеченному камердинеру. Он даже не спросил, куда они идут, просто последовал за Тибо сначала через лужайку, затем под навес. Они снова оказались в коридоре, перед дверью в королевские покои с украшением в виде сложенных крыльев. На двери алел свежий крест. Вестник смерти.

В покоях Альберика было сумрачно, холодно и тихо. Шторы были задернуты, в камине серый пепел. Он красноречивее напоминал о смерти, чем алый крест. Тибо оперся руками о громадный письменный стол из дуба, потом опустился в кресло на львиных лапах. За этим столом король Альберик подписывал торговые договоры, разбирал тяжбы между провинциями, отстаивал без устали мирную жизнь своего королевства. Отсутствие отца в кабинете непереносимо. Но еще тяжелее воспоминания, нахлынувшие на Тибо и заполнившие кабинет.

Альберик курил трубку в теплом углу у камина. Желая развеяться, взял наугад с полки книгу, потом оставил ее, чтобы никогда уже к ней не вернуться. Сморщил лоб, пытливо вглядываясь в план будущего акведука. Грыз печенье и сыпал на ковер крошки, приводя в отчаяние Манфреда. Извинился, что не проводит Тибо в порту. В день отплытия отец взял с Тибо обещание раз в неделю играть с адмиралом в шахматы. И сказал ему «до свидания», не сомневаясь, что свидание состоится.

С тяжелым сердцем встал Тибо из-за стола, подошел к окну и раздвинул тяжелые шторы. В кабинет заглянул хмурый день и прогнал воспоминания, но просторная темно-красная комната показалась Тибо еще пустыннее, а вид за окном утонул в тумане. Тибо перешел в спальню. Заправленная постель, несмятые подушки, ни следа агонии. От одежды в шкафу знакомо пахнуло табаком и чернилами. Тибо поднял сапоги и бережно поставил на полку. Разгладил воротник плаща. Стал с интересом рассматривать трубки и табакерки в витрине. Сделанные из драгоценных пород дерева, любовно украшенные, они прибыли сюда со всех концов света. Среди них лежала любимая трубка Альберика, из скромного вереска, с обкусанным чубуком. Король выбрал ее, потому что чашечку с выемками удобно набивать табаком, а изогнутый чубук позволял увидеть, насколько прогорела трубка, не вынимая ее изо рта. Теперь она стала холодной, как письменный стол, как сам Альберик. Тибо тихо положил трубку в карман и вышел из спальни.

Он удивился, увидев, что Лисандр лежит под письменным столом.

– Что это ты там делаешь?

Лисандр стукнулся головой о стол.

– Ой-ой!

– И все-таки…

– Я заметил что-то блестящее, ваше высочество. Драгоценное оружие… Кинжал…

Тибо, как Лисандр, полез под стол и вытащил спрятанный за дубовой панелью королевский кинжал. Да, это он. С кровавыми рубинами, темно-красными, как обивка кабинета, как крест на двери. Петру, первому королю Краеугольного Камня, подарил его брат накануне изгнания, и с тех пор кинжал переходил от короля к королю по наследству. Тибо лежал на спине и гладил острое лезвие, он считал кинжал символом власти, украшением. И вдруг порезал палец.

Ни Тибо, ни другие никогда не узнают, почему королевский кинжал оказался под письменным столом. Не узнают, на какой отчаянный поступок решился король, когда почувствовал, что прощается с жизнью, и, полный тревоги, захотел оставить королевство Тибо.

Неужели он собирался убить Жакара? Собственного сына…

В ужасе Альберик собрал последние силы и спрятал кинжал подальше. Придворным понадобится время, чтобы его найти, а сам он слишком слаб, чтобы еще раз до него добраться. В теле не стало мощи, необходимой королю. Альберик готовился умереть, как все смертные. Дальнейшее случится без него. Пряча кинжал за дубовую панель, король совершил последний подвиг – добровольно расстался с властью.

Тибо и Лисандр вышли в сад под проливной дождь. Тибо сунул пораненный палец в рот, останавливая кровь. Вытер лицо мокрым рукавом. Лисандр промок не меньше.

– Вот уж кто тебе сейчас обрадуется, так это Феликс, – заметил Лисандру продрогший до костей Овид.

– Помолчи, – оборвал его принц. – Лисандр, поможешь мне? Да? Найди капитана Лебеля и попроси составить список всех иностранных судов, которые стояли здесь в порту в последние семь недель.

– Почему именно семь?

– Потому что ровно семь недель назад «Изабелла» вошла в порт первой северной страны. Хочу узнать, кто сообщил моему брату о нашем возвращении. Больше никому не говори о своем поручении, Лисандр, и спасибо тебе большое.

Тибо хлопнул мальчика по плечу, и Лисандр полетел через лужайку, даже не оставляя следов-луж. Тибо проследил за ним взглядом и обернулся к Овиду:

– А ты, баталёр, следуй за мной.

– Я только этим и занимаюсь, ваше высочество. И куда мы теперь?

– На кладбище.

На кладбище! Овид всегда говорил, что войдет туда только вперед ногами, лежа между четырех досок. Помогите! Овид не хотел навещать мертвецов! Тем более недавно скончавшегося. Баталёр едва поспевал за Тибо, они миновали сначала альпинарий, потом розарий, потом рощу с ланями – и вот он, садик при часовне. Овид про себя ругался на все лады, стараясь придать себе мужества, но дорого бы дал, чтобы из охранника превратиться в кого-нибудь другого. Когда они подошли к решетчатой калитке в каменной ограде, он едва сдержался, чтобы не вцепиться в рукав принца.

В Краеугольном Камне покойников хоронили в том порядке, в каком они умирали, вне зависимости от того, кем они были при жизни. Отличали их только эпитафии (герцог Овсянский давно ломал голову, сочиняя свою). Могила Альберика оказалась рядом с могилой ткачихи. Тибо узнал ее издалека благодаря свежей земле и еще не увядшим цветам.

«Здесь лежит Альберик из Краеуголного Камня, верный супруг, любящий отец, справедливый и благородный правитель».

Тибо захлестнула волна щемящей грусти и горячей благодарности. Отяжелевшая от воды одежда давила на плечи, словно целое королевство. Он долго стоял и молча смотрел на могилу. Потом опустился на колени и закопал в ногах отца его любимую трубку. И тут же, словно в знак признательности, букет цветов сам собой придвинулся к Тибо. Тибо хотел его взять, не сомневаясь, что он послан Альбериком. Овид тоже так подумал – и напугался до дрожи. Однако букет не дался Тибо в руки, ветер понес его дальше, к другим могилам.

Тибо поднялся – руки грязные, коленки в земле.

– Все там будем, баталёр, – сказал он мрачно.

Это оказалось последней каплей для баталёра, тот помчался со всех ног к калитке, а Тибо поспешил за ним, как преданный слуга.

28

Колокол на Большой башне прозвонил полдень, взметнув в небо облако белых голубей, а в зале Совета за стол сели два принца и семь советников. Тибо пришел в жилете и рубашке, единственном, что у него осталось сухого. По крайней мере, на этот раз он был обут.

Тибо спокойно рассматривал портреты прежних монархов, Жакар гневался, раздувая ноздри, советники смотрели на дверь, которая не спешила впустить опоздавших. Стеклянная дверь символизировала прозрачность ведения административных дел в королевстве. Темная неотчетливая фигура показалась за ней. Послышался сухой стук.

– Кто смеет беспокоить Совет? – гневно вопросил Жакар.

– Заседание еще не началось, – спокойно возразил Тибо и пошел открывать дверь. – А-а, господин мировой судья!

– Простите за непрошеное вторжение, принц, – шепотом извинился судья.

Расставил руки, расправил мантию. Судья с большими круглыми глазами и пучками волос, торчащими из ушей, походил на филина. В руках он держал свиток, перевязанный черной лентой в знак того, что внутри содержится государственная тайна. Вытянув шею, судья с порога оглядывал залу Совета, ища глазами знаменитую коллекцию портретов, так как и сам был художником-любителем. Вернее, дилетантом.

– Входите же, входите, – пригласил его Тибо. – Какому доброму гению мы обязаны вашим визитом?

Судья вошел. Портреты так заворожили его, что поначалу он не мог вспомнить, зачем пришел.

– Что вам надо? – бесцеремонно спросил Жакар.

– Вынужден объявить о возникшем препятствии. Заседание придется отложить.

Жакар вскочил, опрокинув стул.

У Морвана екнуло сердце.

– Вы мешаете принятию решений государственной важности! – завопил Жакар.

Круглые глаза судьи округлились еще больше: никто и никогда не разговаривал с ним таким тоном.

– Попросим господина судью развязать черную ленту, – предложил Тибо.

Пока все шло так, как он планировал. Судья угрожающе потряс свитком.

– Позвольте, принц, ознакомить вас с содержанием рескрипта. Два советника только что арестованы в собственных домах. Им предъявлено обвинение в систематическом получении взяток – я подчеркиваю – на основании большого количества документов, подтверждающих вину. Они не смогут быть членами Совета до тех пор, пока не будет доказана их невиновность. Решение вынесено согласно существующему законодательству.

Все знали, что судья – человек справедливый и ответственный. Никогда никто не обжаловал ни единого из его приговоров. Однако Жакар посмел ему возражать:

– В отношении советников последнее слово за государем.

– Действительно, у государя есть право наложить вето. Но, насколько мне известно, у нас пока еще нет государя, ваше высочество.

– Сегодня Совет собрался, чтобы избрать государя. Верните советников, и у нас появится король.

– Мной задержаны всего два советника, принц. В Совете достаточный кворум, чтобы… – Отвечая, судья быстро обошел стол, остановился, помолчал, потом спросил: – Где же восьмой советник?

Жакар не ответил, Тибо поневоле взял слово:

– Господин Лоран Лемуан исключен из Совета, господин судья. Он содержится под стражей.

– Но… по какой причине? Когда? Как это случилось, ваше высочество? Мне никто ничего не сообщил.

– Я сам узнал об этом слишком поздно, – пожаловался Тибо.

– Вот как? Но… В таком случае вам не хватает троих членов Совета, стало быть… Нет ни Совета, ни государя.

– Да. Непредвиденная ситуация.

На лбу Жакара выступил пот. На виске набухла жила, глаз задергался.

– Ничего не поделаешь, – спокойно продолжал Тибо. – Совет распущен.

Не медля ни секунды, принц объявил:

– Вы свободны, господа. Извольте покинуть зал заседаний.

Старцам понадобилось время, чтобы понять, что произошло. Затем они медленно поднялись со своих мест. Морван едва дышал. Кретон тоже. Мишо плакал. Остальные стояли понурившись.

– Господин судья, не желаете ли осмотреть коллекцию портретов, пользуясь случаем? – предложил Тибо.

Судья вытащил из складок мантии лупу, чтобы изучить мельчайшие детали. Он останавливался перед каждым из государей, которые год за годом созидали на обдуваемом ветрами каменистом острове процветающее мирное королевство. Как только последний советник переступил порог, он с сожалением последовал за ними и осторожно прикрыл за собой стеклянную дверь. Принцы остались одни. Жакар в ярости закричал:

– И что теперь?! Что теперь будет, Тибо?! Ты что, с ума сошел? Ты сумасшедший? Бросаешь королевство, возвращаешься, когда вздумается, разрушаешь все на своем пути! Абсолютно все! У нас больше нет Совета!

– Но я вовсе не виноват в том, что Совет распущен. Именно ты, Жакар, давал советникам взятки, и заточил Лемуана в тюрьму тоже ты.

– А доказательства? Где доказательства? У тебя их нет! И тебе они не нужны! Признайся, Тибо, ты хочешь править один! Вот в чем дело! Безо всякого Совета. Ты деспот! Диктатор! Негодяй!

Тибо подошел к окну. Он по опыту знал, как полезно человеку выпустить пар. Жакар накричится, без сил рухнет на первый попавшийся стул и примется гладить пса. Действительно, истерика вскоре прекратилась, крик у него за спиной стих. Тибо обернулся и увидел картину, какую нарисовал в воображении: выдохшийся Жакар сидел на стуле Кретона и чесал слюнявого пса, который прижался к его ноге.

– Вот и хорошо. Надеюсь, теперь и я могу высказаться? Так вот: мы остались без Совета и без короля для того, чтобы созвать новый Совет. Главное, у нас есть народ – пусть голосует он.

– Народ? Ты точно спятил! Не народу избирать короля! Мнение простолюдинов никому не интересно! Король правит, народ повинуется.

Тибо сел под портретом Альберика. На этом удивительном портрете король казался живым.

– Только не в Королевстве Краеугольного Камня, Жакар. У нас власть короля законна только в том случае, если народ им доволен.

– Законный король! Довольный народ! Изучи получше историю, Тибо! Народ всегда служил королям.

– Жакар! В Краеугольном Камне король всегда служил народу, а не наоборот. Если он не деспот, не диктатор, не негодяй.

Жакар принялся с жаром возражать. Тибо под портретом благородного Альберика терпеливо ждал, пока он снова выдохнется. И вот в зале воцарилась гнетущая тишина. Жакар, не в силах выдержать взгляд брата, отвел глаза – и встретил еще более красноречивый взгляд отца.

– Ты боишься, – заключил Тибо.

Жакар молчал.

– Боишься, – повторил принц.

Жакар продолжал безмолвствовать.

– Будь честен с самим собой: по доброй воле никто не станет за тебя голосовать.

Заметим в скобках: если Жакару и удалось купить поддержку, подлые подкупы не принесли ему уважения.

– Мне известно, что судно из Ламота бросило якорь в Овечьей бухте через три недели после моего пребывания у них, – продолжал Тибо. – Твой друг Август Максимилиан сообщил тебе, что я пустился в обратный путь. Будешь отрицать? Ты все рассчитал. Смерть отца до моего возвращения была тебе на руку. Я никак не мог вернуться раньше и получить корону. Ты отлично подготовился. Я не мог приплыть вовремя. Но взгляни: я приплыл.

Тибо выдержал долгую паузу.

– Я здесь – и знаю, что король Альберик умер не своей смертью.

Жакар побелел как полотно.

– Что ты несешь? Ты рехнулся! Альберик умер от несварения желудка. Спроси докторов! Фуфилье, Плутиш не отходили от его постели всю ночь, следили за пульсом, собирали желчь, при свете свечи изучали мочу. Заподозри они что-нибудь, они бы сказали! Кто-нибудь да сказал бы! Об этом не было речи.

– А что они могли сказать? Они понимали, что ты станешь королем, и смирились с обстоятельствами.

– Ты бредишь, Тибо. Отравление, заговор, террор. Ты побывал в опасных странах и теперь предаешься болезненным фантазиям. Кто наговорил тебе немыслимых глупостей? Герцог Овсянский?

Чем больше возмущался Жакар, тем спокойнее становился Тибо.

– Жакар, рассуди и представь, что тебя ждет. Первый вариант: я вступаю на престол, ты попадаешь под суд, я наказываю твоих сообщников и приговариваю тебя к году работ на ферме. Второй вариант: мы обращаемся к народу. Выбирают меня, в этом нет сомнений. Я привлекаю тебя к суду за подкупы, узурпацию власти и цареубийство. А еще за подлог, поскольку ты написал письмо от имени Мишо.

– Какое еще письмо?

– Ты заставил Мишо подписать чистый лист бумаги, а потом использовал его подпись, чтобы от его имени оскорбить мою жену.

Жакар пожал плечами:

– Я не коллекционирую автографы. И уж тем более не нуждаюсь в подписи Мишо.

– Он утверждает обратное.

– Что стоит его слово против моего, слово пекаря против слова принца!

– Слово честного человека против слова мошенника.

Жакар поклонился с саркастической улыбкой.

– Где доказательства?

– Я найду их, можешь не сомневаться, – ответил Тибо. – Подкупы, узурпация власти, цареубийство, подлог – ты не мог не оставить следов. Я найду их, и ты будешь сидеть в тюрьме до скончания дней. Если только не откажешься от короны в ближайшие пять минут.

Ненависть, копившаяся долгие годы, исказила лицо Жакара. Вена на виске стала лиловой. Секунда – и брат уже не мог справиться с собой.

Внезапно Жакар соскочил со стула, набросился на Тибо с дикой яростью, прижал к стене, обеими руками сдавил горло. Тибо задыхался. Стикс острыми клыками впился ему в сапог. Тибо защищался инстинктивно: просунул между рук Жакара сжатые кулаки и с силой развел их, потом сделал то, что запрещал матросам, – резко ударил нападавшего головой в лицо.

Старый добрый прием – Жакар чуть не расплющился о дубовый стол, к которому отлетел. Стикса, что вцепился в левую ногу, Тибо пнул правой. Пес держал сапог мертвой хваткой. Тогда принц рванул его за ошейник, приподнял и швырнул на другой конец залы. Обернулся – до чего же вовремя! – и получил от брата удар в челюсть. Пошатнулся, но не упал, уцепившись за стену, не глядя наподдал ногой. Рассчитывал ударить в подбородок, но попал по носу. У Жакара ручьем хлынула кровь, он утерся рукавом, схватил стул и врезал Тибо по спине.

Стул разлетелся на части. Тибо медленно поднялся на ноги. Бока трещали, однако бой был не проигран: в левом сапоге был припрятан королевский кинжал. Это он уберег ногу принца от клыков Стикса. Теперь Тибо его вытащил. Жакар сразу узнал кинжал, который искал столько дней лихорадочно и безуспешно. На секунду Жакар опешил. И проиграл. В следующий миг его прижали к стене, перед глазами блеснуло лезвие. Жакар замер, не решаясь проглотить слюну.

Тибо смотрел не мигая. Хотел заглянуть брату в глаза. Понять, что у него на уме. Но Жакар глаза закрыл. В большой зале слышалось только тяжелое дыхание.

– Чего ты хочешь на самом деле? Скажи! – потребовал Тибо.

Из-за свернутой челюсти каждый звук давался ему с трудом.

Злобная усмешка искривила сочащиеся кровью губы Жакара. Стикс стоял с высунутым языком, прижавшись к ноге хозяина. На волосок от смерти Жакар все-таки погладил любимого пса по голове. Тибо подождал немного, ослабил хватку и указал кинжалом на стул. Жакар покорно сел.

– Ты отречешься, Жакар. Сегодня же. Во всеуслышание. Поднимешься на Большую башню и всем объявишь. А завтра с утра пораньше добро пожаловать на ферму! На пса наденешь намордник. Иначе индюшки умрут от разрыва сердца.

Жакар уже открыл рот, протестуя.

– Никаких «но я…». Год полевых работ. У тебя нет права мне возражать. Ты заслуживаешь худшего, и сам это знаешь. Чтобы я тебя больше не видел в зале Совета!

– Ясное дело, в ближайшее время ты меня здесь не увидишь. Но это не значит, что я сюда не вернусь.

Жакар откровенно грозил Тибо смертью, но Тибо не принял его угрозу всерьез.

– Уходи, – спокойно повторил Тибо и махнул рукой.

Жакар снова вытер кровь с лица рукавом, потом провел им по столу, оставляя кровавый след. Поднял обломок стула и запустил в окно. Стекло треснуло, но не вывалилось. Оно рассыпалось мелкими осколками у ног Тибо, когда Жакар вышел, громко хлопнув дверью.

Никогда, даже после самых ожесточенных споров, зал Совета не был так похож на поле боя: на столе и на стенах – кровь, на полу обломки стульев и осколки битого стекла. Но Тибо не оглядывал зал, он смотрел на видневшийся вдалеке порт. Там сновали грузчики с мешками и бочками. У входа в бухту рыбаки плыли мимо дремлющей на боку «Изабеллы».

Тибо почувствовал на себе внимательный взгляд, обернулся и встретился глазами с Альбериком. Бедный отец! Как он тяжко трудился, чтобы подданные были счастливы. Тибо подобрал осколок и крепко сжал в руке. Пусть останется отметина на память об этом дне.

29

Вскоре Тибо короновали без торжественных церемоний и славословий. Согласно обычаю, в тронном зале его ожидали свидетели. Тибо только что был принцем – но теперь стал королем. В колеблющемся свете факелов трон, сияющий драгоценными каменьями, казался пульсирующим сердцем, уязвимым и неутомимым.

Тибо вошел в зал. Булочница накинула ему на плечи горностаевую мантию, сапожник вручил скипетр. Вместе они представляли народ, что наделял короля властью. Мантия показалась Тибо жаркой, а скипетр тяжелым. Сколько королей держали его в руках до него? Сколько они издали законов, вынесли решений, преодолели трудностей?

Тибо вступил на ковер из розовых лепестков – сорок девушек трудились над ним всю ночь, – прошел вдоль залы и поднялся по ступеням к трону, сразу оказавшись выше всех собравшихся. Эма встала с ним рядом, в искрящейся диадеме, которая покидала сокровищницу только в день коронации.

По звуку колокольчика из толпы вышел Клеман де Френель. Ему выпала честь возложить корону на голову своему воспитаннику. Далеко в прошлом остался тот день, когда его назначили наставником маленького принца, который удирал со всех ног, если ему собирались стричь ногти, и считал: первое число означает «первое, что пришло на ум».

Клеман двигался медленно, зная, что каждый шаг отдаляет молодого короля от детства, от увлекательных странствий, от беззаботной юности. Он знал до Тибо двух монархов, мог судить об их трудах, заслугах и усталости. Знал, что ни днем ни ночью они не забывали о тайне, об изнанке благополучия королевства. Клеман не спеша приблизился к Манфреду, стоявшему прямо, по струнке. Тот держал обеими руками корону на подушке с бубенчиками.

Старый наставник принял из рук Манфреда корону, поднялся на три ступени к трону и опустился на одно колено. Одновременно он следил за выражением лица Тибо. Сосредоточенным. Отрешенным. Ни тени торжества, самодовольства. Клеман почувствовал гордость. Это он выковывал воплощение царственной скромности, как кузнец кует металл тяжким молотом. Клеман высоко поднял корону, досчитал до семи и опустил ее на голову Тибо.

Молодой король сначала почувствовал прохладу шелка, потом тяжесть благородного металла и гранатов. И вдруг ему показалось, что на него навалилась вся тяжесть земного шара. Миг прозрения и ужаса, горло перехватило, он не мог дышать. В следующее мгновение Тибо ощутил присутствие отца, короля Альберика, теплое, осязаемое, такое же настоящее, как горностаевая мантия.

– Тибо, его величество король Королевства Краеугольного Камня, – провозгласил Клеман.

– Да здравствует король! – закричали гости.

Тибо не слышал криков. Прямо сейчас он чувствовал, что меняется физически и духовно. Новые силы пробуждались в нем. Кровь королей Краеугольного Камня заструилась по жилам. Он больше не одинок, он больше не сам по себе. Тибо встал, взял под руку королеву и прошествовал к дверям. У бронзовых створок портной вернул ему королевский кинжал, с которым он теперь никогда не должен расставаться. Многие государи считали священный кинжал вычурным ножом для бумаг, но Тибо принял его как оружие. Единственное, какое ему отныне позволено носить.

На Большой башне радостно развевался флаг. Зазвонили колокола, разнося по острову весть о великом событии, о славном празднике, который продлится пять дней и пять ночей. Не веселился только король: его ждала тяжелая работа!

В первое утро царствования Тибо сел за большой дубовый стол и чуть не утонул в море свитков, папок и нескончаемых списков просителей. Со смерти отца никто не притрагивался к бумагам, деловая жизнь замерла: тяжбы, строительные работы, распределение дров, стенные росписи, концерты, работа местных властей в провинциях. Подданные привыкли, что скромный и участливый Альберик лично разрешает все проблемы и споры, так что по-прежнему ожидали помощи, и дела застопорились. У Тибо возникло страстное желание: начать с чистого листа, без прежних долгов, привычек и правил.

Манфред собственноручно стер с дверей королевских покоев алый крест и распорядился обновить по вкусу нового короля красный кабинет, красную спальню, красную ванную. От взгляда мажордома не укрылись кипы бумаг на столе государя и черные круги у него под глазами.

– Когда ваше величество отправляется в путешествие?

Тибо не сразу сообразил, о чем его спросил Манфред, он напрочь забыл о путешествиях.

– Какое, собственно? – И почесал подбородок. – Ах да!.. – Тибо указал на бумажные горы. – Путешествие подождет, Манфред.

– Думаю, ваше величество помнит о нашем веровании, о старинном обычае королевства.

– Освежите, пожалуйста, мою память, – насмешливо попросил Тибо, развернул послание вязальщиц Центральной провинции и тут же отправил его в корзину.

– Беды и несчастья будут преследовать государя, если он не повидается со своими подданными в ближайшие месяцы правления, – сурово изрек мажордом.

– Чему нас учит история? Верование подтвердилось? – осведомился Тибо, чуждый суевериям на суше и на море.

– М-м-м… трудно сказать, ваше величество. Ни один государь не нарушал традиции.

– Что ж, придется рискнуть. Никаких путешествий, никаких аудиенций. Точка. Исключение – капитан Лебель. Хочу видеть его немедленно. Спасибо, Манфред.

– Слушаю, ваше величество. – Манфред поклонился. Весь остаток дня он только и думал, что о бедах, которые посыплются на молодого короля.

Гийом Лебель пребывал в тяжком раздумье. Приглашение к королю вырвало его из лап сомнений. Пока одевался, понял: отказать – значит, не вытащить утопающего из пучины. На аудиенцию он явился в вишневом мундире с блестящими медными пуговицами в виде лисичек – красивые пуговицы разрешалось носить только придворным. На рукавах у Лебеля красовались звезды в знак того, что он капитан. Загорелый, коротко подстриженный, подтянутый – сразу видно: заправский моряк.

– Вы необыкновенно элегантны, капитан.

Гийом, равнодушный к красивой одежде, единственным достоинством нового мундира считал большие карманы. В один из них он уже положил перочинный нож, с которым не расставался, моток веревки на всякий случай и булку: вдруг проголодается.

– У меня на службе вам мундир не понадобится, работать будете засучив рукава. У вас это отлично получается, видел собственными глазами.

– Спасибо, сир. Но скажите, как вам удастся вычерпать это бескрайнее море? – Лебель указал на бумаги, наваленные на столе.

Тибо постучал указательным пальцем по крошечному свободному пятачку.

– Благодаря терпению и неимоверной скуке.

– Привыкнете к штурвалу, станет легче, ваше величество.

– Кроме штурвала нужны паруса.

– Вы имеете в виду Совет?

– Да, необходимо собрать Совет как можно быстрее.

Тибо знал, что отец потратил не один год, собирая свой. Принимал кандидатов от каждой провинции, узнавал их прошлое, беседовал с ними лично. Труд огромный, а сейчас, после стольких потрясений, и неподъемный. Где в краткий срок найти десять опытных дельных советников? Тибо удалось набрать надежную охрану среди моряков, но разве усадишь их за стол в зале Совета?

Гийом внимательно осматривал королевский кабинет, о котором много слышал, но где никогда прежде не был. Нарядный, просторный, стены обтянуты красным узорным шелком, резные шкафы и стулья из темного дуба, бархатные занавеси с прямыми, как колонны, складками до полу. Роспись на потолке изображала благодеяния добрых правителей.

– Что скажете о моей каюте, капитан? Мебель слишком громоздкая, не так ли? А благодеяния, мне кажется, вот-вот посыплются мне на голову.

– Иллюзия, сир, так сказать, художественный эффект.

– Не уверен. Завтра же прикажу вынести лишнее. Некоторые музейные экспонаты, боюсь, и в дверь не пролезут. Например, вот этот.

Тибо указал на приземистый комод с резными украшениями, изображающими пять провинций королевства. В Западной, богатой лесом, рубили деревья. В Приморской рыбачили. В Центральной собирали виноград. В провинции Френель делали козий сыр. На Северном плоскогорье дрожали от холода. Гиблый лес и Гиблая бухта вопиюще отсутствовали. Вообще-то Тибо знал: комод, даже если бы он пролезал в двери, нельзя сдвинуть с места, потому что в одном из ящиков с двойным дном хранился скипетр. Совсем недавно отец спокойно оставлял скипетр на столе, но Тибо не мог позволить себе такого.

– Согласен, ваше величество. Желательно сбросить балласт.

– Сбросить балласт! Эх, капитан! Хорошее было время!

– Хочется снова в море, сир? Я вас правильно понял? Наверное, на этот раз я разбередил вам душу за штурвалом большого корабля.

Тибо расхохотался, но намятые бока тут же дали о себе знать.

– Нет, капитан, наоборот, вы вразумили меня. Пора оставить жалобы и поблагодарить вас за то, что вы согласились мне помочь. Как там «Изабелла», ее отбуксировали из порта?

– Ее вывозят, ваше величество. Плыть она не может. Пришлось разрубить корабль на четыре части. Скоро закончат.

– Вам покажется странным, капитан, но я не могу всерьез приняться за государственные дела, пока мое судно еще в порту.

– Логично, ваше величество. Я позволил себе кое-что захватить для вас с «Изабеллы».

– Неужели там что-то осталось?

– Осталось, сир. Эту вещь никто не решился выбросить в воду. Прикажете принести?

Гийом вышел и вернулся с двумя слугами, которые тащили нечто тщательно упакованное. Тибо сдернул холстину и увидел свой любимый стул черного дерева с перламутровыми инкрустациями. Как же он обрадовался! Привычный стул – высокий, неудобный, жесткий – всегда помогал ему принимать решения. При виде него молодой король почувствовал, как свежий ветер треплет ему волосы.

– Капитан! Я был прав, сделав вас доверенным лицом!

Тибо тут же придвинул стул к письменному столу, и оказалось, что они прекрасно подходят друг другу. Обширное кресло на львиных лапах переместилось по другую сторону, в него Тибо усадил капитана.

– Знаете, сир, кресло-лев выглядит устрашающе, но оно очень удобное!

– Слишком, капитан. Пусть лев покоит моих гостей, а мне нельзя расслабляться. Вот вас не разнежишь, так что сидите в нем на здоровье. Кофе не желаете?

– Королевский кабинет, кресло, кофе… Даже я могу избаловаться.

– Хорошо, тогда мы расслабимся вместе и погрузимся в болото. – Тибо потер руки. – В болото, капитан. Я сижу здесь с раннего утра, но ознакомился лишь с малой толикой проклятых бумажонок! У меня от них волосы дыбом. Хуже всего, что сам я ничего не решаю. Все ждут распоряжений Совета.

– Где будете искать новых советников, сир?

– Понятия не имею. Хотите верьте, хотите нет, в середине сентября должна состояться осенняя ассамблея.

Оба вздохнули. Ассамблеи Совета собирались четыре раза в год. Открывались в новолуние, длились четыре дня. У короля Тибо оставалось два месяца, чтобы найти достойных на десять вакантных мест. Гийом размышлял, глядя на ветку липы, заглянувшую в открытое окно, тень ее подрагивала на паркете. По привычке капитан прикидывал: какой дует ветер – восточный или юго-восточный? Тибо почесывал подбородок.

Они не продвинулись в тяжелой работе ни на шаг, как вдруг послышался стук в дверь.

– Кофе!

В самом деле, кофе. И принесла его сама королева. Мужчины тут же вскочили, потому что никто не смеет сидеть, когда ее величество стоит. Тибо ударился коленкой о стол, кресло капитана отъехало далеко назад.

– Мне захотелось посмотреть на знаменитый королевский кабинет, – объяснила Эма. – А по дороге я захватила поднос с кофе. Нетрудно догадаться, куда его несли.

Она обошла комнату, уставилась в потолок.

– Давит, – высказала она свое мнение. – Я бы оставила… только твой стул, Тибо! Твой прекрасный нелепый стул! Впрочем, стол тоже впечатляет. А это что такое?

На четырех углах комода резные мечи с рукояткой в виде сложенных крыльев.

– Меч короля Петра, основателя нашего королевства, – объяснил Тибо.

– Кажется, я его где-то видела.

– Конечно! На «Изабелле», на арке ворот, даже на двери, через которую вошла. Ты видишь его повсюду. Это символ нашего королевства.

– Это особенный меч, госпожа, – сказал Гийом и тут же пожалел о сказанном.

– И чем же он отличился?

Гийом не нашел что ответить. Тибо беспечно улыбнулся.

– Неважно, – сказал он.

– Вы меня заинтриговали. И где он теперь? Можно на него взглянуть?

– Он исчез. Вполне возможно, на самом деле его и не было.

Тибо ненавидел врать, поэтому ушел от ответа. И укорил себя: «Долго еще будешь держать Эму в неведении?»

– Кофе стынет, – сказал он, меняя тему. – А у нас, Эма, возникло затруднение. Не знаем, где взять десять толковых помощников.

– Десять помощников? Для чего?

– Понимаешь, нам нужен Совет, то есть десять советников.

– Неправильно задашь вопрос – не получишь нужный ответ.

– Ты ставишь вопрос по-другому?

– Что делает хороший советник?

Тибо прочитал наизусть закон: «Он должен быть старше шестидесяти пяти лет, надежным и мудрым».

– Что значит «мудрый»?

– Капитан! На помощь!

– Полагаю, госпожа, мудрый человек ставит интересы королевства выше собственных.

– А что значит «надежный»?

– Честный. Нам не нужны люди, подкупленные принцем Жакаром.

– Значит, все просто.

– Просто? – возмутился Тибо. – Где взять таких людей? Мы вернулись к тому, с чего начали.

– Тибо, подумай сам! Ты говоришь «люди», а имеешь в виду только мужчин!

Капитан чуть не опрокинул чашку. Тибо оперся о стол, смяв бумаги.

– Женщины!.. – прошептал он. – Конечно, женщины! Я должен был подумать и о них…

– Конечно. Поищи мудрых пожилых женщин. Ты без труда найдешь сотню бабушек, которые разумно правили домом и семьей вдали от интриг твоего брата. У них достаточно свободного времени и здравого смысла. К тому же они как никто заинтересованы в благополучном будущем внуков. Вот мое мнение. А теперь мне пора, спешу на свидание.

– С кем?! Неужели с Филиппом?

– Нет, нет. У меня есть тайный поклонник.

Вопреки очевидности юный король вообразил, что его жена ищет галантных развлечений, пока он сам захлебывается в бумажном море.

– Кто же это, Эма?

– Придворный поэт.

– Нет, Эма! Только не он!

– Герцог хочет мне – цитирую: «передать сокровенную суть Королевства Краеугольного Камня».

– Зачем? Откажись под благовидным предлогом.

– Не хочу. С какой стати? И не стоит так ревновать.

Эма поцеловала Тибо и упорхнула. Да, ревновать Эму не стоило, ей стоило посочувствовать: общение с герцогом – испытание не из легких.

– Бедняжка, – вздохнул король. – Герцог Овсянский, надо же…

Тибо снова уселся на неудобный стул.

– А ведь я просил кузину Элизабет развлечь Эму, чтобы избежать таких неприятностей…

– Вашу кузину Элизабет, сир?

– У меня одна кузина, капитан.

– Она заведует библиотекой, сир?

– Да, а почему вы спрашиваете?

– Просто так, сир, – пробормотал Гийом.

Он заметил Элизабет на балу и с тех пор непонятно почему все время ее вспоминал.

– А что может сообщить госпоже наш придворный поэт, как вы думаете?

– Что-нибудь возвышенное. Романтическое. Уж точно не о лесе и не о мече. Он слишком чувствителен. Что ж, вернемся к нашим делам. Итак, что вы думаете о советницах?

– Пусть будут советницы. Кстати, у нас уже есть председатель Совета.

– Эма?..

Тибо глубоко задумался, затем хлопнул в ладоши.

– Отлично! Решено! Пусть королева заседает со мной на советах. Король, королева и десять советниц.

– Согласно традициям, сир… – начал Гийом и умолк.

– Традиции, капитан? Вы о чем? Мы далеко ушли от традиций.

30

– Госпожа, обратите внимание: наш дворец особенный! Своды, башенки, винтовые лестницы! Нет ни одной одинаковой двери! Ни одна ручка не повторяется! Вы заметили, да? Даже печные трубы разные, к великой радости трубочистов!

Не умолкая ни на секунду, герцог Овсянский водил Эму из одного закоулка в другой, пока совершенно случайно не набрел на художественную галерею, которую искал.

– Каждый государь одарял дворец каким-нибудь архитектурным новшеством. Иногда гениальным, иногда… Например… Погодите, сейчас найду… Вот он!

Герцог указал Эме на портрет кавалера с внушительным носом и глазами навыкате. В руке хлыст, шляпа лихо надвинута на одну бровь.

– Говорят, художник его приукрасил… Вот не подумал бы! Впрочем, неважно, как он выглядел. Государь одарил нас водосточными трубами в виде драконов, извергающих воду вместо огня. Вам не кажется, госпожа, он и сам немного похож на дракона?

Эма быстро осмотрела галерею, где оказалось немало выдающихся носов и выпученных глаз.

– Отныне это ваша семья, госпожа, ваша королевская семья! – приговаривал герцог с важностью. – Сейчас она рассеялась по дальним уголкам Северного края, что весьма обеднило придворную жизнь, должен вам признаться. Наш королевский двор уникален, так как здесь не поощряется праздность. Вы уже слышали о полевых работах? Неужели нет?

Герцог сделал паузу и вновь зажурчал:

– Два с половиной месяца обязательных работ для всех, кто живет во дворце. Обязательных! В королевстве, где я родился, такое и вообразить невозможно. Маркиз расчищает поле от камней… Смешно и дико! Конечно, даже у нас король и королева в поле не выходят. Им и без того забот хватает. Но короля Альберика частенько видели с граблями в руках. А наша прекрасная королева Элоиза собирала вместе со всеми виноград. И за работой пела…

Глаза герцога-поэта увлажнились, он замер возле ее портрета. Ясное, светящееся здоровьем лицо, прямой взгляд светлых глаз. Вот на этот портрет похож Тибо, Эма впервые уловила сходство. Элоиза была в кружевном платье, правую руку держала на животе.

– Красавица! Настоящая красавица! – Герцог Овсянский едва совладал со своими чувствами. – Добрый король Альберик рядом с ней светился от счастья. Посмотрите, госпожа, ее поза символична: она ждет маленького принца Тибо, она счастлива. Да, то были счастливые времена. Слишком счастливые!

Глубокий вздох вырвался из тщедушной груди герцога, он зарылся подбородком в пышный шелковый шейный платок.

– Больше полевых работ Элоиза любила простых людей. Вы уже заметили, госпожа: вход во дворец открыт для всех. Вы видели крестьян на балу, за столом, во время коронации. Они всюду желанные гости. Если только снимут грязные сапоги.

– Да, конечно.

– А вот я, госпожа, родился в такой стране, что все это до сих пор меня удивляет. – Поэт оглянулся, привычно проверяя, не следит ли кто-нибудь за ним. – У меня на родине во дворце постоянно плели заговоры. Брат шел на брата, кузены подсыпали друг другу яд, государь сажал племянников в тюрьму. Честь защищали только на дуэлях. Слуг за людей не считали.

Эма кивнула: она видела немало таких стран.

– А вот в королевстве Краеугольного Камня, – воскликнул герцог Овсянский, – на вашем острове, госпожа, дуэль – государственное преступление! О подданных заботятся как о родных. Заболел – вылечат. Голоден – накормят. Одним словом, ваше величество, нищеты и нужды здесь нет. А искусства… – Герцог затрепетал от восторга. – Когда тело здорово и сыто, душа совершенствуется сама собой. Вот почему в Краеугольном Камне искусства процветают и изумляют.

Тут взгляд герцога упал на бездарную, безобразную картину. Он поправил парик, откашлялся и прибавил:

– Разумеется, случаются неудачи. Отнесемся к ним снисходительно. От неудачи к неудаче крепнет талант. Мои юношеские стихи… Разве сравнишь их со зрелым творчеством?

Герцог отвернулся от беспомощной мазни и повел Эму в конец галереи. Отодвинул тюлевую занавесь, и они оказались на освещенной ярким солнцем террасе, где стояли удивительной красоты статуи.

– Что за чудо, – прошептала Эма, подходя ближе.

Герцог заковылял вслед за ней.

– Истинное чудо, ваше величество! Полюбуемся ими, пока есть возможность. Очень скоро их спрячут на зиму, и чудесные создания уснут в полной темноте. Полюбуйтесь непорочной белизной мрамора, он здешний. Воистину, камни нашего острова представляют собой удивительный контраст. Одни засоряют поля, другие делают его ларцом с драгоценностями. Удивительна мудрость первого короля – он понял, что такое богатство таит опасность. Сокровища привлекают грабителей, значит, нужно их защищать. Как же их защищают? С оружием в руках. Король Петр был противником войн. Поэтому отказался от богатства. Добыча драгоценных камней ограничена законом. Берут только необходимое, остальное спит в недрах земли. Лучше всех богатств мир. Вот что, госпожа, потрясает меня до глубины души! Вдохновляет на поэмы, на глубочайшие откровения…

Эма почти не слушала герцога-поэта, ее зачаровали статуи, живые, исполненные движения, надежды или муки. Как ни странно, оказалось, что ее велеречивый провожатый умел молчать. Молчал он довольно долго, а потом, словно нечаянно, положил руку на бедро мраморной нимфы и проговорил:

– Словом, госпожа, между мной и Королевством Краеугольного Камня возникла любовь с первого взгляда. Срок моего пребывания в качестве посла истек, но я не захотел уезжать. По счастью, добрый король Альберик счел меня ярким пером, которого не хватало на его шляпе. Я не шучу.

Герцог Овсянский и впрямь стал необыкновенно серьезным. Тонкие пальцы гладили прекрасный мрамор.

– Смерть короля повергла нас с чернильницей в отчаяние. Подлые интриги, народные волнения, ах, госпожа… На двенадцатый день к ночи я во всем разуверился и собрал чемодан, но ваша шхуна – будь она благословенна – очень вовремя затонула у нас в Овечьей бухте.

Признание, будто пробка бутылку, заткнуло поток красноречия герцога Овсянского. Он предложил королеве тощую ручку и мелкими торопливыми шажками повел ее обратно.

31

Первые месяцы царствования Тибо провел в кабинете, не поднимаясь с неудобного стула черного дерева. Через окно он видел, как пришло лето, потом наблюдал, как оно уходит. Лишь сквозняк доносил сюда запах далекой цветущей липы. Тибо упирался локтями в дубовый стол, изводил чернил не меньше, чем кофе, и столько дел наваливал на капитана, что всякий раз удивлялся, что Лебель еще тут, а не на мостике шхуны, которая уносит его вдаль навсегда.

Расследование по делу Жакара велось тщательно, но закончилось ничем. Тибо невольно вспомнил, как в детстве пытался руками поймать в ручье форель. И вот он снова опустил руки: брат умел прятать концы в воду. Продажа усадьбы Цветущих Слив осуществилась будто бы по указанию Альберика. Назначение сына Пуассана главой цеха золотых дел мастеров – результат законных выборов. Каждый, кто выполнял распоряжения Жакара, никогда не получал их от него самого. Смерть Альберика выглядела вполне естественной, так что придворные врачи крайне оскорбились, услышав сомнения Тибо по поводу их диагноза. Доктор Фуфилье прочитал ему подробнейшую лекцию о несварении желудка и продолжал бы ее вечно, если бы молодой король не пожаловался на боль в животе – ничего лучше он не придумал.

Кретон и Морван, которые с первых дней поддерживали Жакара, были чисты, как первый снег, обвинить их оказалось решительно не в чем, разве что в неразумии. Но все, кто незаконно пользовался привилегиями, были сурово наказаны, вернули награбленное, заплатили штрафы, подверглись публичному осуждению и отправились в заключение.

Тюрьмы в привычном понимании здесь не существовало. Немногочисленные преступники отбывали наказание в местной церкви: мыли пол и пели в хоре. Те, кто пел фальшиво, стыдились, но постепенно их обучали петь в лад, и они вновь становились частью целого – инструмента, который дарит гармонию. В Краеугольном Камне оступившийся имел возможность исправиться. Метод проверенный: человек возвращался из церкви с высоко поднятой головой, обновленный, вернувший самоуважение. К провинившимся советникам применили то же наказание. Они пели усердно, но ни один не посмел ни в чем обвинить Жакара.

Принцу удалось выскользнуть из сетей закона, однако наказания он все-таки не избежал. Полевые работы давали возможность пристально наблюдать за ним. К тому же оказались сущей пыткой: ему поручили большущую кучу навоза и заставили развозить его изо дня в день. Только свалит содержимое тачки налево – велят собрать и тащить направо. Но Жакар не жаловался, хотя возился в навозе под палящим солнцем. Крепкий, мускулистый, нечеловечески выносливый, он вызывал восхищение даже у тех, кто его ненавидел.

Тибо пока удалось разоружить Жакара, но не обезвредить. Куда больше повезло новому королю с советницами. К сентябрьскому новолунию у Тибо собрался Совет в полном составе, куда вошли повивальная бабка, вязальщица, портниха, художница, садовница, учительница, медсестра, пианистка и… супруга адмирала Дорека. Усатая Гвендолен Дорек сама выдвинула свою кандидатуру, сославшись на то, что король Альберик ей ни в чем не отказывал, так что умение управлять у нее в крови.

Впервые в истории королевства Тибо оказался единственным мужчиной в зале Совета. И впервые в истории ассамблея началась с обмена рецептами. Но рецепты – так, разминка, советницы расправлялись с повесткой дня с пугающей быстротой. За четыре изнуряющих рабочих дня осенней ассамблеи у нового короля возникло впечатление, что в зале Совета воссияло созвездие Глориоль, созвездие монархов. Он видел перед собой воочию Силу, Справедливость, Сострадание, Прозорливость и Мужество, что выковывались день за днем, ночь за ночью во время родов, у постели больных детей, за мытьем посуды, повторением уроков, шитьем приданого, ощипыванием кур. Здесь победы одерживались без труб и барабанов – неустанным трудом, незаметным и бескорыстным. Краеугольный Камень обязан этим бабушкам целым поколением взрослых людей в расцвете сил. И теперь король Тибо снаряжал королевство в новое плавание, прислушиваясь к их советам.

Работали без отдыха. В день закрытия ассамблеи в королевском кабинете появился Манфред и с необычайно серьезным видом спросил:

– Какие распоряжения на сегодняшний вечер? Ваше величество будет ужинать в Малой гостиной или в Большой столовой свободных ремесленников?

Вопрос удивил Тибо. Он всегда ужинал с Эмой и несколькими гостями в Малой гостиной. Большую столовую не любил, находил помпезной: лепнина, картины, резные панели. Король поднял на Манфреда вопросительный взгляд. Тот выглядел суровым и напыщенным, будто явился с официальным визитом.

– Почему вы спрашиваете?

– Ваш отец, король Альберик, да покоится он с миром, торжественно отмечал Осеннее равноденствие.

Тибо в задумчивости почесал подбородок и действительно вспомнил, что в день Осеннего равноденствия отец всегда приглашал кузнеца Шарля и его жену, прачку Матильду. Неизменно. Интересно, о чем говорили они в печальный вечер под золоченым потолком? Наконец-то он узнает.

Остаток дня молодой король готовился к вечернему приему. У Тибо разболелась голова, сосало под ложечкой, ныло сердце. Сегодня он должен открыть Эме тайну. Ей нужно узнать, почему день Осеннего равноденствия отмечают особо, почему приглашают только двоих, почему тоскуют и грустят. Он к этому не готов. И никогда не будет. Но объяснение неизбежно.

Тибо отправился в покои королевы заранее, собираясь с ней серьезно поговорить. Эма заперлась в белом будуаре и отослала Тибо, сказав, что одевается к ужину. На самом деле Мадлен собиралась совершить некий магический ритуал. Так она предсказывала, кто родится у женщины и сколько у нее будет детей: вдевала в иголку нить и держала над запястьем. Если игла крутилась – родится девочка, если качалась из стороны в сторону – мальчик. С течением лет даже самые недоверчивые люди признали, что предсказания Мадлен оказывались на удивление верными. А что выпало Эме? Девочка, мальчик, мальчик, мальчик.

Тибо понятия не имел о будущем многочисленном потомстве. Слышал только смех и восклицания. Мадлен что-то рассказывала, Эма смеялась. И чем живей говорила Мадлен, тем веселей хохотала Эма. Решимость Тибо с каждой минутой таяла. Можно подумать, женщины украли у него слова и распорядились ими по-своему. Пробил час ужина, королева явилась во всем великолепии, озаряя мир чудесной улыбкой. Такая счастливая! Сомнения Тибо лопнули, будто мыльный пузырь.

– О чем ты хотел со мной поговорить?

– Ни о чем.

– Может, позовем сегодня Лисандра? Я его не видела в последние дни.

– Лисандра? Нет! – всполошился Тибо. – Уверен, он уже поужинал. Мы позовем его завтра. Я тоже его забросил…

Огорченный Тибо подал Эме руку и повел в столовую с темно-зелеными стенами, белой лепниной и огромными нелепыми вазами. Четыре прибора на длинном столе, за которым могла бы усесться вся команда «Изабеллы», выглядели сиротливо. Кузнец уже ждал их, одетый в поношенный сюртук с треснувшим по шву левым рукавом – левой рукой он целыми днями бил по наковальне. Тибо поздоровался с ним, словно выражал ему соболезнование. Была между ними какая-то болезненная неловкость, причину которой Эма не понимала. Точно так же не понимала она и причину этой встречи.

– А Матильда? – спросил Тибо.

– Матильда больше никогда сюда не придет, ваше величество, – ответил Шарль.

– Никогда?

– Никогда, сир.

Мажордом рассадил всех и встал позади королевы.

Прислуживать за столом не входило в его обязанности, но Тибо не желал других посредников между кухней и своей тарелкой, поэтому Манфред лично подавал ему еду.

– Она дома? – спросил Тибо, искренне встревоженный состоянием прачки.

– Да, сир.

– Кто-нибудь помогает ей?

– Нет, сир. Она предпочитает быть одна. – И по своему обыкновению тут же изрек назидательно: – Одиночество – наш самый верный друг.

Недоумение Эмы возрастало с каждой минутой. Зачем поставлен прибор для Матильды, если она не собиралась приходить? И почему, собственно, «никогда»?

Чтобы поддержать беседу, Эма, сама того не зная, задала бестактный вопрос, наихудший из всех:

– У вас есть дети?

Шарль и Тибо обменялись странным взглядом и ответили одновременно.

– Нет, – сказал Тибо.

– Да, – сказал Шарль.

Повисло неловкое молчание, потом Тибо дал невразумительное объяснение:

– У них есть дочь, но она не живет во дворце.

Смущенная Эма посмотрела на Шарля, тот уставился в свою тарелку, положив обе руки на стол – в них въелась угольная пыль, пощадив лишь ногти. Трудно было понять, что Шарль видел в куске пирога. Когда Манфред склонился к нему, наливая вино, кузнец вздрогнул.

Необычный ужин. Король Тибо, прежде оживленный и общительный, нем как рыба. Было слышно, как нож входил в масло, а ложечка – в ванильный крем. Гость и хозяин за вечер обменялись лишь двумя-тремя незначительными словами. К тому же непонятно, зачем понадобилась столь торжественная обстановка. Эма потом потребовала у Тибо объяснений, но тот притворился, что спит. На следующее утро Тибо поднялся ни свет ни заря и отправился к Лисандру до начала уроков, можно подумать – нарочно, чтобы не встретиться с Эмой.

Тибо часто упрекал себя в том, что мало занимался мальчиком. Он бы еще острей чувствовал вину, если бы знал, как тяжко приходилось Лисандру в школе. Все знали, что Лисандр – сирота, случайно подобранный в Бержераке. Но почему он спал в детской принца? Почему слуга, здоровенный детина, ходил за ним по пятам? Что в нем такого особенного, чего нет у других? Обыкновенный голодранец! Нищета, в которой вырос Лисандр, будто приклеилась к нему. Он выглядел неопрятным и болезненным. Читать научился быстро, а вот считал плохо: складывал медленно, вычитал неправильно, делить и умножать совсем не умел. Когда писал, пачкал пальцы в чернилах. Когда перетягивали канат, его не брали в команду из-за худобы. Стоило ему открыть рот, Батист хохотал над его акцентом. На переменах он получал толчки и щипки. Лисандр был так растерян, что всегда отвечал невпопад, поэтому над ним смеялись еще громче. День начинался одинаково.

Батист: А ну ползи сюда, гусеница, я оторву тебе пуговицы! Стоят, небось, недешево! Как думаешь, Флориан?

Флориан: Думаю, недешево.

Батист: Они какие? Серебряные или оловянные?

Флориан: Оловянные, конечно.

Батист: Тебе куртку шил портной короля или твоя бородатая нянька?

Флориан: Ясное дело, нянька!

Эмили: Оставьте Лисандра в покое!

Батист: Зачем его оставлять? Как же он без друзей?

Эмили: Лучше быть одному, чем с вами.

Батист: Ошибаешься. От нас-то душистым мылом пахнет, а не конюшней. Даже не ответила! Тоже мне! Королева! Так! Гном пришел. Тебе чего надо?

Лаванда: Я пожалуюсь учителю, что вы пристали к Лисандру как смола!

Батист: Мы? Смола? Флориан, мы похожи на смолу?

Флориан: Ничуть.

Батист: Гусеница, скажи, ты в смоле?

Лаванда: Лисандр, пошли!

Батист: Это ты топай отсюда, гном несчастный! Если пожалуешься учителю, я пойду к твоем отцу, камердинеру, мажордому, лизоблюду!

Лаванда: Дурак!

Батист: От дуры слышу!

Учитель сидел в классе, Лисандр жался к стенке во дворе. Батист не оставлял его в покое ни на минуту, готовясь от слов перейти к щипкам и подзатыльникам. Бесплатная всеобщая обязательная школа, которой так гордились в королевстве, оказалась пыточной камерой для новичка Лисандра.

Тибо, хоть и не подозревал о мучениях мальчика, принес ему избавление. Поднявшись с королем по бесконечной винтовой лестнице, Лисандр обрел свободу и покой посреди хаоса в обсерватории. Клеман де Френель встретил Тибо и Лисандра скрипом кресла. Пытливо вглядевшись в лицо нового ученика, что крепко сжал рот и насупился, ученый заметил:

– Дар сострадания, редкий в твоем возрасте. Похоже, ты слишком рано повзрослел. Ухаживал за больным?

– За дедушкой.

– Заботливость – твое врожденное качество.

Де Френель ничего не сказал о последствиях большого горя – замкнутости, тоже не свойственной раннему возрасту.

Утешения лишь растравят раны. Если боль спрятать, она превратится в кристалл и уйдет в глубину. Чтобы ее извлечь, понадобятся археологические раскопки. Лисандр не собирался копаться в себе. Безразлично-покорный вид ясно говорил: живу день за днем; что будет, то будет; не хочу помнить прошлое; ничего не жду от будущего.

– О тебе пора позаботиться, – продолжал старый мудрец. – Король пожелал, чтобы я стал твоим наставником. Хорошая идея, но неосуществимая, потому что мне восемьдесят четыре, а тебе одиннадцать.

– Двенадцать.

– Как двенадцать? – удивился Тибо.

– Мне исполнилось двенадцать на шхуне, ваше величество.

– Когда именно?

– В день вашей свадьбы.

– По крайней мере, мог бы сказать…

– Стало быть, двенадцать, – прервал их де Френель. – Нужно найти тебе наставника. Разумеется, есть профессора, ученые мужи…

Тибо открыл рот, но Клеман поднял руку и продолжал:

– Знаю, знаю, сир. Вам нужен человек, который сохранил способность удивляться. Эрудит, но не сухарь. Иными словами, иголка в стоге сена. Представьте себе, я знаю такого человека: это Блез, мой племянник. Юнец шестидесяти лет. Страстный рыболов, ловит рыбу на муху.

– На муху?

– В том числе. Вы найдете его в психиатрической лечебнице Северного плоскогорья.

– В лечебнице?

– Он там работает. Наблюдает за безумцами, чтобы понять, что такое норма. Хотя, между нами говоря, норма – весьма странное понятие. В общем, он был и остался добряком Блезом. Симпатяга. Прозорливец. Широкая душа. Детей нет. Жены, насколько я знаю, тоже. Кстати, о женах, Тибо, – прибавил Клеман, вперив серые глаза-буравчики в голубые глаза короля. – Твоя жена тоже очень проницательна. Так мне кажется. Ты ничего не выиграешь, если и дальше будешь держать ее во тьме неведения.

– Почему во тьме? – заинтересовался Лисандр.

– Потому что неведение – беспросветная тьма, – туманно ответил Клеман, а Тибо заерзал на стуле. – Ну так что? Договорились? Я немедленно напишу Блезу письмо. Сыграю на его чувствительных струнках.

Очевидно, Клеман написал убедительное письмо, потому что Блез ответил, что готов сменить профессию. Пообещал прибыть во дворец, как только найдет себе замену в лечебнице. А пока пусть Лисандр продолжает ходить в школу.

У Лисандра в школе куда лучше пошла арифметика, поскольку он считал дни, часы и минуты до своего освобождения.

32

Рано или поздно все тайное становится явным. Тайну Краеугольного Камня открыл Эме не адмирал, не капитан, не Тибо и даже не герцог Овсянский, который едва не сболтнул ее.

Настал день, и она выплыла наружу благодаря самому молчаливому на свете человеку в самой тихой части дворца.

Библиотека напоминала корабельную каюту кессонным потолком, окнами с частым переплетом и стеклом бутылочного цвета. Поскрипывали половицы. От пожелтевших страниц пахло пылью и плесенью. Все сведения о природе и человеке хранились в строгом порядке на полках, тянувшихся вдоль стен от пола до потолка. Каждая книга – вселенная, запечатленная на бумаге, странствие в неизведанное.

Элизабет исполнила обещание, данное кузену, и повела Эму гулять. Она показала ей королевское водохранилище, лесок возле часовни, рощу, где живут олени. Показала прекрасный витраж в коридоре-тупике, плакучую иву у пруда, бумажки с молитвами, которые засовывали в стены между камней, корень солодки, похожий на гнома, поляну с дикими орхидеями. Оставалось осмотреть библиотеку.

Октябрьским утром Элизабет отворила тяжелую дверь, разулась на пороге, вошла и поискала глазами кота Олафа. Он, свернувшись клубком, грелся на солнышке.

– Добро пожаловать в мое убежище, ваше величество.

– Здесь настоящий рай!

– Тибо сказал, что вы зарабатывали на жизнь тем, что писали письма, ваше величество.

– Да, для неграмотных. Записывала то, что мне говорили.

– Как это интересно, должно быть!

– Люди редко говорят правду.

Эма опустилась в кресло. Ей показалось, что встать из него невозможно – такое оно глубокое. Королева тоже сняла туфли, они ее стесняли не меньше правил этикета.

– Окажи мне милость, Элизабет, называй меня по имени, когда мы с тобой наедине. Согласна? И обращайся ко мне на «ты», хорошо?

Элизабет не ответила и взяла на колени Олафа. Эма помолчала, вздохнула и снова заговорила:

– Спокойно тут у тебя, и на острове тишь да гладь. Во всяком случае, так считается. – Эма снова вздохнула. – Если честно, мне что-то не верится в череду добрых королей, в долгие века сплошной справедливости.

– Справедливость – закон природы. Что бы ни происходило, побеждает справедливость.

– Элизабет! Ты знаешь не хуже меня: повсюду в мире на троне тираны и нет никакой справедливости!

Олафу не понравился разговор, он спрыгнул и отправился греться на солнышке. Эма уже ругала себя за то, что заговорила так откровенно. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Ей на лоб лег зеленый блик.

– Наверное, я вам просто завидую, – прибавила она, – потому что сама не умею быть беззаботной.

Элизабет вглядывалась в прекрасное и необычное лицо королевы. Красота словно не принадлежала одной только Эме – ее выносило, выстрадало множество поколений, не сдавшись, не покорившись. Эма воплощала свой народ – его боль, его стойкость, его силу. Если был на свете человек, способный выжить среди мрака безнадежности, – то это именно она, королева, сидящая перед Элизабет. Кузина короля внезапно почувствовала, что не должна ничего от нее скрывать. Эма права: не было веков сплошной справедливости. У счастливого королевства свое огромное несчастье. С самого начала Элизабет, разговаривая с Эмой, чувствовала себя лгуньей. Она показывала ей все, что можно увидеть, но о том, что нужно услышать, умалчивала.

– Ваше величество, могу я вам рассказать одну историю? – спросила Элизабет дрогнувшим голосом.

– Только без «величества» и без «вам».

– Могу я… рассказать тебе легенду о Краеугольном Камне?

– Легенду? Конечно!

Легенды, которую собиралась рассказать Элизабет, не было ни в одной книге библиотеки. Дети королевства узнавали ее в школе и давали клятву не пересказывать чужакам. Тихий рассказ Элизабет – нарушение клятвы.

«Ламберу, королю Бержерака, два сына были дороже драгоценных камней в короне. Когда пришел его смертный час, он призвал их к себе и сказал, что передает власть старшему, Петру. Но Петр отказался от престола. Он полюбил пастушку Лидию и больше всего на свете хотел жить с ней вместе среди простых людей. Король Ламбер разгневался и отправил сына с возлюбленной в изгнание на далекий остров, который слыл необитаемым, куда никто не попадал по доброй воле.

В июньский день Петр и Лидия покинули Бержерак. Вместе с ними пожелали отплыть двести мужчин и двести женщин. Они взяли с собой необходимый скарб и домашних животных. Изгнанникам пришлось трижды обогнуть остров, прежде чем они нашли пролив, ведущий в бухту. Берег, к которому они причалили, был усыпан камнями. Они окрестили бухту Овечьей – в честь жены короля Лидии, потому что она была пастушкой. Они возвели дворец на холме, и Петр наделил землей каждого из своих спутников. Лето на острове было нестерпимо жарким, зима ледяной, земля каменистой и неплодородной, и все-таки, помогая друг другу, они выжили. Прошло пять лет, и в мае Лидия подарила супругу близнецов, девочку Ариэль и мальчика Томаса. Весь остров радовался счастливому событию».

Элизабет замолчала. Сейчас придет беда. Она посмотрела на Эму, та обратилась в слух.

«Наступила зима. Лютая. Камни трескались от холода. Голодные волки кружили у человеческого жилья. Однажды ночью они проникли во дворец и украли малютку Ариэль.

Лидия обезумела от горя. Она побежала в лес, искала, плакала и звала свою маленькую девочку днем и ночью. Днем и ночью люди слышали, как королева кричит и плачет в лесу.

Но вот настал тихий вечер, потому что голос в лесу умолк. Петр тоже отправился в лес, стал искать возлюбленную. Он нашел Лидию глубокой ночью у подножия старого дуба. Она была мертва и в руке сжимала клочок пеленки Ариэль.

Петр в отчаянии собрался тоже замерзнуть в лесу. Но подумал о сыне – ему ведь нужен отец, подумал о жителях острова – им нужен король. Ради них он остался жить.

Петр закопал королеву в мерзлую землю и положил сверху синий камень. Потом мечом очертил круг и поклялся, что никто никогда не войдет в проклятый лес. Петр вернулся во дворец. И как только переступил порог, будто забыл обо всем, а его меч исчез».

Эма привстала в кресле, глядя широко раскрытыми глазами. Она не хотела, не хотела верить, что это правда.

– Петр все забыл, так откуда взялась легенда?

Тень улыбки скользнула по лицу Элизабет: ей нечасто приходилось слышать такой вопрос.

– Короля видел один крестьянин, – ответила она. – Его звали Феликс. Он знаменитый герой в истории Краеугольного Камня. Все Феликсы названы в его честь.

Эма скрестила руки и сердито спросила:

– Так, значит, он оставил в лесу жену и дочь? Он действительно их оставил?

– Они обе погибли.

– Ужасно. Но забвение еще ужасней.

– Забвение ради жизни.

– Какой жизни?

– Жизни короля, я так думаю.

– Ужасно, – повторила потрясенная Эма. – Память священна. Мама мне постоянно твердила: тебя могут бить, морить голодом, увезти в неведомую страну, у тебя могут отнять детей. Могут лишить чести, лица. Но никто не отнимет у тебя память. И когда ты станешь свободной, помни, какой путь мы прошли. Она говорила мне это тысячу раз.

Теперь Элизабет привстала с кресла.

– Но… Эма… Неужели ты была…

Эма посмотрела ей прямо в глаза:

– Да, была.

Элизабет потеряла дар речи. Опустив глаза, она закалывала гребнем тяжелые медные косы, но те не слушались.

– Не говори никому об этом, – прибавила Эма. – Один Тибо обо всем догадался.

– Но ты здесь, у нас, ты свободна… Как же это случилось?

– Длинная история. Мама верила, что я окажусь на свободе. Из-за блика, цветка на лбу, когда я была младенцем. Луч солнца нарисовал у меня на лице цветок. Она верила, что это счастливый знак, а представить себе счастье без свободы не могла.

– Луч солнца нарисовал у тебя на лбу цветок? Правда? Невероятно!

– Почему?

– Когда Тибо крестили, луч солнца тоже нарисовал у него на лбу цветок. Ты знала об этом?

– Нет…

– Звезды предназначили вас друг другу.

Один и тот же знак на лбу рабыни и на лбу принца – удивительно! Но Эма не позволила себе отвлечься, она желала знать то, что все от нее скрывали. И двинулась прямо к цели.

– Значит, про́клятый лес вы называете Гиблым?

Элизабет прикусила губу, жалея, что затронула опасную тему.

– Да.

– И никто с тех пор не побывал там?

– Нет.

Элизабет секунду колебалась, но потом прибавила:

– Кроме…

– Кроме?

Элизабет отвернулась к окну.

– Кроме? – настойчиво переспросила Эма.

– Кроме майских девочек.

– Майских девочек? Кто же они такие?

Элизабет горько корила себя за то, что зашла так далеко. Но теперь отступить невозможно. Поневоле она объяснила сдавленным голосом:

– Один раз в царствование, в день Осеннего равноденствия, раздается жуткий вопль. Кричит Гиблый лес. Он хочет получить… младенца. Ему отдают девочку, которая родилась в этом году в мае.

Эма вцепилась ногтями в подлокотники, не веря своим ушам.

– Вы относите в лес младенца?! Элизабет, отвечай! Относите младенца?!

– Выбора нет.

– Нет выбора? И что же там с ней происходит?

– Никто никогда их больше не видел.

Потрясенная Эма упала в кресло.

– У нас на самом деле нет выбора, – повторила Элизабет. – Одна королева оказала сопротивление. Вопль не смолкал неделя за неделей. Буря растерзала виноградники, море разбило набережную и смыло часть берега. Королеве пришлось выбирать между подданными и дочкой, рожденной в мае. Она выбрала подданных.

Эма покачала головой:

– Справедливый выбор приносит благополучие, но здесь что-то не так. Нельзя забыть безнаказанно. Первый король совершил ошибку, у него недостало мужества, а вы расплачиваетесь за его слабость.

Элизабет молчала. Библиотека показалась ей вдруг ненадежным убежищем. Бегством в мир книг. И благополучие королевства ненадежно.

– Осеннее равноденствие, – размышляла Эма. – Шарль и Матильда. Они последними отдали дочку лесу?

Элизабет кивнула, не в силах выговорить ни слова.

Тем же вечером в темно-красной королевской спальне Эма сердито спросила Тибо:

– И когда же ты собирался рассказать мне об этом?

Сердце Тибо сжалось. «Она знает!» – понял он. Тайное становится явным, иначе не бывает. Довольно долго слышался лишь треск огня в камине.

– Ты со мной? – спросил он наконец.

– Конечно!

– Ты остаешься?

– Тибо…

– Извини, Эма, извини. Я… Мне так больно. Скажи, что тебе известно? И кто тебе рассказал?

– Элизабет. Рассказала легенду о проклятии и о майской девочке. Это ужасно.

– Да, я знаю.

– И почему вы об этом молчите?

– Стыдно, Эма. Стыдно жертвовать маленькой девочкой. Стыд сделал тему запретной. Наложил табу.

– Табу! Масляное пятно на парадной скатерти! Оно у всех на виду! Если не смотреть правде в глаза, ничего не исправишь. Я хочу знать об этой истории как можно больше.

– Ты уже знаешь больше многих, ты побывала в Гибельной бухте.

– Морское чудовище, туман, женские голоса. Этого мало. Расскажи мне все до конца.

– Ничего не известно, Эма. Лес непроходим. Те, кто хотел войти в него, возвращались изуродованные. Его убрали с карт. И стараются вычеркнуть из памяти.

– Я не смогу. Я не здешняя, я не буду поступать как вы. Ты сам притащил меня сюда.

– Вообще-то ты сама сюда стремилась. Я тоже не могу забыть ужасной правды. Государь не вправе забывать.

– Почему?

– Потому что девочку в лес относит он.

Эма повалилась на кровать, закрыв руками рот. Тибо смотрел вверх, на балдахин. Он с детства боялся будущего.

– Короли и королевы готовят своих наследников, они должны им все рассказать. Альберик исполнил свой долг. Жакар рассмеялся. А мне стали сниться кошмары.

Огонь потрескивал в камине, ветер выл в трубе. Тибо помнил от слова до слова рассказ отца об Осеннем равноденствии. Необычный рассказ, пронзительный, страшный. Низко нависли тучи. В полночь задрожали стекла, встревожились лошади, стали гнуться деревья, в порту ломались мачты, с крыш слетала черепица, река вышла из берегов. В Овечьей бухте волны отступили, обнажилось дно.

Альберик вступил на трон очень рано. Ему было всего девятнадцать, когда лес заголосил. Он хотел отречься от престола. Предпочел войну, чуму, голод… Но он надел плащ, оседлал белую кобылу и взял с собой еще двух белых лошадей. Словно призрак, туманной ночью он с двумя лошадьми без всадников проехал под дворцовой аркой, потом по мосту через реку Верную – прямо к Кресту четырех дорог. Отсюда расходились главные пути: во дворец, в порт, на Центральное плоскогорье, в Гиблый лес.

Кузнец и прачка ждали его у Креста, держа на руках крошечный белый сверток, который был для них дороже вселенной. Альберик помог им сесть на лошадей и поехал первым по дороге, что вела к сторожке на окраине леса.

Альберик никогда еще не держал на руках ребенка. Когда Матильда отдала ему дочь, он испытал потрясение. Легкий теплый сверточек, величайшее в мире сокровище. Сердце билось в горле, дрожащей рукой он постучал в дверь сторожки. Появился Посредник в надвинутом на лицо капюшоне, протянул грязные руки. Король отдал ему девочку.

Дверь захлопнулась. Фонарь погас. Туман рассеялся. Ветер стих. Крик смолк.

Во дворце на кухне пылал в очаге огонь. Родителей майской девочки приняли с распростертыми объятиями, им не позволили никуда уехать. В следующие два года Альберик исходил все опушки Леса, надеясь отыскать хоть какой-нибудь след. Потом он встретил Элоизу, кружевницу, которую пригласили во дворец работать. Весной они поженились, Тибо родился зимой недоношенным, очень маленьким, жалким, пискливым. Вопреки всем предсказаниям он выжил. Рассказ об Осеннем равноденствии Альберик непременно завершал счастливой встречей с Элоизой и рождением Тибо.

Он никогда не заговаривал о дне, когда сын станет королем. О том, что однажды Тибо тоже должен уехать из замка на белом коне туманной ночью. О том, что и ему придется рассказать своим детям ужасную правду.

33

Октябрь подходил к концу. Дни становились короче. В сырых углах вырастали грибы. Палый лист наполнял воздух сладковатым ароматом. Эма никогда не видела осени и удивлялась многим вещам. Она все время проводила за стенами дворца, а Тибо по-прежнему корпел над бумагами в кабинете. Эме нравилось, как под ногами хрустела трава, заиндевевшая из-за ранних заморозков, которые так перепугали садовников. С тех пор, как она узнала легенду, ничто не виделось ей простым и легким. В любой красоте таился изъян, тьма завершала долгий счастливый день, и даже мед горчил.

В последний день октября Тибо впервые увидел столешницу своего рабочего стола очищенной. Она оказалась просторной и светлой, лишь немного потускнела от времени. Больше ее не скрывали горы бумаг, которые нужно изучить и подписать, завершая неотложные дела, наказывая неразумных старцев, восстанавливая справедливость. Жизнь в королевстве вновь потекла размеренно и чинно.

Тибо приказал вынести громоздкую мебель. В свободном пространстве стало легче дышать. Чтобы не тратить времени на портного, он к нему отправил вместо себя мельника, схожего с ним ростом и фигурой. Пространство и время освободились – надо пользоваться! Когда Гийом Лебель пришел с утра в королевский кабинет, Тибо сидел у камина в теплых матросских носках.

– Садитесь, капитан. Сейчас принесут кофе.

Гийом (вообще-то он любил чай) заметил, что на низеньком столике разложена шахматная доска. Алебастровые фигурки светились в отблесках пламени, готовые начать партию. Капитан нахмурился.

– Вы не любите шахматы, капитан?

Гийом неопределенно пожал плечами.

– Не умеете играть?

– Скажем, я храню о них не лучшее воспоминание, ваше величество. Любовь к ним охладила наша экспедиция.

– Вы играли в шахматы на «Изабелле»?

– Не имею права говорить об этом. Обещал хранить секрет.

– Обещали кому?

– Адмиралу Дореку, сир.

– Думаю, его теперешнее состояние избавляет вас от любых обязательств.

– Да, скорей всего, он даже не помнит…

– Что именно?

– Видите ли… Он попросил меня научить его шахматной игре. Ему было обидно, что вы все время выигрываете. Среда для него – день унижения. Вам, я вижу, смешно, ваше величество.

Тибо расхохотался до слез. И захотел узнать все подробности. Гийом описывал партии с адмиралом, а Тибо хватался за бока. Но перестал смеяться, когда начал играть с Лебелем. Король лишний раз убедился, что Гийом Лебель идеален во всем. Тибо потел, пыхтел и все-таки получил мат.

– Да, если бы я знал…

Гийом сожалел о своей победе. Он допустил неуважение: победу должен одерживать государь.

– Знал бы я, что на «Изабелле» есть такой мастер, – заговорил Тибо, – я бы с радостью избавил адмирала от унижения. Среды стали мучением и для меня. Дорек устраивал неописуемые сцены, капитан…

– Адмирал играет плохо, это факт, сир. К тому же не умеет проигрывать.

– Я играл с ним в поддавки, он этим не пользовался. Жертвовал ферзем, он не замечал.

– Он выиграл у вас один-единственный раз, насколько я помню. И очень встревожился.

– Не зря, я тогда совершенно потерял голову. – Тибо думал только об Эме, а на доску и не смотрел. – Капитан, доставьте мне удовольствие.

– К вашим услугам, сир.

– Вот-вот. Все всегда к моим услугам, и мне это изрядно надоело.

– Да что вы?

– Так вот, скажите правду: пока мы играли, вы забыли, что я король?

– М-м-м…

– Признайтесь.

– Признаюсь, ваше величество.

– Какое облегчение! С сегодняшнего дня наедине приказываю вам забыть о правилах этикета. Надеюсь, что мы с вами перейдем на «ты».

По натуре Лебель был человеком застенчивым, он невольно подался назад и, защищаясь, скрестил на груди руки.

– Мне будет неловко, сир.

Тибо протянул ему руку. Капитан замер, чувствуя, что ладонь у него вспотела. Никогда, воистину никогда ему не приходилось пожимать руку королю. Рукопожатие – жест равенства: монарх пожимал руку лишь монарху, таково правило, и оно никогда не нарушалось. Однако Тибо, так же как Эма, не захотел остаться без друзей.

– Пожалуйста, Гийом, – подбодрил Тибо, – ты преодолевал и бо́льшие трудности.

Капитан набрал в грудь воздуха и взял протянутую руку. Исторический момент был краток. Манфред вдруг появился с вазой конфет, как будто услышал треск сокрушаемых традиций. Гийом и Тибо спрятали руки в карманы, словно мальчишки, застигнутые врасплох. Конфеты не сулили добра: вечное оправдание Манфреда, когда он являлся без зова. Бесшумно скользя, мажордом поставил вазу на пузатый комод, который уцелел после великой уборки по двум причинам: не пролезал в двери и служил хранилищем скипетра.

– Угощайтесь, ваше королевское величество.

– Вы чем-то озабочены, Манфред?

Король и мажордом понимали друг друга с полуслова. Скоро, возможно, смогут разговаривать и без слов.

– Освежил в памяти сроки, которые предустановлены для королевского путешествия, сир.

Тибо хлопнул себя по лбу. Он совсем позабыл о путешествии!

– Неисчислимые беды… – напомнил мажордом.

– Да-да, спасибо, Манфред. Вы совершенно правы, медлить нельзя. Советницы предупреждали, что в далеких провинциях любой светловолосый паренек может сойти за меня и стать самозванцем.

– Что уже само по себе беда, ваше величество, – насупился Манфред.

– Возможно. Да и холода наступают. Если я выеду через три дня, вы успеете все подготовить?

– Через три дня все будет готово, сир. Ваше величество сразу направится в Центральную провинцию или предпочтет сделать круг и начнет с Френеля?

– Сначала Френель, потом Центральная, потом Северное плоскогорье. Мы навестим Западную и вернемся в Приморье.

– Одобряю, ваше величество. Нужно чередовать суровые провинции и культурные из уважения к ее величеству королеве.

– Именно так, – согласился Тибо.

И подумал: Эме, вопреки убеждению мажордома, придутся по душе как раз суровые провинции, в них больше естественности. А в культурных – напыщенности.

– Возьмете с собой скипетр, ваше величество?

– Нет, конечно, нет, Манфред. Я же не собираюсь давать аудиенции. Попутешествую, покажусь народу и вернусь домой.

Три дня на подготовку – ничтожный срок. Пять торжественных встреч, пять провинций, и немалое расстояние между ними. Но Манфред всегда отличался предусмотрительностью, он заранее составил списки, так что через полчаса особые гонцы помчались извещать советниц о прибытии короля. Две королевские повозки буквально лопались от поклажи. Чего в них только не было: еда, напитки, лампы, свечи, китовый жир, подсолнечное масло, кастрюли, тарелки, инструменты, мази, травы, сиропы, ковры, подушки, одеяла, меха, грелки, шерстяное белье, теплые шали – словом, все необходимое для многолетнего путешествия. Кузнец принес подковы для перековки на тридцать лошадей и тридцать раз осмотрел колеса экипажей, сморщив почерневший от сажи лоб. А уезжала королевская семья всего-то на две недели, и Эма охотно обошлась бы сухарями и бобами… Однако Тибо ей напомнил, что отныне она важная персона, а значит, должна жить по установленным правилам.

Приготовления закончены. Тибо пошел проститься с Клеманом де Френелем. Старый наставник стоял на пороге, словно заранее знал о его посещении.

– А-а, король! Дышишь тяжело, как бык. Маловато тренировки.

– Ваша правда, учитель. Одни бумаги, указы, законы… Уф!

– Понимаю. Входи, садись.

Де Френель смахнул со стола пестрые карты.

– Картишками балуетесь, господин де Френель?

– Нет, размышляю. Ну, и как ты? Справляешься?

Банальный вопрос Клеман задал с неподдельным интересом: подался вперед, глаза заблестели.

– Справляюсь. А как вы?

– Ржавею понемногу, но сердце бьется. А как наша прекрасная королева? Слышал, она заседает в Совете.

Тибо ответил улыбкой.

– Хе-хе, браво, браво! Она еще не раз удивит тебя. Значит, едете в путешествие по острову?

– Да, объезжаем остров. Признаюсь, ничего интересного не жду.

– Как знать, Тибо, как знать… – проговорил де Френель, собирая карты в колоду. – Советую смотреть во все глаза.

– Дурное предчувствие?

– Нет-нет. Просто уверен: всюду есть чему поучиться. Даже в самой скучной обыденности. Как думаешь, поведут вас смотреть пещеру Френеля?

Пещеру (темную дыру в крутом склоне) Клеман открыл лично, когда еще был мальчишкой. В пещере нашлось много окаменелостей, на их основании Клеман создал собственную теорию эволюции.

– Вероятнее всего, – сам себе ответил Клеман. – А ты знаешь, что она до сих пор хранит удивительную загадку?

– Неужели? Не может быть! Уверен, в энциклопедии вы рассказали о пещере все!

– Как тебе известно, мой мальчик, иногда говоришь об одном, чтобы скрыть другое. Факт остается фактом: того, кто умеет смотреть, а главное, слушать, там ждет сюрприз.

Тибо считал, что ему нечего делать в пещере, он ее терпеть не мог. Они с Клеманом часами сидели во тьме и сырости, уткнувшись носом в стенку, отыскивали окаменелости, а потом стирали пальцы в кровь, их выковыривая. Воспоминание вызывало страх и тоску. Нет, не будет он учиться «смотреть и слушать», а лучше попрощается с Клеманом.

– Так ты говоришь, жена чувствует себя хорошо? – еще раз спросил Клеман.

– Прекрасно. А что не так?

– Главное, укутывай ее потеплей. – Де Френель указал пальцем на залитый солнцем свод. – Зима в этом году придет рано. Очень рано.

– Правда?

– А ты не обратил внимания на луковичную шелуху?

– Нет, если честно.

– Никогда я еще не видел, чтобы она была такой плотной. Я тебе всегда говорил, Тибо, присматривайся к самым обыкновенным вещам.

– Ладно. Буду следить, чтобы Эма не замерзла.

Де Френель оперся подбородком на руку и смотрел на Тибо не отрываясь. Серые глаза светились любовью и печалью.

– Твое детство, Тибо, – тихо произнес он, – мое самое прекрасное путешествие.

Отвел взгляд и убрал карты в стол.

– Вы меня тревожите, господин де Френель.

– Не стоит тревожиться. Нет места тревоге, когда восстановлен Правильный Ход Вещей. Ни сожалениям, ни сомнениям.

– Завидую присущей вам безмятежности.

– Зависти тоже нет места. Безмятежность я заработал немалым трудом. Но она доступна каждому. Для человека это самое естественное состояние.

Тибо вздохнул. Он был бесконечно далек от «самого естественного состояния» и не замечал ни малейшего признака «Правильного Хода Вещей». В раздумье привычно взялся за подбородок, который королевский брадобрей гладко выбрил. Де Френель поднялся, глаза его увлажнились.

– Доброго пути, мой мальчик, – проговорил он торжественно и вышел из-за стола, чтобы обнять Тибо. Объятие было столь же долгим, как подъем в поднебесную обитель.

Выпустив Тибо из рук, он подтолкнул его к дверям, словно внезапно захотел поскорее с ним расстаться.

– Доброго пути, ваше королевское величество, – повторил он, когда остался один под сверкающим хрустальным сводом.

34

Лисандр готов был отдать все на свете, лишь бы его взяли с собой в путешествие. Но нет, сиди как пришитый на школьной скамье. Всякий раз, когда учительница ударяла его по пальцам линейкой или Батист принимался донимать, он представлял себе, как вылезает из окна своей комнаты, бежит в порт и на первой же шхуне уплывает в Бержерак. А там… Умирает от тоски и вины. Затем снова плывет в Краеугольный Камень. В конце концов, Лисандр остался без путешествий по своей воле.

Королевский кортеж пустился в путь на заре. Мадлен одна сидела в роскошной карете, похожей на свадебный торт. Остальные ехали верхом: Овид, Лукас, конюх, двое слуг, повар и еще рыжий Бенуа, сделавший молниеносную карьеру, так как Манфред назначил его личным камердинером короля. Тибо с радостью сел на своего любимого Эпиналя. Эме достался Гораций, конь Альберика. Королевская чета впечатляла: на белоснежных жеребцах молодой светловолосый король в алом плаще и темнокожая королева в лиловой накидке.

Проехали по мосту через Верную, миновали Крест четырех дорог и двинулись по самой длинной из них, что вела к Центральной провинции между высокими холмами. Но потом свернули к суровому гребню на горизонте, который и был провинцией Френель. Переправились через ручей, границу двух провинций, и Бенуа решил, что большой старый тополь как нельзя лучше подходит для привала.

– Мы не устали, – запротестовал Тибо.

– Как начнем подъем к Френелю, сир, негде будет остановиться – одни скалы.

Бенуа был прав. Тибо скрепя сердце согласился. Мадлен, выскочив из свадебного торта, подбежала к королеве.

– Выпьете горячего, госпожа? Может, чаю? Какого сорта?

– Обычного, черного.

– А какой сорт черного, госпожа?

– О чем ты, Мадлен? Мы же не везем с собой коллекцию чаев!

– Везем! Везем! И не только чаев!

Слуги бросились собирать хворост. Повар распаковал жаркое, соусы и глазированные фрукты. Конюх провел щеткой по безупречным спинам лошадей и проверил новенькие подковы. Из повозок достали сковороды, кастрюли, серебряные приборы, стало уютно по-домашнему. Земля пахла влажностью, тополь ронял листья, ветер задирал скатерть, на севере теснились тучи, однако завтрак на траве удался на славу. Рука Манфреда в белоснежной перчатке словно дотянулась до них и обо всем позаботилась. Бенуа, решив стать незаменимым, как Манфред, неукоснительно исполнял все его наказы.

– Тибо! Не слишком ли много церемоний? – занервничала Эма.

– Я знаю, ты считаешь, что слишком. Не волнуйся, как только я велю отремонтировать башню Дордонь… А пока отдохни как следует, впереди тяжелый переход.

И действительно, всю вторую половину дня они карабкались по крутой опасной тропе, которая вилась спиралью, будто старалась завязать бант. Камни из-под копыт улетали в пропасть. Колесо кареты повисало над пустотой. Когда они наконец добрались до вершины, то оказались в другом времени года: в лицо дул ледяной ветер, насколько хватало глаз, бушевало серое море. Среди кипящих волн виднелся скалистый гребень, который вел к небольшой части острова, будто отрубленной топором великана. Гребень – единственная дорога в провинцию Френель. Такая узкая, что всадники, осторожно продвигаясь вперед, молили бога, чтобы никто не ехал навстречу.

Они прибыли в небольшой городок, что притулился среди скал и очень понравился Тибо. Домишки лепились один над другим, улицы были пробиты прямо в скале. Рыбачьи хижины ютились в расщелинах, а лодки, подвешенные у дверей, казалось, летали по воздуху. Как бы там ни было, второго Френеля не сыскать на всем белом свете. Зима приходила сюда на месяц раньше, а уходила на месяц позже. Кормилась провинция благодаря добыче оникса, чьи жилы тянулись в глубине скал, а некоторые из них – черные как смоль – ценились дороже золота.

Навстречу королевскому кортежу сбежалась толпа и, словно волна, увлекла его к школе, продуваемой сквозняками. Угощение расставили прямо на наклонных досках парт. Голоса и напитки казались грубыми, поданные руки и жаркое – жесткими, зато смех – громким и радостным. Среди веселья Бенуа остался бесстрастен и холоден, а Эма наконец почувствовала себя как дома. Она трижды просила добавки горячего супа, отдала должное сельдерею, главному украшению стола, и угостила кусочком свинины собаку, которая улеглась у ее ног. Глубокой ночью гостей проводили до единственного в городе постоялого двора, где им отвели лучшую комнату. Окна с двойными рамами на случай, если ветер сорвет ставни, смотрели на море. А на случай, если и рамы улетят, кровать разместили в шкафу из сосновых досок. Эма и Тибо крепко прижались друг к другу и укрылись грубым шерстяным одеялом, пахнущим овцой.

Пока что они путешествовали удачно.

На следующее утро поднялись очень рано. Как предсказывал Клеман, советница из Френеля предложила им экскурсию в знаменитую пещеру. Местный скалолаз-любитель повел их козьими тропками, то и дело сбиваясь с пути. Даже добравшись до места, он не сразу отыскал вход, потому что скала заросла плющом. Внутри пещера была огромной, с причудливыми колоннами из сталактитов и сталагмитов, которые веками росли навстречу друг другу. Одни походили на человеческие кости, другие – на страшных чертей, третьи – на плотоядные цветы.

Тибо задыхался в пещере. Она казалась ему пастью горы, которая вот-вот захлопнется, пережует его и проглотит.

– Что за шум? – спросил Лукас, прислушавшись к глухому подземному ворчанью.

– Никто не знает, – отвечал скалолаз, подняв повыше свечу. – На секунду из полной темноты вынырнуло его жабье лицо. – Мы много тут лазили, но другого входа в пещеру не нашли.

Тибо вспомнил слова Клемана: «удивительная загадка». Нет уж, он не станет ее разгадывать. Сюрприз? Королю не надо сюрпризов! Ему нужен не вход, а выход, пусть это одно и то же отверстие.

Свеча скалолаза приблизилась к знаменитым окаменелостям.

– Похоже на ночное небо, – сказала Эма, очарованная поблескивающими спиралями.

– Хорошо сказано, госпожа, – одобрил провожатый. – Наш великий Клеман тоже сравнивал отпечатки раковин с небесной картой… Посмотрите, например, вот сюда! Что вы видите, ваше величество?

– Скалу, – пробормотал Тибо, чувствуя, что покрывается холодным потом.

– Согласно нашему великому Клеману, это изображение созвездия Азале, ваше величество.

– Знаю. Я тоже читал его «Энциклопедию». Но, по моему мнению, великий Клеман ошибся. Это совпадение. Остальное вообще ни на что не похоже.

Но Эму окаменелости заворожили. Она гладила самую большую раковину и не могла оторваться. Скалолаз протянул ей лупу и поднес поближе свечу, чтобы она рассмотрела спирали внутри спиралей.

– Не спали нашу королеву! – сердито одернул его Тибо. – Осторожно! Запахло паленым волосом!

Скалолаз отшатнулся, и раковины утонули в темноте.

– Извините, госпожа. Но ведь тайна околдовывает, не так ли?

– Да, – сказала Эма.

– Нет, – возразил Тибо.

Он считал, что никаких тайн тут не найдешь. Окаменелости – результат воздействия солей на моллюсков, на ракообразных, на различных рыб и кораллы еще в те времена, когда остров находился под водой. Из миллиардов организмов, живущих на планете, некоторая часть оставила отпечатки для будущих поколений. Безусловно, интересное явление. Но мысль, что расположение отпечатков что-то означает, ему решительно не нравилась. В пещере Тибо с каждой минутой становилось все хуже – камень в желудке, грудную клетку будто сдавливало. Рука короля невольно сжала рукоять кинжала.

Скалолаз предпочел обращаться к королеве:

– А если перед нами созвездие Азале, госпожа, то как, по-вашему, называется вот эта звезда, такая необычная и сияющая?

– Мириам, – ответила Эма с легкой неуверенностью в голосе.

Она почувствовала вибрацию этого имени во всем теле. В животе затрепетали бабочки.

– Именно, госпожа. А вот здесь едва видимое созвездие близнец Азале – Ариэль. Они родились от одной туманности. Особенно интересно то, что звезда Ариэль, давным-давно исчезнувшая, вновь появилась в небе, а Мириам стала светить гораздо ярче, и произошло это всего несколько лет назад. Да, это созвездие Азале, но в нем как будто встретились две эпохи – наша и та, в которую рождался наш остров.

Тибо затошнило. В пещере послышались голоса людей, подошедших к входу. Он узнал гнусавый голос Бенуа и немедленно воспользовался предлогом.

– Очень жаль, но свита нас ждет. Нам пора. Спасибо за экскурсию.

Эма казалась расстроенной.

– Как, уже? Но мы ведь еще сюда вернемся?

– Обещаю. – Тибо услышал свой голос как будто с другого берега реки.

Он сказал правду, хотя и не подозревал об этом. Придет день, и они сюда действительно вернутся. Но не по доброй воле – ради своей безопасности.

Возле пещеры царила суета. Карета и повозки добирались сюда с большим трудом по осыпающимся тропам. Умаявшийся повар старательно распаковывал корзины.

– Им нужно перекусить!

– Нет времени, – остановил его Бенуа. – Солнце сядет через несколько часов. До темноты мы должны добраться до Центральной провинции.

– У короля и королевы наверняка животы подводит от голода!

– После завтрака из дюжины яиц, ковриги хлеба с орехами и целой головы твердого сыра? Мне трудно в это поверить!

– Королева ни к чему не притронулась, клянусь тебе!

– Потому что переела вчера вечером. Жаркое-то какое было жирное! Нашей королеве неделя понадобится, чтобы его переварить. Она у нас деликатная.

– Деликатная? А говорят, оборонялась «розочкой» от бутылки.

– Где ты набрался дрянных слухов? По портовым закоулкам шлялся?

– Замолчи! И помоги мне все приготовить!

– А главный здесь кто? – сердито спросил Бенуа, назначенный личным камердинером короля.

– Я, – прервал их препирательства Тибо, появившись из-за завесы плюща. – Поднимаем паруса! Отплываем!

35

Они спускались со скалы Френель по тому же самому извилистому серпантину. И по мере того, как спускались, всё вокруг смягчалось и становилось уютней. Холмы грели круглые спины на осеннем солнце, виноградные лозы протянулись, как нотный стан. Крепкие деревенские дома белели на прибранных участках, а между ними серебрилась река Верная. Дети и собаки бежали за кортежем и ловили конфеты, которые бросал им повар. Работники поднимали шляпы и махали, приветствуя белую карету. Растроганная Мадлен наслаждалась королевскими почестями.

Королевской семье принадлежала усадьба, расположенная невдалеке от Иса, самого процветающего города Центральной провинции. К большому дому, выкрашенному в желтый цвет, вела аллея столетних платанов, рядом каштановая роща и небольшой лесок со множеством куропаток. Путешественники успели добраться туда как раз к закату.

На пороге их встретила низенькая пухлая женщина со вздернутым носиком и высокий мужчина с тяжелой челюстью, ее муж, – чета Доре, управляющие королевской усадьбой. Они редко видели хозяев и с годами привыкли считать усадьбу своей. Встреча не отличалась благожелательностью и сердечностью. Из-за внезапного приезда королевских особ им пришлось отменить бал в честь двадцатилетия их дочери Виктории. Виктория объявила голодовку и заперлась у себя в комнате. Королева-чернушка помешала взойти на небосклон их ясной звездочке! Кто проглотит такую обиду?

Семейству Доре служил один-единственный слуга Зигмунд, он помогал по хозяйству, по дому, был садовником и дровосеком, отвечал за все, за что можно отвечать и нельзя. Неудивительно, что в эту минуту он потерял голову и совсем сбился с ног. Зигмунд отвел Эму и Тибо в спальню для гостей и поставил холодный ужин на стол перед камином, где шипели и свистели, как соловьи, сырые дрова.

Тибо уперся руками в бока и застыл посреди комнаты, любуясь люстрой, окутанной паутиной, потом посмотрел вниз и стал считать пятна воска на полу.

– А где разместили Овида и Лукаса? – осведомился он.

– Их повели в сторону конюшен, – ответила Эма.

– Все это мне не нравится.

– Во всяком случае, выглядит странно. Вчера вечером мы были в бедной провинции и нас принимали со щедростью и радушием, сегодня мы в богатой и нас принимают угрюмо и черство. Управляющие – скупердяи, вот что я думаю.

С этими словами Эма закуталась плотнее в шерстяную шаль. А прежде думала, что такая никогда в жизни ей не понадобится.

– Они ведут себя подозрительно, – настаивал Тибо.

– Если считаешь, что подозрительно, выясни, что происходит на самом деле.

Тибо позвонил, и перед ним появился все тот же Зигмунд.

– Чего желает ваше величество?

– Наша охрана всегда находится в смежной с нами комнате.

– Ваше величество, смежное помещение – кладовка. Мы не смеем разместить вашу свиту в кладовке.

– Речь не о свите, а о телохранителях. Они всегда рядом, всегда в смежной комнате. Не сомневаюсь, что мой мажордом обратил ваше внимание на эту подробность.

– В смежной комнате, конечно, конечно, ваше величество. Однако…

– Надеюсь, вы не посмеете оказать мне неповиновение. В конце концов, я здесь у себя дома.

– Разумеется, сир.

Слуга низко склонил голову, сжимая изуродованные тяжелой работой руки. Он боялся наказания короля не меньше, чем наказания хозяйки. И не знал, какое выбрать.

– Как вы прикажете, ваше величество, как прикажете. Разумеется, сир.

Зигмунд поклонился и исчез. Вскоре из соседней комнаты послышался страшный шум, будто Зигмунд отдирал там половицы. Потом в ней раздались голоса, смех, шутки и, наконец, условные пять ударов в стену – так Лукас и Овид сообщили, что они здесь. Тибо вздохнул с облегчением и даже проглотил холодный ужин. Но, готовясь улечься между влажных простыней, предусмотрительно сунул кинжал себе под подушку.

Эма уже крепко спала, ее кудри разметались, она дышала ровно и глубоко. Тибо тоже готов был уснуть, но близость кинжала мешала ему. Король не понимал причины своей тревоги. Он чувствовал себя странником, попавшим в дом, где готовится преступление. Чувствовал, что ему посылали знаки, предвестия грядущих бед, а он не умел их прочесть. В самом деле, Тибо следовало бы всерьез опасаться того, что притаилось в усадьбе Ис. Опасаться необъяснимого ворчанья в пещере Френель, созвездия, составленного из окаменелостей, звезды, которая сияла ярче других. Он должен был встревожиться из-за внезапно наставших холодов и странных карт на столе наставника. Но Тибо не мог этого знать, все камешки мозаики легли по местам много позже.

Утренний завтрак накрыли в большой гостиной, из которой в преддверии бала вынесли всю мебель, хотя бал так и не состоялся. Над столом висела огромная люстра, напоминавшая гильотину. В хлебе корки были толще мякиша. Масло горчило, компот прокис. С похоронным видом домоправительница извинилась за отсутствующего мужа (он-де отправился на охоту) и спросила, не нужно ли заварить еще кофе.

– Не трудитесь, – ответил Тибо. – Мы не станем злоупотреблять вашим гостеприимством.

– Что вы хотите этим сказать, ваше величество?

– Мы уедем завтра утром.

Домоправительница заволновалась. Носик у нее покраснел. Согласно инструкциям, которые она получила, августейшие особы должны были провести в усадьбе не меньше трех суток. Большой прием с представителями всех ремесленных цехов состоится послезавтра вечером. Если король ими недоволен, он прогонит их из усадьбы. И что тогда будет с Викторией, воспитанной как принцесса? От ужаса домоправительница пролила кофе на свои розовые туфли.

– Но, ваше величество, мы уже положили в маринад кабана для завтрашнего торжественного ужина, приготовили нашу знаменитую томатную пасту с тмином…

Эма почувствовала тошноту.

– А скажите мне, госпожа Доре, кабана вы подадите сырым или жареным? – насмешливо спросил Тибо. – А в томатную пасту вы кладете томаты?

– Сир, томатная паста делается непременно из томатов, а кабан…

– Наша свита уже позавтракала? – прервал даму Тибо все тем же насмешливым тоном. – Мадлен обычно пьет теплое молоко с ванилью. Бенуа ест только фрукты. Неужели им пришлось распаковывать привезенные запасы и разводить костер у вас на клумбах?

– Но… но… ваше величество…

– Мы неприхотливы в еде, сударыня, и, совершив длительное морское путешествие, привыкли к влажным постелям. Но при теперешней напряженной обстановке ваша небрежность может быть расценена как измена. Вы многим рискуете, мадам. Кстати, дайте-ка взглянуть на разрешение на охоту.

Домоправительница знала, что муж охотится безо всякого разрешения, но понятия не имела, что это тоже преступление. Она нервно переступала на мраморном полу, пытаясь сообразить, что же ответить. Раздался торопливый, нервный стук в дверь – в гостиной появился Бенуа. Увидев короля в халате, он застыл с открытым ртом. Потом с трудом выдавил улыбку.

– Ваше величество, вас ожидают на площади в Исе через полчаса.

– У меня еще целых полчаса? Отлично.

Бенуа не верил, что за полчаса государь отлично со всем управится. Королю следовало причесаться (а это совсем не просто!), побриться, надеть камзол с тридцатью пуговицами в виде лисичек, чьи мордочки никак не желали пролезать в петлю. И самое худшее: король не позволял ему прислуживать, с упоением предаваясь совсем не королевским занятиям. Клеман де Френель, поощряя в Тибо стремление к самостоятельности, привил ему дурную привычку самому делать все, что для королей обычно исполняют слуги. Тибо яростно отстаивал свое право одеваться без посторонней помощи. Сам разводил в камине огонь, сам седлал коня и наполнял чернильницу. По мнению Бенуа, эти причуды – неслыханный скандал. А теперь еще им грозило опоздание! Как бы коснуться этого вопроса поделикатнее? К счастью, Тибо прекрасно понял беспокойство Бенуа.

– Что? Я не могу явиться туда в халате?

– При первом знакомстве это было бы не совсем удобно, ваше величество.

Вопреки ожиданиям, благодаря исключительной ловкости Бенуа королевская карета ровно через полчаса въехала на главную площадь Иса, украшенную гирляндами и усыпанную конфетти. Мальчики из церковного хора стояли вдоль ковровой дорожки, по которой Эма и Тибо, выйдя из кареты, должны были прошествовать к помосту с троном. Собственно, они и прошествовали под пение чистых детских голосов. И вдруг посреди всего этого благорастворения раздался отчаянный вопль:

– Горе королю!

Лукас и Овид завертели головами, ища виновника, и стали теснить государя обратно к карете.

– Я потерял урожай! Его погубили заморозки! Зима пришла слишком рано! Горе королю, если при нем гибнет жатва!

Крестьянина, который посылал Тибо проклятия, в толпе не было видно, люди поторопились сами на месте свести с ним счеты, и праздник превратился во всеобщую потасовку. Над хаосом, воцарившимся на площади, парил, став недосягаемым, трон под балдахином в звездах, а над троном – суровые тучи. Небо вскоре обрушило на воскресные наряды горожан ливень и отправило с помощью ветра гирлянды в сточную канаву. Миг – и главная площадь Иса опустела.

Эта церемония представления короля народу стала самой короткой в истории королевства. Подданные успели увидеть лишь красный плащ короля из-за спины телохранителей. И должны были этим удовольствоваться.

Зато Бенуа не преминул воспользоваться суматохой и вновь обнаружил свои дарования. Он действовал с молниеносной быстротой: распахнул дверцы кареты, подсадил королеву, кучеру указал на лошадей, поправил помпоны на упряжи и дал знак трогаться. Он проделал все в один миг, и карета помчалась во весь опор. А вот Бенуа остался. Про него забыли. Самый многообещающий камердинер королевства стоял один на площади в башмаках, облепленных конфетти.

Забрызганные грязью лошади и побуревшая карета прибыли в усадьбу гораздо раньше, чем было предусмотрено. Домоправительница не успела приготовить гостям никакой еды. Извиняясь, она пообещала, что за дело немедленно примутся мажордом, метрдотель, садовник и дровосек, выдавая беднягу Зигмунда за целый штат прислуги. Супруг Доре собрался внести свою лепту и отправился в гостиную раздувать огонь в камине.

Тибо безмерно раздражали все эти ничтожества. Утренняя церемония тоже не порадовала, и его импульсивная натура взяла верх.

– Сколько времени нужно мариноваться кабану? – спросил он у домоправительницы.

– Вообще-то, думаю, он уже пропитался уксусом и пряностями, а через сутки будет сочным.

– Обойдемся без еще одних суток. Сегодня вечером вы подадите нам его на прощальный ужин, куда приглашены адмирал Дорек и его достопочтенная супруга Гвендолен, моя советница.

– Как же так? А завтрашний прием представителей цехов? Мы же всё…

– Отмените.

– Но, сир, ремесленники…

– Сосредоточимся на проблемах флота. Альбер и Гвендолен Дорек!

– Но, сир, так нельзя… – скулила домоправительница.

Супруг Доре появился в дверях с охапкой хвороста, прижимая ее сверху тяжелой челюстью.

– Мы уезжаем завтра, поэтому принимаем гостей сегодня, – отрезал Тибо. – Жду, что ваша дочь Виктория присоединится к нам. Цель моего путешествия – знакомство с подданными. Было бы странно не познакомиться с обитателями дома, принадлежащего мне.

Госпожа Доре походила на побитую собаку. Ее слово давным-давно ничего не значило для дочери. Муж, стоя позади нее, с видимым усилием напрягал мозги, чтобы понять, что произошло. Ему это давалось нелегко. Поглядев на них, Тибо отмел подозрение, что семейка замешана в политических интригах. До заговоров они пока не доросли. Благодаря исключительным умственным способностям Доре оставались вне подозрений. Обычные скупердяи, как и большинство жителей Центральной провинции. Это соображение почему-то успокоило Тибо.

– Ужином займутся мои слуги, – объявил Тибо. – Вы увидите, что для горячих сердец нет ничего невозможного. Мой незаменимый Бенуа… Бенуа! Где же он?

Тибо огляделся по сторонам. Преданный камердинер, который ходил за ним по пятам, исчез. Овид зашелся от смеха.

– Я думаю, сир…

Но продолжать он не мог и снова залился хохотом.

Кучер поехал за Бенуа и забрал его с площади. В усадьбе тем временем закипела работа. Повар раздал всем задания, и Мадлен уже чистила серебро, а Лукас, Овид и Тибо переставляли мебель в гостиной. Эма зажгла девяносто девять свечей в огромной люстре. Господин Доре, видя, как на его глазах преображается все вокруг, устыдился и принес сухих дров.

Госпожа Доре решала непосильную задачу: как выманить на королевский ужин Викторию. Стояла у запертой двери и уговаривала дочку выйти, давая всевозможные обещания, о которых тотчас же сожалела.

Бенуа вернулся и сразу побежал осматривать парадную гостиную. Он глазам своим не поверил – она вдруг стала безупречной. Он поспешил на кухню, где среди исходящих паром кастрюль суетились его товарищи. Бенуа чуть не заплакал: все обошлись без него! Как будто его и не существовало.

На серебряном блюде высилась гора профитролей. Знаменитый кабан жарился рядом с ягненком. Банки с соленьями, промасленные свертки и другие припасы, бережно прикрытые полотенцем, громоздились на столе.

– Ну и дела! – восклицал повар, разбирая добычу, захваченную в погребе.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, он обернулся и увидел промокшего до костей Бенуа с завившимися, как у барашка, волосами.

– Иди-ка посушись, – крикнул ему повар.

И Бенуа покорно отправился сушиться.

Позже из чистого сострадания Тибо, надевая камзол, попросил Бенуа застегнуть на нем тридцать девять пуговиц. На тридцать седьмой он услышал, что гости вошли в гостиную.

– Жара тропическая! – провозгласил адмирал.

– Говори потише, Альбер! – прозвучал мощный голос его супруги.

– Эти две не застегивай, – попросил Тибо. – Мне будет легче дышать.

Тибо спустился в гостиную, где старый морской волк держался за спинку стула, будто стоял у штурвала. Голый череп сиял как начищенный, на губах пенилась слюна. Гвендолен, сверкая гранатовым ожерельем, держала в одной руке оба их фужера с вином. Увидев короля, она почтительно склонила могучий стан. В этот миг адмирал заметил Эму и с грозным видом двинулся к ней.

– Принц Тибо! Что делает юнга на баке? Я вас предупреждал, однако…

Гвендолен дернула мужа за рукав, но он не обратил на нее ни малейшего внимания.

– Принц! Она должна быть уже на суше, как мы и договаривались!

– К сожалению, адмирал, мы так и не смогли договориться, – спокойно ответил Тибо.

– Рано или поздно, принц, ее придется высадить…

Гвендолен уже крепко взяла мужа за плечо, и он в недоумении остановился, пригладил несуществующие волосы и переменил тему:

– Дождь льет как из ведра. Предлагаю на ночь приспустить паруса.

– Приспустим, – пообещал Тибо.

Гиблая бухта окончательно погубила адмирала.

После Тибо Дорек переключился на Лукаса, который браво щеголял в новой форме. Потом перешел к Овиду – ему, напротив, форма совсем не шла, он казался бочонком и задевал все предметы широкими манжетами.

– Баталёр! – проревел Дорек. – Что ты делаешь на палубе в такую качку?! А ну живей в трюм проверять балласт!

Гвендолен сунула мужу в рот два печенья сразу, но адмирал продолжал отдавать приказы, отчаянно плюясь крошками. Супруги Доре наблюдали за происходящим, стоя в стороне, смущенные криками, крошками и всем прочим. Им хотелось выглядеть как можно доброжелательней, но они увидели на столе бутылки лучшего вина из собственного погреба, свой любимый гусиный паштет и скисли. Улыбались они через силу и, стиснув зубы, поглядывали с беспокойством на лестницу, по которой должна была спуститься их дочь.

Виктория появилась с опозданием, когда все уже уселись за стол. Дочь Доре служила опровержением всех законов генетики, разве что волевой подбородок слегка намекал на семейное сходство. Но, в то время как отца выдающаяся челюсть делала похожим на мула, нижняя часть лица Виктории гармонично сочеталась с тонким носом и высокими скулами. В белом чешуйчатом платье она походила на сирену. Белая кожа была щедро усеяна веснушками, пышные огненно-красные волосы ниспадали до пояса. Даже рыжий Бенуа померк рядом с ней.

– Виктория! – взвизгнула мать.

Девушка поплыла к своему месту, словно ее не слышала, – грациозная, высокомерная, слегка скривив губы. Бенуа засуетился вокруг, словно пчела, что почувствовала в цветке родственную душу. Присутствие Виктории озарило гостиную и заставило хрусталь заиграть. Одна Эма рассматривала ее в упор, без малейшего смущения. Ей хотелось узнать, какого цвета у девушки глаза. И Виктория все-таки подняла их и посмотрела на Эму. Глаза оказались зелеными, как прозрачная морская волна. Эма угадала, что девушка решительна, разочарована и печальна, поэтому решила, что ту снедает тайная любовь. Эма и Виктория пристально смотрели друг на друга. Адмирал воздел ложку к потолку и провозгласил:

– Фок-мачта.

Тибо, не сдержавшись, рассмеялся. Остальные тоже улыбнулись, но как-то невесело.

Вечер проходил холодно и неуютно. Супруги Доре оплакивали про себя чудесные паштеты. Король пытался развеселить гостей, но чувствовал себя моряком, гребущим против течения. Вопреки правилам он усадил за стол своих телохранителей, и Овид сметал обшлагами на мраморный пол то вилку, то ложку. Адмирал тут же вскакивал и кричал:

– Штормовой парус!

Гвендолен совала ему в рот печенье.

Эма попросила добавки супа, а кабанье мясо лишь осторожно потыкала вилкой. Ее очень заинтересовала Виктория, и она продолжала исподтишка наблюдать за ней. За сырами девушка была все так же молчалива. Зато мать, не закрывая рта, расхваливала ее таланты: Виктория виртуозно играла на пианино, Виктория держалась на лошади как амазонка, Виктория читала стихи лучше актрисы королевского театра в Исе.

– И в довершение всего она, к счастью, уродилась непохожей на нас! Ее отец красотой не блещет. Подумать только! Ни малейшего семейного сходства. Никогда такого не встречала!

Тут Виктория произнесла единственную фразу за весь вечер:

– Почему же, мама? А как же король и его брат?

За столом воцарилась мертвая тишина. Потом зазвенел нож Овида, совершив очередной полет.

– Шторм… – начал адмирал, и Гвендолен едва его не задушила.

Тибо медленно вытер рот салфеткой, положил ее на колени и сказал с любезной улыбкой:

– Вы правы, барышня. В нашей семье красотой блистаю отнюдь не я.

Виктория покраснела до корней волос. Господин Доре поспешно поднял фужер и свой тяжелый подбородок за здоровье короля. Но, узнав свой лучший мускат «Шато-Фраск-Депон-Делатур», поперхнулся, раскашлялся, задохнулся и был вынужден удалиться из-за стола. Бенуа совершил подвиг: с тысячью предосторожностей он внес в столовую пирамиду профитролей – необыкновенно капризное сооружение. Он обносил ими всех по кругу, и вот очередь дошла до обшлага Овида…

– Крепите груз! Сказал же вам, крепите…

– Так точно, адмирал! Есть, адмирал! Одну минуту, адмирал, – смущенно пробормотал баталёр.

Расстроенный Бенуа побежал за ликерами, кофе, пирожными «дамские пальчики» и знаменитым миндальным печеньем, славой здешних мест. Дорек взял целую пригоршню и спрятал в карман, собираясь пополнить запас в жестяной коробке под подушкой в воображаемой каюте. Эма, сославшись на усталость, извинилась и покинула столовую. Виктория собралась последовать ее примеру, но мать не дала ей уйти.

Тибо, который старался оживить вечер, с уходом Эмы растерял добрые намерения – они рассыпались, как пирамида профитролей. Король вяло переговаривался с Дореками и Доре, мечтая, что когда-нибудь отремонтирует башню Дордонь…

36

За ночь дождь сменили мокрые хлопья снега, они таяли, и земля раскисала, превращаясь в грязь. Королевский кортеж отбыл с флягами, полными горячего мятного чая, с жаровней, полной углей, с тремя фазанами, двумя бутылками красного вина и целой коллекцией паштетов, которую прятали в погребе усадьбы. Копыта лошадей вязли в холодной жиже, колеса скользили. Эма прежде никогда не видела снега и настояла на своем желании ехать верхом. Хлопья, полетав по белому небу, плавно опускались на ее лиловую накидку. Она ловила снежинки на лету и рассматривала. Все снежинки отличались одна от другой, как Виктория от родного папочки, как Тибо от Жакара.

Плодородные долины Центральной провинции вскоре остались позади, уступив место глинистой равнине. Бедные яблони на ней были такими тощими, что даже легкий снежок заставил их согнуться. Скудные безрадостные пейзажи долго сопровождали путешественников, как вдруг они наконец увидели на горизонте единственный город Северного плоскогорья Рок-ан-Фай. Там их ждали, но не в этот день, а на следующий.

– Нас ждут не сегодня, а завтра, – повторял Бенуа, глубоко уязвленный переменами в расписании.

– Мы по крайней мере переночуем под крышей, – всякий раз отвечал ему король. – И еды у нас хватит на целую армию.

Вопреки внешнему спокойствию Тибо опасался этой провинции. Жакар, подружившись с Кретоном и Морваном, подружился и с другими жителями их родных мест. Чем он им так полюбился? Для Тибо это оставалось загадкой. В душе он считал их всех своими тайными врагами.

Снег превратил равнину в чистый белый лист, и на одном из перекрестков они долго стояли, не зная, куда повернуть: направо или налево? Тибо усмехнулся: дальние моря он знал лучше, чем дороги собственного королевства. Надо было взять с собой компас Клемана. Тибо решил спросить конюха, конюх спросил Бенуа, Бенуа – кучера Симона. Кучер решил посоветоваться с Лукасом и Овидом, потому что они росли в Рок-ан-Фае, но те замотали головами, показывая, что понятия не имеют, так что Симон поехал куда глаза глядят, наугад.

Когда они решили остановиться, то выбрали место под фруктовыми деревьями. Все мечтали о большом ярком костре, но вокруг все так отсырело, что пришлось довольствоваться жаровней, которую они прихватили из усадьбы, а также грушами и сыром.

– В это время года разве выпадает снег? – поинтересовался конюх.

– Думаю, на севере люди к нему готовы.

– А я вот не думаю. Мы еще не на севере, а в Центральной провинции. И мне это кажется странным.

Конюх тяжело вздохнул.

Едва перевалило за полдень, а уже стемнело, пришлось зажечь фонари по углам кареты. Похолодало, грязь застывала на глазах, превращаясь в ледяную корку. Встревоженный Бенуа хотел поговорить с королем, но Овид, уверенный, что Тибо лишь отругает камердинера, забавлялся тем, что не давал ему проехать. Бенуа в конце концов пригнулся к шее лошади и стал кричать во всю мочь:

– Мой король! Мой король!

Ему пришлось звать короля долго, потому что Тибо глубоко погрузился в раздумья.

– Мой король! Я боюсь, что мы не приедем в город до ночи!

Тибо наконец обернулся:

– Но уже ночь, Бенуа! Надеюсь, мы не заблудились?

На этот вопрос у Бенуа не было ответа, и тогда Тибо задал другой:

– У нас есть все необходимое, чтобы устроить привал и разбить лагерь?

– Лагерь? Вы сказали «лагерь», сир?! – закричал Бенуа, облепленный снегом и похожий на меренгу. – Лагерем стоят короли, но не королевы!

– Не вижу другого выхода. И потом, наша королева и не такое повидала, правда, Эма?

Эма не ответила. Она едва держалась в седле, прикрыв глаза и прижав к губам заледеневшие руки, черты ее лица обострились.

– Эма!

Она вздрогнула.

– Мы хотим встать лагерем. Ты согласна?

Тибо помог ей спешиться и спросил, как она себя чувствует. Эма ответила, что первый в жизни снег ее немного утомил. Мадлен выскочила из кареты, одна-единственная в сухой одежде. Увела внутрь, устроила на сиденье, укутала, задернула шторки и стала растирать ей руки.

– Госпожа, ну надо же, госпожа! Того и гляди простудитесь! А ведь я говорила!..

Несмотря на теплую одежду, шерстяное белье и накидку, подбитую бобром, Эма дрожала от холода. Даже укрытая мехами, она продолжала трястись. Потом, согревшись в меховом коконе, все-таки задремала, а остальные продолжали суетиться. Мужчины собрались раскинуть шатер, но не могли найти кольев. Обнаружили колья, но где же взять колотушки? Решили воспользоваться камнями. Повар тем временем колдовал над костром, который не хотел разгораться. Тибо и Мадлен не раз заглядывали в заиндевевшее окно кареты, но войти не решались.

А Лукас решился. Он же как-никак был фельдшером и умел разбираться в симптомах. Две порции супа, переизбыток сельдерея, усталость, тошнота… Когда костер разгорелся и вода закипела, он налил чашку чая, горячего и крепкого, как любила Эма. Потом вошел не стучась и пристроился рядом с меховым коконом.

Эма медленно приподняла тяжелые веки, взяла чашку и прижала ее к груди.

– Что это?

– Чай, как ты любишь, – начал Лукас.

На лице Эмы появилась гримаса отвращения.

– Эма, неужели?!.

– Думаю, да.

Лукас забрал обратно чашку со счастливой улыбкой.

– Больше тебя не потревожу. Отдыхай.

Снаружи все до одного чертыхались, ставя шатер. Даже Бенуа согрешил, сказав черное слово, но он был один, так что Овид не имел счастья его услышать. Шатер в конце концов поставили. Он походил размером и формой на цирк-шапито. Королевскую половину отделили от общей части плотными драпировками, уложили подушки, поставили лампы, стулья, не забыли даже скамеечки для ног. Полом послужило множество ковров, самый красивый предназначался для короля. Но вот беда – один угол немного испортился! Из-за этого и чертыхнулся Бенуа. Он не знал, что делать: то ли постелить испорченный и молиться, чтобы король не заметил, то ли постелить целый, но не такой красивый. Бенуа постелил красивый ковер, скрестил на удачу пальцы и держал их так весь вечер.

Необыкновенный вечер в самом обыкновенном заснеженном саду. Метель прекратилась, но над лагерем замерцал какой-то необыкновенный свет. Костер разогрел землю на двадцать шагов вокруг. На костре жарились фазаны, на углях пеклась картошка. Повар приготовил горячее вино с пряностями и яблоками по рецепту своей бабушки, а слуги тем временем открывали паштеты. Кому-то пришло в голову притащить сиденья из кареты к костру, к ним прибавили сундучки, и для каждого теперь нашлось удобное место. Повар стоял и дирижировал своим шедевром – лучшим ужином за все путешествие, состоявшимся под ледяным небом на глинистой равнине.

После вкусной еды, разомлев в тепле костра от вина и усталости, все принялись петь хором. Когда исчерпали обычный репертуар, Тибо попросил Эму спеть что-нибудь свое. Она не сразу решилась, подумала, а потом запела глубоким обволакивающим голосом. Она пела старинную песню рабов, которые трудились, гнули спину, жестоко страдали, но все-таки надеялись. Давнюю, красивую, грустную песню. Никто не понял ни слова, но у всех сжалось сердце. Мадлен заметила на щеке короля слезу, потому что пламя, вздрогнув, превратило ее в золотую искру. Тибо подсел поближе к королеве и поправил меховую накидку, соскользнувшую с ее колен.

– Эх, Лукас, жаль, что твоя гитара осталась во дворце, – прогудел Овид.

При этих словах Тибо сделал знак Бенуа, и тот побежал к повозке, порылся и вернулся с большим, крепко перевязанным свертком. Лукас нахмурился. Кто позволил забирать его гитару без спроса? Холод, сырость и тряска наверняка погубили ее…

– Это не твоя, – успокоил его Тибо. – Так, одного цирюльника с плоскогорья, он заказывал сделать гитару нашему придворному мастеру.

– Очень рад, сир. Но боюсь, как бы я ей не навредил.

– Если уж ты ей навредишь, то что сделает хозяин, когда примется терзать струны?

Овид пододвинул скамейку поближе к огню, чтобы Лукас играл в тепле, и в темноту полились мерцающие звуки, словно снова с неба посыпались снежинки. Растроганный Овид отправился на пустынную равнину сморкаться и всхлипывать. Эма теснее прижалась к Тибо, Мадлен – к Бенуа, а слуги друг к другу. Лукас импровизировал, позабыв, где он и с кем, остановился только, когда перестал чувствовать пальцы от холода и усталости.

Музыка смолкла, и кучер Симон с заметным северным акцентом начал рассказывать историю о серийном убийце. Вопреки бархатному взгляду больших глаз с поволокой и длинным детским ресницам он казался сущим дьяволом в медвежьей мохнатой шубе, какую носят все кучера. Всем стало по-настоящему страшно. Забыв себя от ужаса, Мадлен взобралась на колени к Бенуа, и тот не знал, куда девать руки. Артистический талант Симона впечатлил Тибо. Король даже пообещал определить его в труппу королевского театра. Кучер пришел в восторг от такой перспективы и принялся жонглировать медными кувшинами, но дело кончилось плохо: один упал в костер, пошел едкий дым, представление на этом кончилось.

Уходить от огня никому не хотелось. Тут снова крупными хлопьями повалил снег, и Мадлен уговорила Эму спрятаться в шатер. За Эмой ушел Тибо, а за ним и все остальные. Овид и Лукас остались у костра нести стражу.

Сон в королевском шатре был не слишком сладким. Сначала капало с потолка на одеяла, потом Бенуа, наконец-то позволив своему организму расслабиться, пустил ветры, и стало невозможно дышать.

Тибо положил кинжал под подушку и видел во сне, что повсюду его разыскивают. Он уютно сопел под двумя одеялами, когда Эма внезапно проснулась и приподнялась на локте. Ее разбудил странный звук. Она прислушалась и снова его различила. Сердце бешено заколотилось, она вытащила кинжал и направилась к выходу, чуть не споткнувшись о длинную косу Мадлен.

Снаружи Овид, укрывшись попоной и подложив руку под щеку, храпел на сиденье кареты, похожий на обрюзгшего ангела. Лукас, спиной к палатке, шевелил угли палкой. Заплетенные длинные волосы спускались поверх плаща, в ухе блестело кольцо, из кармана торчала потрепанная книжонка о лекарственных растениях. Услышав шорох, он обернулся.

Эма в длинной белой ночной рубашке стояла босая на снегу с драгоценным кинжалом в руках. В ее светлых глазах играли отблески костра.

В первый раз Лукас увидел Эму, когда марсовой старшина без лишних разговоров пустил ее на борт «Изабеллы». Худющую девчонку в мокрой мужской рубахе. Пугливая ершистая чужеземка-мулатка сразу покорила его сердце. Потом Тибо приказал выдать ее за мальчишку, и Лукас старался изо всех сил считать ее юнгой-подростком. Парень, девушка – какая разница? Это существо было для него венцом творения. Он делал для нее все, что мог. И сделает все, что сможет.

– Лукас… Ты слышал?

– Что такое, госпожа? – всполошился он, укрывая королеву своим плащом.

– Вой.

– Нет.

На самом деле Лукас его слышал. Он даже отметил все переходы и обертоны, но так встревожился, что не пожелал сознаться.

– Сова покрикивает время от времени, госпожа.

– Не зови меня госпожой, когда мы одни. И не обращайся на «вы». Меня от этого тошнит.

– Мы не одни, госпожа.

Лукас показал на Овида, больше похожего на мертвеца, чем на живого, с ниткой слюны на толстых щеках.

– Не лги мне, Лукас. Скажешь тоже, сова! Ты же музыкант, не притворяйся, что у тебя нет слуха. Скажи правду. Я уверена, ты его слышал.

– Вам приснилось, госпожа. Говорят, во время беременности снятся очень странные сны. И еще, стоя босыми ногами на снегу, люди простужаются. Лучше поскорей ложитесь спать. И позвольте нам с Овидом сторожить вас. Мы на вахте, как прежде на шхуне.

Эма отдала Лукасу плащ и раздосадованная вернулась в шатер. Кинжал она положила под подушку короля, прижалась к Тибо, согрела ноги и через секунду снова услышала жалобный вой. Он заполнил всю ночную поднебесную, рикошетя от одной звезды к другой.

Снаружи Лукас замер, перестав ворошить угли. Никаких сомнений: выл волк.

Однако… В Краеугольном Камне не водилось волков. После гибели королевы Лидии и ее дочери Ариэль волков уничтожили всех до единого. Леденящий душу вой навсегда смолк зимними ночами, никто больше не находил в хлеву растерзанных овец.

Эма заткнула уши. Казалось, волк обращался именно к ней. Он взывал, умолял, хотел непременно что-то сказать. Она уже смутно догадывалась, что этот вой положил начало неотвратимой череде событий, неуправляемых, как вода в реке, но насущных, как тепло огня. Эму колотила дрожь. Ей чудилось, что снег лежит внутри нее сугробами. Тибо проснулся в полной тишине. Он встал, поднял разбросанные плащи и укрыл ими Эму поверх одеяла. Даже в душном тепле она продолжала дрожать.

– После стольких ночей под открытым небом, Эма…

– Это ты меня приучил к каюте.

– Значит, я виноват? – Тибо крепко ее обнял. – Но я не раскаиваюсь.

По другую сторону занавеса Бенуа во сне чертыхнулся. Тибо собрался выглянуть наружу и сообщить об этом Овиду. Но Эма не рассмеялась. Тибо стал допытываться, что с ней не так, но говорить Эма не хотела. Лишь прижалась к Тибо, и они долго лежали с открытыми глазами, слушая, как снаружи по шатру шуршит снег. Тибо на «Изабелле» неделями мечтал обменять свою кровать на корзину с канатами Эмы. Теперь он верил, что наконец-то ничто не сможет их разлучить.

37

До Рок-ан-Фая путешественникам предстояло ехать и ехать: они вернулись к развилке и заново начали путь. Бенуа без зазрения совести то и дело упрекал Симона в том, что тот повернул не в ту сторону. Эма послушалась совета Лукаса и пересела в свадебный торт, к большому удивлению мужа и лошади. Тибо решил составить жене компанию и тоже забрался в карету, о чем очень скоро пожалел: язык Мадлен молол, словно мельница. Стоило только взглянуть в ее сторону, как новая сплетня готова. Эма не слушала, молча смотрела в окно и видела сквозь пелену инея все более суровый пейзаж.

Снег на ярком солнце слепил глаза. Карета визгливо поскрипывала и обдавала лошадей брызгами грязи.

Лукас думал о своей семье: родители и сестра жили в Рок-ан-Фае, наверняка он их увидит на королевском празднике. Больше всего вспоминался отец, он был для Лукаса чем-то вроде Гиблой бухты…

Овид со скуки вязал из вожжей немыслимые узлы и цеплялся за каждое слово, лишь бы поворчать.

– Снег выпал рановато, если хочешь знать мое мнение, – важно сообщил он кучеру.

– Угу.

– Сейчас только октябрь месяц, какой там снег! И что за лютая зима нас ждет?

Кучер промолчал, он вообще не отличался словоохотливостью. Овид повернулся к Лукасу:

– Сдулся наш Тибо, не находишь?

– Нет. Просто хочет побыть с женой.

– Это я и имел в виду.

– Тебе не понять.

– А чего понимать-то?

– Он ее любит.

– Да ну? Тоже мне новость!

– Я тебя за тупость так бы и треснул…

Лукас не договорил, потому что Симон резко натянул вожжи, соскочил с облучка и побежал смотреть, что за линия перечеркнула дорогу перед лошадьми. Наклонился, разглядел, но решил, что ему померещилось. Куда там! Длинный кровавый след лежал перед ним. Густо-красный на белом, зловеще-черный на грязи. Все сбежались и затоптали обочины, где могли сохраниться хоть какие-то улики. Никто не мог понять: откуда взялась кровь? Куда ведет след? Все говорили разом. Овид чуть в обморок не упал, услышав: «Ясно, без дьявола не обошлось!»

– Ну и телохранитель! – удивился Симон.

– У Овида патологическая боязнь призраков, – объяснил Тибо. – Послушай, Овид, успокойся! Дьявол ведь не призрак.

– Неужели, сир?

– Конечно, нет. Его не существует, это образ, фигура речи. Понятно?

– Чья фигура, сир?

– Речи. Украшение языка.

Овид наморщил лоб, пытаясь понять сказанное.

Тибо было не до разговоров. Кровь, не кровь – неважно! Он спешил, нужно ехать дальше! Король направился к карете и тут увидел, что Эма идет по полю в сторону кустов, а за ней бежит Лукас. Лукас догнал Эму, когда она наклонилась разглядеть клок шерсти. Потом резко выпрямилась, смела следы сапожком.

– Что вы нашли, госпожа? Не хотите показывать? Почему?

– Потому. – Эма не решалась сказать правду. – Лукас, этой ночью… Ответь мне честно.

– Да, госпожа. Я тоже слышал вой.

Бенуа их опередил. Выхватил клок шерсти и, гордый своей находкой, подбежал к королю.

– Вот, сир!

Тибо пожал плечами:

– Заяц. Непонятно, кто за ним охотился…

– Наверное, лиса, сир, – предположил кучер.

– Садимся в карету, холодно, – решила Эма.

Все направились к карете, но Тибо удержал Эму за рукав.

– Что ты видела?

Эма не ответила, глаза у нее стали чернее угля. Дурной знак.

– Что ты там видела, Эма? – повторил Тибо настойчиво. – Взгляни на меня.

Она молчала.

– Не хочешь мне сказать?

– Нет.

Лицо Тибо приобрело жесткое выражение, Эма никогда еще не видела мужа таким. Она хотела высвободить руку, он ее не пустил.

– Отвечай немедленно.

Эма часто оставляла вопросы Тибо без ответа, и он не настаивал. Но теперь ей приказывал король, не муж. Пришлось повиноваться.

– На зайца охотился волк, – тихо сказала она.

– Волк?! – воскликнул Тибо и выпустил ее руку. – Дорогая Эма, волков у нас нет уже много веков! Едва ли его завезли к нам на корабле. И разве ты встречала их прежде?!

– Этой ночью я слышала волчий вой. А утром увидела следы.

Тибо удивленно вскинул брови. Он сам не отличил бы волчий след от собачьего. Однако Эма говорила с полной уверенностью, хотя родилась в стране, где водились только пантеры. Откуда ей знать?

– Ладно, пошли, – сказал Тибо, собираясь присоединиться к остальным.

Эма не двинулась с места.

– Пойдем, Эма.

Ее лицо выражало упрямство, как у девочки на медальоне.

– Что с тобой? У тебя такие глаза… Что случилось, в конце концов?

Слова застревали у Эмы в горле:

– Там еще был человеческий след.

– Где?

– Рядом с волчьим. Волк и человек шли рядом.

На одно-единственное мгновение Тибо ощутил первобытный страх где-то в глубине живота. И за секунду с ним справился.

– Хозяин с собакой, – решил он. – Затравили зайца, вот и все. Браконьер, ничего страшного. Не стоит пугаться, Эма. Пошли.

Тибо предложил ей руку, но она не подала свою.

– Ты настаивал, я ответила.

Больше ни слова. Тибо застыл на месте, а Эма решительно направилась к карете. Тибо не сразу двинулся вслед за ней. Впервые он добился ответа вопреки ее воле. Король знал, что Эма может хранить секреты десятилетиями, и до сегодняшнего дня уважал ее молчание. Он понемногу, шаг за шагом завоевал ее доверие, словно приручил дикого зверька. А сейчас заставил говорить и, что еще хуже, не поверил ее словам. Ему надо было подождать, проявить терпение.

Эма закрылась, как раковина.

Возвращение к развилке показалось всем бесконечным, равнина еще более скудной, яблони совсем кривыми и узловатыми. Заметив межевой столб, они поняли, как далеко отклонились от нужного направления вчера вечером: думали, что едут на север, а повернули на запад. Ночевали чуть ли не на опушке Гиблого леса.

– И как это мы не заметили столб? – рассердился Тибо, выскочив на ходу из кареты.

– Шел снег, сир, – в качестве извинения произнес Симон, прячась поглубже в медвежью шубу.

Тибо снова забрался в карету, хлопнув дверцей. Как же его раздражал скрип кожаного сиденья и кружевная занавеска на окне! Он давно возненавидел свадебный торт, но боялся обидеть Эму, пересев на лошадь. И решил сосредоточиться на Кретоне и Морване. Альберик всегда отмечал их достоинства: врожденную прямоту Кретона, верность семье Морвана. Почему они открыто встали на сторону Жакара? Как им удалось выйти сухими из воды? Чем дольше молчала Эма, тем больше сердился Тибо на советников. Но в итоге набрел на идею, которая ему понравилась: одним махом он сможет решить множество проблем. И сделает это сегодня же вечером.

Яблони попадались все реже, расстояние между ними увеличивалось, наконец они исчезли совсем. Теперь перед путешественниками расстилалась белая равнина с редкими пятнами желтой травы и такими же редкими кривыми сосенками. Час за часом в белом безмолвии. Лошади устали, пришлось остановиться. Потом остановились еще раз. Солнце клонилось к закату, когда они подъехали к серым башням Рок-ан-Фая, к тяжелым домам, плотно вбитым в темные мостовые.

Короля принимали во дворце Правосудия, здании ветхом, но вполне приличном, единственном, где возможно устроить многолюдное празднество. Топили дворец только при необходимости, в остальное время он потихоньку дряхлел. В темных закоулках давно жили лишь колонии грибов. В ожидании прибытия короля парадные покои вымыли на скорую руку и снесли сюда всю мало-мальски пригодную мебель, что не прибавило им красоты. Помещение между покоями и бальной залой очистили, покрасили и натопили. Но нельзя терять бдительности: вздумай король обойти дворец, на него могла свалиться балка или пол провалился бы под ногами, и государь упал бы в подвал. А если бы его величество вдруг заглянул на кухню – всем местным точно досталось бы на орехи.

Сразу по прибытии Бенуа вытащил белые перчатки из шелкового мешочка, с которым не расставался.

– Иду инспектировать кухню, – объявил он громким голосом, чтобы король услышал.

К нему мгновенно подлетел здешний слуга и пообещал немедленно приготовить горячую ванну и принести кружку пива. Очевидно, Бенуа утомился с дороги, потому что покладисто снял перчатки и отправился вместе со всеми туда, куда их повели. Переступив порог парадных покоев, Тибо отважно стал прокладывать себе путь среди нагромождения столов и стульев. Потоптавшись в некотором недоумении на месте, король отпустил свою свиту. И вот они с Эмой одни в стенах грязно-зеленого цвета. Тибо отчаянно хотелось помириться с Эмой, но он не знал как.

– Прости меня, пожалуйста, – сказал король без лишних затей.

Эма склонила голову набок. Впервые в жизни она слышала, как у нее просили прощения. Волшебные слова возымели действие: она оттаяла и даже слегка улыбнулась.

– Надеюсь, ты все-таки ошиблась, – сказал счастливый Тибо.

– Я не ошиблась. И не ошибаюсь сейчас, настаивая, что тебе нужна ванна.

– Тут я тебе возражать не стану.

Думая порадовать Эму, Тибо мылся долго, от души, но после ванны не стал терять ни секунды. Морван и Кретон! Он задумал воззвать к их чувствам, передвинуть фигуры на гигантской шахматной доске королевства, совершить рокировку. Если все пойдет по плану, они окажутся в безвыходном положении на всю зиму. Тибо сначала расспросил подробно о драгоценной ладье и, довольный, пригласил к себе бывших советников.

Кретон прибыл точно в назначенный срок, нос вздернут, хохолок залихватски торчит, не хватает только пронзительной трели. Морван появился через минуту. Оба они были немолоды, и Тибо предложил им сесть. Они с большой осторожностью опустились в скрипучие кресла с вышитыми попугаями перед столиком, который поддерживал купидон. Тибо заговорил не сразу, позволил им немного помучиться в напряженной тишине, а потом произнес:

– Сейчас я вам скажу, кто здесь передо мной. Я вижу достойных людей, которых мой отец выбрал за честность и прямоту. А еще не скрою, что мне говорят, будто эти почтенные люди продолжают плести заговор у меня за спиной.

Морван поднял черные, похожие на гусениц брови и тряхнул белым облаком волос – воплощенная невинность.

– Напоминаю вам, сир, что во время расследования вы не нашли ничего предосудительного в наших поступках. Не понимаю, о чем вы.

– Сразу все поймете, как только я продолжу. Советниц тревожит моя судьба. Пока мой брат находится в шаге от трона, они требуют, чтобы я увеличил число телохранителей. Господин Морван, ваш сын, насколько я знаю, – медвежий поводырь.

– Да, сир, Брюно любит медведей.

– Он ваш крестник, не так ли, господин Кретон?

– Так, сир, – признал Кретон, задумавшись, к чему ведет король.

– Есть у Брюно семья?

– Нет, ваше величество, – ответил Морван. – Он проводит все время с медведями, так уж вышло.

– Работа хорошо его кормит?

– Зависит от времени года. Сами знаете, медведи впадают в спячку.

– И чем же занят Брюно зимой?

– Ничем особенным, ваше величество. Перебивается мелкими заработками, кое-как сводит концы с концами.

– Понятно. Хочу предложить ему хорошую работу в мертвый сезон – пусть послужит королевским охранником. Он силен физически, у него безукоризненная репутация, я уже справлялся на его счет. Он не вмешивается в политику, да и вообще держится особняком. Идеальная кандидатура.

– Но, сир, он… – начал Морван.

– Конечно, я не стану его принуждать, – перебил король, – однако, полагаю, ему понравятся мои условия. Поймите меня правильно: он будет моим телохранителем и одновременно почетным заложником. Если кто-то нападет на меня, Брюно придется лично защищать меня, рискуя жизнью.

Хохолок Кретона взъерошился. Морван пристально рассматривал гипсового купидона. Король надумал превратить их дорогого мальчика в живой щит. Теперь они кровно заинтересованы в безопасности государя.

– Я все сказал, господа. Спокойной ночи.

Разговор короткий, но плодотворный. Бывшие советники удалились понурившись. Как только дверь за ними закрылась, Тибо опустился в кресло с попугаями, закрыл лицо руками и глубоко вздохнул. Он не разочаровался в своем плане, но ему совсем не хотелось жить в окружении бесчисленной стражи. Эма присела к нему на подлокотник.

– Неужели, пока я царствую, придется постоянно увеличивать число телохранителей? – простонал Тибо.

– Успокойся, Жакару недолго оставаться твоим наследником.

– А что с ним случится?

– Ничего не случится. Просто наследником станет кто-то еще.

Тибо так резко обернулся к Эме, что кресло чуть не развалилось. Новый наследник? Тибо затаил дыхание. Эма улыбалась.

– Эма? Кто? Когда?

– В начале июня, я думаю.

Тибо ошеломленно смотрел на жену. Сердце колотилось, грудь вздымалась, камзол стал тесен, тридцать девять пуговиц готовы были улететь на север, а попугай – на юг. Волна вдохновения смыла из памяти следы крови на снегу, угрозу смерти, советников-предателей. Тибо ни разу в жизни не испытывал такого счастья. И никогда больше не испытает… Комната преобразилась и стала прекрасной, уродливые безделушки показались изысканными. Все утратило значение – осталась одна Эма: новая вселенная, осязаемое будущее, негасимый свет.

38

Тибо решил сократить путешествие: не стоило утомлять жену, мать его будущего ребенка. Завтрашний праздник – знакомство с Северным плоскогорьем. Потом они быстро навестят Западную провинцию и вернутся во дворец зимовать.

– Ты уверена, что выдержишь сегодняшний прием? – то и дело спрашивал Тибо Эму.

– Я прекрасно себя чувствую, – повторяла она ему.

– Праздники Плоскогорья очень грубые, ты даже себе не представляешь… Ты на сто процентов уверена?

– На сто пятьдесят, Тибо.

– Хорошо. Я тебя предупредил.

В назначенный час гости хлынули в бальную залу. Тибо обнял Эму за талию и крепко прижал к себе. Ему хотелось спрятать ее под камзол.

– Дорогу их величествам, королю и королеве! – звонко выкрикивал Бенуа и махал направо-налево перчатками, прокладывая путь.

С трудом продираясь в толпе, они добрались до почетных мест, откуда им предстояло наблюдать за выступлением местных талантов. Выступающих – от четырех до девяноста семи лет – набралось немало. Кто жонглировал, кто пел, кто плясал с трещотками, кто играл на гармонике, прыгал выше головы, глотал огонь, ел гвозди. Три взлохмаченных мальчугана могли запросто переломать себе кости, забираясь сначала на стул, поставленный на стол, а потом на плечи друг другу. Лукас следил за ними с одобрительной улыбкой. Еще бы! За родными-то племянниками, детишками сестры Анны. Близнецам, должно быть, исполнилось уже семь, а младшему пять. Присутствие родни на празднике радовало и одновременно огорчало Лукаса. Он мечтал с ними увидеться и одновременно боялся. В первую очередь отца. С отцом, скорее всего, лучше не встречаться.

Лукасу выбирать не пришлось. В перерыве между двумя номерами он почувствовал на плече ласковую руку, обернулся и увидел маму. Она оставалась все такой же тихой и скромной. Перед собой она держала большую корзину, поэтому сыну оказалось нелегко обнять и расцеловать мать. Но не успела она и слова сказать, как из-за ее спины появился муж.

Корбьер – здоровяк с мускулистыми руками, каменщик, хороший работник, но вздорный, тщеславный человек. Когда дети еще учились в школе, у них обнаружили музыкальную одаренность. И отец, мечтая о славе, выжимал детей, как лимоны, дрессировал, как собачек в цирке. Анна с флейтой и Лукас с гитарой действительно прославились на все королевство, вот только детство у них отняли. Мама, выходя замуж, мечтала о самой обычной жизни для детей, но ошиблась, спохватилась слишком поздно и потом старалась утешить несчастных малышей булочками и пирожками. Даже взрослых пичкала сладким.

Лукасу было десять лет, Анне – двенадцать, когда они решили больше не выступать. Отец договаривался о новых и новых концертах, они же, выходя на сцену, держали в руках инструменты и не играли. Отец не простил им позора. Лукас мечтал стать врачом, но выучился на фельдшера, стремясь как можно быстрее вырваться на свободу и зажить самостоятельно. Потом он уплыл на «Изабелле». Отец счел это новым предательством. И вот теперь в жаре и духоте набитого зала каменщик вытирал потную руку о парадный костюм. Отец с сыном не виделись два года. Лукас спрашивал себя: пожмет ли он протянутую руку? Зря спрашивал. Отец спрятал руку за спину и обратился к жене:

– Хотела его увидеть, увидела. Пошли.

Госпожа Корбьер подчинилась не сразу. Ей нужно было еще хотя бы мгновение поглядеть на повзрослевшего сына, понять, как изменило его море. Волосы отросли, появились морщинки у глаз, в ушах кольца, лицо решительное, плечи широкие. А взгляд прежний, добродушный и непроницаемый. Корбьер потянул ее за рукав, а она поспешно вручила Лукасу корзину, наполненную до краев выпечкой, выражением материнской любви. И ушла, оглядываясь, со слезами на глазах. Ее Лукас! Дорогой мальчик! Чего только ей не мерещилось во время долгого плавания: утонул, потерпел крушение, упал с мачты, заболел цингой, убит пиратом…

Семейная драма обошлась без зрителей, все кругом увлеченно смотрели на сцену. Гром аплодисментов провожал каждого артиста, хотя номера были разные – удачные, неудачные и просто бездарные. Лукас честно нес службу, но мыслями улетел далеко. Сегодня ему нечего праздновать.

После представления гостям предложили угощение, потом начались танцы. Зазвучала разудалая музыка, на пол посыпались объедки, хвосты креветок, скорлупа от орехов. Ребятня играла посреди танцующих в прятки, на младенцев капало мороженое. Старички засматривались на пухлых молодок, которые весело отплясывали с кавалерами. Пол трещал громче оркестра. Паркет проломили, и одна старушка ухнула в дыру по самый чепец, осталась жива и, счастливая, выбралась обратно.

– Дядя Лукас!

Звонкий детский голосок долетел до ушей телохранителя. Секунда, и у него на плечах уже сидел племянник.

– Дядя на работе! – набросилась на ребят подбежавшая Анна. – Поздоровались, и марш отсюда! Дайте мне сказать брату пару слов! А ну! Живо!

Анна ждала четвертого, выглядела измученной. Лукас сбросил мальчишку с плеч и поймал его за ноги.

– И меня! И меня! – закричали близнецы.

Анна отпихнула их и обняла брата. Он бы тоже обнял ее крепко-крепко, но мешал живот. Живот, корзина, грустные воспоминания – что-то всякий раз удерживало Лукаса на расстоянии от родни.

– Ты видел, как мы выступали? – вопили племянники, дергая его за рукава. – Видел нас? Видел?

– Конечно, видел!

– Марш отсюда! – гнала их Анна.

Один убежал, второй за ним, и вот они уже гонялись друг за другом.

– Снова близнецы? – улыбнулся Лукас, оглядывая живот сестры.

– Нет, что ты! Не думаю. Хотя… Посмотрим. Папа здесь. Он с тобой говорил?

– Нет.

– Упрямый. С места не сдвинешь.

– Всегда таким был. Как твой муж?

– Работает. Тебе привет посылает.

– У вас все в порядке?

– Да, в порядке. А как ты? Что у тебя, Лукас? Ты же на посту, а мы тебе мешаем!

Лукас указал на королеву и короля, которые, забыв обо всем на свете, кружили по залу.

– Какая красивая! – восхитилась Анна. – По-своему, конечно. И, если уж мы заговорили о красотках… Знаешь, Лукас, кто всегда о тебе спрашивает?

– Кто же?

– Не притворяйся! Ясное дело, Анжелика.

Лукас тревожно оглядел зал.

– Успокойся, братец, ее здесь нет. Но с тех пор, как ты вернулся, она ходит за мной по пятам.

– Скажи ей, что я женился.

– Зачем ты так, Лукас? Вы, конечно, расстались, но почему бы не начать сызнова? Она такая заботливая.

– Даже слишком.

– Что значит – слишком? Она тебя любит, вот и заботится.

– Она меня душит. А мне не нравится, когда дышать нечем. Ты, как никто, можешь меня понять.

– Я? Знаешь ли…

Она кивнула на сынишек, которые добрались до угощения.

– У меня теперь другие пожелания, другие надежды. Не хуже, чем были. Я люблю их, и поэтому все у меня изменилось. Может, дашь шанс Анжелике? За два года она ни с кем не сошлась. Все ждала от тебя письма.

– Я не пишу писем.

– Это я заметила. Ну, так что?

– Я тебе сказал: нет!

Мальчуганы позвали еще двух девочек и сложили живую пирамиду посреди танцующих.

Лукас и Анна молча смотрели на них какое-то время.

– Ты знаешь, что она сделала? – внезапно спросил Лукас.

– Анжелика? Не знаю. И что же она натворила?

– Написала письмо принцу Тибо, когда мы только собирались в плавание.

– Что же она написала?

– Написала, что я нарушил клятву.

– Какую клятву?

– Вот именно, никакой клятвы не было.

– Ну да.

– Тибо вызвал меня во дворец. Посмотрел, послушал и, должно быть, встал на мою сторону, потому что сказал: «Знаешь, Лукас Корбьер, мой отец только что получил примерно такое же письмо обо мне».

– И что дальше?

– Дал мне прочитать письмо Анжелики. Мне стало противно. Он спросил, что ему делать с этим письмом. Я ответил: «Воля ваша». Он его разорвал. Через два дня мы подняли якорь.

– Поняла.

– Вот и хорошо. Больше об Анжелике ни слова.

– Что ж, так и будешь всю жизнь одиноким?

Лукас оставил вопрос без ответа. Племянники сделали новую пирамиду, на этот раз внизу оказались девочки, они едва дышали под тяжестью и…

– А этот что здесь делает?!

Тощий, лохматый, неуклюжий – да это Лисандр! Черт побери, просто невероятно! Лукас бросился к живой пирамиде, стащил близнецов за пояс, помог девочкам встать и присел на корточки перед Лисандром.

– Ты как здесь очутился?

Паренек отряхнулся, вполне довольный собой.

– Пробрался вместе с продавцом ковров.

– Тайный пассажир? Завернулся в ковер?

– Спрятался под сиденье.

– А Феликс? Он что?

– Я оставил ему записку.

Лукас покачал головой. Феликс обнаружил в себе неисчерпаемый запас материнских чувств, и Лисандр стал его обожаемым ненаглядным младенцем. Он будил его, напевая песенку, собственноручно умывал, причесывал раз десять на дню, кормил с ложечки, следил, чтобы тот не опоздал в школу и вернулся вовремя, а в кроватку лег, помыв ножки. Записка Лисандра, наверное, привела его в отчаяние.

– Король тебя видел?

– Нет.

– Ты не должен путешествовать с нами тайком. Тем более без Феликса.

– У меня на то есть свои причины.

– Интересно какие?

Простые: Батист замучил колотушками. Лисандр узнал, когда шхуна отплывает в Бержерак, но потом предпочел отправиться на Северное плоскогорье. Он не собирался показывать Лукасу синяки. Он никому их не показывал.

– Есть причины, и все. Кстати, ты знаком с Блезом де Френелем, который работает в лечебнице для душевнобольных?

Вопрос удивил Лукаса, но он, как все в Рок-ан-Фае, знал Блеза де Френеля, который изучал сумасшедших. Лукас указал в сторону стола со сладостями:

– Вон он там, с печеньем в руке.

– Усатый толстяк? – разочарованно протянул Лисандр.

– Внешность обманчива, в случае Блеза особенно.

Лисандр не слишком поверил Лукасу, но – что поделаешь? – поплелся к толстяку, который отправил в рот печенье целиком и запил его внушительным глотком молока.

– Добрый вечер, господин де Френель.

Блез ласково улыбнулся и вытер с усов молоко. Он был ростом чуть выше Лисандра, но раза в три шире.

– Я Лисандр.

Левая бровь Блеза поползла вверх. Оттопыренные уши порозовели. Какое-то время он продолжал жевать печенье, а Лисандр ждал, прячась за пляшущих из опасения, как бы Тибо его не увидел.

– Мальчик из Бержерака? – задал вопрос Блез.

– Я хотел с вами встретиться.

Снова молчание. Блез пытливо изучал будущего ученика.

– Ты добрался сюда один, чтобы со мною встретиться?

– Да.

– Ты прогулял школу, чтобы отыскать учителя?

– Ну-у, да.

– Хм. – Блез потер руки. – Хм, хм, – повторил он.

Лисандр побледнел. Так и есть, он все испортил. Ему надо было терпеливо сносить обиды и ждать, пока наставник сам приедет к нему. Что, если усатый толстяк от него откажется? Что, если он решит остаться в лечебнице? Сущий ад…

Лисандр окаменел, услышав хохот Блеза.

– Ха! Ха-ха-ха! Теперь-то я знаю, с кем имею дело!

Лисандр пожал протянутую руку. Крепкое рукопожатие, твердая ладонь. Блез понизил голос и слегка наклонился:

– Король знает, что ты здесь?

Лисандр предпочел промолчать.

– Мой совет: чтобы избежать неприятностей, немедленно возвращайся туда, откуда сбежал. Исчезни! Я скоро приеду. Через день или два. Как только договорюсь с одним параноиком. Он не хочет меня отпускать. Не доверяет моему преемнику, понимаешь? Ждет, что на него наденут наручники, запрут в подземелье и при первой возможности убьют. Задушат, удавят, расчленят пилой. В общем, что-то в этом роде.

– А…

– По поводу твоего возвращения… Посмотри-ка, видишь вон того мужчину среди танцующих?

Надежно загородив Лисандра от Тибо, Блез указал ему на бешено кружившегося танцора. Не иначе тоже пациент психушки.

– Нет-нет, он не мой пациент, – уверил Лисандра Блез, словно прочитал его мысли. – Он ювелир, и один из лучших. Живет в Центральной провинции, но никогда не пропускает праздников на Плоскогорье. Он уедет ночью, и ты сможешь поехать вместе с ним. Попроси его вежливо, хорошо? Но если ты тайком спрячешься под скамейку в его экипаже, пощады не жди: он сразу заметит.

Лисандр не меньше часа прятался за толстяков и пышные юбки возле буфета, подстерегая ювелира. Ему не повезло.

– К сожалению, нет, паренек, сегодня ночью я не поеду. Дороги обледенели, значит, нужно перековать лошадей и укрепить колеса. Послезавтра, пожалуйста!

– Может, вы знаете, кто поедет сегодня ночью?

Ювелир вытер пот со лба, окинул взглядом залу и поднял руки, показывая потемневшие подмышки.

– Нет, тут все местные. С ними далеко не уедешь. – Ювелир помолчал, выпятил грудь и оглушительно крикнул: – Ваше величество!

У Лисандра сердце ушло в пятки. Он опустил голову и не поднял ее даже тогда, когда ювелир крепко обхватил его за плечи.

– Добрый вечер, господин ювелир, – любезно поздоровался король Тибо. – Слышал, вы приехали издалека?

– Для меня любой путь недолог, если впереди танцы, ваше величество. Но мои приключения не сравнятся с испытаниями этого юноши, он из Приморья и хочет как можно скорее туда вернуться.

– Вернуться до того, как я его замечу. Увы, у него ничего не вышло.

– Вот оно как, – проговорил ювелир, ничего не понимая. – Ну, значит, я вас оставляю. Передайте нижайший поклон ее величеству королеве, сир. До свидания.

– До свидания, господин ювелир, – сказал Тибо и обратился к мальчику: – Посмотри на меня, Лисандр.

Мальчик неохотно повиновался.

– Ну?

Лисандр с трудом выдержал взгляд Тибо, не сказав ни слова.

– Где Феликс?

Лисандр мотнул головой, очевидно, в направлении королевского замка.

– Интересно, какая муха тебя укусила? Назови мне хоть одну уважительную причину, позволяющую тебе быть здесь.

Лисандр ткнул пальцем в сторону Блеза, который уписывал яблочный пирог.

Тибо почесал подбородок.

– Я сержусь, Лисандр. По-настоящему. Мне казалось, я могу тебе доверять. – Тибо говорил сурово, от былого добродушия не осталось и следа. – Отправляйся к Лукасу. И расправь, пожалуйста, плечи. Иди.

Тибо удалился быстрым шагом, но не потому, что обиделся на Лисандра. Король просто сбежал от банкира, который радостно приветствовал его, пробираясь сквозь толпу. Королевство Краеугольного Камня славилось легендарной честностью и порядочностью, поскольку его правители как чумы избегали банкиров. Эту традицию Тибо нарушать не хотел.

– Желаете наказать Лисандра? – спросил Овид, не отходивший от короля ни на шаг. – Уложите его спать в одной комнате с Бенуа, тот ругается во сне как извозчик, пускает ветры…

Тибо не слушал: его ждала сияющая Эма для нового танца. Дамы уже выстроились в ряд, кавалеры напротив них. Тибо хотелось, чтобы жена хоть немного поела, но как отказать ей в невинном минутном удовольствии?

Удовольствие длилось куда дольше минуты. Эма хотела танцевать, танцевать и танцевать. На рассвете Тибо умолял ее отправиться спать. Мадлен и Бенуа давным-давно уснули. Овид потихоньку исчез вместе со своей давней пассией. Слуги приводили залу в порядок, допивая остатки из бутылок. Вместо оркестра играли два безумных неутомимых скрипача, и танцевала пара, сбежавшая из лечебницы. Лисандр спал за столом, положив голову на руки.

– Почему ты до сих пор здесь? – спросил Тибо, хорошенько его встряхнув.

Лисандр с трудом разлепил глаза. Хлебные крошки, погасшие люстры, щели в полу – где это он? Тут мальчик все вспомнил.

– Я? Вы велели мне быть с Лукасом, сир, а он здесь, позади вас.

Лукас терпеливо ждал конца вечера, но по мере того, как гости разошлись, зал наполнился воспоминаниями, болезненными и печальными.

– Хорошо, идемте.

Они двинулись в сторону королевских покоев и через пять минут оказались в полной тьме и сырости. Стены с осыпавшейся штукатуркой, щелястые двери, а за ними пустые комнаты с тусклым северным рассветом за разбитыми окнами. Эма настаивала, чтобы все вышли полюбоваться желтой зарей, Лисандр предпочитал прикорнуть в уголке. Тибо и Лукас устало переглянулись.

– Я всерьез сожалею, что не взял с собой компас, – вздохнул король.

– Это все кучер виноват, – сказала Эма, рассмеялась собственной шутке и не могла остановиться.

Рама без картины, которую она вдруг заметила на стене, совсем ее доконала. Она хохотала, держась за живот, и рухнула на скамью, которая, по счастью, не сломалась. Тибо никак не мог ее поднять, потому что она все время смеялась. Он тоже смеялся, но был не весел, а встревожен. К счастью, вскоре они вышли в коридор, освещенный ночником и пахнущий свежей краской, то есть королевский.

Через минуту все лежали в кроватях. Лисандр в одной комнате с Бенуа.

На следующее утро, когда вернулся Овид, они еще крепко спали. Он встал у окна и погрузился в нежные воспоминания о ночи любви. Жаль, позабыл у возлюбленной ожерелье из акульих зубов. Ну да ладно. Ничего страшного.

Проспали до полудня. Лисандр остался в королевской свите. Ювелир оказался прав: никому не хотелось пускаться в путь.

Наслаждались остатками вчерашнего пиршества в комнате грязно-зеленого цвета. Потом слуга предложил прогуляться по парку: немые фонтаны, амурчики, покрытые инеем, дорожки, превратившиеся в каток, и белая пелена тумана до самого горизонта.

– Холодновато для осени? – обратился Тибо к слуге, который шагал перед ним.

Раздраженный вопросом, который слышал в сотый раз, слуга не дал себе труда обернуться.

– Сколько можно?! – заорал он. – Плевать мне на осень!

Тибо изумленно умолк, а Симон, возмущенный грубостью слуги, ответил вежливо:

– Вы правы, ваше величество, холодновато!

Тут грубиян осознал, какую совершил ошибку, и готов был сквозь землю провалиться.

– Конечно, ваше величество, – заговорил он елейным голосом, – мороз погубил урожай яблок, зато шерсть у овец стала вдвое гуще. Казарки улетели еще до сбора винограда. Природа готовится к суровой зиме.

– Еще одна причина сократить путешествие, – решил Тибо. – Мне предстоит раздать провинциям дрова и необходимые припасы до того, как дороги завалит снег. А сейчас пора домой. Боюсь, Эма, как бы ты не простудилась.

Тибо крепко держал жену под руку, следил, чтобы она не поскользнулась. Вчерашний праздник показался ему утомительным, хотя на лице Эмы он не заметил ни малейшего признака усталости. Напротив, никогда еще она не выглядела такой сияющей. Тибо не знал, что и думать. Накануне она была мрачной, встревоженной, слышала волчий вой, а на следующий день танцевала до упаду и смеялась без причины… Вечер они провели, сидя в теплом уголке у камина за игрой в карты. Бенуа мечтал выиграть, Мадлен думала о чем-то своем, Овид тасовал карты так яростно, что измял их. Лисандр подметил все смятые уголки и постоянно выигрывал.

Спать легли рано.

39

На следующее утро никто не потрудился затопить камин – королю все равно уезжать. На этот раз Тибо отправлялся в путь вместе с Брюно Морваном, новым телохранителем, а тот не мог уехать, не попрощавшись с медведем. Вот путешественники и мучились в ледяных покоях, дышали на руки и поджидали Брюно.

– Боюсь, как бы ты не подхватила насморк, – повторил Тибо Эме.

Овид топал ногами. Мадлен куталась в шаль, а Бенуа хлестал белыми перчатками себя по предплечьям.

– Одного не понимаю, – неожиданно заговорил Лукас, оторвавшись от «Травника», который вместе с ним из-за плеча читал Лисандр. – Медведь Брюно, он что, не впал в спячку?

– Морван угощает медведя кофе, – объяснил слуга, – если хочет с ним поболтать. Перед спячкой у медведей скверное настроение, а уж если их разбудить – совсем никудышное. Один Морван на такое решается и обходится без больницы. А вот и он!

Поводырь медведей вошел вместе с клубом свежего воздуха и запахом зверя, с которым только что обнимался. Плащ у него был весь в медвежьей шерсти. Волосы у Морвана торчали во все стороны, так что голова казалась непомерно большой. Окладистая борода, густые черные, как у отца, брови, ноздри, похожие на пещеры среди густой растительности. Крепкое широкое туловище и тонкие журавлиные ноги. Присутствующие уставились на Брюно во все глаза. Бенуа нашел его неэстетичным. Остальные решили, что новый телохранитель выиграет при более близком знакомстве. Брюно не произнес ни слова. Он принял предложение короля, потому что не видел другого выхода. А что до остального, ему неинтересны глупости батюшки и королевская охрана тоже. Тибо посимпатичней Жакара, но им обоим Брюно предпочитал своего медведя.

Путешественники отправились в путь и вскоре поняли, что до Западной провинции доберутся нескоро. Повозки проложили глубокие колеи в грязи, от холода рытвины затвердели, и королевская карета все время застревала. Буквально через десять минут сломалась ступица в колесе, так что кучеру пришлось взяться за молоток. Несколько раз кортеж останавливался, но ненадолго. Все прыгали и притоптывали, чтобы согреться. Из коллекции усадебных паштетов остался один, вода во фляжках замерзла. Овид предложил посоревноваться в боевых искусствах, желая посмеяться над Бенуа. Но Лукас указал глазами на Брюно Морвана, который как раз зевнул так, будто задумал проглотить все плоскогорье. Только Тибо мог с ним потягаться, но король ни шаг не отходил от Эмы, так что на него никак нельзя было рассчитывать.

Брюно Морвана не интересовали себе подобные. Он только изредка недовольно косился на медвежью шубу Симона, а в остальное время занимался лошадьми – похлопывал их, поглаживал, чистил и, казалось, выслушивал. Морван был начисто лишен обходительности, зато у него обнаружился редкий дар, который очень пригодился, когда норовистая кобылка лягнула кучера.

– Ах ты поганка!

– Как ее зовут? – осведомился Брюно, нисколько не интересуясь распухшей рукой кучера.

– Мила. А тебе зачем?

– С чем к ней полез?

– Хотел проверить подковы, черт бы ее побрал!

Брюно оттолкнул кучера в сторону.

– Что с тобой, Милочка? – проворковал Брюно, поглаживая кобылу по храпу. – И объявил как нечто само собой разумеющееся: – У лошадки нога болит.

Подошел к левой задней ноге и над копытом под длинной шерстью обнаружил открытую рану. Брюно как-то убедил Милу показать ему и подковы. Она сразу послушалась. Кучеру это не понравилось, зато королевский кортеж скоро продолжил путь.

Только снежинки медленно кружились над белой, гладкой, безлюдной равниной, что казалась навек уснувшей.

В карете король крепко держал за руку королеву, а королева не выпускала руки короля. Напротив них Мадлен и два лакея трещали без умолку.

– Вон там, там родилась королева Сидра! – закричала Мадлен, показывая на каменистую горку.

Лисандр и королева впервые прислушались к болтовне слуг.

– Да-да, где-то за этой горкой, – согласился лакей.

– Говорят, очень мрачное место, – заявила Мадлен и прищелкнула языком.

– Один мой приятель побывал там недавно, – сообщил другой лакей. – Камни сами двигаются. И даже говорят.

– Камни в доме? – перепугалась Мадлен.

– Ну да.

– А сам дом какой?

– Не знаю. Он только сказал, что камни двигаются и говорят.

– И что же они говорят? – с увлечением расспрашивала Мадлен, скрестив на груди руки.

– Ничего они не говорят, – вмешался Тибо.

Трое слуг посмотрели на короля круглыми от удивления глазами.

– Вы были в том доме, сир? – спросил один.

– Конечно, был. Сидра – моя мачеха.

– Ой! – вскрикнула Мадлен. – Так расскажите нам все, ваше величество!

– Нечего рассказывать. От дома осталась куча камней, как будто там никогда никто не жил.

– А говорящие камни, сир? Какие у них голоса?

– Не голоса, а сквозняки. Ветер воет.

– Вот оно что…

Мадлен разочарованно замолчала, но ненадолго.

– Значит, именно тут и растила нашу королеву Сидру бабушка? – задала она новый вопрос.

– Да, так говорят. Но никто ее бабушку не видел. Она умерла, ее давно похоронили, до того как Сидра попала во дворец.

– Как подумаю, – растроганно начала Мадлен, – что королева у нас взошла на трон, поднявшись с кучи камней… Очень ей повезло, не так ли, ваше величество?

– Еще бы, – кивнул Тибо, от души желая, чтобы Мадлен угомонилась.

Неожиданное появление Сидры вскоре после смерти матери отравило ему детство. Он перестал узнавать отца, сначала влюбленного, потом подавленного. Сидры боялись во дворце все слуги, Тибо она просто не замечала, гладила по головке одного Жакара. Несносного братца. Грустные воспоминания.

На равнине снова стали появляться сады, вдалеке темнел лес. Лошади утомились, но время шло стремительно. Никому больше не хотелось ночевать под открытым небом, тем более когда их ждали в Большом Шале, самом уютном замке королевства. Он был построен из дерева и стоял в бору среди сосен и елей, а чуть ниже неподалеку били горячие источники. Заграничные аристократы приезжали сюда принимать ванны.

На закате королевский кортеж миновал голубые ели, посаженные будто по линейке, и двинулся по идеально вычерченной дороге. Под колеса кареты то и дело попадали шишки, воздух благоухал смолой. Вокруг веяло благодатью, но Эма внезапно напряглась и выпрямилась.

– Слышишь? – едва выдохнула она, вцепившись в руку Тибо.

– Слышу болтовню, и только. Очень хотел бы заткнуть уши.

Слуги замолчали. Лисандр приложил ухо к окошку и вслушался.

– Теперь я слышу, что у нашей кареты ступицы не в порядке.

– Но, Тибо… – умоляюще возразила Эма.

– Сир… – начал Лисандр, побледнев.

– Ладно, – покорился Тибо и открыл дверцу. – Симон! Останови!

Симон остановил карету, Тибо спрыгнул на землю. Лошади беспокойно фыркали. Лица у свиты были встревоженные, только Брюно Морван, похоже, не огорчился. Сколько ни прислушивался Тибо, различал лишь ветер, колышущий ели. Опасаясь, как бы сидящие в карете не замерзли, Тибо поторопился ехать дальше, уже поставил ногу на подножку. И вдруг замер.

Теперь услышал и он.

Волк.

Невероятно, но так и есть.

Далекая жалоба, полная боли, словно стрела пронзила сердце короля. Тибо закрыл глаза. Волк звал его. Волк задавал ему вопрос, на который он никогда не смог бы ответить. Волк требовал от него того, что невозможно было дать.

Хватит.

Тибо уселся на сиденье, захлопнул дверцу и трижды стукнул по крыше кареты, сообщив, что пора трогать. Отрицать что-либо было бессмысленно. Волки. Изничтоженные хищники. Звери, которые украли принцессу и наложили на королевство проклятие. Тибо мог найти преступника, судить его и наказать. Мог следить за своим братом Жакаром, не доверять ему, защищаться. Мог заставить Морвана-сына оберегать его от собственного отца. Но Осеннее равноденствие? Волки? Гиблый лес? Что он мог против сверхъестественных сил? Тибо поцеловал холодную руку Эмы, чувствуя, насколько королевская власть беспомощна, условна и уязвима.

Лесная дорога расширилась, открылся изумительный вид. Большое Шале оказалось похожим на пряничный домик: острая крыша, белая от сахарной пудры, желтые светящиеся окна, труба, из которой валит дым, факелы вдоль дорожки с голубым гравием, сотни свечей на величественных елках.

От теплых источников поднимались клубы пара, и ледяная корочка, покрывшая ветки и шишки, превратила их в сверкающие драгоценности, хранимые под стеклом.

Встречать короля вышли люди в теплых шубах.

Внутри Шале чудес не меньше – фарфор, олово, стекло, стены из светлой сосны, полы из клена, ковры из лисьих шкур, мебель красного дерева, печи выложены синими изразцами, на постелях пуховые перины, внизу меховые туфли, на столе вкуснейшее фондю и вишневый ликер. Однако, несмотря на все удобства, никто не сомкнул ночью глаз. Выл уже не один волк, а целая стая. Лежа в королевской постели, огромной, словно корабль, Эма не могла унять дрожь.

– Ты боишься волков?

– Нет. Меня пронизывает холод.

– У нас три грелки, огонь полыхает, и, если честно, я задыхаюсь от жары.

– А мне холодно.

Тибо прижал к себе жену покрепче:

– Эма Беатриса Эхея Казареи не поддается страху.

– Не поддается.

– И не боится за своего мужа.

– Нет, не боится.

Тибо баюкал Эму до тех пор, пока она не уснула.

40

На следующее утро Эма и Мадлен занимались утренним туалетом, а Тибо, утопив ноги в пушистом ковре, наслаждался первыми глотками кофе. Потом вспомнил, что надо бы побриться.

– Можешь меня побрить, Бенуа, если хочешь, – сказал король, разленившись и разнежившись.

Бенуа, разумеется, не упустил редкую возможность и тут же взялся за дело. В мечтах он бы справился и с непокорным хохолком на макушке, но он не был цирюльником, так что пришлось ограничиться бритьем. Он уничтожал тень растительности на королевских щеках, когда в дверь просунулась пухлая физиономия Овида.

– В чем дело, баталёр? – спросил Тибо. – Ищешь цирюльника, чтобы побриться?

Овид потер подбородок, похожий на наждак.

– Нет, сир, не ищу. К вам три пастуха, просят принять их немедленно.

– Я уже сказал, Овид, пусть жалобы подают во дворец. У нас нет времени разбирать их на месте.

– Понял, сир, но здесь, похоже, дело срочное.

– Срочное или нет, Овид, у меня нет скипетра, а значит, я все равно ничего не смогу решить.

– У одного из них кровь на плаще, сир.

– Кровь?

– Кровь. Так же верно, как то, что я толстяк.

– Кровь, говоришь? Ну что ж… В таком случае…

Пастухи в поношенных плащах и деревянных башмаках приехали издалека, оседлав рабочих лошадей. До скипетра им дела не было. Они рассказали королю историю, которая его удивила и обеспокоила.

– Так. Значит, у вас пропало семь овец, шесть из них вы нашли, все были мертвы и только одна обглоданная. Я правильно понял?

– То-то и есть, сир. Нас это встревожило. Хищный зверь убивает только ради еды, – сказал один пастух.

– А мы слышали… – отважился другой, но не решился произнести слово «волк».

– Да, так оно и есть. Мы все слышали. Но что делали ваши овцы в поле посреди ночи? – удивился Тибо.

– С вечера мы их заперли в овчарне, сир, и, как всегда, пересчитали.

– Однако зарезали их не в овчарне?

– Нет, сир. Их вытащили наружу и зарезали.

Тибо провел рукой по подбородку. Бенуа постарался: щетина не появится дней десять, не меньше.

– Где ваша овчарня?

– В часе езды отсюда, на другом конце леса. Рядом с Большим.

– Большим – это каким?

– Гиблым, сир.

– Вы живете рядом с Гиблым лесом? – изумился Тибо.

– Не мы, сир, наши овцы.

– Овид, оседлай Эпиналя. Я провожу пастухов.

– Неужели, сир? – встревожился Овид. – Тогда я с вами!

– Поехали. Вот что, Овид… – Тибо зашептал ему на ухо: – Скажи королеве, что встреча затянулась, а потом мне еще нужно повидаться с советницами. Пусть Мадлен и Лукас проводят ее к источникам и следят, чтобы она ни в коем случае не простудилась. И не перегрелась. Ты меня понял? Вернемся к обеду.

Овид в недоумении почесал нос.

Тибо часто совершал неожиданные поступки, но никогда не таился от Эмы.

– Так и сказать? Вы уверены, сир?

Тибо нетерпеливо указал на дверь.

– Постарайся говорить убедительно.

Овид вышел. По привычке он ловил в изменчивом воздухе предвестья будущей бури, и сейчас чутье ему подсказывало, что король совершает большую ошибку. А в конюшне Овиду совсем не понравился разговор Тибо с Лисандром, которого они там встретили.

– Хочешь с нами? – спросил Тибо. – Ездить верхом умеешь? Нет? Так я и думал. Сиди тихо дома, ни шагу за порог. Никаких шалостей, Лисандр. Понял? Ты меня понял?

Лисандр съежился и взглянул на баталёра. Тому тоже стало не по себе, но он только пожал плечами.

Через несколько секунд лучшие лошади королевской конюшни поплелись через лес медленным шагом в лад с крестьянскими клячами. Тибо хотелось как можно скорей добраться до овчарни и вернуться обратно, Эпиналь мечтал о том же: пуститься в галоп. Но лесная тропа была очень узкой. Сначала она вилась между темных елей, вскоре их сменили клены, вязы, тополя, скрипучие березы. Ледяная корка, которая вчера превращала деревья в сказку, за ночь разодрала им кору, повредила почки. Кругом завалы валежника. Одинокий воробушек притулился, дрожа, на голой ветке. Не на чем глазу отдохнуть.

Король поднял воротник просторного красного плаща. Одной рукой он держал поводья, а вторую спрятал в рукав. Холод забирался повсюду, даже в сапоги. Чем дальше он отъезжал от Шале, тем больше сожалел, что не поцеловал Эму перед отъездом. Тибо вдруг так затосковал, словно расстался с ней навсегда.

– Странно, – пробормотал он сам себе.

Он представил, как она купается в теплом источнике, – безупречная кожа, прозрачная вода… Смуглая королева ослепит красотой молодящихся маркиз. Тибо немного успокоился, но в следующую секунду сердце сжалось еще больнее: он всерьез испугался, что больше никогда не увидит Эму. Рука невольно потянулась к шее, и король сквозь плотное сукно нащупал медальон, с которым никогда не расставался.

– Что голову повесили, ваше величество? – осведомился Овид.

– Холод так и пронизывает, не находишь?

– Но мы кое-что похуже переживали, не так ли?

Чем ближе они подъезжали к Гиблому лесу, тем тревожнее становилось и Овиду. От этого леса пошла его боязнь призраков, она возникла не на пустом месте. Баталёр никогда никому не рассказывал, чему стал свидетелем, но картина каленым железом была выжжена в его памяти. Овид вздохнул с облегчением, когда деревья расступились и они, перескочив через ограду, оказались на пастбище. Хотя успокоился рано: Гиблый лес темнел по другую сторону. Эпиналь насторожил уши, пожевал удила и затряс головой, стараясь избавиться от узды. Другие лошади тоже забеспокоились, пастухам пришлось спешиться и вести их в поводу.

Овчарни стояли одна подле другой. Ни единый гвоздь не вынут, ни одна доска не выломана. Можно подумать, овцы сами отодвинули засов и вышли наружу. Шесть зарезанных овец снесли в одно место, сложили рядом. Пятерым перекусили горло, они захлебнулись в собственной крови. От шестой на окровавленном снегу остались только ребра и копыта.

– Вы уверены, что загнали отары вчера вечером? – спросил Тибо.

– Как могло быть иначе, ваше величество?

Люди едва слышали друг друга, так громко блеяли перепуганные овцы в овчарнях.

– Даже если вдруг, ваше величество, я по величайшей рассеянности забыл бы запереть одну овцу, как могли сделать то же самое одновременно мои товарищи?

Тибо тяжело вздохнул и скрестил на груди руки.

– Вы получите за ваших овец щедрое возмещение, – пообещал он.

Король внимательно оглядел поле, большую лужу крови, мерзлую траву, пятна на снегу.

– Кто обычно нападает на овец?

– Медведи, если очень голодны. Но медведи оставляют следы когтей, они не рвут горло снизу, и сейчас у них спячка.

– Лисица? – с сомнением предположил другой пастух. – Но лисы прокусывают загривок, да и овцы – слишком крупная добыча для них.

– Есть еще дикие собаки, – сказал третий. – Однако стая никогда не загрызет сразу семь овец, ей столько не нужно. – Пастух указал на рваную рану на горле. – Посмотрите, какая громадная пасть!.. Будем говорить не таясь, ваше величество! Мы же все их слышали, так? Они выли всю ночь, разве нет?

– Выли.

Пастухи умолкли. Овцы не только блеяли, они еще громко стучали копытцами в переборки.

– Но волки, – первым заговорил Тибо, – убивают ради еды. Они не сбегают, оставив мертвых овец.

– Так и есть, ваше величество. Разве что их спугнули. Разогнали, потревожили… Так, во всяком случае, говорят. Мы-то волков плохо знаем, если не сказать, не знаем совсем.

– А какие следы вы нашли?

– Посмотрите сами, ваше величество. Земля промерзла. Даже лошади, а они тяжелые, не оставили никаких следов.

Тибо следовало поразмыслить. А для этого нужно походить взад-вперед. Он слез с лошади и зашагал. Овид не спускал с него глаз. Ветер дул под ноги Тибо, серые тучи давили на плечи, красный плащ надувался парусом за спиной. Внимание короля привлекло журчание ручья. Ручей был неглубок, тонкая корочка льда уже сковала его ближе к берегу, где рос камыш, но там, где вода бежала быстрей, во льду оставались оконца. В одном вдруг что-то мелькнуло. Тибо опустил руку в ледяную воду и вытащил клок шерсти. Почему бы и нет? Они ведь на пастбище. Но шерсть испачкана кровью. Тибо пошел вверх по ручью и нашел мертвую овцу, ту самую, седьмую. Носком сапога Тибо перевернул ее и застыл, не веря собственным глазам.

У овцы тоже зияла рана на горле, как у остальных. Но горло этой не рвали зубами, его перерезал нож. Острый. Одним точным взмахом.

Вместе с волками пришел человек. Сомнений не было.

Человек открыл ночью овчарни, натравил волков и убивал вместе с ними.

Тибо вздрогнул. Он взвалил мертвую овцу на плечо и вспомнил Манфреда, который предрекал множество бед и несчастий. Кровь овцы сочилась на плащ – красная на красном. Пастухи увидели Тибо и подбежали к нему. Он положил к их ногам овцу. Глаза у нее были желтые, остекленевшие. Что видела бедная овца перед тем, как наступила смерть?

Пастух провел по ее шее узловатой рукой.

– Это уже не волки, – сказал он.

– А кто? Кто? – испуганно спросил его товарищ.

– Демоны, – твердо ответил третий.

«Демоны!» Овид, задыхаясь, хватал ртом ледяной воздух. Стараясь успокоить расходившиеся нервы, он слишком поздно заметил, что Тибо уже мчался на Эпинале.

– Сир! – крикнул он.

– Кто-то охотится со сворой волков, Овид. Я должен узнать кто. Поеду осмотрю окрестности.

– Сир! Но вы же обещали вернуться к обеду!

Тибо, пригнув голову, уже мчался в расставленную для него западню. Овид тоже вскочил в седло и последовал за королем. Но где ему догнать Тибо! Эпиналь, лучший из скакунов, мчался во весь опор к стоящему стеной лесу. Только снежная пыль взлетала из-под копыт. Серый туман становился все плотнее, плотнее, Овид щурился, но не мог разглядеть красный плащ. И вдруг впереди замелькали смутные тени, они сбились в стаю, бросились вперед… Метель ярилась все пуще, ветер слепил глаза Овиду, вокруг стемнело, ничего было не видать.

Тибо тоже старался что-то разобрать среди снежных вихрей. Волки сначала бежали за ним, потом его окружили. Эпиналь в панике крутился на месте, вставал на дыбы. Тибо поднялся на стременах, заметил молодого волчонка – слабое звено в цепи – и заставил Эпиналя перескочить через него, а потом погнал, погнал коня по снежному полю. Эпиналь мчался что было сил, волки не отставали. Они загнали их неведомо куда. Метель все смешала, вокруг царили хаос и мрак. Тибо разметал бы волков, но не понимал, в какую сторону мчаться. В последнюю секунду король осознал, куда теснили его волки. Эпиналь вдруг наткнулся грудью на стену кустов и деревьев, со страшным треском проломил преграду.

Тибо оказался в Гиблом лесу.

Шипы впивались в бедра и колени, рвали плащ и сапоги. Ветка безжалостно хлестнула по лицу, на губах он почувствовал вкус крови. Канавы, камни, кусты, поваленные стволы, корни – все мешало двигаться вперед, и все же Эпиналь несся в Гиблый лес.

Тибо приник к шее коня и вслепую рассекал кинжалом ветки, прорубая себе дорогу. А они колотили его по спине. Острые сучки рвали обоим кожу. Эпиналь тяжело дышал, бока покрылись пеной. Сухие листья, сухие травы, клочок неба над головой, шишки под ногами, бегущий невдалеке поток воды. Тысячи женских голосов. Волки внезапно остановились. Как появились, так и исчезли. Бесшумно. Зато женские голоса зазвучали оглушительно. У Тибо едва не лопались барабанные перепонки, раскалывалась голова.

Неожиданно разошлись деревья. Теряя сознание, Тибо оказался на лужайке, светящейся необычайно ярким светом, с таким мощным магнитным полем, что ему показалось: сейчас его убьет. У корней огромного дуба лежала синяя гранитная плита. Возле нее кто-то сидел. Эпиналь встал на дыбы и выбросил Тибо из седла. От удара о землю в голове зазвенело. Пальцами король нащупал мягкий пепел. Голоса завибрировали внутри. Зеленоватый свет играл бликами на сбруе Эпиналя. Потом все погасло. Темнота. Молчаливая тьма глухого леса.

Тибо лежал израненный, разбитый.

41

Метель стихла так же неожиданно, как и началась. Овид в жизни не видел ничего подобного: секунду назад хлопья снега залепляли ему глаза, а теперь о них напоминали лишь белые клочья на красноватой земле. Ни снежной бури, ни волков.

И короля нигде не видно.

Перед Овидом высился лес – гигантская стена из древесных скелетов и густого терновника. Он пошел вдоль нее. Растения сплелись между собой так плотно, что не удавалось просунуть даже руку между ними. Где же брешь, сквозь которую Тибо проник внутрь? Или король не вторгался в лесную чащу? Тогда где же он? В поле безлюдно и пустынно. Подумав, Овид решил пойти за подмогой. Вернуться в Шале, собрать побольше людей. А главное, предупредить королеву. Вот беда так беда… В морозном воздухе Овиду трудно дышалось, выдох сгущался в пар, вот и слова загустеют, как только он окажется перед королевой. Ничего вразумительного он не сможет ей рассказать.

Овид уже сворачивал с опушки, когда у него за спиной послышалось отчаянное ржание. Эпиналь? Жеребец с располосованными боками яростно пытался выбраться из колючек. Благородная голова коня из белой превратилась в красную. Он тщетно бил по земле передним копытом, а лес крепко вцепился шипами в его тело. Овид подскакал, спешился, поймал Эпиналя за узду и стал тянуть изо всех сил. Несчастного коня рвали на части. На кустах повисли лоскуты кожи, кровь окрасила жухлые листья, клочья гривы зацепились за ветки. Овид тянул за повод, рискуя погубить прекрасного королевского жеребца. И все-таки Эпиналь спасся. Выдравшись из кустов, он сделал три шага и медленно опустился на землю – сплошная открытая кровоточащая рана. Овид отшатнулся в ужасе, но не от окровавленной шкуры – от зеленого фосфорического света вокруг темных глаз лошади.

Баталёр заходил кругами, хлопая себя по груди и ляжкам. Лошадь – она и есть лошадь! Вовсе не призрак! И он подошел к жеребцу.

– Вставай, Эпиналь! Слышишь? Вставай немедленно! Ну!

Пастухи около овчарни услышали крики Овида. Они издалека наблюдали за снежной бурей, но не могли понять, что там происходило. Овид махнул им рукой, чтобы не подходили. Королю бы не понравилось, если бы подданные увидели горделивого Эпиналя мешком с костями. Королю бы не понравилось, если бы весть о его исчезновении проникла во дворец как слух неведомо откуда. Овид со слезами на глазах поднял хлыст и ударил измученного коня. Дрожь сотрясла его с головы до ног, но бедняга понял, чего от него ждут. Он попытался встать. Со второго или третьего раза, совершив немыслимое усилие, Эпиналь все-таки поднялся на ноги.

– Браво, браво, браво! – закричал Овид и привязал королевского скакуна к своему коню. Они пересекли поле, ни разу не оглянувшись на пастухов, и побрели по тропе, ведущей к Большому Шале. Эпиналь еле передвигал ноги, опустив голову до земли. Спотыкался о каждый корень, который подсовывал ему лес. Овид дрожал как осиновый лист, по лицу текли слезы, он яростно стирал их рукавом.

Эма купалась в горячих источниках именно так, как представлял себе Тибо, – в воде, окутанной паром, с изумрудными бликами, под завистливыми взглядами чужестранных маркиз. В ту минуту, когда Тибо разорвал лесную завесу, мучительная судорога свела тело Эмы. Королева согнулась пополам. Мадлен поспешно вытащила ее из воды, укутала в согретую купальную простыню.

– Госпожа! Вы ведь могли утонуть! При одной только мысли…

– Могла, но не в этой ванне!

– И в этой ванне могли, я же видела!

Эма была не в силах подняться. Сад кружился вокруг нее как сумасшедший. Она чувствовала, что ее выворачивает наизнанку. Испугалась, что потеряет ребенка.

– Госпожа слишком долго купалась в горячем источнике.

– Приведи ко мне Лукаса.

– В купальню дозволено входить только женщинам.

– Приведи Лукаса.

Мадлен оставила королеву на скамье, поблескивающей ледяной корочкой. Лукас всегда был неподалеку, он тут же явился, заслоняя руками глаза под негодующее кудахтанье маркиз. Эма лежала без сознания. Она очнулась много позже, уже в постели. Рядом с изголовьем увидела Мадлен. С молитвенно сложенными руками, с облаком белокурых волос и страдальческой складкой на лбу та напоминала святую с картины.

– Что со мной?

Мадлен открыла синие глаза.

– Госпоже стало плохо. Госпожа потеряла сознание в купальне.

– Сколько времени прошло?

– Уже два часа дня, госпожа. Я принесла вам обед, поешьте, если хотите.

Мадлен указала на сложное сооружение из серебра, увенчанное букетом омелы.

– Где король?

– Его величество? Откуда мне знать, госпожа?

– Он уже пообедал?

– Я его не видела, госпожа. У вас зуб на зуб не попадает. Вам холодно, госпожа?

Не дожидаясь ответа, Мадлен убежала и вскоре принесла расшитое золотом покрывало. Лишняя тяжесть. Эме показалось, что скала Френель навалилась на нее. Королева закрыла глаза. Когда она их открыла, перед ней стоял появившийся как по волшебству Лукас, а Мадлен исчезла.

– Позволите пригласить доктора, госпожа?

– Мадлен…

– Мадлен пошла за грелкой, госпожа. Она считает, что вы перегрелись.

– А что думаешь ты?

– Я, госпожа? Думаю, дело не в перегреве. Скорее перепад давления. Горячая ванна, ледяная скамья. И начало беременности. У меня нет опыта в этой области, госпожа. Мы не на шхуне, где все ясно. Так я иду за врачом?

– Нет. Ты поможешь мне встать.

– Вы хотите встать, госпожа? Сомневаюсь, что вам…

– Лукас, где Тибо?

– Я спрашиваю себя о том же, ваше величество, – проговорил Лукас, который очень боялся этого вопроса. – Овид предупреждал, что у короля встреча с советницами, он освободится к обеду. Вот только…

– Только что?

– Уже три часа, госпожа, а советницы его и в глаза не видели.

Эма отбросила одеяло и вскочила, как была, полуголая. Она сделала два шага, покачнулась и разбила бы себе нос, если бы Лукас ее не подхватил. Он накинул на нее первый попавшийся под руку халат – халат Тибо. Эма запахнулась в него, но у нее так дрожали руки, что Лукас наклонился и завязал на ней пояс. Эма резко его оттолкнула.

– Говори сейчас же, где он!

– Не знаю, госпожа.

– Врешь!

– Нет, госпожа. Овид сказал, что король идет на встречу с советницами и вернется к обеду.

– Овид, Овид! А где сам Овид?

– Понятия не имею, госпожа.

– Перестань называть меня госпожой! – завопила Эма что есть мочи.

– Но…

Эма отвесила Лукасу пощечину. Лукас принял ее безропотно. Следы пальцев медленно проступали у него на щеке, и Мадлен, появившись с грелкой, тотчас их заметила. И тут же озабоченно спросила:

– Вас никто не обидел, ваше величество?

Эма упала на кровать.

– Никто, Мадлен.

Горничная приложила грелку к ногам Эмы и бросила испепеляющий взгляд на Лукаса. Эма чувствовала жжение внутри, будто внутренности расплавились.

– У меня рези в животе…

– Доктора, Лукас! Скорее доктора! Чего ты ждешь? – крикнула Мадлен.

– С ним что-то случилось, – простонала Эма. – Он в опасности!

– Кто, госпожа? Доктор? – встревожилась Мадлен.

– Да нет! Король, – ответил Лукас, потирая щеку.

Овид в это время добрался до конюшни. Увидев истерзанного Эпиналя, конюх Шале в белоснежной форме и белых сапогах едва удержался, чтобы не закричать. У него были самые высокие представления о гостеприимстве, и он не считал возможным вмешиваться в жизнь гостей. Жеребца поставили в стойло, он постоял немного и повалился на бок. Ребра ходили ходуном, из порезов сочился гной. Конь испуганно косил глазом, который так и светился зеленым фосфорическим светом.

Овид собрал все мужество, готовясь предстать перед королевой. Никогда в жизни у него не было более тяжкой задачи. С красными глазами, распухшим носом, белый как полотно, он входил в королевские покои так, словно целая армия толкала его в спину, а он упирался. Едва взглянув на него, Эма отослала Мадлен, попросив ее заварить чай и принести чашки. Горничная вышла с такой же неохотой, с какой Овид входил.

– Овид! Говори скорей, где король!

– Госпожа… – начал Овид.

Баталёр так и не нашел нужных слов. В голове стоял густой туман, он с трудом пытался из него выбраться.

– Где Тибо?

– Он… Он… пропал, госпожа.

– Пропал?!

– Волки гнали его лошадь, и он пропал в… в…

– Где, Овид?

– В Гиблом лесу.

Эма выпрямилась, села на постели.

– Кто-нибудь возвращался из Гиблого леса? – спросила она спокойно.

– Никто туда не входил, – прошептал Лукас.

– Я привел Эпиналя, госпожа, – прибавил Овид.

Слабое утешение, но другого не было, так что Овид повторил:

– Эпиналь. Конь выбрался из Гиблого леса.

Да, напрасно он это сказал. Эма развернулась к Овиду и замахнулась. Он непременно тоже получил бы пощечину, если бы не Лукас, успевший схватить королеву за руку, да так крепко, что у нее засаднил рубец на запястье. Потом Лукас бессознательно сделал то, что делать запрещено: притянул к себе Эму и обнял.

– Эй, – одернул друга Овид. – Если нельзя прикасаться к юнге, то к королеве тем более! – И сделал шаг к Лукасу.

Но Эма не была уже ни юнгой, ни королевой, она стала сама не своя. Невыносимая тоска разрывала грудь, и она горько разрыдалась, положив голову на широкое плечо Лукаса. Он не мешал ей плакать, замер и старался дышать как можно реже. Эма не проронила ни единой слезинки с того дня, как попрощалась с матерью. Плотину прорвало, и слезы полились неудержимым потоком.

42

– Начинаем поиски! Собираем людей!

Эма перестала плакать так же внезапно, как начала. Подняла голову, оттолкнула Лукаса, вытерла мокрое лицо и завязала потуже халат, чтобы не болтался.

– Правильно, госпожа, – похвалил Лукас, расправляя промокшую от слез рубашку. – Я известил управляющего Шале, сейчас ударят в колокола.

– В колокола?

– Будут бить в набат. От одной колокольни к другой передадут весть, и если часовые не уснули на посту, то через час с четвертью весь остров узнает, что случилась беда. По звону угадают какая: разбой, ураган или пожар… Добровольцы поспешат на помощь.

– Как они узнают, куда идти?

– Они соберутся там, где зазвонил первый колокол, госпожа. Каждая звонница прибавляет один удар, каждая деревня считает удары. К вечеру у ворот Шале будет не меньше двух сотен человек.

– Я считаю, лучше не сообщать, что пропал король. Боюсь Жакара, он приложит все усилия, чтобы короля не нашли.

– Люди в Шале видели Эпиналя, госпожа, – возразил Эме Овид.

– Прикажи им молчать.

– Госпожа… – осмелился подать голос Лукас. – Когда случается несчастье, подданным помогает король, он обычно первым приходит на помощь.

Эма еще туже затянула пояс, зажмурилась, потом открыла глаза. Они стали черными, как сажа.

– Действуйте. Его необходимо найти.

Мадлен вернулась с чаем, но Эма к нему не притронулась. Она мгновенно оделась и побежала в конюшню. Эпиналь лежал на подстилке, тяжело дышал, повязки пропитались гноем. В глубине стойла на табуретке сидел Лисандр, он занимал так мало места, что Эма поначалу его не заметила. Зато сразу обратила внимание на зеленоватое фосфорическое свечение.

– Что же ты такое увидел, Эпиналь? – Королева присела возле коня.

– Ваше величество!

Эма вздрогнула от неожиданности, обернулась и увидела сапоги конюха, белоснежные, как платье невесты. Конюх склонился до земли, а Эма мгновенно вскочила, к юбке пристали соломинки.

– Ваше величество, ему не выжить.

Эме показалось, что конюх говорит о Тибо.

– Что-что? – переспросила она.

– Конь не выживет. С ним лучше покончить.

– Эпиналь необыкновенный!

– Не спорю, но у него агония.

– Вы уверены?

– Его осмотрел наш ветеринар, ваше величество. У коня такая высокая температура, что внутренние органы не выдерживают. У него идет кровь из носа, ушей и… простите, ваше величество, – из ануса. Ветеринар не понимает, почему до сих пор бьется сердце!

Эма с болью смотрела на Эпиналя. Слушала хриплое со свистом дыхание. Из угла, где лежали снопы соломы, послышался голос Лисандра, который скрючился и не поднимал головы.

– Брюно Морван поможет.

Лицо Эмы посветлело.

– Да! Пошлите за Брюно Морваном.

– Кто такой Брюно Морван, ваше величество? – осведомился конюх.

– Медвежий поводырь, он в королевской свите. Пусть он поговорит с Эпиналем.

– Поговорит? С Эпиналем? Ваше величество!

– Я подожду его здесь.

Брюно Морван не заставил себя ждать. При виде несчастного жеребца его мохнатые брови вздернулись, а рот под нечесаной бородой стал похож на пещеру. Брюно опустился перед жеребцом на колени, даже не поздоровавшись с королевой. Зеленый свет вокруг глаз не произвел на него впечатления. Он прижался щекой к морде лошади и прикрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться.

– Ну, что скажете, господин Морван? – с нетерпением спрашивал конюх.

Брюно поднял руку:

– Минуточку!

Потом не спеша поднялся с колен, запустил десять пальцев в бороду и неожиданно весело объявил:

– До тех пор, пока жив хозяин, он тоже желает жить.

Эма вздохнула с облегчением.

– Считает себя виноватым и ждет наказания, – продолжал Морван.

Он говорил, ни к кому не обращаясь и в то же время обращаясь ко всем. Говорил, словно сам был голосом больной лошади.

– Наказания за что? – удивилась Эма.

– Ну-у… Кто знает, госпожа, – ответил Морван, заметив наконец королеву. – Кто знает, что произошло и кто его так разукрасил.

– А его глаза, Морван, что скажете о глазах? – спросил конюх.

– Глаза? Он видел что-то необычное, даже след остался.

Медвежий поводырь ласково погладил жеребца и, собираясь уходить, прибавил:

– Свежая вода и ваше прощение, госпожа, – больше ему ничего не нужно.

Последние слова Брюно утонули в колокольном звоне. На башне ударили в набат.

После полудня начали собираться добровольцы, к полуночи возле Шале стояла толпа мужчин и женщин: сто девяносто один человек. Для них приготовили факелы, топоры, заступы, серпы, пилы – целый арсенал. Те, что прибыли первыми, получили от мажордома чай и булочки, приехавших позже напоили травяным отваром, а когда до Шале добрались люди из Френеля, можно сказать, с противоположного конца света, кладовая была заперта.

Среди добровольцев оказались Гийом Лебель, кузен Филипп, Феликс, собиравшийся как следует наподдать Лисандру, кузнец Шарль, перед которым Гиблый лес был в неоплатном долгу, плотник Жюль, судовой врач Микроб и Блез де Френель, прихвативший с собой заодно чемодан. Манфред остался во дворце, чтобы блюсти его в целости и сохранности. Герцог Овсянский тоже не сдвинулся с места: придворные поэты на дороге не валяются.

На закате дня прибыл Жакар на Игоре, черном как смоль чистокровном жеребце с тонкими, как спицы, ногами. Стикс бежал следом, беспокоясь и беспокоя всех вокруг. Много кому хотелось поквитаться с этой троицей, но, ко всеобщему удивлению, принц вел себя безупречно. Он действовал решительно и энергично, разделил добровольцев на отряды и в час ночи сам повел их к Гиблому лесу при свете факелов.

Эма, сев на Горация, поскакала вместе с ними. Лукас хотел удержать ее, но понял, что в ответ получит еще одну пощечину, и смирился. Жакар, увидев королеву, удивился, хотел что-то сказать, но промолчал и низко поклонился. Причем почтительно, с неподдельным уважением. Большинство добровольцев были пешими, поэтому бежали, торопились как могли. Все были возбуждены и взволнованы. Овид показывал дорогу, самую короткую, какой сам скакал утром. В ушах звучал голос Тибо: «Холод так и пронизывает, не находишь?» Прежде от Тибо никто никогда не слышал ни единой жалобы, что бы ни случилось…

Ледяная луна смотрела на людей сквозь голые ветки. Спасатели выбрались в поле, одетое легкой дымкой, на небе не было ни облачка. Звезды сияли как бриллианты, а Гиблый лес ощетинился острыми черными вершинами елей.

Жакар надел на Стикса цепь и привязал к столбу ограды. В голубом лунном свете принц казался особенно красивым, будто великолепное изваяние. Он сидел как влитой на Игоре, оба изящные, мускулистые, словно выкованные из стали. На виске у Жакара билась жилка, время от времени он поводил головой, принюхиваясь, как гончая. Всадников принц отправил осматривать опушку в поисках бреши. Остальным приказал совершить невозможное – прорубить дорогу в лес. С ощущением, что им снится кошмар, люди бросились к Гиблому лесу с топорами, пилами, серпами и заступами. Эма отъехала в сторону. Она не имела права рисковать жизнью наследника трона.

Шарль первый кинулся на колючую стену с колом наперевес. Он искал не только короля, он искал свою дочь. Кол должен был послужить рычагом, раздвинуть тесно стоящие деревья. Но ветви сплелись еще крепче, вытолкнули кол, и тот порвал Шарлю мышцу на руке.

Всю ночь люди воевали с лесом. Обрубали одну ветку, а на ее месте вырастало три. Колючки рвали теплую одежду, оставляя на коже болезненные царапины. Корни оплетали ноги. Глазки на коре деревьев злобно следили за каждым их движением. Мощный порыв ветра из глубины леса задул факелы, потом вихрь стал вырывать инструменты из рук. Лес обладал волей. Думал. Действовал. Да, он был заколдованным. Никто больше в этом не сомневался. Когда завыли волки, Стикс ответил им с другого конца поля, натянул цепь, глаза у него загорелись желтым огнем.

Брюно Морван, не ведавший, что такое страх, отдался битве душой и телом. У него треснула берцовая кость, но он лишь удвоил усилия. Не отступил и Овид, хотя камень едва не вышиб ему глаз. Блез де Френель и Гийом Лебель решили поджечь деревья, тогда огонь перекинулся на людей. Им удалось спастись, но один пастух вспыхнул факелом. Эма потушила его, накинув свой теплый плащ. Плотник Жюль умел говорить с деревьями, но ствол, который он срубил, упал и сломал ему два ребра. А вот Филипп только делал вид, будто сражается с лесом. Старался, чтобы все заметили его усилия, а на деле впустую махал серпом. Но и ему досталось: ветка дала по зубам, так что четыре из них он проглотил.

Бенуа напоролся на кол. Добрых два часа он пытался привлечь внимание к себе. Наконец мельник освободил его, взвалил на плечо, как мешок с мукой, и, будто куль, сбросил перед Лукасом. Лукас и Микроб устроили на поле походный лазарет и впервые в жизни работали душа в душу. Эма помогала им, как могла.

Добровольцы выбывали из строя один за другим с переломами, ранами, порезами. Лисандр, свидетель кровавой битвы, бродил в темноте по опушке, согревая руки в карманах. Он был уверен: только волшебное слово может открыть дорогу в лес. Кидаясь на него с топором, будешь изранен сам. Добровольцы вернутся ни с чем… Лисандр помогал им добраться до лазарета – тащил за ноги. А Феликс клал пострадавших на плечи и нес по двое сразу.

Ночь кошмара: стук топоров, крики, вопли, вой волков… Однако на небе бесстрастно сияли звезды, и Эма не теряла спокойствия. Если бы Тибо погиб, звезды тоже угасли бы.

Звезды все-таки угасли, потому что встало солнце.

Изнемогающий Жакар приказал добровольцам отступить.

Борьба закончилась.

Возвращение было еще тяжелее, чем кошмарная ночь. С ними не было короля. Везли затупившиеся топоры и пилы. Лошадей отдали тяжелораненым. Гораций вез обожженного, тот лежал поперек седла в приставшей к коже одежде. Остальные медленно тянулись следом. Какая судьба их ждет без Тибо?.. Королева-чужестранка в плаще Лукаса, который был ей велик, шла, высоко подняв голову. Рядом с ней твердым шагом шествовал Жакар в черном плаще. Он откликнулся на призыв, не щадил своих сил, доблестно взял на себя командование. Но всем было видно: Жакар держал себя победителем. Он произнес одну только фразу, обращенную к Эме:

– Два путешествия, два крушения… У брата особый дар.

Возле Шале добровольцы разошлись. Все, кто мог, вернулись по домам, остальные ожидали помощи. Теперь колокол звонил, созывая желающих ухаживать за ранеными. Гийом, Овид и Лукас, к своему величайшему изумлению, согласились с Жакаром: Эму нужно отвезти во дворец. А ей хотелось остаться там, где она в последний раз видела Тибо. Она сказала об этом, но не настаивала, потому что снова ощутила жжение в животе. Багаж собрали в одно мгновение, карету согрели грелками. Эпиналя взгромоздили на повозку, Брюно Морван со сломанной ногой улегся рядом с ним. Шарль остался в Шале с трещиной в черепе, к тому же ему ампутировали три пальца.

Королевский кортеж тронулся в путь после полудня. Всадники ехали тесным строем, держась за поводья лошадей, как за обломки корабля. Одним человеком больше – присоединился Лисандр, одним меньше – нет короля. Все в лохмотьях. Да, если считать кораблекрушения искусством, Тибо оказался настоящим мастером. В карете с заиндевевшими окнами Мадлен, сидевшая между двух едва живых лакеев, не открывала рта из сочувствия к госпоже. Бенуа стонал на ухабах, ощущая боль в позвоночнике. Лисандр жевал соломинку. Эма открывала глаза и сразу же закрывала: снаружи был лед, и внутри тоже. Что станет с ней и Лисандром? Она темнокожая, он нищий, оба осиротели без Тибо, лишились крова, стали неприкаянными.

Во главе кортежа ехал Жакар и смотрел прямо перед собой. Овид в эту ночь окривел и видел не лучше, чем во время снежной бури. Феликс до сих пор чувствовал на плечах тяжесть раненых, которых носил всю ночь. Блез де Френель взгромоздился на верного мула, положив забинтованные руки на привязанный впереди чемодан. Сломанная нога Гийома Лебеля повисла рядом со стременем. Мысленно он снова и снова разыгрывал шахматную партию, но король в ней всякий раз исчезал, а королева оставалась одна среди черных и белых клеток.

Копыта лошадей скользили. Колеса кареты подскакивали на рытвинах. Вечерело. Зима брала свое. Земля вертелась по-прежнему. Но для всех, кто ехал во дворец, все застыло, повисло в воздухе.

43

После вчерашнего набата во дворец никто не привез вестей. Там не знали об исчезновении короля, о кошмарах ночи. Клеман де Френель благодаря подзорной трубе первым понял, что произошло. Задолго до того, как карета въехала на мост через Верную, он увидел, как в ночи движутся факелы, освещая раненых, перекинутых через седла лошадей.

Клеман отложил подзорную трубу и склонился над столом. Гадальные карты легли крестом, в центре которого осталось пустое место. Клеман сидел и смотрел на крест. Он узнал все, что хотел узнать: кортеж возвращался без короля. Ему больше никогда не увидеть Тибо. Клеман, едва касаясь карт тонкими пальцами, собрал колоду и спрятал в ящик стола. Потом вопреки обыкновению сам спустился вниз и предупредил Манфреда.

Ночью после возвращения кортежа во дворце воцарился хаос. Эма сидела одна у себя в покоях, глядя на тлеющие угли. На рассвете забылась тяжелым сном. Утром королеву пришел навестить Лукас и увидел, что она лежит на диване, свернувшись калачиком, под шалью, которая сползала на пол. В комнате было холодно, он стал расшевеливать угли кочергой.

– Есть новости о Тибо? – спросила Эма едва слышно.

– Нет, госпожа.

Лукас посмотрел на Эму: она будто состарилась на десять лет.

– Как остальные? Как Овид?

– Овид лишился глаза, госпожа. Он вместе со всеми в бальной зале, которую превратили в лазарет.

– Ты всю ночь ухаживал за ранеными?

– Да, госпожа.

– Не называй меня госпожой.

– Хорошо, я не буду.

– Как Эпиналь?

– Конюх о нем позаботится.

Лукас открыл ставни. Жадное солнце хлынуло в комнату, заиграло на хрустале и серебре накрытого стола, осветило углы, показав, насколько пусты покои. На столе стоял всего один прибор, в вазе была одна роза. Мадлен позаботилась о завтраке, но забыла развести огонь в камине.

– Уже поздно?

Лукас не ответил, подкатил столик к дивану, снял серебряные крышки.

– У меня нет аппетита. А ты поешь, Лукас, не стесняйся. Ты спал хоть немного?

– Если честно, нет.

– Я так и поняла.

Лукас уселся напротив Эмы, положив локти на колени.

– Эма… Я знаю, тебе трудно, но ты им нужна. Им страшно. Королева должна выйти к народу.

– Я не могу. Без Тибо я никто.

Слишком быстро Эма перешла от цепей к трону. Когда гусеница прячется в кокон, разве она уже бабочка? Нет. Без мужа Эма не чувствовала себя королевой.

– Через одиннадцать дней… – начал Лукас.

– Через одиннадцать дней он вернется.

Лукас потер колени и вздохнул, поднимаясь.

– Позови, если что-то понадобится. И не отпускай охрану. Кроме меня есть еще Феликс. Он всю ночь дежурил у твоих дверей. Овид всеми силами сражается с докторами, добивается, чтобы его отпустили. Не выходи никуда без нас. И сейчас тоже. Я рядом.

Лукас ушел в соседнюю комнату, а Эма, даже не взглянув на еду, вышла в маленький сад. Удивительно, как все изменилось! Дорожки выложены плиткой, жасмин и клематис подвязаны. Новые клумбы с бордюром из гладких камешков вскопаны перед зимой. Ржавый столик остался на прежнем месте, потому что Тибо предупредил: он нравится королеве. Тибо запоминал каждое ее желание и, не сказав ни слова, составил план преобразований и распорядился осуществить его в их отсутствие. Тибо рядом не было, и все-таки он сделал Эме подарок – частичку королевских владений.

Эма решилась: в благодарность она тоже сделает подарок – отдаст королевству частичку себя.

Она умылась, но осталась в прежней простой одежде, лишь затянула потуже пояс с пряжкой в виде головы жаворонка. Овид счел бы узел ненадежным: пояс развяжется… Или нет? Увидим.

Эма постучала в стенку соседней комнаты. Прошла целая вечность, прежде чем появился Лукас. Припухшие глаза, волосы торчком, мундир застегнут криво.

– Прости меня, Лукас.

– Не за что извиниться.

– Мне вправду не хотелось выходить.

– Понимаю. Откуда начнем?

– С лазарета.

Эма шла, мужчины снимали шляпы, женщины приседали в реверансах, у всех на лицах появлялось сочувственное и вместе с тем испуганное выражение. Они искали подходящие слова, но не находили. Ночью до лазарета добрались добровольцы из Приморья. Нужно было их подбодрить, обработать раны, зашить и забинтовать. Один Жакар вернулся без единой царапины, никто не спрашивал почему, не хотел услышать ответ. Лазарет, устроенный на скорую руку, выглядел плачевно. Раненых было немерено, горстка лекарей сбилась с ног. Чудный паркет вишневого дерева был заставлен носилками и соломенными тюфяками. Стоны и мольбы летели со всех сторон, отражаясь от желтых стен. Зимнее бледное солнце освещало лица страдальцев.

Эма с трудом узнала Овида: лицо как у мумии. Он пытался сбежать от доктора Фуфилье, но неудачно. Доктор только что пустил ему кровь – он всех лечил кровопусканием: чем больше выйдет крови, тем быстрей поправишься.

– В моем случае не стоило бы. – Лукас позволил себе высказать сомнение вслух.

– Вашего мнения никто не спрашивает! Освободите-ка лучше пол, – рявкнул Фуфилье, даже не потрудившись взглянуть, кто это сказал, и не заметив королеву, хотя она стояла прямо перед ним.

Чуть дальше коллега Фуфилье, доктор Плутиш, очищал язвы Блеза де Френеля; те сочились странной зеленоватой жидкостью, какой врач никогда прежде не видел. «В этом случае, – сказал Лукас, – прекрасно помогли бы червяки». Но и это светило науки отправило его куда подальше. Врачи едва слышно обсуждали, что делать с Филиппом. Тот требовал дантиста, а дантист сам был едва жив. Позади них герцог Овсянский что-то записывал в блокнот, как заправский военный корреспондент на передовой, чтобы потом достойно воспеть героев. Вообще-то он уже собрал сундук. Если корона перейдет в другие руки, поэт уплывет на первом же корабле.

От отчаянного вскрика все вздрогнули. Судовой врач со шхуны «Изабелла» вправлял тройной перелом щиколотки капитану Лебелю. Результат – четвертый перелом. Гийом, серый, как его седые волосы, сжимал изо всех сил единственную пуговицу, уцелевшую на капитанском мундире. Вдох и выдох давались ему с трудом.

– Сейчас принесу экстракт белены и пихты, хорошее обезболивающее, старина, – извиняющимся тоном произнес Микроб.

– Спирт, – потребовал сквозь зубы Лебель.

– Мы уже не на шхуне…

– Спирт! – повторил Лебель.

– Тогда я в погреб, мигом!

Следующее столкновение произошло у изголовья Брюно Морвана. Медвежьего поводыря вынесли из повозки, в которой его чуть было не задавил тяжеленный Эпиналь. Брюно разрезали сапог, потом штанину и обнаружили открытый перелом – среди клочьев мяса торчала кость. Доктор Плутиш едва не потерял сознание. Но все-таки вправил кость и положил ногу в лубок. Так Морван и лежал – на спине с подвешенной ногой.

– Куда мы его такого потащим?! – нервничал мужичок с волосами, забранными в хвост, и мозолистыми руками.

Его звали Габриэль, он был главным конюхом королевской конюшни и славился здравым смыслом и толковостью.

– Пока Брюно здесь, его и спросим, – настаивал Лисандр.

– Не волнуйся, Габриэль, а ты, Лисандр, потише! – проговорила Эма, подходя к носилкам. – Что вам понадобилось от Брюно?

Габриэль дернул себя за волосы.

– Госпожа, Лисандр хочет ухаживать за Эпиналем, но, во-первых, Эпиналь – конь самого короля, во-вторых, он в жутком состоянии. За ним должен ухаживать ветеринар!

– Эпиналь согласен, чтобы я за ним ухаживал, – настаивал Лисандр.

– Ну-у-у… – протянул Морван.

– Лукас, помоги! – попросил Лисандр. – Давай отнесем Брюно в конюшню, он поговорит с Эпиналем, а потом мы вернем его обратно.

Лукас оглядел устройство, что держало ногу Морвана на весу.

– Не уверен, что получится. Такелаж сложный, – вздохнул Лукас.

– Ну… – снова заговорил Брюно, но Габриэль опять перебил его. Тогда Эма подняла руку:

– Не мешайте Брюно говорить, если хотите знать его мнение.

– Ну… я ехал рядом с этим бедолагой, так? – наконец выговорил медвежий поводырь глухим, будто из подземелья, голосом. – Он был весь опутан бинтами, ему пришлось выгнуться, чтобы взглянуть в лицо собеседникам. – Было время с ним поболтать, так? Малец и конь друг другу подходят.

– Подходят? – возмутился Габриэль. – О чем мы тут рассуждаем? О женихе и невесте или о лечении коня? Что значит – друг другу подходят? Это как вообще?

Брюно Морван удивился:

– Чего тут непонятного? Ясно как день.

– Нет, не ясно!

– Малец чувствует присутствие короля в его любимом коне, а конь чувствует присутствие короля в мальчугане, которого король пригрел. Теперь ясно?

После объяснений Брюно всем действительно все стало ясно.

Габриэль затянул потуже хвост и скрепя сердце согласился.

– Ладно, парень, так и быть. Но вставать придется до зари. В конюшню не опаздывай. Бери пример с моей Эмили, она меняет лошадям подстилки в шесть часов утра. Вот и ты приходи перед школой.

– Я больше не хожу в школу.

– Что значит – не ходишь?

– У меня свой учитель.

Лисандр указал на Блеза, который глаз не мог оторвать от бутылки Лебеля.

– Толстяк с зелеными руками?

– Внешность обманчива, – хором откликнулись Лисандр и Лукас.

Эма вдруг почувствовала, что силы оставляют ее. В животе возобновилось жжение. Ей совсем не хотелось согнуться пополам, держась за живот, у всех на глазах. Она поспешила к выходу, верный Лукас последовал за ней. Эме хотелось, чтобы он шел рядом как друг.

Эма подумала, что глоток свежего воздуха ей поможет. На улице холод обжигал ноздри. В прозрачном воздухе были видны мельчайшие детали, так четко, будто их вырезали резцом. В этой ясности таилось что-то пугающее. Эма опустилась на скамейку, притулившуюся между корней старой липы. Она закрыла глаза, вслушиваясь в ветер, который шуршал обнаженными ветками. Боль. Боль в животе. Лукас прислонился к стволу дерева и носком сапога трогал узловатый корень. Собственные мысли его не радовали. Неужели вскоре вновь придется рисовать алый крест на дверях королевских покоев. Он видел Эму со спины, видел, как ветер треплет ее кудрявые волосы. Что с ней станет без Тибо? Ему показалось, что Эма сжалась от одиночества, беззащитности, отчужденности. Тибо был ее опорой, ее настоящим и будущим. Ей без Тибо не выжить.

Два садовника, собирая сучья, тоже смотрели на королеву. Старенькая тетушка Изабелла, выйдя на дневную прогулку, хотела подойти к Эме, но по знаку Лукаса резко отпрянула.

Часы на башне пробили полдень, в небо поднялась стая голубей.

– Как ты думаешь, на сегодня достаточно? – спросила Эма.

– Думаю, да.

Лукас проводил ее до покоев. Они расстались у дверей на островке выцветшего ковра, не зная, что в следующую минуту жизнь столкнет Эму в пропасть, еще более глубокую.

Королева собиралась войти в свои покои и лечь. Шаг через порог оказался для нее роковым.

44

На резной двери поблескивала серебряная ручка. Эма выбрала нужный ключ на связке и вставила в скважину. Вошла. В ту же секунду вновь появился Лукас.

– Вы не проголодались, госпожа? – спросил он из коридора. – Может быть, принести суп?

Ответа не последовало.

– Позвольте, я принесу вам что-нибудь. Госпожа!

Тишина.

Лукас заглянул внутрь и увидел, что Эма застыла посреди будуара, зажимая рот рукой. Перед ней стояла королева Сидра, белая, будто фарфоровая кукла, с черными, как ночь, глазами. Лукас хотел что-то сказать, но Сидра ему не позволила.

– Телохранитель за дверь, – приказала она.

Бесстрастный холодный голос – такой мог быть у камня, но не у земли и не у огня. Эма хотела оставить Лукаса, но Сидра и ей не дала вставить слова:

– Пусть уходит. Немедленно.

– Я подчиняюсь не вашим приказам, ваше величество, – с почтением произнес Лукас.

И бросил на Эму вопросительный взгляд. Ей хотелось и оставить его, и отпустить.

– Иди, – едва слышно пролепетала она.

Лукас неохотно вышел, медленно закрыл за собой дверь и привалился к ней, чувствуя, как тяжело стало на сердце… Что-то подсказывало ему, что старая и молодая королевы решат сейчас участь подданных. И что Сидра сломит Эму.

Эма собрала все силы, стараясь не потерять самообладания. Внутри все кипело.

– Как вы сюда вошли? – прошептала она.

Сидра безразлично отмахнулась:

– Король Тибо…

– Он жив, – перебила Эма. – Если бы он умер, я бы узнала.

– Да, конечно, – согласилась Сидра.

– Что вам от меня нужно?

– Тибо может вернуться.

Эма подняла голову.

– Он вернется. Но при одном условии.

«Все что угодно, – подумала Эма. – Согласна на все, лишь бы муж вернулся».

Она вперила взгляд в непроницаемые ледяные глаза Сидры и ждала.

– Ваш ребенок.

Эма положила обе руки на живот – ей показалось, что острый нож вонзился в него.

– Откуда вы узнали?

– Неважно. Вы ждете ребенка. Это написано у вас на лице. Это девочка, она родится в мае. В день Осеннего равноденствия вы отдадите ее Проводнику.

– Ребенок родится в июне, – возразила Эма.

– У вас родится дочь в первый майский день. Майская девочка. Выкуп за короля.

Позабыв обо всем, чему ее научила жизнь, Эма бросилась на колени и умоляюще протянула руки:

– Возьмите меня вместо нее.

Лицо Сидры стало жестче.

– Лесу вы не нужны.

– А что лесу нужно? Чего он хочет? – закричала Эма.

– Принцессу.

– Зачем? Скажите мне зачем?!

– Вы действительно хотите знать?

– Да!

– Встаньте!

Эма послушалась.

– Вы хотите знать зачем?.. Чужеземка желает знать зачем?.. Чужеземка задает вопросы… – Сидра склонила голову. – Чужеземка тоже сгодится. Сомнений нет. Пока что рано для ответов. Или слишком поздно. Что одно и то же.

– Я не понимаю.

Какая-то тень промелькнула по лицу Сидры. Возможно, тень нежности, неспособной смягчить суровое лицо.

– Придет день, и вы поймете.

Эма больше не произнесла ни слова. Только спрашивала себя, знает ли Тибо все ответы.

– Тибо предназначен вам, – проговорила Сидра. – Вашу связь разорвать невозможно. Тибо бесполезен для леса.

– Если он не нужен, пусть лес вернет его мне. Пусть вернет его королевству.

– Нет. Тибо… – Сидра искала точное слово. – Заложник. Разменная монета.

Последовало долгое молчание, потом Сидра отчетливо произнесла:

– Король или принцесса. Решайте. У вас одиннадцать дней на размышления.

Сидра обошла Эму и скользнула к двери.

– Кто вы? – выкрикнула Эма ей в спину.

Сидра отозвалась странным, глухим, нечеловеческим стоном, который на миг заполнил всю комнату и тут же смолк. Юная темнокожая королева нравилась Сидре. Хотя она предпочла бы ее ненавидеть.

45

Когда Лукас снова вошел в покои, Эма рыдала, уткнувшись в подушку. Она разорвала на себе платье и бросила об пол подсвечник. Свет, просочившийся сквозь муслиновую занавеску, с легкомысленной жестокостью рисовал узоры на столике и гладил королеву по плечу.

Лукас не решался ни приблизиться, ни уйти, ни сесть, ни заговорить.

Как сюда вошла Сидра? Вот что волновало его. Ключи от покоев на время путешествия передали Манфреду, а тот был вне подозрений. Мажордом носил их с собой днем и ночью большой связкой на поясе и вручил Эме в день приезда. Лукас обшарил покои сверху донизу. Дверь в сад была заперта изнутри, и никто не мог открыть ее снаружи. Оконные рамы целы. Мебель на месте. Хотя нет. Лукас заметил несколько царапин на полу перед гардеробом. Похоже, его сдвигали, не тронув диван.

– Да, здесь.

Голос Эмы у него за спиной был похож на шорох песка. Год за годом она перебиралась с острова на остров, боязнь погони гнала ее вперед, будоражила. Но теперь ей не убежать из Королевства Краеугольного Камня, любовь к Тибо связала ее по рукам и ногам. Горизонт скрылся из глаз. Она останется и храбро встретит неизбежное. Эма ощущала спокойствие и опустошенность. Только что она рассталась с частью самой себя.

– За гардеробом подземный ход, – сказала Эма. – Тибо считал, что все о нем забыли.

Лукас заглянул за спинку дивана.

– Я займусь им. Прикажу замуровать.

– Не спеши, Лукас.

– Почему?

– Подожди Тибо. Он любит подземные ходы, нельзя их замуровывать без его согласия. Если хочешь, поставь засов. И никому не говори ни слова о подземном ходе и о Сидре.

– Эма…

– Обещай мне.

– Обещаю, – вздохнул Лукас.

– Поклянись.

– Клянусь, – сказал Лукас и вздохнул еще тяжелее.

– А теперь проводи меня к Клеману де Френелю.

Лукас пригляделся к Эме: серое лицо, черные глаза, в прорехе видна кофейная кожа. Королева во дворце, в своих личных покоях, в ожидании наследника трона могла бы чувствовать себя центром вселенной, а несчастная больше похожа на обломок, терзаемый морем.

– Даже не пытайся, Лукас.

– Простите?

– Ты хочешь, чтобы я рассказала о нашем разговоре, а я не хочу ничего говорить. Проводи меня к Клеману.

Подъем в обсерваторию дался Эме нелегко. Лукас наблюдал снизу, как она плелась, тяжело дыша, держась обеими руками за живот. Клеман выслушал ее рассказ, не выразив ни малейшего удивления. Он несколько раз провел рукой по лбу, однако лицо оставалось спокойным.

– Больше всего меня печалит, Эма, – начал Клеман, – что красавица прибыла к нам из далекой страны, чтобы сбросить здесь груз несчастий, а вместо этого вынуждена принимать на свои плечи наш груз.

Эма слушала его молча. Клеман продолжал:

– Есть логика, есть судьба, а справедливости нет.

– В чем логика?

– В чем? Я скажу вам, Эма. Королевству нужна ваша стойкость. На историческом переломе провидение посылает нам стойкую отважную королеву. – Он долго и пытливо всматривался в Эму. – Это было неизбежно. Сколько бы я ни предупреждал Тибо об осторожности…

– Так вы его предупреждали?

Клеман указал на купол.

– Скоропостижная смерть Альберика, захваченная корона, шхуна, севшая на мель в Гиблой бухте, – это знаки. Знаки множатся, и становится ясно, что они связаны между собой. Следующий знак – преждевременные холода, пришедшие с юга.

– Холода, пришедшие с юга?

– Конечно. Меня удивляет, что никто не обратил на это внимания. Просто послюни палец и подставь ветру. Каждый может это сделать. Но люди живут, спрятав руки в карманы. Ранняя зима всегда приходит с юга. Вы знаете, что находится на юге острова?

– Гиблая бухта и Гиблый лес.

Френель вздохнул:

– Вы знаете Тибо не хуже меня. Даже, думаю, лучше. Он всегда готов на непредсказуемую авантюру. Много страсти, мало осторожности. Предостерегать его – только подстегивать. Поэтому я и сказал: это было неизбежно.

– Я не поняла.

– Да, знаю. – Клеман горестно покачал головой. – Знаю, Эма.

Он немного отодвинулся вместе с креслом и направил на нее пронзительный взгляд серых глаз.

– Вы ведь уже приняли решение, не так ли?

Болезненная судорога согнула Эму пополам. Снова возникло ощущение, будто внутри все плавится. Клеман де Френель соединил кончики пальцев обеих рук и прикрыл глаза. Королева была безутешна, она не приняла бы от него ободряющего поглаживания. Старый наставник предпочел сосредоточиться и терпеливо ждать, когда стихнет боль.

– Вы приняли решение, – повторил он, когда Эма выпрямилась.

Клеман заботливо выстроил в ряд бумажные кораблики, во множестве валявшиеся на письменном столе, и прибавил:

– Единственно верное, Эма. Рад, что вы это поняли. Один род против другого. Если на троне Жакар – правят его наследники. Если вернется Тибо, будут править ваши. Когда речь идет о короне, все предельно ясно.

Клеман помолчал.

– Но если нужно пожертвовать вашим сердцем или вашей плотью, все усложняется. Любой выбор – сплошная боль. Так бывает всегда. Всегда.

Эма с трудом перевела дыхание.

– Пережить эту боль может только королева. Не простая смертная. Вы носите не свое дитя, вы носите целый народ, носите будущее королевства. Как женщина вы несчастны, чувствуя на себе роковой перст судьбы. Но я уже сказал: небеса нас благословили, послав нам стойкую королеву.

Слезы благодарности покатились по щекам Клемана. Он их вытер, кресло скрипнуло. Старик снова покачал головой:

– Майская девочка. Принцесса. У Тибо есть что-то общее с первым королем… Возможно, его царствование залечит древнюю рану. Ищите, Эма, ищите незавершенное, молящее об исцелении или прощении. Ищите то, что необходимо закончить.

Клеман снова замолчал. Потом сказал:

– Сидра в ответе за эту страницу нашей истории.

Имя Сидры подействовало на Эму как удар.

– Кто она?! – крикнула королева.

Клеман ответил не сразу.

– Она загадка, – наконец проговорил он. – Все эти годы я изучал ее. Очень пристально. Но так и не нашел ответов. Необъяснима ее неувядаемая молодость. Непонятно, чем она пленила Альберика. Таинственное происхождение, призрачное присутствие, нечеловеческое одиночество. Она произносит всего одну фразу за целый год, говорит с детскими смешными ошибками, что необыкновенно странно для зрелой и волевой женщины. Да, Сидра – человек зрелый и волевой. Ее ненавидят, ее боятся, но ей нет до этого дела. Она бережет свою энергию. Копит. И согласимся, ее энергия воздействует. От Сидры исходит магнетизм. Его чувствуешь, не так ли? Обычные люди сгибаются под ударами судьбы. Даже земля дрожит. Но не Сидра. Не Сидра.

– И что будет дальше?

– Дальше? Не могу сказать. Я не разгадал ее. Она выше моего понимания.

Пол ушел из-под ног Эмы, она потеряла опору.

– Понимаете, – продолжал Клеман, словно извиняясь, – все думают, что мои открытия подсказаны интуицией. Нет, я делаю выводы на основе тщательных наблюдений. Наблюдения и статистика – вот мои инструменты. Сидра не поддается моим методам. Я химик, она алхимик. Я философ, она пророчица. Она ясно видит то, о чем я лишь догадываюсь. Я предполагаю, она знает. – Клеман склонил голову к плечу. – Мы у нее в руках. Именно она пишет будущую главу истории королевства. У нее есть некий замысел. Это точно.

– Какой замысел?

– Трудно сказать. Вряд ли можно себе представить. Хотя…

Клеман соединил кончики пальцев, развел руки, снова соединил. И продолжил размышлять вслух:

– Все думают, что козни Жакара планирует Сидра. Все думают, что она способна на убийство, лишь бы возвести его на трон. Но по моему скромному мнению, ей нет дела до борьбы за престол. Она уже обладает всей полнотой власти, но ею не пользуется. Пока не пользуется. Или пользуется очень редко. Корона ей не нужна, ей нечего с нею делать. У нее другая цель, в иной области, гораздо более важной. Основополагающей. Она действует не ради себя. Нет, совсем нет. Иначе она бы взяла все в свои руки гораздо раньше. Что касается Жакара… Я даже не знаю, ладят ли они? У меня создалось впечатление с самого его детства, будто у нее есть замысел относительно сына тоже. Он родился щебечущим птенцом, она нарочно его озлобила. Замечает ли он что-нибудь? Сомневаюсь. Он слепец. Его ослепило тщеславие.

Эма вконец растерялась. Старый мудрец только увеличил число загадок. Клеман наклонился к ней:

– Эма, доверьтесь вашей душе, она ваш компас.

Эма опустила голову. Она пришла сюда, чтобы обрести покой, но лишилась его окончательно. Клеман расстроил ее еще больше, сказав:

– Имейте в виду, моя дорогая, ваш душевный компас и ваша стойкость входят в замысел Сидры. Она их учитывает. Вы противницы и союзницы одновременно. Что бы вы ни сделали, вы в одной связке.

Едва уловимая тень пробежала по его лицу.

– Время не ждет, Эма, – тихо произнес он. – Страницы книги переворачиваются одна за другой. История остается, актеры уходят. Я служил королевству изо всех сил. Моя эпоха кончается, наступает эпоха Сидры. Занавес падает, и декорации неузнаваемо меняются. Исчезает все, к чему мы привыкли. Это тяжело, непонятно, жестоко. Но не бесплодно. В этом я уверен.

Он протянул Эме холодеющую руку и тут же почувствовал, что она не хочет никаких рукопожатий.

– Если бы я только мог передать вам свое понимание Мирового Порядка! – вздохнул он. – Но у каждого свой путь постижения.

Клеман медленно поднялся, обошел стол, подождал, пока поднимется Эма, и, откинув голову назад, снова внимательно в нее вгляделся.

– Ничем не могу вам помочь, ваше величество.

Он казался старым-престарым, тысячелетним.

Лукас смотрел, как Эма спускается. С каждой ступенькой она словно не приближалась, а отдалялась от него.

– В северное крыло, – приказала она, проходя мимо.

Лукас решил, что ослышался. Никогда в жизни он не был в северном крыле и не собирался туда входить. Выглядело оно заброшенным. У Марты там была кладовая, где она хранила картошку, капусту, кабачки. Виноделы ставили в северный погреб бочки с вином, которому предстояло созреть. Жили в том крыле Сидра, Жакар и Амандина, их единственная служанка. Горбатая немая Амандина ютилась в собственной крошечной каморке. Служанка никогда не сметала паутины, не стирала пятен сырости, не притрагивалась к пыли. Она раздражала Манфреда, возмущала Мадлен, вызывала презрение у Бенуа. Но как бы ее ни отчитывали, молчала в ответ. Ей хватило ума осознать ограниченность своих сил и возможностей. Она не ждала от жизни ничего хорошего и принимала свою судьбу как неизбежность, считая себя абсолютным ничтожеством.

Лукас проводил Эму до трех крутых ступеней, которые вели к двери Сидры. Он постучал в дверь вместо королевы и отошел в сторону, в то время как Амандина ввела Эму в самые необычные покои во дворце. Абсолютно круглое помещение. Шторы плотно задернуты, в камине, украшенном козьими черепами, хищно ревел огонь. Тридцать свечей горели в бычьей грудной клетке, подвешенной к потолку вместо люстры, и отбрасывали жуткие тени на пол. В спертом воздухе пахло плесенью и непонятной горечью. Здесь царила Сидра, заполняя все пространство. Казалось даже, что ей в нем тесно, поскольку она сродни чему-то неведомому, огромному и незыблемому. Сидра сделала знак Амандине, та удалилась мелкими старческими шажками. Второй раз за день две королевы остались наедине.

– Вы приняли решение?

– Да. Когда мне ждать Тибо?

Сидра величественно кивнула:

– Завтра в полночь, у Креста четырех дорог. Но сначала вы дадите клятву.

Мучительная дрожь сотрясала Эму. Слова, которые она должна была произнести, раздирали горло. Мама повторяла ей: «Тебя могут бить, морить голодом, увезти неведомо куда и даже отнять детей…» Эма получала побои, умирала с голоду на чужбине, но никогда не верила, что у нее отнимут ребенка.

– Я жду вашей клятвы.

– Я… Клянусь, что моя дочь… будет передана Проводнику в будущее Осеннее равноденствие, – прошептала Эма, чувствуя, что вместе со словами клятвы улетает и ее душа.

Сидра шагнула к ней.

– Завтра ночью вы пойдете туда одна. Если кто-то узнает о вашем обещании, он лишится языка. Тибо тоже не должен ничего знать.

Эме показалось, будто она летит на дно колодца: она только что все рассказала Клеману де Френелю. Неужели ученый лишится языка? Как?

– Я ухожу, – сказала Эма и покинула комнату, не взглянув на Сидру. На Лукаса она тоже не взглянула и направилась снова в обсерваторию. Она уже одолела треть нескончаемой лестницы, когда услышала голос старого мудреца:

– Вы мне ничем не поможете, моя королева. Идите и отдохните.

Эма остановилась, держась рукой за стену.

– Вы над этим не властны, Эма, – повторил Клеман.

Он уже все знал. Знал еще до начала их разговора. Он с ней прощался навсегда, а она ничего не заметила.

46

Вторая половина дня показалась Эме долгим сновидением. Повсюду она видела Мадлен – в спальне, в будуаре. Ореол светлых волос, белый чепец, гладкая кожа и простодушные, безмятежные синие глаза.

– Госпожа, вы ни крошки не съели! – закричала она, взглянув на обеденный стол, которого Эма даже не заметила. – Приготовить вам ванну? Сейчас принесу чай! А к чаю что? Булочку или бриошь? Скажите, чего вам не хватает? Вот дурочка, чего же я спрашиваю! Короля вам не хватает! Да я бы все отдала, лишь бы он вернулся, дорогая моя госпожа. Помните, да? Девочка, мальчик, мальчик, мальчик… Значит, он непременно вернется. А вам нужно покушать! Обязательно!

Мадлен и в голову не пришло, что Эма уже ждет обещанную девочку, но эту девочку отберут. Служанка занималась множеством вещей, которые считала необходимыми для счастья: приготовила горячую ванну с лепестками роз и мягкий халат. Сделала королеве массаж с миндальным маслом, принесла грелку. Заново разогрела суп и проследила, чтобы Эма доела его. А после обеда убедила королеву немного полежать. В соседней комнате Лукас играл на гитаре. Эма слушала музыку через стену и дремала.

Разбудили ее вопли и беготня, она мигом соскочила с кровати. Топот, женские крики, бессмысленные распоряжения. Лукас ворвался в спальню, словно ему пришлось взломать дверь, подхватил Эму, вытащил в коридор и заставил бежать до ближайшего выхода, ведущего на лужайку. Овид бежал за ними с гитарой, гордясь тем, что снова ее спас.

Оказавшись снаружи, Эма поняла причину паники. Густой дым валил из-под купола обсевартории Клемана де Френеля. Загорелось бумажное гнездо ученого. От дворцового пруда передавали по цепочке ведра, ушаты, котелки и ночные горшки с тинистой водой, которые прибывали наверх наполовину пустыми. Овид, Феликс и Лисандр тоже встали в цепочку. Жакар и на этот раз собрал добровольцев, но не измазался в копоти и не пролил на себя ни капли. Эма рвалась помогать, Лукас с трудом удерживал ее в стороне.

Но как бы все ни старались, было слишком поздно.

Блез де Френель спустился с башни весь в саже, обливаясь слезами и потом. Он размахивал забинтованными руками и не мог ничего толком объяснить. Следом появились конюх с дворецким, и тогда стало ясно, о чем пытался, но не мог сообщить Блез: они несли неподвижное тело Клемана. Его положили на траву, неподалеку от выстроившихся в цепочку людей.

Эма бросилась к нему. Манфред сообщил: «Задохнулся». И зашелся надсадным кашлем. Эма сначала подумала, что он говорит о себе.

Но нет. Блез нашел Клемана сидящим на любимом скрипучем стуле – нога на ногу, руки на коленях, глаза прикрыты. Судя по всему, он погиб от угарного газа до того, как к обсерватории подобралось пламя. На обтянутом кожей лице покойного орлиный крючковатый нос казался еще внушительней. Обгорели брови, ресницы и волосы, но выражение оставалось на удивление безмятежным. Он ушел с той же улыбкой, какой приветствовал всякое новое открытие.

Добровольцы продолжали заливать догорающие остовы шкафов, оставляя на ступеньках бурые водоросли и кувшинки. Блез сообщил, что лично поднимется и посмотрит, какой урон нанес обсерватории пожар. Все-таки он племянник Клемана. На самом деле Блез собирался кое-что отыскать. К тому же многое наверху показалось ему странным. Не лишней окажется еще одна пара зорких глаз. Он позовет Лисандра. Это будет их первый урок.

Феликсу идея не слишком понравилась, зато Лисандр воодушевился, поэтому Феликс все-таки его отпустил. Пожар жестоко изуродовал обсерваторию: обгорели стены, полопались стекла, рассыпались в пепел астролябии, драгоценный атлас неба, письменный стол. От походной кровати остался лишь металлический остов. Научные изыскания, которым Клеман посвятил свою жизнь, книги, которые он собирал и переписывал от руки, превратились в горстку сырой золы. Бездна познаний уместилась бы теперь в небольшой чугунок.

Блез сложил руки на толстом животе и с присвистом выдохнул:

– Пуф-ф-ф.

Потом сказал:

– Мальчик мой, я привел тебя сюда неслучайно. Овид рассказал мне, что ты нашел королевский кинжал под столом короля Альберика. Поэтому я подумал: что, если ты сможешь найти в этом хаосе ключ?

Блез заглядывал то в один угол, то в другой, Лисандр застыл на месте.

– Что за ключ?

– Ключ от двери, – ответил Блез, вступив в яростную борьбу с ящиком обгоревшего стола.

– Кинжал блестел… А ключ…

– Поищи, прошу тебя.

– Но зачем ключ, если нет двери? – снова спросил Лисандр, показав на снесенную топором дверь и искалеченный проем. – Ничего не осталось. Негде даже нарисовать алый крест.

Блез воздел руки к небу.

– Лисандр! Ты плохо ведешь себя на первом же уроке. Перестань со мной препираться, ищи ключ!

На этот раз Лисандр послушался. Ключа он не нашел, зато сумел открыть ящик стола, где лежали лупа и колода карт. Увидев их, Блез расцвел, будто розовый пион.

– Ах, дядюшка Клеман! Скрытник! Скрытник! Скрытник!

Глаза Блеза наполнились счастливыми слезами, так его обрадовала находка, но он тут же горько зарыдал, оплакивая потерю.

– Это что? – спросил Лисандр.

– Карты Таро – редчайшая вещь! Карты для посвященных. Я должен был догадаться… Но как же он наслаждался…

Блез замолчал. Безмятежное выражение на лице Клемана свидетельствовало, что он ждал смерти и был к ней готов. Неужели карты предсказали ему гибель? Блез дорого бы дал за то, чтобы узнать свой последний час.

– Как в них играть? – спросил Лисандр.

– Думаю, над этим и размышлял Клеман. Игра-гадание. Он, наверное, был одержим желанием разгадать механизм их действия, проверить наукой магию. Вот, смотри – в колоде семьдесят восемь карт. Я вытащу одну. И карта, вытащенная по воле случая, расскажет обо мне истину. Барабанная дробь! Вытащил. Надо же! «Безумец»!

Блез много читал о Таро, но ни разу не держал в руках эти карты. Он прекрасно знал, что означает «безумец». Безумец откровенен, свободен, открыт новым возможностям, но ему необходимо обуздать свою энергию, победить страхи, повернуться лицом к реальности.

– «Безумец»! Самохвал! Ничего интересного, – соврал Блез. – Теперь твоя очередь, Лисандр. Тяни карту. Игра сама направит твою руку. Тяни левой, она ближе к сердцу, к интуиции. Так. Покажи-ка. «Колесница». Великая судьба. Сказать нечего. Преклоняюсь.

Говоря насмешливым тоном, Блез скрыл волнение. «Колесница» – переход из одной эпохи в другую. Проводник, который показывает, как пройти через испытания, и силой духа поддерживает равновесие между светом и тьмой.

Новоиспеченный наставник был ошеломлен. Во-первых, они оба вытащили карты старшего аркана, что само по себе поразительно. В другой день он, может быть, не придал бы этому особого значения, но в кабинете дяди после его смерти и пожара увидел в картах глубокий смысл. Еще одна загадка не давала ему покоя: «колесница» направляет «безумца», а между тем Блез избран Лисандру в наставники…

Блез спрятал колоду в карман и сказал:

– Я не забыл о ключе. Если кто и может его отыскать, то исключительно «колесница». За дело! Разбираем! Ищем! Ищем! Ищем! Удивительное дело – коньки! Им, наверное, сто лет, только лезвия и уцелели. – Блез обычно разговаривал вслух, когда ему было не по себе. – У дядюшки мозгов было на троих, а желудок на одного. Когда я был еще сосунком, он ел меньше меня. Всякий раз, когда он между экспедициями навещал Френель, брал меня с собой на прогулки. Его интересовало все, абсолютно все. Прыжки кузнечиков, путь улитки, прорастание нута. Я его обожал. Его отъезд был для меня настоящим горем. Мамочка на небесах наверняка помнит, как я плакал. Когда я повзрослел, то узнал его лучше, понял, какая неутолимая жажда снедает его. Он вникал в тайны Вселенной, стремился отодвинуть подальше границы непознанного. Хотел понять, что же есть кроме жизни. Как возникла жизнь? Откуда? Почему? И что будет после нее. Теперь эта загадка для него разрешилась.

Голос Блеза дрогнул.

– Смерть всегда неожиданна и вместе с тем неизбежна… Зная это, дядюшка, просыпаясь утром, наслаждался каждым днем, готовясь к ней. Я хочу сказать, что отчаяние было бы сейчас неуместно. Давай положим в гроб коньки и лупу? Что скажешь?

Лисандр, кусая губы, листал страницы почерневшей книги.

– Как видно, Феликс прав, здесь слишком мрачно, мне не стоило брать тебя с собой.

Лисандр отрицательно покачал головой.

– Нет? Ты так не думаешь? Скажи, что тебя заботит?

– Думаете, король жив?

Блез ответил мгновенно:

– Безусловно.

Он хлопнул в ладоши, потом энергично потер их.

– Так, значит, ключа нет. Нет так нет. Я так и думал.

Лисандр не понял, почему Блез заставил его искать ключ, зная, что найти его невозможно. Однако наставник ничего не пожелал объяснять и стал первым спускаться по лестнице, поскальзываясь на водорослях.

47

Король исчез, его наставник погиб – все только об этом и говорили. Пострадавшие в битве с лесом сочли себя вполне здоровыми и хотели принять участие в хлопотах по поводу похорон, но их отослали обратно в лазарет. Желающих помогать было больше чем достаточно: одни хотели отправиться во Френель со скорбной вестью, другие предлагали украсить погребальный покой, приготовить траурные одежды, набрать запоздалых цветов. И все буквально дрались за честь обряжать покойника.

Честь выпала Манфреду. Только камердинер и мажордом в одном лице был ее достоин. Манфред склонился над мертвым Клеманом и замер, не в силах прикоснуться к ученому. Он смотрел на него и не мог отвести глаз. Глядя со стороны, трудно было сказать, кто из них живой, а кто мертвый, – издалека Манфред казался таким же восковым и неподвижным.

На Манфреда нахлынули воспоминания. Теперь Клеман умолк навсегда, и мажордом чувствовал нестерпимую боль. Страдал какой-то особый орган, о существовании которого он до сих пор не подозревал, а находился тот между печенью и желчным пузырем. Глаза щипало, горло перехватывало. Камердинера потрясло безмятежное выражение лица Клемана. Оно было красным, почти лиловым, кожа кое-где натянулась, кое-где собралась в складки, однако излучало покой и благорастворение. Возможно, так расположились ожоги, но Манфред готов был поклясться, что Клеман вот-вот улыбнется.

Взволнованный дворецкий мысленно обратился к себе. Смерть прежде представлялась ему катастрофой. А что, если умереть – значит вернуться домой из путешествия? Отдыхать после утомительных приключений, трудов, передряг. Неуемный, вечно деятельный Клеман, с такой страстью изучавший материю жизни, вытянулся, сложил на груди руки, закрыл глаза и собирался улыбнуться. Он что, хотел сказать, что в смерти нет ничего ужасного? Что она – неужели такое может быть?! – счастливое событие? Потрясенному до глубины души Манфреду показалось, будто старый мудрец преподал ему последний урок, приобщил к глубокой мудрости.

Наконец он прикоснулся к Клеману. По щеке Манфреда скатилась первая слеза, горькая и вместе с тем умиротворяющая. Следом потекли другие слезы, они были слаще и смешивались с мыльной водой и душистыми маслами. Когда Манфреду пришлось раздевать покойника, он уже не деликатничал, потому что одежда прилипла намертво. Он тянул, отдирал, а потом, отказавшись от безнадежного дела, решил закутать покойника в длинный черный саван.

Между тем подготовили зал прощания: погладили и повесили черные драпировки, поставили четыре свечи по углам стола, а в головах – вазу с пышным букетом хризантем, принесли стулья для тех, кто будет бдеть рядом с покойным. Жаровню поставили в самом дальнем углу, чтобы не ускорять процесс разложения. Сквозь приоткрытую занавеску виднелось закатное пламенеющее солнце. Казалось, пожар, охвативший башню, перекинулся на небо.

По обычаю с усопшим прощались столько дней, сколько возле него горели свечи. А когда они гасли, тело предавали земле.

В траурный зал хлынул поток прощающихся. Первыми шли обитатели дворца, за ними жители Приморья. Ночью подоспели френельцы. Они с пением прошли долгий путь, освещая его факелами. Будто бы в холодной зимней тьме вилась длинная огненная лента.

Блез сидел ближе всех к гробу. Лисандр из почтения взглянул на покойного, но тут же ясно увидел мертвых дедушку, бабушку, мать, отца и поспешил убежать.

Эма, напротив, решила бдеть у гроба до зари, а значит, Овид и Лукас должны были сменять друг друга у дверей. Почему они, прямодушные, искренние, преданные, должны охранять ту, что обрекла на смерть Клемана, которым все дорожили? Эма нуждалась в помощи, в совете. Однако ее доверие убило наперсника. Никто больше не должен знать о ее тайне. Договор с Сидрой лег ей на сердце ледяным камнем, и она понесет его одна.

Гийом Лебель сделал все возможное, чтобы добраться до зала с гробом. Ему тоже хотелось провести ночь возле покойного. Из-за покалеченной ноги он и с костылями едва двигался, к тому же от спирта у него слегка кружилась голова. Капитан чуть ли не час тащился в череде прощавшихся.

Ковыляя на костылях, он потерял последнюю пуговицу с форменного кителя: она оторвалась и куда-то закатилась.

Полярная лисичка спряталась в траве, решила найти норку. Какой-то паренек из Френеля подобрал пуговицу. Взглянул на лисичку и сунул находку в карман.

Вот подошла очередь капитана Лебеля, он вошел в полутемную комнату, приблизился к гробу, хотел сказать несколько слов, но с ужасом понял, что все позабыл. Капитан потерял равновесие и чуть не упал на покойного. За капитаном, по счастью, стояла Элизабет, она успела его поддержать, усадила на стул, подала костыли. А потом молча застыла у изголовья великого мудреца, дававшего ей незабываемые уроки. Элизабет, единственная из всех, осмелилась поцеловать Клемана в лоб.

Гийом с волнением смотрел на Элизабет. Он обратил внимание на скромную библиотекаршу еще в далекий праздничный вечер на балу. Сейчас при свете свечей она склонилась над покойным с лучащимся благодарностью лицом и показалась ему самой прекрасной женщиной на свете. У капитана и раньше кружилась голова от боли, напряжения, спирта, но в этот миг закружилась окончательно. Ничего подобного никогда не было в его жизни. Гийом выронил из рук костыли, все повернулись к нему.

Эма обернулась тоже. Гийом с самого утра хотел с ней поговорить, но не решался потревожить. Эма поздоровалась легким кивком, и капитан решил, что останется возле гроба до тех пор, пока останется Эма.

48

Восходящее солнце несмело заглянуло в траурный покой, где бдящие дремали, сидя на стульях. Лучи осторожно коснулись век Эмы, щеки Блеза, распухшей ноги Гийома. И все они одновременно пробудились.

– Ваше величество, вам же нельзя сидеть здесь до утра, – удивленно проговорил Блез.

– Король провел бы всю ночь на этом стуле, – ответила Эма. – Я сидела вместо него.

Вошел Лукас и остановился, не зная, что сделать в первую очередь: то ли подать руку Эме, то ли подставить плечо Гийому. Однако капитан взялся за костыли, дав понять, что справится сам. Даже Эма-юнга никогда не выглядела такой изможденной.

В будуаре ее ждал горячий суп. Эме не хотелось супа, она бы съела спелое манго, и сладкий сок потек бы у нее по подбородку… Но в северном королевстве понятия не имели о том, что есть на свете такие фрукты. Эма прошла, не взглянув на супницу, но из гардеробной выскочила вездесущая Мадлен, схватила ложку и все-таки ее накормила. Весь день Эма проспала, а когда проснулась, было уже темно. Лукас сидел возле лампы, положив ноги на маленький столик, и читал учебник по медицине, который казался крошечным в его огромных ручищах. Услышав шаги Эмы, он тут же вскочил. Нельзя сидеть в присутствии королевы.

– Сиди, не вскакивай, – сказала Эма, надела теплый плащ с капюшоном и вышла в сад.

В саду царил идеальный порядок, жаль, что до весны еще было далеко. Лицо Эмы обжег мороз. А был еще только ноябрь. Зима надумала всерьез измучить землю прежде, чем та снова зазеленеет. Эма жадно вдыхала холодный воздух. Ей нужно было очнуться, взбодрить кровь, приготовиться. Она не имела права быть слабой, нельзя постоянно опираться на Лукаса и позволять Мадлен кормить ее с ложки. Этим вечером она выйдет из дома одна. В полночь обнимет Тибо и почувствует его тепло и силу. Они вместе вернутся во дворец. Она прижмется к нему, будет прислушиваться к каждому его вздоху. Сколько еще часов ей ждать встречи? Целых семь. Эма представила себе руки Тибо, звук его голоса. Каким он выйдет из Гиблого леса? Что скажет? Ведь люди меняются после бед и катастроф…

Королева услышала шуршанье и отвлеклась от своих мыслей. Рыжая белка спустилась по стволу и смело подбежала к ногам Эмы. Уселась и стала смотреть. Раздутые щеки, блестящие глазки. Эма не шевелилась, боялась спугнуть. К ее величайшему изумлению, белка тронула плащ, словно собралась по нему взобраться. Эма наклонилась и подставила ладонь. Белка не убежала. Вытащила из-за щеки орешек и положила в протянутую ладонь. Потом поднялась на задние лапки, развернулась и умчалась к тому же дереву, с которого спрыгнула.

Рыженькая гостья так обрадовала Эму, что целую секунду королева любовалась орехом, позабыв о трагедиях и злой судьбе. Под гладкой скорлупой в чудесной округлости пряталось будущее дерево, а из его орехов мог вырасти целый лес. Эма зажала в руке нежданный подарок.

Стало зябко, королева встряхнулась, затопала ногами. Сейчас она найдет Манфреда, возьмет ключ от королевского кабинета. Скажет, что ей нужна папка с решениями Совета, а сама приоткроет окно, чтобы ночью они с Тибо пробрались через него во дворец.

Эма не думала, что Манфред охотно вручит ей ключ, но он, обрадовавшись, что королева заинтересовалась делами Совета, тут же отыскал его на связке. Лукас проводил Эму в кабинет и стал терпеливо ждать за дверью. В кабинете все было в том же беспорядке, в каком оставил его Тибо, собираясь в путешествие. Камзол на спинке стула черного дерева, нож для бумаги в книге, чернильница на компасе. Шахматная доска не скрывала, что Тибо вновь потерпел поражение от Гийома. Представив себе руку Тибо, которая передвигает пешку, слона, ладью, Эма почувствовала, что сейчас ее скрутит судорога. Она поспешила открыть окно, взяла первую попавшуюся папку и вышла из кабинета.

Когда на башне пробило одиннадцать, Эма была готова. Лукас отправился отдыхать, его сменил Овид, и она его убедила встать на караул не в будуаре, а в коридоре. Она слышала, как баталёр насвистывает вопреки мучительной боли от раны в голове. Эма оделась как можно теплее, взяла фонарь и отодвинула гардероб. Лукас, как и обещал, сделал задвижку на двери в потайной ход. Эма ее открыла и двинулась вперед, держась рукой за стену. Песчаник крошился, едва она задевала его ногтями. В висках пульсировала кровь, сердце замирало, королева боялась, что на нее прыгнет крыса.

Не сразу нащупала лестницу, которая выводила из подземелья на поверхность. Трех нижних ступенек не хватало. Она вспомнила, что одна треснула под тяжестью Тибо, когда в день их приезда он показал ей тайный ход. Две другие, наверное, вчера обломила Сидра. Ничего удивительного, они совсем гнилые. Эма поставила фонарь на пол и ловко взобралась по лестнице к плите, которая закрывала вход. Молясь про себя, чтобы ступеньки не подвели, уперлась в плиту и отодвинула ее.

Ступени выдержали. Эма протиснулась в щель и оказалась в коридоре, который вел в траурную комнату. В любую минуту она могла встретить кого-нибудь, кто пришел попрощаться с усопшим. Эма бросилась бегом в противоположную сторону и выскользнула в первую же дверь, ведущую в сад. Ветер сразу же бросил ей в лицо пригоршню снега. Она надвинула пониже капюшон и окунулась в метель. В двух шагах ничего не видно. Для тайного побега из дворца лучше не придумаешь. Эма стала невидимкой, как дворец и деревья вокруг. Через пролом в ограде она выбралась из сада, обогнула арку, перешла реку по мосту и побежала по пустынной дороге. Сквозь снежную завесу смутно различала слева внизу огни порта. Низко наклонив голову, Эма спешила к Кресту четырех дорог. Ветер старался помешать ей, он действительно дул с юга, как говорил Клеман. Эма вспомнила о метели, которая помешала Овиду спасти короля. Но сейчас налетевшая буря помогла ей незаметно убежать из дворца. Неужели Лес всемогущ? От одной этой мысли Эме стало совсем холодно. Снежинки кружились вокруг, словно мошкара, забирались под капюшон, в рукава…

Только уткнувшись носом в Крест четырех дорог, Эма поняла, что добралась. Кругом один белый вихрь. У нее шевельнулась жуткая мысль. Что, если это ловушка? Она здесь одна в глухой ночной час… Ни короля, ни королевы, ни принцессы… Жакар спокойно займет трон.

Эма глядела во все стороны, решая, идти ли ей дальше, ждать или сойти с дороги. И вдруг заметила что-то темное на обочине. То ли валун, то ли медведь. Осторожно подошла поближе.

Красный плащ.

Тибо! Это же Тибо!

Он сидел, подобрав колени, уткнувшись в них, закрыв руками уши. Руки распухли от холода. Он весь подобрался, защищаясь от снега и ветра, а снег засыпал его. Эма, утопая в сугробах по колено, добралась до Тибо. Он не шевелился. Она опустилась в снег и обняла его за плечи. Нет ответа. Плащ превратился в лохмотья, сапоги развалились. Эма сняла плащ и укутала короля.

– Тибо!

Он чуть приподнял голову, глядя перед собой, упершись подбородком в колени. Казалось, он заперт в невидимой клетке и звуки медленно доходят до него издалека.

– Тибо!

Он склонил голову набок, как воробей. Эма потрясла его за плечо.

– Тибо! Тибо!

Наконец-то он обернулся к ней. Очень медленно. Посмотрел пустыми глазами. Щеки ввалились, глаза впали. От уголка глаза тянулся шрам, теряясь в бороде. Прядь волос, прилипшая ко лбу, была белой как снег. Он напрягся, пытаясь понять, где находится и кто его зовет.

– Тибо! Ответь мне, – молила Эма, встряхивая его за плечи. – Ответь, ты меня слышишь?

Он молча смотрел на нее.

– Это же я, Эма!

– Эма? – неуверенно повторил он, словно возвращался к далекой прошлой жизни.

– Вставай! Пойдем со мной!

Королева с трудом помогла ему подняться. Он встал и покачнулся. Эма обняла его, чтобы он не упал. Крепко держа Тибо за пояс, заставила идти. Он позволял вести себя, но был словно ватный и очень тяжелый.

– Что с тобой сделали, Тибо? Что с тобой произошло?

Он молчал, но шел, и это радовало Эму. Она тянула его, подталкивала, а снежные вихри по-прежнему бушевали. Без плаща Эма замерзала. В беспросветной метели не раз выбирала не ту дорогу. Сначала они спустились к порту, потом поднялись к саду, но Эма не нашла в ограде удобного места, чтобы перелезть, и в конце концов они пробрались сквозь решетку возле замерзшего озера. Во дворце светились еще три окна: на кухне, где никогда не спали, в библиотеке, где Элизабет читала иногда до рассвета, и в траурной комнате, где свечи горели неугасимо. Благодаря трем светящимся пятнам Эма определила, где кабинет.

Втолкнула Тибо в открытое окно, и он распластался на полу, стукнувшись головой о дубовый письменный стол. Потом влезла сама, помогла мужу подняться и повела его в спальню. Мокрый след тающего снега тянулся за ними. Тибо позволил снять с себя все, что осталось от плаща, камзола, рубашки. Сверху на кучу лохмотьев лег, сияя рубинами, не пострадавший кинжал. Штаны Тибо и ногу располосовал порез. Красные рубцы были повсюду, но не сочились кровью и гноем, как у добровольцев. Раны Тибо успели затянуться. Эма притронулась к одной и почувствовала нечто вроде желе, какой-то бальзам.

Тибо оставался вялым и безразличным. У него торчали ключицы и ребра, плечи из-за худобы казались непомерно широкими. Медальон, которым он так дорожил, исчез. От Тибо исходил свежий запах перечной мяты, и в темноте кожа светилась, бледная и чистая, словно отполированная. Ногти отросли, но по всему было видно, что за ним ухаживали. Кто? Каким образом?

Эма уложила Тибо на кровать. Он дрожал, и она укрыла его периной, заставила выпить воды и подсунула под голову подушку.

Тибо был рядом, живой, его можно было потрогать, но в глазах застыли пустота и мрак.

Когда в камине разгорелся огонь, Эма бросила в него лохмотья, и они загорелись с треском. Сапоги и пояс в огне пахли горелым мясом. От плаща несло затхлостью и гниением.

Эма легла рядом с Тибо, он дрожал и стучал зубами, напряженный, словно тетива. Она погладила его по лицу, провела ладонью по бороде, короткой и тщательно подстриженной. Даже на шхуне у Тибо не было такой аккуратной бородки. Шрам на лице гладкий и розовый. Прядь волос, которую убрал цирюльник, уже отросла и снова падала на лоб. Сколько дней пропадал Тибо? Три дня.

Эме хотелось отогреть Тибо своим теплом, но она тоже заледенела. Она вслушивалась в его дыхание. Сначала оно было хриплым, потом выровнялось, он закрыл глаза. Руки и ноги понемногу оттаивали. Кожа теплела. А потом он не просто согрелся, он запылал. И принялся отбиваться. Оттолкнул Эму локтем, ногой. Что-то крикнул. Укусил себя за руку. Застонал.

– Проснись, Тибо, проснись! Не надо драться!

Эма крепко схватила его за руки, но он попытался сбросить ее с постели. Тогда она стала колотить его кулаками в грудь, повторяя:

– Проснись! Проснись! Проснись!

Тибо глубоко вздохнул и проснулся. Он сбросил перину, сел на кровати, согнувшись, весь в поту. Эма ласково погладила его по голове. Тибо обернулся. В глазах мелькнули страх, недоумение и тоска. Взгляд стал тяжелым, но не бессмысленным.

– Эма… – прошептал он. – Где ты была? Я тебя искал…

Список персонажей

На борту «Изабеллы» (выборочный)

Бушприт, брат Феликса, – наследственный штурман.

Овид – баталёр, отвечает на судне за денежное, продовольственное и прочее довольствие команды.

Эма Беатрис Эхея Казареи – незаконная пассажирка шхуны.

Лукас Корбьер – фельдшер.

Кок

Адмирал Альбер Дорек – капитан шхуны.

Феликс, брат Бушприта, – тоже наследственный штурман.

Геолог – ответственный за коллекцию минералов.

Щепка – юнга (самый младший среди матросов).

Жюль – плотник, чинит на судне деревянные части.

Гийом Лебель – первый помощник капитана (правая рука адмирала).

Проказа – марсовой (матрос, который работает с парусами).

Марселин – тоже марсовой.

Мариус по прозвищу Микроб – судовой врач, при необходимости цирюльник.

Пусен – марсовой.

Принц Тибо

На остановках

Король Бержерака Фенелон

Лисандр

Август Максимильен, наследный принц Ламота

Малаке дель Пуэнте Саез – посол Вилладевы в Негодии.

В Краеугольном Камне, королевская семья

Король Альберик – отец принца Тибо и принца Жакара.

Элизабет Отой – кузина принца Тибо, сестра-близнец Филиппа.

Филипп Отой – кузен принца Тибо, брат-близнец Элизабет.

Королева Элоиза – покойная мать принца Тибо.

Клеман де Френель – в прошлом наставник принца Тибо.

Принц Жакар – единокровный брат принца Тибо.

Королева Сидра – мать принца Жакара.

Во дворце

Батист – сын мясника.

Бенуа – лакей, камердинер.

Шарль – кузнец.

Габриэль – главный конюх королевской конюшни.

Эмили – дочь Габриэля.

Фуфилье – придворный врач.

Плутиш – придворный врач.

Манфред – мажордом и камердинер.

Лаванда – младшая дочь Манфреда.

Мадлен – горничная королевы Эмы.

Марта – кухарка.

Матильда – прачка.

Герцог Овсянский – придворный поэт.

Сабина – булочница.

Симон – кучер.

Флориан фон Вольфсвинкель – сын придворного архитектора.

Советники Альберика

Кретон

Лоран Лемуан

Мишо

Морван

Пуассан

В провинциях

Анна – сестра Лукаса.

Госпожа Корбьер – мать Лукаса.

Господин Корбьер – отец Лукаса.

Господин Доре – управляющий усадьбы Ис.

Госпожа Доре – домоправительница усадьбы Ис.

Виктория Доре – дочь управляющего усадьбы Ис.

Гвендолен Дорек – жена адмирала Дорека.

Блез де Френель – племянник Клемана де Френеля.

Брюно Морван – сын советника Морвана, медвежий поводырь.

Животные

Эпиналь – конь Тибо.

Гораций – конь Альберика.

Игор – конь Жакара.

Стикс – пес Жакара.

Благодарности

Автор приносит сердечную благодарность большим и маленьким читателям, у которых хватило терпения прочитать тома «Королевства Краеугольного Камня» и поверить в происходящее. Ваше участие для автора драгоценно.

Примечания

1

Человек, ведающий на судне продовольственным и вещевым снабжением. – Здесь и далее – примечания переводчика.

2

На парусных судах матросы, которые во время управления парусами находятся на мачтах.

Content

Паскаль Кивижер
Королевство Краеугольного Камня. Мастер крушений. Книга 1

Об авторе

Отзывы читателей и прессы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Список персонажей

Благодарности

Примечания