Джудит Керр

А мама дома?

(Повесть)

Judith Kerr

A Small Person Far Away

© Марина Аромштам, перевод, 2020

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2021

* * *

Предисловие

Джудит Керр родилась в Берлине в семье немецких евреев. Ее отец, Альфред Керр, выдающийся писатель, яростно выступал против нацизма задолго до прихода Гитлера к власти. В 1933 году семья Керр была вынуждена покинуть Германию. Джудит тогда было девять лет.

«А мама дома?» – финальная часть трилогии, в основе которой лежат события из жизни самой Джудит Керр. В первой части, «Как Гитлер украл розового кролика», ее семье в последний момент перед приходом нацистов к власти удается покинуть Германию. Сначала беженцы живут в швейцарской деревушке, затем – в Париже и в конце концов оказываются в Англии.

Вторая часть, «Как бог съел что-то не то», посвящена взрослению героини: во время Второй мировой войны она живет в Лондоне и учится в школе искусств.

События третьей части происходят через одиннадцать лет после победы над нацизмом. Героиня по семейным обстоятельствам оказывается в Берлине – городе, где она родилась и откуда бежала…

Джудит Керр также известна как автор и иллюстратор книжек-картинок – в первую очередь невероятно популярных историй о кошке Мяули и книги «Тигр, который пришел выпить чаю», переведенной более чем на тридцать языков.

Писательница жила в Лондоне вместе с мужем, известным британским литератором и сценаристом Найджелом Нилом. Их дочь стала кинорежиссером, а сын – писателем. Последнюю из многочисленных кошек Джудит звали Поузи.

23 мая 2019 года Джудит Керр ушла из жизни в возрасте 95 лет.

От издательства Harper Collins

Суббота

Моему мужу

Коврик был идеального красного цвета: без рыжины, но и не слишком темный – такой чистый оттенок очень трудно найти. Он будет чудесно смотреться в гостиной.

– Вот этот, пожалуйста, – сказала Анна.

Сегодня у нее, без сомнений, удачный день!

По пути к прилавку Анна взглянула на свое отражение в большой стеклянной витрине, где были выложены скатерти и салфетки. Зеленое пальто (не доставшееся от знакомых, а купленное на собственные деньги и сидевшее точно по фигуре), узорчатый шелковый шарфик, модно подстриженные темные волосы и выражение спокойной уверенности на лице – все соответствовало статусу магазина. Молодая, но уже достигшая кое-чего в жизни англичанка вышла за покупками! «Да, – подумала она, – я именно такая и есть!»

Пока она выписывала чек и продавец вносил ее имя и адрес в квитанцию для доставки, Анна представляла, как расскажет Ричарду о коврике. Теперь у их квартиры будет почти законченный вид. Останется докупить совсем немногое – вроде занавесок и абажуров для ламп. Если Ричард в ближайшее время закончит рукопись, они смогут выбрать эти вещицы вместе.

Продавец вписал фамилию Анны в квитанцию и теперь, очевидно, хотел о чем-то спросить.

– Извините, мадам, – решился он наконец. – Вы, случайно, не родственница джентльмена, который пишет сценарии для телевидения?

– Это мой муж, – ответила Анна, чувствуя, как по лицу расплывается дурацкая самодовольная улыбка.

«Ну что за нелепость, – тут же подумала она. – Пора бы уже привыкнуть».

– Правда? – Лицо продавца порозовело от удовольствия. – Я непременно расскажу об этом жене. Знаете, мы смотрим все телеспектакли вашего мужа. И откуда он только берет свои идеи? Наверное, вы помогаете ему писать?

– Ну что вы! Нет! – засмеялась Анна. – Это он мне помогает.

– Правда? Вы тоже пишете?

«И зачем я только ввязалась в этот разговор?» – подумала Анна.

– Я тоже работаю на телевидении. Но, как правило, переписываю небольшие фрагменты сценариев других авторов. А если что-то не получается, то дома спрашиваю совета у мужа.

Продавец немного подумал и решил, что ответ Анны не стоит внимания.

– В прошлом году, когда шел тот длинный сериал вашего мужа, мы с женой вечером по субботам даже никуда не ходили. И все наши знакомые – тоже. Это было так увлекательно! До этого ничего подобного не показывали.

Анна кивнула и улыбнулась: то был первый большой успех Ричарда.

– После этого мы как раз поженились.

Она вспомнила бюро регистрации браков в Челси рядом с ортопедической клиникой, у которого собрались родители Ричарда, приехавшие с севера страны, мама Анны, прилетевшая из Берлина, и их друзья с Би-би-си, а кузена Отто даже развезло: сам он утверждал, что это от жары, но на самом деле – от шампанского. Потом за Анной и Ричардом приехало такси, и они уехали вдвоем…

– У нас в жизни тоже не было ничего подобного, – сказала она продавцу.

Анна вышла из магазина на Тотнем-Корт-роуд – и мир вокруг нее взорвался светом и шумом. Рядом с магазином строилось новое здание, и пронизанный солнцем воздух дрожал от гула пневматических дрелей. Один из рабочих – без рубашки, несмотря на октябрьскую прохладу, – подмигнул Анне, когда та проходила мимо. Бульдозер у него за спиной сгребал обломки разрушенного бомбой дома, на стенах которого еще сохранились обрывки обоев и штукатурки. Скоро в Лондоне совсем не останется следов, напоминающих о бомбежках. Давно пора, подумала она. После войны прошло уже одиннадцать лет. Она перешла на другую сторону улицы, где было потише. Здешние магазинчики не претерпели значительных изменений: невзрачные, с разномастными товарами, неизвестно для кого предназначенными. «Вулвортс» тоже мало изменился. Когда они только-только переехали в Англию, спасаясь от преследований гитлеровцев, Анна с мамой как-то зашли сюда. И мама тогда купила себе за шиллинг пару шелковых чулок. А позже, когда папа уже не мог зарабатывать деньги, она была вынуждена покупать только по одному чулку, за шесть пенсов, и ей никак не удавалось подобрать пару – чулки всегда хоть немного отличались по цвету.

– Если бы я хоть раз – хоть раз! – могла купить сразу пару чулок! – жаловалась мама.

И вот теперь Анна покупала дорогой коврик, а мама вернулась в Германию и получала зарплату в долларах – как будто и не было никаких лишений. Только папа не увидел, как все изменилось: он не дожил до этого дня.

Где-то поблизости находилась гостиница, в которой они поселились сразу после приезда в Англию; Анна хотела было отыскать ее, но отказалась от этой идеи. В здание во время налета попала бомба, и, скорее всего, сейчас Анна бы его не узнала. Как-то раз она хотела показать Ричарду другую гостиницу, в Патни, куда они переехали после той бомбежки. Но на ее месте стояли три типовых дома, на одну семью каждый, с одинаковыми лужайками без единого деревца и бестолковыми мощеными дорожками. Единственное, что сохранилось с тех времен, – это скамейка в конце улицы, на которой, греясь на солнышке, иногда сидел и курил трубку папа. Вместо табака он использовал сухие листья и лепестки роз. А на завтрак съедал кусок хлеба, обжаренный на газовой горелке, с размазанной по нему рыбной пастой (ровно одна седьмая часть консервной банки). Если бы папа дожил до этого момента, если бы увидел все это, думала Анна, проходя мимо винного магазина, в витрине которого теснились бутылки, – как бы он радовался! На Оксфорд-стрит суетились субботние покупатели. Может, ей зайти в «Либертиз», взглянуть на лампы? Но тут, когда она проходила мимо остановки, подошел семьдесят третий автобус. Анна заскочила в него, поднялась наверх и села, подставив лицо теплому солнышку. Пока автобус медленно полз в плотном потоке машин, она размышляла о том, как новый коврик будет выглядеть в их крошечной гостиной и что ей надеть сегодня вечером.

Перед магазином «Селфриджиз» толпились люди, разглядывая разноцветную гипсовую фигуру, установленную над центральным входом. «Загляните к нам – вас ждет дядюшка Холли и его гномы[1]!» – гласили плакаты в каждой витрине. «Боже мой, – подумала Анна, – люди уже готовятся к Рождеству!»

В Гайд-парке среди тощих платанов двигалась небольшая оживленная процессия, направлявшаяся, очевидно, к Уголку ораторов. Ее участники несли в руках плакаты с надписями: «Русские, прочь из Венгрии!», а кто-то прикрепил к картонке вырезку из утренней газеты с фотографией русских танков под заголовком «Стальное кольцо вокруг Будапешта». Большинство участников шествия, судя по всему, были студентами, а несколько человек в возрасте, в старомодной темной одежде, видимо, были венгерскими беженцами. Один из них, в поношенном пальто, с умным бледным лицом, напомнил Анне папу.

В районе Найтсбридж поток машин поредел. Автобус проезжал мимо парка Кенсингтон-гарденз, и Анна смотрела, как листья облетают с деревьев и устилают лужайки, где школьники под присмотром учителей играют в футбол и раундерс[2].

Анна сошла в конце Кенсингтон-Черч-стрит и пошла к дому пешком по засаженным улицам Кэмпден-хилл. Здесь машины ездили редко, а пешеходов было мало. Из-за живых изгородей перед домами доносились ароматные запахи – было время обеда. В коляске спал малыш. Кошки дремали на заборах и тротуарах. И повсюду – листья и листья. Один проплыл в воздухе совсем близко от Анны. Она потянулась и поймала его прямо на лету. «Это к удаче!» – вспомнила Анна детскую примету. Несколько секунд она удерживала его в руке, а потом разжала пальцы и наблюдала, как он, кружась, улегся на землю, вместе с другими листьями.

Они с Ричардом жили в новом доме. Анна дошла до угла, увидела их дом и тут же непроизвольно прибавила шаг. Это происходило с ней каждый раз. Она знала, что это глупо, ведь они женаты уже больше года, но ничего не могла с собой поделать. Анна бросилась через дорогу и взбежала по каменным ступеням красно-кирпичной террасы, столь густо усыпанной листьями, что она чуть не поскользнулась. У входа в квартиру этажом ниже портье разговаривал с мальчиком на велосипеде и, увидев Анну, помахал ей и что-то крикнул… Она не расслышала, но не смогла остановиться – слишком быстро бежала. Она не стала ждать лифт и понеслась наверх через две ступеньки, отперла дверь и – наконец-то! – увидела Ричарда.

Он сидел за пишущей машинкой – как и несколько часов назад, когда Анна уходила. Перед ним на столе лежала аккуратная стопка бумаги, а под столом стояла корзина, доверху набитая скомканными листами, часть из них даже вывалилась на пол. В крошечной гостиной за спиной Ричарда виднелись их новенький полосатый диван, красный стульчик, купленный на прошлой неделе, и занавески, сшитые из ткани, рисунок которой Анна придумала еще во время учебы в школе искусств. На фоне этих ярких расцветок волосы Ричарда казались особенно темными, а лицо – утомленным и бледным: нахмурившись, он яростно печатал двумя пальцами.

Обычно Анна не отвлекала мужа от работы. Но сейчас она была слишком счастлива, чтобы ждать. Анна дала ему допечатать строку и сказала:

– На улице просто замечательно! Я обошла весь город и нашла коврик для нашей гостиной.

– Правда? – Ричарду потребовалось некоторое время, чтобы вернуться к реальности из мира, в котором он пребывал.

– Продавец магазина видел все твои телеспектакли. А когда узнал, что я твоя жена, на полном серьезе попросил у меня автограф.

– Это слава! – улыбнулся Ричард.

– Ты добрался до середины?

Ричард, заметила Анна, бросил взгляд на страницу, заправленную в машинку, смиряясь с тем, что на время работу придется отложить.

– Думаю, пора пообедать. Так или иначе, я написал большой кусок. – Он встал и потянулся. – Что за коврик? Действительно красный?

Анна принялась расхваливать коврик, но тут в дверь позвонили.

– …именно то, что мы искали, – сказала она и пошла открывать. Оказалось, это портье.

– Телеграмма.

Она была адресована Анне. В такой день могли прийти только хорошие новости! Анна быстро открыла ее – и тут же все вокруг помертвело.

Каким-то странным образом Анна ясно видела Ричарда, хотя глаза ее не отрывались от телеграммы.

– Что там? – услышала она.

Ей показалось, что время замерло и минула целая вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько секунд. Она сунула телеграмму Ричарду в руки.

– Ничего не могу понять… Мама никогда не болела… – сказала Анна растерянно.

Ричард положил телеграмму на стол, и Анна снова прочла ее: вдруг она что-то не так поняла?

«У ТВОЕЙ МАМЫ ОПАСНАЯ ПНЕВМОНИЯ ТЧК МОЖЕТ ПОНАДОБИТЬСЯ ТВОЕ ПРИСУТСТВИЕ ТЧК ЗАБРОНИРУЙ РЕЙС ЗАВТРА ТЧК ПОЗВОНЮ ДЕВЯТЬ ВЕЧЕРА»

И подпись: Конрад.

– Она ничем, кроме простуды, никогда не болела, – пробормотала Анна. – Я не хочу в Берлин.

Дай ей волю – она бы сейчас опровергла все, что угодно.

Затем Анна обнаружила, что сидит рядом с Ричардом. Его лицо искажала тревога, и она против всякой логики подумала, что не стоило ей отрывать его от работы… Ричард обнял ее за плечи.

– Речь идет всего лишь о брони. Возможно, лететь не придется. Возможно, когда Конрад позвонит, твоей маме уже будет лучше.

«Конечно… Конечно!» – подумала Анна. Она попыталась вспомнить, что ей известно о Конраде. В течение всех лет знакомства с мамой Конрад производил впечатление более чем ответственного человека. Возможно, он перестраховывается, и к вечеру мама уже будет сидеть в кровати, с возмущением глядя на него своими голубыми глазами: «Ради всего святого, Конрад! И зачем ты только телеграфировал детям?»

– Как ты думаешь, Конрад и Максу отправил телеграмму? – спросила Анна.

Макс, брат Анны, находился в Греции.

Ричард неопределенно покачал головой:

– Кто знает! – А потом внезапно добавил: – Хочешь, я полечу с тобой?

Его предложение и тронуло, и испугало Анну.

– Конечно нет. Тебе надо работать над сценарием!.. И что бы ты делал в Берлине?

Ричард поморщился:

– Если бы я говорил по-немецки…

– Я не об этом. Ведь ты понимаешь: там ты вообще не мог бы писать. Кроме того, это моя мама и за нее отвечаю я.

– Наверное…

В итоге Анна позвонила в авиакомпанию «Пан Американ». Там были очень любезны, когда она объяснила ситуацию, и сказали, что забронируют для нее место. После этого поездка стала практически решенным делом, и Анне вдруг захотелось расплакаться.

– Знаешь, – сказал Ричард, – тебе надо выпить.

Он налил Анне виски, который они держали для гостей, и она выпила его залпом.

– И поесть, – добавил Ричард.

Когда они с сэндвичами и кофе уселись в маленькой гостиной, Анне стало заметно лучше.

– И все-таки мне непонятно, – проговорила она, сжимая в ладонях теплую кружку (это действовало успокаивающе). – Мне кажется, по нынешним временам, когда у людей пневмония, врачи колют им пенициллин. Разве в Германии до сих пор нет антибиотиков?

– Должны быть.

– В любом случае в Америке точно есть. А ведь мама работает у американцев… И как это она вдруг подхватила пневмонию?

Ричард немного подумал:

– Кажется, она писала в последнем письме, что они отправляются куда-то на корабле? Может, там что-нибудь случилось: она промокла, замерзла, не сменила одежду…

– Конрад заставил бы ее.

На мгновение Анна представила себе Конрада – большого и надежного – и маму, которая смеется и восклицает:

– Это всего лишь кусочек воды!

Мама всегда говорила «кусочек воды» – одна из немногих ошибок, которую она допускала в английской речи. Но, возможно, наедине они с Конрадом говорят по-немецки. Анну поразила эта мысль: а ведь она не знает, на каком языке мама и Конрад разговаривают друг с другом!

– Хорошо бы найти это письмо, – сказала Анна и вдруг вспомнила: – Кажется, я на него не ответила…

– Оно пришло недавно, правда?

– Не помню…

То письмо мало чем отличалось от большинства маминых писем: подробный отчет о небольших достижениях в работе и социальной жизни. Именно ее выбрали для рабочей поездки на несколько дней в Ганновер; их с Конрадом пригласили на День благодарения к американскому генералу. Единственное упоминание о путешествии на корабле было связано с погодой: было довольно прохладно, и вместо купания Конрад с мамой много играли в бридж. Это было ровно месяц назад…

– Неважно, милая, – заметил Ричард. – Вечером поговоришь с Конрадом, и, если дела обстоят серьезно, увидишься утром с мамой.

– Да, конечно. – Но Анна все еще волновалась. – Я хотела ей написать! Но квартирные хлопоты, новая работа…

Анне почему-то казалось, что ее письмо могло защитить маму от пневмонии.

– Никто не может заболеть пневмонией из-за игры в бридж, – заметил Ричард. – Даже твоя мама.

Анна засмеялась: а ведь и правда! Мама вечно доводила все до абсурда.

Анне вдруг непонятно почему вспомнилось – тогда они только переехали в Англию, – как мама решила купить ей ботинки. Пришлось пройти пешком всю Оксфорд-стрит, от Тотнем-Корт-роуд до Марбл-арк, заходя по дороге во все магазинчики. Скоро стало понятно, что во всех этих «Долкис», «Лиллис и Скиннерс» и «Мансфилд» продается одна и та же модель. Но мама продолжала настаивать, что где-то, возможно, есть ботинки намного лучше и дешевле всех прочих. А когда они наконец купили точно такую же пару, что видели в самом начале, мама заявила:

– Зато мы, по крайней мере, знаем, что ничего не упустили.

Мама терпеть не могла что-нибудь упускать, реальное или воображаемое, – от пары дешевых ботинок до солнечного дня.

– Она романтик, – сказала Анна. – И всегда такой была. Папа тоже был романтиком, но на свой лад.

– Меня всегда поражало, что эмигрантская жизнь для твоей мамы была гораздо нестерпимее, чем для твоего отца. По крайней мере, судя по твоим рассказам, – заметил Ричард. – А ведь твой отец был писателем и действительно все потерял: и деньги, и известность, и язык, на котором писал. – Ричард разволновался – как всегда, когда заговаривал о папе. – Я вообще не понимаю, как можно после этого жить.

На мгновение Анна ясно представила себе папу: вот он сидит в обшарпанной комнатушке за разбитой пишущей машинкой и улыбается ласково и в то же время иронично, без тени жалости к самому себе. Анна неохотно позволила видению рассеяться.

– Наверное, это странно звучит, – сказала она, – но папа, мне кажется, относился к происходившему даже с каким-то интересом. А маме пришлось иметь дело с бытовыми проблемами. И для нее это было тяжело.

Когда папа больше не мог зарабатывать, обеспечивать семью пришлось маме: она пошла работать секретаршей. Мама не умела ни печатать, ни стенографировать, но тем не менее как-то умела без этого обойтись: записывала близко к тексту то, что ей диктовали. Она справлялась, но все это было ей ненавистно. Мама с Анной жили вместе в одной комнатушке гостиницы лондонского пригорода Патни, и ночами мама то и дело пускалась перечислять, чем в жизни она хотела бы заниматься, «и вот теперь этого уже никогда не будет». Иногда по утрам, собираясь на свою скучную работу, мама испытывала такую ярость, такое отчаяние, что от нее словно поднимался пар. Анна вспомнила, как один из маминых работодателей, человек с прилизанными волосами, занимавшийся продажей поношенных вещей, уволил маму: мол, его утомляет само мамино присутствие. Мама, вернувшись домой, расплакалась. Анна чувствовала себя беспомощной и виноватой, как будто могла что-то изменить!

– Какая досада, что мама заболела именно сейчас, – сказала Анна Ричарду, – когда у нее наконец все так хорошо устроилось…

После обеда Ричард вернулся к рукописи. Анна убрала со стола и принялась собирать вещи на случай, если все же придется лететь в Берлин. По какой-то неясной причине сама мысль об отъезде ужасала ее. «Ну почему? – думала она. – Почему все во мне противится этому?» Ей не верится, что мама серьезно больна, – вот почему. Или она боится возвращаться. Куда? В Берлин? К маме? Какие глупости! Как будто Анну могут оставить там навсегда…

Когда Анна вернулась в комнату, Ричард смял очередной лист бумаги и отправил в мусорную корзину.

– Ничего не выходит. Слишком многое отвлекает. – Он взглянул на часы: – Чем бы ты хотела заняться до звонка Конрада?

Что-то щелкнуло у Анны в голове.

– Боже! – воскликнула она. – Мы же собирались пойти к Диллонам. Я совершенно забыла! Надо срочно им позвонить.

– К Диллонам? О! Пить с начальником! – Ричард сделал протестующий знак рукой, когда Анна потянулась к телефонной трубке. – Не надо ничего отменять. Ему в любом случае придется сказать, если тебе потребуется лететь в Берлин.

Джеймс Диллон был начальником отдела драмы Би-би-си, и приглашение означало, что Анну собираются перевести с должности редактора на должность сценариста.

– Но мы должны быть дома, когда позвонит Конрад.

– Это в паре кварталов отсюда, и у нас уйма времени. Пойдем, – сказал Ричард. – Всё лучше, чем сидеть взаперти и хандрить.

Когда они вышли, уже стемнело. Из-за моросящего дождя внезапно похолодало. Анна запахнула пальто поплотнее и просто доверилась Ричарду, который вел ее через лабиринт тихих улочек. Ричард раньше бывал у Диллонов, а Анна – еще ни разу. Это Диллону пришло в голову повысить Анну. Но изначально ее побудил писать Ричард. Когда они впервые встретились, Анна дала ему прочитать рассказ, который написала между созданием картин (рисование она считала своей настоящей профессией).

– Это хорошо, – решил он. – Ты должна писать!

Но, хотя Анна подбирала слова с легкостью («Это гены», – сказал Ричард), ей казалось, что это занятие сродни шарлатанству: ведь в душе Анна считала себя художницей. Однако никто не горел особым желанием покупать ее картины, а вот получить работу на телевидении, пусть и не слишком ответственную, не составило для нее труда. К тому моменту, когда они с Ричардом поженились, Анна редактировала пьесы, а теперь ее собирались официально назначить сценаристом. Все случилось настолько внезапно, что она продолжала относиться к сценарной работе как к чему-то из мира Ричарда.

– Надеюсь, я справлюсь, – проговорила она. – А какая у Диллона жена?

– Она милая. Не беспокойся.

Анна и Ричард дошли до конца узкой улочки и сразу услышали шум шагов и голосов. Свернув на залитую светом Ноттинг-Хилл-гейт, они сразу очутились в толпе. Несмотря на усилившийся дождь, люди заняли тротуар чуть ли не до самой сточной канавы и двигались медленно, но решительно в одном направлении. Двое полицейских пытались сохранять расстояние между толпой и проезжающими автомобилями. Анну и Ричарда подхватило и повлекло с остальными.

– Кто это? – спросил Ричард.

Они с Анной рассматривали плывущие в темноте над ними блеклые, написанные от руки плакаты.

– Видимо, опять венгры, – ответила Анна. – Сегодня утром я видела шествие в Гайд-парке.

Толпа вдруг замедлила ход и почти перестала двигаться. Затор вызвала шумная компания, выкатившаяся из паба напротив. Одна крупная, очевидно, подвыпившая женщина чуть не споткнулась и громко выругалась:

– Кто это тут, черт возьми?

– Проклятые венгры, – ответил один спутников.

Человек с плакатом неподалеку от Анны, пожилой, в темной одежде, по ошибке принял этот «обмен мнениями» за интерес к происходящему и повернулся к говорившим.

– Русские убивают наш народ, – произнес он с сильным акцентом, с трудом подбирая слова. – Каждый день умирают многие сотни. Пожалуйста, англичане! Вы нам помочь…

Женщина непонимающе уставилась на него.

– Думаешь, мы хотим новой войны? – закричала она. – Думаешь, нам очень нужно, чтобы на головы наших детей снова падали бомбы из-за каких-то чертовых иностранцев!

Толпа двинулась снова. Между Анной и краем тротуара возникло пространство.

– Давай сюда! – воскликнул Ричард и вытянул Анну из толпы.

Под проливным дождем они перебежали через Ноттинг-Хилл-гейт, потом прошли темными извилистыми переулками и наконец очутились перед домом с высокой террасой. Ричард позвонил в колокольчик. Анна едва успела разглядеть заросший садик перед парадным входом и, кажется, детскую коляску под навесом, как дверь отворила стройная миловидная женщина с копной светлых волос.

– Ричард! – воскликнула женщина. – А вы, должно быть, Анна? Меня зовут Элизабет. Как замечательно! Мы давно хотели с вами увидеться!

Она повела гостей через узкий коридор, ловко огибая большого, слегка облысевшего плюшевого медведя и прислоненный к стене детский скутер.

– Столкнулись с демонстрацией? – спросила Элизабет, когда они поднимались по узким ступенькам. – Венгры целый день протестуют перед русским посольством. Бедные люди! Удачи им!

Она неожиданно свернула куда-то вбок, в кухню, завешанную выстиранным бельем. Там сидел маленький мальчик и ел хлопья в компании морской свинки, примостившейся рядом с его тарелкой.

– Джеймс считает, никто и пальцем не шевельнет ради них. Так уже было во время Мюнхенского сговора, – сказала Элизабет едва поспевающим за ней Анне и Ричарду. И тут же, не переводя дыхания, обратилась к мальчику: – Дорогой, не забудь посадить Патрицию в клетку. Помнишь, как ты расстроился, когда папа чуть на нее не наступил?

В ненадолго установившейся тишине, пока Элизабет перекладывала кубики льда из холодильника в стеклянную миску, стали отчетливо слышны доносившиеся откуда-то сверху звуки двух разных мелодий, игравших одновременно, и безудержный детский смех.

– Боюсь, у девочек нет музыкального слуха, – заметила Элизабет и добавила: – Конечно, никто не хочет третьей мировой войны.

Когда они выходили из кухни, Анна увидела, что морская свинка влезла передними лапами в тарелку и чавкала, поедая хлопья. А мальчик сказал им вслед:

– Патриция не виновата. Папа не смотрел под ноги!

В соседней угловой комнате, служившей гостиной, их ждал Джеймс Диллон; его профиль римского императора смотрелся забавно в сочетании со старым свитером вместо привычного в студии полосатого костюма.

Когда все расселись с напитками в руках, Джеймс поцеловал Анну, обнял Ричарда за плечи и поднял свой бокал:

– За вас! За новый сериал Ричарда (уверен, он будет так же хорош, как и предыдущий) и за новую работу Анны!

Это был сигнал, которого, нервничая, ждала Анна.

– Боюсь, мне не удастся приступить прямо сейчас, – поспешно сказала она и объяснила: у нее заболела мама.

Диллоны отнеслись к новости с пониманием. Джеймс сказал, чтобы Анна ни о чем не беспокоилась: пусть берет отпуск на столько дней, сколько потребуется. Элизабет сказала, что очень сочувствует Анне, но сейчас, с появлением пенициллина, пневмония уже не так опасна, как раньше, – и спросила:

– А чем твоя мама занимается в Берлине?

– Ты же родом оттуда, так? – уточнил Джеймс.

– Мама переводит документы для Американских оккупационных сил, – объяснила Анна. И да – до того, как им пришлось бежать от нацистов, их семья жила в Берлине, ей тогда было девять лет. Я не видела всех этих ужасов, – быстро добавила она, заметив тревогу в глазах Элизабет. – Мои родители успели вывезти нас до того, как все началось. Нам с братом было даже интересно. Перед тем как приехать сюда, мы жили в Швейцарии, потом – во Франции. Нам нравилось ходить в разные школы и учить разные языки. А вот родителям, конечно, было нелегко, особенно отцу. Ведь он был писателем.

– Ужасно, – покачал головой Джеймс.

А Элизабет спросила:

– Где сейчас твой отец?

– Он умер вскоре после войны, – ответила Анна и неожиданно почувствовала себя совершенно беззащитной. Что-то всколыхнулось в ней, и она заговорила быстро-быстро, желая удержать свои чувства внутри: – В Гамбурге. Наверное, это выглядит странно: ведь папа не был в Германии с тех пор, как мы оттуда уехали… Но Британская контрольная комиссия[3] обратилась к нему с просьбой написать о возрождающемся немецком театре. До прихода Гитлера к власти папа был известным театральным критиком, и, я думаю, там решили, что это будет полезно для поднятия духа немецкого общества, – бормотала Анна скороговоркой.

Анна запнулась, но Диллонов, как она поняла, история захватила, и ей пришлось продолжать.

– Папу отправили в Берлин на самолете. До этого он никогда не летал, но ему понравилось. Думаю, он не знал, что ждет его по прилете. У самолета отца встречали фотографы и репортеры. В честь него дали торжественный ужин. Потом повезли показывать город. А когда вечером он пришел в театр, весь зал поднялся и стал ему аплодировать. Думаю, для него все это оказалось чересчур. – Анна взглянула на Ричарда, внезапно усомнившись, стоит ли продолжать. – С ним случился удар, и спустя несколько недель он умер. Мама была рядом с ним… а мы… мой брат и я…

Ричард накрыл ее руку своей:

– Я жалею, что не знал его. И не читал его вещей. Мне кажется, их невозможно перевести.

Джеймс наполнил бокал Анны, и Диллоны тактично сменили тему разговора: заговорили о переводах вообще и о последней французской пьесе в частности.

Анна была благодарна Ричарду за то, что он держал ее за руку, и за возможность не принимать участия в беседе. Что это она так расчувствовалась! В конце концов, это случилось много лет назад. Но воспоминания не отпускали ее. Она видела папин гроб, накрытый английским флагом. Ей объяснили, что так принято, когда англичанин умирает за границей. Странно! Ведь папа так и не научился как следует говорить по-английски, да и англичанином официально стал только в последний год своей жизни. В ледяном зале немецкие музыканты играли Седьмую сонату Бетховена, которую папа очень любил. Вместе с Максом и местным журналистом гроб несли британские солдаты.

Как папа и представлял себе.

Если бы умерла мама, все было бы по-другому… Но мама, безусловно, не может умереть. Она очень сильная. Анна вдруг ясно вспомнила маму, когда они с Максом, потрясенные случившимся, приехали к ней в Гамбург, тогда совершенно разоренный, и пили чай в спальне – единственной отапливаемой комнате в их номере.

– Bitte etwas Tee![4] Я должна вам кое-что рассказать. О папе, – сказала мама.

«Что еще можно добавить к тому, что папа умер?» – подумала Анна.

Мама заговорила о том, что папа не смог преодолеть последствия инсульта. Но об этом они и так знали. О немецких врачах, о том, что тогда за пачку сигарет можно было достать все, что угодно…

«Что… – подумала Анна. – Что?!»

– Он был парализован и страдал от боли. Он чувствовал, что уже не способен мыслить так же ясно, как прежде. Я обещала ему помочь, если с ним такое случится.

Судорожный вздох Макса – мама бросает на него быстрый взгляд…

– Я сделала то, о чем он просил. Я ему помогла.

Она произнесла таким будничным тоном, что до Анны не сразу дошел смысл сказанного.

– Он этого хотел, – глядя на них, повторила мама, пусть и бледная, но непоколебимая в своей правоте.

– Мы с ним даже не попрощались, – с трудом выдавил Макс.

Говорила ли что-нибудь она сама, Анна не помнила. Но она была полностью уверена: мама поступила правильно.

Анна заметила, что Ричард смотрит на нее и, как всегда, понимает, о чем она думает. Анна ответила ему благодарным взглядом и постаралась вслушаться в беседу, которая перешла от какой-то французской пьесы к ее автору. Джеймс Диллон отпустил какую-то остроту, и все рассмеялись. Элизабет, удобно устроившись на стуле, отбросила со лба непослушную прядь волос.

«Я здесь единственная, с кем могут случаться подобные вещи. А я этого не хочу. Я хочу быть как все…»

– Конечно, французская система образования…

– А как это воспринимает ребенок, живущий в Париже?

Анна поняла, что Элизабет адресовала свой вопрос к ней.

– В Париже? О… – Анна сделала над собой усилие и стала рассказывать о своей школе, о мадам Сократ – учительнице, которая помогла ей выучить французский, о тамошних друзьях, о загородных поездках и праздновании 14 Июля, Дня взятия Бастилии.

– Я так любила все это, – сказала Анна и поняла, что улыбается.

– Еще бы! – согласился, поднимаясь с места, Джеймс Диллон. Анна увидела на его лице классическое выражение заведующего отделом драмы Би-би-си. – Мы поступим так. Если в этом будет необходимость, ты поедешь к маме и сделаешь то, что от тебя требуется. А когда вернешься назад, займешься переработкой материала, о котором мы говорили. Но мне бы хотелось, чтобы ты подумала и над какой-нибудь собственной вещью.

Впервые с момента встречи Анна вся обратилась в слух:

– Над моей собственной?

– Почему нет? Пусть не очень большой, но собственной. – Джеймс повел своими поразительно густыми бровями. – Может выйти что-нибудь интересное.

Думать о возвращении из Берлина было гораздо приятнее, чем об отъезде. Анна даже постаралась заглушить в себе сомнения в том, что способна написать нечто самобытное.

– Хорошо, – сказала она. – Хотя я не совсем уверена…

– Подумай об этом, – кивнул Джеймс.

Добавить что-то к сказанному Анна не смогла из-за появления мальчика, прижимавшего к груди морскую свинку. Поздоровавшись, он прошлепал к маме, чтобы та его обняла. Потом он что-то шепнул ей на ухо, ему сказали, что шептаться некрасиво, и он громко спросил: «Можно Патриции чипсик?»

– Разве она любит чипсы? – спросила Элизабет.

– Не знаю. Это… – Он наморщил свой лобик в поисках нужного слова, и оно нашлось: – Эксперимент!

Малышу выдали немного картофельных чипсов с общего блюда, и все стали наблюдать, как морская свинка понюхала их, а потом начала грызть в углу комнаты.

– Ей понравилось, – отметил довольный мальчик.

– Пойди принеси блюдечко, – сказала Элизабет. – И у вас с Патрицией будет собственная порция чипсов.

– Ладно. – Он подхватил свинку. – Пойдем, Патриция. У тебя сейчас будет… – Он запнулся, но когда подошел к двери, все услышали его счастливый голос: – Банкет!

– Какой богатый словарный запас, – отметил Ричард. – Сколько ему?

– Шесть, – ответила Элизабет.

Малыш, очевидно, был для них светом в окошке.

– Он любит слова, – сказал Джеймс. – Научился читать, когда ему было четыре. Сейчас пробует писать рассказы.

– Бо́льшая часть из них – о Патриции, – улыбнулась Элизабет. – Готова спорить, вы не знали, что морские свинки умеют управлять самолетами. – Она умолкла, потому что вернулся мальчик. Элизабет помогла ему насыпать в блюдечко чипсы. И тут ее поразила какая-то мысль. Она повернулась к Анне: – Но ведь вы в его возрасте говорили только по-немецки. Это просто невероятно! А сейчас тоже говорите?

– Немного, – ответила Анна. – Я почти забыла язык.

Элизабет передала блюдечко сыну и сказала:

– Эта дама забыла почти все слова, которые знала в твоем возрасте, представляешь? А вместо этого она выучила совершенно другие слова.

Малыш недоверчиво посмотрел на Анну:

– Я бы не смог.

– Чего не смог? – спросил Джеймс.

– Забыть.

Все уставились на него с удивлением.

Мальчик набрал побольше воздуха:

– Я бы не смог забыть все слова, которые знаю. Даже если бы… даже если бы я выучил миллион триллионов новых слов. Я всегда буду их помнить.

– Даже если бы ты оказался в таком месте, где никто-никто не говорит по-английски? – спросил Джеймс. – Даже тогда?

– Я бы все равно помнил, – сказал мальчик.

Его отец улыбнулся:

– Ты уверен?

– Я бы помнил Патрицию. – Он покрепче прижал морскую свинку к груди. – Больше того! – заявил он, торжествуя. – Я бы помнил о ней по-английски!

Все рассмеялись. Ричард поднялся и сказал, что им пора домой. Но тут раздался шум, и на лестничной площадке появилась девочка лет девяти, с трудом держа на руках большущего невозмутимого младенца.

– Он хочет есть, – объявила девочка.

Девочка чуть помладше, идущая за ней, тут же закричала:

– И я хочу!

Обе захихикали, и их познакомили с Анной, которая как раз прощалась с их родителями. В суете младенец оказался на полу, в компании морской свинки. Элизабет взяла его на руки, и он тут же принялся сосать рукав ее платья.

Джеймс проводил Анну с Ричардом до двери.

– Удачи! – пожелал он, стараясь перекричать детские «до свидания». – И подумай над тем, что я сказал.

Анна вышла, а перед глазами у нее все стояла картина: Элизабет на верхней ступеньке лестницы с младенцем на руках.

– Я же говорил, она замечательная, – повторил Ричард, когда они зашагали по дороге.

Анна кивнула. Дождь перестал, но совсем недавно, и тротуары еще были мокрые.

– Думаешь, я смогу написать что-нибудь свое? – сказала Анна. – Попробовать интересно. Если мне придется лететь к маме, то, наверное, ненадолго.

– Возможно, всего на несколько дней.

Ноттинг-Хилл-гейт опустела. Демонстрантов, без сомнения, разогнал ливень, и они разошлись по домам. Рваный плакат, валявшийся в луже, служил единственным напоминанием о них.

– Знаешь, почему мне так неприятна мысль о поездке в Берлин? – спросила Анна, обходя лужу. – Может, это и глупо, но я опасаюсь русских. Вдруг они захватят весь Берлин и запретят выезжать оттуда? И я окажусь в ловушке… Но ведь им не дадут, правда?

Ричард отрицательно покачал головой:

– Это равносильно началу войны с Америкой.

– Да, конечно. Но мне все равно страшно.

– Тебе было страшно, когда вы бежали из Германии?

– Может, это нелепо звучит, но тогда я толком не понимала, что происходит. Помню, что на границе я что-то сморозила, а мама велела мне умолкнуть. Благодаря маме все казалось в порядке вещей. – Они лавировали между лужами. – Надо мне было ответить на ее письмо!

По возвращении домой Анна ощутила прилив хозяйственности.

– Нужно составить список необходимых дел, например доставка коврика… Да! Что ты будешь есть, пока меня не будет? Вечером я что-нибудь приготовлю. А ты потом разогреешь.

Анна составила список, решила, что приготовить, и к тому времени, когда Конрад должен был позвонить, чувствовала себя готовой к любому повороту событий. Усевшись рядом с телефонным аппаратом, она мысленно перебирала вопросы, которые нужно задать, и ждала. Конрад позвонил точно в девять. Сначала Анна услышала гул немецких голосов, а потом – голос Конрада, на удивление спокойный.

– Как мама? – спросила Анна.

– Без изменений, – ответил Конрад, а дальше, видимо, последовала заготовленная речь: – Думаю, тебе надо прилететь завтра утром. Кто-то из ее близких должен быть здесь.

– Конечно, – и Анна сообщила номер своего рейса.

Конрад сказал, что встретит ее.

Ричард, стоявший рядом, спросил:

– А что Макс? Он звонил Максу?

– Ах да… – сообразила Анна. – А что Макс?

Конрад ответил, что еще не звонил ему («Значит, ничего страшного», – решила Анна), но позвонит утром, если будет необходимость.

– Дорогая моя, – продолжал Конрад узнаваемо заботливым тоном, – надеюсь, тебя это не слишком сильно расстроило. Приношу свои извинения за вторжение в вашу семейную жизнь. Надеюсь, все быстро уладится.

Она и забыла, что Конрад всегда подчеркивает: Анна и Ричард – семья. Это было приятно, и настроение Анны внезапно улучшилось.

– Всё в порядке, – заверила она. – Ричард передает тебе привет.

Анна хотела спросить о чем-то еще, но о чем – у нее совершенно вылетело из головы.

– Да… А как это мама умудрилась подхватить пневмонию?

В трубке возникла пауза, и Анна решила, что Конрад не расслышал вопроса. Но потом он ответил. И несмотря на все помехи, связанные с расстоянием, Анна почувствовала, что голос его изменился.

– Мне жаль, – сказал он сухо. – Твоя мама приняла смертельную дозу снотворного.

Воскресенье

Анна шла очень медленно – такая тяжесть была в ногах. Стояла жара, на улице – ни единой души. Вдруг мимо быстро прошла мама в голубой шляпке с вуалью и бросила на ходу: «Задерживаться не могу: играю с американцами в бридж». Мама вошла в какой-то дом и исчезла – а дом Анна даже не разглядела. Ей было грустно, что она осталась на улице одна. А воздух с каждой минутой становился все горячее и тяжелее.

Утром не должно быть так жарко, думала Анна. Она точно знала, что сейчас еще рано, потому что Макс еще спит. Он убрал переднюю стену дома, чтобы тот остыл, и теперь сидел в гостиной с закрытыми глазами. Рядом с ним на стуле сонно моргала его жена Венди с младенцем на руках. Она смотрела на Анну, ее губы двигались. Но звуки не пробивались сквозь толщу вязкого воздуха. Анна ничего не могла расслышать и поэтому пошла прочь по раскаленной безлюдной улице, и впереди ее ждал душный бессмысленный день.

«Почему я так одинока? – думала Анна. – Существует, уверена, кто-то родной и близкий…» Но кто именно – она не помнила. Воздух был настолько тяжелым, что Анна едва дышала. Она попыталась оттолкнуть этот воздух руками. «Да, у меня кто-то был… Я уверена: был!» Анна пыталась вспомнить имя этого человека, но в голове было пусто. Она ничего не помнила – ни имени, ни лица. Не помнила даже голоса.

Нужно вспомнить, убеждала она себя. Ведь он существует, точно! Только спрятан в какой-то складочке ее памяти. А без него не может быть ничего хорошего. Ничего хорошего без него не произойдет!

Но воздух слишком давил: свивался вокруг нее, наваливался на грудь и веки, забивался в ноздри и рот. Еще чуть-чуть – и вспомнить будет уже невозможно…

«У меня кто-то был! – закричала Анна, стараясь пробить толщу воздуха. – Я точно знаю, был!» – и обнаружила, что лежит в кровати со сбитыми одеялами и простынями, а подушка закрывает ей пол-лица.

А рядом – Ричард, и он говорит:

– Всё в порядке, любимая. Всё в порядке!

Некоторое время Анна лежала без сил, чувствуя близость Ричарда, и ужас постепенно слабел и отпускал ее. Знакомая комната, очертания стула, комод, слабые отблески зеркала в темноте – все это Анна не столько видела, сколько ощущала.

– Мне приснился кошмар, – сказала она.

– Я знаю. Ты чуть не сбросила меня с кровати.

– Тот самый, когда я не могу тебя вспомнить.

Ричард обнял ее:

– Я с тобой.

– Да.

В свете отблесков уличного фонаря Анна видела лицо Ричарда – усталое, обеспокоенное.

– Ужасно страшный сон, – повторила она. – Как ты считаешь, откуда он? Как будто оказываешься в западне у времени и не можешь вернуться обратно.

– Возможно, это причуды работы мозга. Одна его часть что-нибудь вспоминает, другая секундой позже подавляет воспоминание. Похоже на дежавю, только наоборот.

Объяснение не устроило Анну.

– Как будто я увязла в прошлом…

– Ну как такое возможно?

– Вот так. Я действительно не могла тебя вспомнить. А если бы я застряла в том времени, когда не знала английского? Тогда бы мы с тобой не смогли разговаривать!

– Ну, в таком случае мы бы столкнулись с другой проблемой. Ведь тебе было бы лет одиннадцать, так?

Анна в ответ рассмеялась, и уже отступивший кошмар потерял свою силу. От недосыпания она чувствовала себя совсем разбитой, и наконец впервые вспомнила о предстоящем дне:

– Боже… Мама!

Ричард обнял ее.

– Думаю, эта тревога наложилась на то, о чем ты почти забыла, – на твои детские переживания, связанные с потерями – и людей, и мест, где ты когда-то жила.

– Бедная мама. Знаешь, она такая хорошая!

– Да.

– Господи, ну почему я не ответила на ее письмо! – В просвете между шторами виднелось черное небо. – Который час?

– Всего шесть утра.

В темноте Анна видела встревоженное лицо Ричарда.

– Я уверен, это неважно – ответила ты или нет. Тут должны быть другие причины. Что-то ее растревожило или сильно расстроило.

– Думаешь? – Анне хотелось верить.

– Может, она подумала о твоем отце – о том, как он умер. Подумала: почему бы и мне так не сделать…

Нет, это было не так.

– Папа – это совсем другое. Он был стар, пережил два инсульта. А мама… Господи! Ведь у кого-то родители умирают естественной смертью. – Анна уставилась в темноту. – Я боюсь, что и Макс, наверное, ей не ответил. А если и ответил, письмо из Греции могло еще не дойти.

– Но это не повод для суицида.

С улицы донеслось цоканье лошадиных копыт и позвякивание бутылок: тележка молочника остановилась у соседнего дома. Вдалеке проехала машина.

– Видишь ли, все эти годы мы были так близки, – проговорила Анна. – И могло ли сложиться иначе, когда нам то и дело приходилось переезжать из одной страны в другую и все было против нас? Мама не раз говорила: если бы не мы с Максом, то и жить бы не стоило. Она сумела вытащить нас, сумела сплотить семью.

– Я знаю.

– Ну почему я ей не написала!

Ричард поехал с ней на автобусе в аэропорт. Они попрощались в гулком зале ожидания, где сильно пахло краской, и спокойно расстались, как Анна и планировала.

Но тут совершенно внезапно, когда она доставала паспорт, чтобы предъявить для проверки, на нее накатило отчаяние. К ужасу Анны, из глаз у нее полились слезы. Мокрыми стали и щеки, и шея, и даже воротник блузки. Она не могла двинуться с места – только стояла, как слепая, и ждала, когда Ричард к ней подойдет.

– Что с тобой? – воскликнул он.

Но Анна не знала, что с ней.

– Всё в порядке, – сказала она. – Правда!

Ну зачем она пугает Ричарда!

– Это всё от недосыпания. И у меня скоро месячные. Ты же знаешь: я всегда плачу, когда должны прийти месячные.

Анна произнесла это так громко, что какой-то мужчина в котелке обернулся и удивленно взглянул на нее.

– У меня еще есть возможность полететь с тобой, – сказал Ричард. – Возьму билет на более поздний рейс. Или на завтра.

– Нет-нет, не надо. Со мной всё в порядке, правда! – Анна поцеловала Ричарда, потом схватила паспорт и поспешила уйти. – Я тебе напишу! – крикнула она на бегу.

Анна понимала, что это глупо, но у нее было чувство, будто она покидает Ричарда навсегда.

Однако в самолете ей стало заметно лучше.

До этого Анна летала всего два раза, и возможность смотреть на мир сверху все еще вызывала у нее восторг: игрушечные домики и поля, крохотные, едва ползущие автомобильчики… Какое все-таки облегчение – оказаться вдалеке от всего и знать, что до Берлина еще несколько часов лету. Анна смотрела в окно и думала только о том, что видела. Потом, когда самолет преодолел половину пути над Северным морем, появились облака. Внизу все затянуло серой пеленой, а сверху было лишь пустое яркое небо. Анна откинулась на спинку кресла и стала думать о маме.

Забавно, думала она: маму всегда вспоминаешь в движении. Брови хмурятся, губы шевелятся. Вот мама стискивает в нетерпении руки, вот убирает на место платье, вот яростно пудрит свой крошечный курносый носик. Мама никогда никому не доверяла дел, имевших к ней отношение, – всегда все контролировала. И даже тогда считала, что можно было сделать и лучше.

Однажды во время очередного визита в Англию мама привела Конрада к Анне на обед. Анна приготовила единственное блюдо, которое умела: много риса, в который добавлено все, что попалось под руку. В тот раз среди ингредиентов были мелко порубленные сосиски. И Конрад вежливо заметил, что они очень вкусные.

– Сейчас я положу тебе добавку, – тут же заявила мама, схватила миску с рисом и, к раздражению Анны, стала копаться в нем, выуживая кусочки сосисок.

Как у человека, помешанного на каждодневных мелочах, может вдруг возникнуть желание прервать свою жизнь? Не то чтобы мама никогда об этом не говорила. Но это было много лет назад в Патни, когда они с папой чувствовали себя совершенно надломленными. И даже тогда слова мамы никто не принимал всерьез. Ее возгласы «Как бы я хотела умереть!» и «Почему я еще жива?» звучали так часто, что и Анна, и папа научились не замечать их.

А когда обстоятельства изменились к лучшему, когда бесконечные заботы о деньгах отступили, мамино жизнелюбие тут же к ней вернулось – папе с Анной оставалось лишь удивляться, насколько быстро это произошло. Мама писала длинные восторженные письма из Германии: она везде бывала, все видела. Она так замечательно переводила для американцев из Контрольной комиссии, что ее стали очень быстро повышать по службе: перевели из Франкфурта в Мюнхен, а из Мюнхена – в Нюрнберг. Она ухитрялась прилетать домой на американских военных самолетах и всем привозила подарки: папе – американский виски, Анне – нейлоновые чулки, Максу – настоящие шелковые галстуки. И мама пришла в восторг, когда Контрольная комиссия наконец решила отправить папу в официальную командировку в Германию.

«Гамбург… Будем ли мы пролетать над Гамбургом?»

Она взглянула на плоскую землю, то и дело мелькавшую в разрывах между облаками. «Странно, но где-то там, внизу, должна быть папина могила. Если мама умрет, ее надо похоронить рядом с ним, – решила Анна. – Если она умрет, – с внезапным раздражением подумала она, – тогда я буду ребенком родителей-самоубийц».

Что-то звякнуло: на откидной столик перед Анной поставили чашку, и она увидела рядом стюардессу.

– Я подумала, вы не откажетесь от кофе, – сказала стюардесса.

Анна с благодарностью отпила глоток.

– Я слышала, в вашей семье кто-то заболел, – сказала девушка с американским акцентом. – Очень вам сочувствую. Надеюсь, в Берлине вы обнаружите, что дела обстоят гораздо лучше, чем вы ожидали.

Анна поблагодарила стюардессу и стала смотреть на сияющее небо наверху и тающие облака внизу. «А чего я ожидаю?» – спросила она себя. Конрад всего лишь сказал, что мамино состояние остается без изменений. Но о каком состоянии идет речь? В любом случае так было прошлой ночью. А что сейчас…

«Нет, она не умерла! Случись это, я бы почувствовала…»

Самолет подлетал к Берлину, и Анна старалась представить встречу с Конрадом. Узнать его несложно: он полный и высокий – возвышается над всеми остальными. Если дает о себе знать спина, что случается нередко, Конрад будет опираться на трость. Он улыбнется ей своей странной кривоватой улыбкой и скажет что-нибудь обнадеживающее. И будет невозмутим. Анна всегда представляла себе Конрада невозмутимым. Иначе он бы не смог остаться в гитлеровской Германии и в качестве адвоката-еврея защищать других евреев.

Он оставался невозмутимым даже тогда, когда его отправили в концлагерь. Спокойный, уравновешенный, Конрад пробыл в лагере несколько недель, пока друзья не вызволили его оттуда. Ничего ужасного с ним не случилось. Но он никогда не рассказывал о том, что ему пришлось увидеть. «Вы бы видели, каким я вышел! – это единственное, что можно было от него услышать. Он хлопал себя по щекам и криво ухмылялся: – Изящным, как греческий юноша!»

Конрад наверняка сделал все, чтобы обеспечить маме наилучшее лечение. Он очень практичен. В Англии, рассказывала мама Анне, чтобы обеспечить жену и двух дочерей, Конрад работал на фабрике. Теперь дочери выросли и, судя по всему, уже не нуждались в его заботе: он редко бывал на родине.

«Мы прибываем в аэропорт Темпельхоф», – объявила стюардесса, и тут же вспыхнули таблички: «Пристегните ремни безопасности» и «Потушите сигареты».

Анна взглянула в окно. Они были еще довольно высоко, и аэропорта не было видно. «Наверное, это все еще Восточная Германия», – подумала Анна, глядя на поля и маленькие домики. Совершенно обычные поля и домики. Судя по всему, при нацистах они были точно такими же. «Остается надеяться, – сказала Анна себе, – что мы приземлимся там, где надо».

В последний раз они прилетали в Берлин вдвоем с Ричардом – совсем ненадолго, чтобы сообщить маме, что решили пожениться. Это был странный, неприятный визит, несмотря на все ее счастье: частично из-за того, что Анна ненавидела Берлин, частично – из-за мамы. Не то чтобы она была против их брака – наоборот, она обрадовалась. Однако Анна знала, что все эти годы мама втайне мечтала о том, что ее дочь выйдет замуж за совершенно иного человека.

В Патни, когда папино здоровье пошатнулось и все казалось безнадежным, мама часто предавалась фантазиям о замужестве Анны. Ее мужем мог бы стать лорд – благородный лорд с большим загородным поместьем. Анна жила бы с ним в замке, а мама – во вдовьем домике (при замках всегда бывают вдовьи домики, поясняла она). И там был бы круглощекий повар, который пек бы для мамы кексы, и она лакомилась бы ими, сидя у камина. А в хорошую погоду разъезжала бы по парку на белом коне.

Конечно, это было не всерьез. Мама просто шутила, чтобы развеселить себя и Анну. И Анна часто напоминала маме, что она не умеет ездить верхом. Но, сообщая ей о Ричарде, Анна понимала: где-то в глубине души мама сожалеет, что приходится расставаться со своим образом наездницы, скачущей на великолепном скакуне в окружении свиты, гончих и кого там еще она себе представляла. И Анну это раздражало.

Раздражало ее и то, что мама плохо представляет, чем занимается Ричард. Основную информацию о жизни в Англии она получала от Макса. Молодой, набирающий силу адвокат, Макс представлялся маме источником, гораздо больше заслуживающим доверия, чем Анна с ее живописью. А Макс говорил маме, что у них дома нет телевизора, хотя они и обсуждают, не купить ли его для помощницы по хозяйству. Анна нервничала, что мама может что-нибудь брякнуть самому Ричарду или просто в его присутствии: у нее такой громкий голос!

Глупость, конечно: Ричард вполне мог сам за себя постоять. Но Анна была благодарна Конраду за то, что тот удерживал маму от опасных тем. Стоило маме пуститься в рассуждения о литературе или театре (а мама в лучшем случае могла только цитировать папину точку зрения, да и то приблизительно), Конрад смотрел на нее, улыбаясь своей обаятельной асимметричной улыбкой и говорил: «Такие разговоры не для меня. Вы же прекрасно знаете: я в этом ничего не смыслю».

Самолет наклонился. Анна внезапно увидела Берлин – совсем близко, под крылом, и совсем рядом с городом – аэропорт. «Мы вот-вот приземлимся», – поняла она, и ей сразу стало страшно.

Что скажет Конрад? Будет ли винить Анну в том, что она долго не писала маме? Знает ли он, почему мама приняла снотворное? И в каком состоянии мама сейчас? В сознании? С кислородной маской? В коме?

Земля надвигалась прямо на Анну: такие же ощущения она испытала, когда в школе ей впервые в жизни пришлось прыгать в воду с трамплина. «Ну всё», – подумала Анна. Теперь уже ничто не могло остановить ход событий. Она с сожалением отметила, что между ней и землей нет даже облачной завесы. Небо было чистым, в лучах полуденного солнца сияли трава и стремительно приближавшаяся посадочная полоса. Вот колеса коснулись земли, самолет коротко взревел на бегу и, вздрогнув, остановился.

Конрад стоял у входа в зал ожидания, опираясь на трость, как и предполагала Анна. Она пошла прямо к нему сквозь гул немецкой речи. Увидев Анну, Конрад двинулся ей навстречу.

– Привет, – сказал он.

Его лицо с крупными чертами выглядело изможденным и каким-то осунувшимся. Он не обнял ее, как обычно, а только вежливо улыбнулся и пожал руку. Анну сразу охватили дурные предчувствия.

– Как мама? – спросила она.

– Без изменений, – ответил Конрад.

А потом бесстрастно сообщил, что мама в коме с утра субботы, когда ее обнаружили. С лечением возникли некоторые трудности: довольно долго никто не мог понять, что именно она приняла.

– Сегодня утром я телеграфировал Максу, – сказал Конрад.

– Мы поедем в больницу? – спросила Анна.

Он покачал головой:

– Не имеет смысла. Я только что оттуда.

Затем повернулся и двинулся к своей машине чуть впереди Анны, несмотря на больную спину и на трость, – как будто хотел убежать от нее. Анна спешила за ним в потоке солнца, чувствуя себя все более и более подавленной.

– Что говорят врачи? – спросила она, вынудив Конрада обернуться.

– Одно и то же, – отозвался он устало. – Они пока не знают.

И пошел дальше.

Все было гораздо хуже, чем можно было представить. Анна думала, Конрад будет винить ее в том, что она не писала маме, но не до такой же степени, чтобы совсем не желать общаться! Ее ужаснула мысль о том, что придется иметь дело со всем этим в одиночку, без его поддержки. (Если бы Ричард был здесь, подумала Анна, но тут же отсекла эту мысль как неосуществимую.)

Она нагнала Конрада у машины и едва не врезалась в него, когда он доставал ключи.

– Это из-за меня, да? – спросила она. – Из-за того что я не писала?

Он чуть не выронил ключи и обернулся, глядя на нее с нескрываемым удивлением.

– Было бы неплохо, если бы ты почаще писала маме, – сказал он. – И ты, и твой брат тоже. Но она пыталась покончить с собой не поэтому.

– Тогда почему?

Повисла пауза. Конрад смотрел куда-то мимо Анны, за ее правое плечо, как будто увидел вдалеке кого-то знакомого, а потом выдавил:

– У нее появились основания думать, что я ей неверен.

Первой реакцией Анны было воскликнуть: это невозможно! Что он такое выдумывает! Конрад сказал это для того, чтобы успокоить ее, чтобы Анна не винила себя, если мама умрет. Боже мой, это в их-то возрасте! Даже если предположить, что отношения мамы и Конрада не были абсолютно платоническими… Но такое!

– Ты влюбился в кого-то другого? – осторожно спросила Анна.

Конрад фыркнул, что, видимо, должно было означать «нет», а потом добавил все тем же сдавленным голосом:

– У меня был роман.

– Роман?

– Ерунда! – почти выкрикнул он с раздражением. – Девушка на работе. Совершенная ерунда!

Анна не нашлась что ответить. Она совершенно обессилела, и молча села в машину.

– Тебе нужно поесть, – заметил Конрад.

Казалось, у него камень с души свалился после того, как он признался. Значит, подумала Анна, это все-таки правда.

Конрад завел машину и сказал:

– Мне хочется, чтобы тебе было здесь хорошо – насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах. Я знаю: твоя мама желала бы именно этого. Пусть твое пребывание в Берлине немного напоминает отпуск. Ты ведь летом никуда не ездила.

«Боже мой!» – подумала Анна.

Конрад взмахнул рукой, отметая возражения:

– Конечно, я понимаю, что ты предпочла бы находиться не здесь, а дома, с Ричардом. Я только хочу сказать, что, когда ты не в больнице – а пока ты мало чем можешь помочь, – постарайся хоть немного развлечься.

Он искоса взглянул на Анну, и та кивнула в ответ – раз Конраду так важно, чтобы с ним согласились.

– Тогда, – сказал Конрад, – давай начнем с того, что отправимся пообедать в хорошее место.

Ресторан расположился среди сосен Грюневальда, излюбленного места для семейного отдыха, и в воскресенье, в хорошую погоду, там было полно народу. Воздух уже был довольно прохладным, но даже за столиками снаружи, застегнув пальто на все пуговицы, сидели люди и потягивали напитки.

– Ты помнишь это место? – спросил Конрад.

У Анны как будто появились воспоминания, связанные с очертаниями этого здания и цветом его стен.

– Наверное, мы приходили сюда с родителями. Но не поесть, а что-нибудь выпить.

Конрад улыбнулся:

– Himbeersaft[5].

– Да-да!

Ну, конечно: малиновый сок! Его пили все немецкие дети.

Внутри, в обеденном зале, стоял пар от дыхания множества заправских едоков. Их пальто висели рядком вдоль обшитых коричневыми панелями стен, а выше красовались две пары оленьих рогов и картина, изображавшая охотника с ружьем. Громкие умиротворенные голоса посетителей перекрывали позвякивание ножей и вилок. Анну все это и трогало, и настораживало – как всегда, когда она слышала такое знакомое с детства берлинское произношение.

– Все началось примерно три недели назад, – сказал по-английски Конрад, и другие голоса, вызывавшие у Анны столь сложные ассоциации, тут же перестали достигать ее слуха. – Тогда твоей маме все стало известно.

– Откуда она узнала?

– Я ей рассказал.

«Зачем?» – подумала Анна.

И Конрад, словно услышав ее, продолжил:

– Мы вращаемся в очень тесном кругу. Я боялся, что она узнает об этом от кого-то другого.

– Но если ты не любишь ту женщину по-настоящему… Если все уже кончилось?

Конрад передернул плечами.

– Ты же знаешь свою маму. Она сказала, что между нами уже ничего не будет как прежде. Ей много раз в своей жизни приходилось начинать все сначала, и с нее довольно. Ты и Макс выросли. Больше в ней никто не нуждается… – Конрад махнул рукой, словно резюмируя все, что сказала мама, – Анна без труда могла себе это представить. – Она твердила, что хочет покончить с собой, в течение трех недель.

Однако Конрад так и не сказал, что отношения между ним и другой женщиной закончились.

– Роман, естественно, закончился, – тут же добавил Конрад.

Когда принесли заказ, он сказал:

– После обеда мы поедем в больницу. Ты увидишь маму и, может быть, поговоришь с кем-нибудь из врачей. А пока расскажи о себе и о Ричарде.

Анна рассказала о сериале Ричарда, об их квартире и о своей новой работе.

– Значит, ты действительно станешь писателем?

– Ты имеешь в виду – как Ричард?

– Или как твой отец.

– Не знаю.

– Почему не знаешь? – переспросил Конрад почти с раздражением.

Анна попыталась объяснить:

– Не знаю, получится ли у меня. До сих пор я только правила пьесы других. Я никогда не писала ничего своего.

– Думаю, из тебя получится хороший писатель, – заметил Конрад и тут же добавил: – Хотя, конечно, я в этом не разбираюсь.

Они пытались говорить на общие темы: о Венгрии (хотя ни один из них утром не слушал радио и не знал последних новостей); о восстановлении немецкой экономики; о том, когда Макс сможет вылететь из Греции. Но постепенно беседа истощилась, и оба замолчали. Тогда до Анны снова стали долетать голоса жующих и беседующих берлинцев. Знакомые, но давно забытые слова и фразы.

– Bitte ein Nusstörtchen[6], – попросил официанта полный человек за соседним столиком.

«Я тоже его любила, когда была маленькой», – подумала Анна. Маленькое, с белой глазурью и орешком сверху. А Макс всегда выбирал «Голову мавра» – пирожное в шоколадной глазури с кремом. Никто из них не сомневался, что выбирает самое вкусное, и оба считали, что одно пирожное – исключительно для девочек, а другое – для мальчиков.

– Ваше пирожное, – сказал официант по-немецки и поставил пирожное перед полным мужчиной.

Даже сейчас на какую-то долю секунды Анна удивилась, что мужчина заказал «девчоночье» пирожное.

– Ты ничего не ешь, – заметил Конрад.

– Извини. – Анна наколола на вилку кусок картошки.

– Постарайся поесть. Тебе станет лучше. Нам предстоят трудные дни.

Анна кивнула и стала есть, а Конрад смотрел на нее.

– Больница, в которой лежит твоя мама, немецкая. Такие случаи там лечат не хуже, чем в американской, и добираться ближе. К тому же я подумал: если мама поправится, пусть лучше американцы не знают, что она пыталась с собой покончить. – Он умолк, ожидая реакции Анны.

Анна снова кивнула.

– Когда я ее обнаружил…

– Ты ее обнаружил?

– Конечно. – Конрад, казалось, удивился вопросу. – Понимаешь, я боялся, что это произойдет, и оставался рядом с мамой почти постоянно. Накануне вечером казалось, что с ней все нормально, поэтому я ушел. Но на следующий день у меня возникло такое чувство… Я решил к ней зайти, а там она… Я стоял, смотрел на нее и не знал, что делать.

– Что ты имеешь в виду?

– Возможно… – Конрад помедлил. – Возможно, она действительно этого хотела. Она повторяла снова и снова, что очень устала. Не знаю – я до сих пор не уверен, правильно ли я поступил. Но я подумал о вас с Максом и решил, что не могу взять на себя такую ответственность.

Анна больше не могла есть, и Конрад поднялся из-за стола.

– Пойдем, – сказал он. – Навестим твою маму. Постарайся не слишком сильно расстраиваться.

Больница располагалась в красивом старинном здании посреди лесопарка. Но как только они прошли мимо человека, сгребавшего листья, а потом – мимо другого, грузившего их на тачку, и приблизились к главному входу, у Анны скрутило желудок (уж лучше б она не ела!), и она испугалась, что заболевает.

В больничном вестибюле их встретила чистенькая медсестра в накрахмаленном переднике, с выражением отчужденности и неодобрения на лице, как будто она обвиняла Анну и Конрада в том, что случилось с мамой.

– Идите за мной, пожалуйста, – сказала медсестра по-немецки.

Анна шла первой, Конрад – за ней: обитые деревянными панелями двери и ковры вместо кафеля и линолеума… «Это больше похоже не на больницу, а на дом престарелых», – повторяла про себя Анна, стараясь отвлечься от мыслей о том, что ей предстоит увидеть. Коридор, лестницы, опять коридор, потом – большое лестничное пространство, заставленное шкафами и больничным оборудованием. Медсестра вдруг остановилась: здесь, среди зачехленных приборов, стояла кровать. И на ней кто-то неподвижно лежал. Почему мама не в палате? Зачем они положили ее здесь, на проходе?

– В чем дело? – воскликнула Анна так громко, что испугала всех, включая себя.

– Так нужно, – ответил Конрад.

А медсестра объяснила неодобрительным тоном, что ничего особенного не происходит: мама должна находиться под постоянным наблюдением, и лучшего места не придумаешь. Врачи и медсестры проходят здесь каждые несколько минут и могут следить за ее состоянием.

– Здесь очень хороший уход, – сказал Конрад, и они приблизились к маминой кровати.

Видно было немного – только лицо и одну руку. Остальное скрывалось под одеялом. Лицо мамы было бледным. Глаза закрыты – но не естественно, а так, будто мама специально сильно зажмурилась. Изо рта у нее что-то торчало. Анна присмотрелась и поняла, что это конец трубки, через которую мама дышала – слабо и нерегулярно. К руке шла другая трубка – от капельницы, стоявшей у кровати.

– Никаких изменений, – заметил Конрад.

– Нужно вывести ее из комы, – сказала медсестра. – Мы периодически зовем ее по имени. – Медсестра наклонилась к маме и показала как. Безрезультатно. – Что ж! Знакомый голос в таких случаях всегда лучше. Возможно, если ее позовете вы, то она услышит.

Анна посмотрела на маму, на ее трубки.

– По-английски или по-немецки? – спросила она и немедленно решила, что сморозила страшную глупость.

– Как хотите, – ответила медсестра, сдержанно кивнула и исчезла среди зачехленного оборудования.

Анна взглянула на Конрада.

– Попробуй, – посоветовал он. – Кто знает! Вдруг сработает. – Некоторое время Конрад стоял и смотрел на маму. – Я подожду тебя внизу.

Анна осталась возле мамы одна. Обращаться сейчас к маме казалось ей безумием.

– Мама! – позвала она осторожно по-английски. – Это я, Анна.

Никакой реакции. Мама просто лежала – во рту трубка, веки плотно сжаты.

– Мама, – позвала Анна громче. – Мама!

Она чувствовала странную неловкость. «Как будто в такой момент это имеет значение», – одернула она себя виновато.

– Мама! Ты должна проснуться, мама!

Но мама по-прежнему не двигалась, она упорно не желала открывать глаза и вступать в какое-либо общение с внешним миром.

– Мама! – закричала Анна. – Мама! Очнись, пожалуйста!

«Мама, – думала она, – это ужасно, когда у тебя закрыты глаза. Какая же ты непослушная!»

Забраться к ней на кровать, попытаться приподнять ей веки своими крошечными пальчиками… «Боже мой, – думала Анна, – я так делала, когда мне было два года…»

– Мама! Проснись! Мама!

Медсестра со стопкой простыней в руках подошла к Анне сзади и сказала по-немецки:

– Да-да, так и надо.

Сестра подбадривающе улыбалась, будто Анна выполняла спортивные упражнения.

– Даже если она не реагирует, возможно, она слышит ваш голос.

Анна продолжала громко звать маму – и пока медсестра складывала простыни в шкаф, и потом, когда та ушла. Анна кричала по-английски и по-немецки, что мама не должна умирать: она нужна им, детям, ее любит Конрад, и все будет хорошо. Но при этом она не переставала гадать, правда ли то, что она говорит; и стоит ли произносить эти слова, когда мама, возможно, вообще ее не слышит.

Между своими призывными криками Анна всматривалась в маму и вспоминала, какой та была в прошлом. Вот мама вяжет свитер и приговаривает: «Правда, красиво?» Вот мама в их парижской квартире – торжествует, потому что купила клубнику за полцены. Вот прогоняет мальчишек, которые преследовали Анну по дороге из школы домой, – это было в Швейцарии. Вот ест. Вот смеется. А вот мама пересчитывает деньги и говорит: «Как-нибудь справимся…»

И в то же время какой-то крошечной частью сознания Анна наблюдала за всем со стороны, отмечая сходство происходящего со сценой из сериала «Доктор Килдер»[7] и удивляясь, что столь драматичные события могут быть одновременно столь банальными.

Но через какое-то время Анну оставили силы, она отыскала медсестру, и та проводила ее к Конраду.

В машине Анну опять затошнило, и она толком не разглядела гостиницу, где Конрад забронировал ей номер. Внутри она производила довольно убогое впечатление. Конрад сказал: «Я заеду за тобой, и мы поедем ужинать», Анну проводили вверх по лестнице, и теперь она лежала в полутемной комнате на широкой кровати под огромным немецким ватным одеялом.

Здесь, в тишине и покое, тошнота мало-помалу отступила. «Это из-за перенапряжения», – подумала Анна. Всю жизнь она так реагировала. Даже когда была совсем маленькой и боялась грозы. Она лежала в кровати и боролась с приступами тошноты, накатывавшими на нее между раскатами грома и вспышками молний – до тех пор, пока Макс не доставал из шкафа свежевыглаженный носовой платок и не клал ей на живот. По непонятной причине это всегда помогало.

Спали они тогда как раз под такими ватными одеялами – совсем не похожими на английские. Немецкое одеяло вставлялось в пододеяльник, который с одного края застегивался на пуговицы. И чтобы предотвратить какую-нибудь воображаемую, уже давно забытую опасность, перед сном нужно было крикнуть: «Пуговицы – к ногам!» Спустя много лет, после папиной смерти, в гамбургской гостинице Анна как-то напомнила Максу об этом, но он все напрочь забыл.

Тогда они в последний раз собрались все вместе: Анна, Макс, мама и папа – пусть он уже и умер. Папа оставил так много рукописей и писем, что казалось, будто он все еще рядом с ними.

– Я говорила ему: не надо так делать, – сказала мама, как будто речь шла о том, что папа в дождливый день ушел из дома без галош.

Она не хотела, чтобы папа оставлял предсмертную записку, потому что суицид все еще считался преступлением и мама не представляла, что будет, если об этом узнают.

– Как будто это не его личное дело! – возмущалась она.

Однажды вечером мама вышла от папы, зная, что больше не увидит его живым: после ее ухода он примет принесенные ею таблетки. Что они сказали друг другу в тот вечер? И папа… как бы он отнесся к тому, что сейчас происходит? Ему всегда так хотелось видеть маму счастливой! «Ты не должна чувствовать себя вдовой», – написал он маме в последней записке. А Максу и Анне он говорил: «Приглядывайте за мамой».

Когда сквознячок шевелил занавески, в полутьме мерцал слабый свет. Занавески были сшиты из тяжелой плотной ткани, и легкие колебания приводили к причудливым сдвигам вертикалей и горизонталей мелких узоров на ткани. Анна следила за ними глазами, а перед ее внутренним взором проплывали неясные, разрозненные образы: вот папа в Париже, на балконе их убого обставленной квартирки, где они прожили два года. «Отсюда видно Триумфальную арку, площадь Трокадеро и Эйфелеву башню», – говорит он. Вот они с папой встречаются на улице, когда Анна возвращается из школы домой… Это Лондон? Нет, Париж – улица Лористон. Позже, во время войны, здесь располагался штаб немецкого гестапо. Папа что-то бормочет, не обращая внимания на прохожих, – его губы шепчут то ли слова, то ли фразы, а потом он вдруг смотрит на Анну и улыбается.

Жаркий солнечный день в Блумсбери, дом с меблированными комнатами. Окно открыто, мама и папа – снаружи, на жестяной крыше. Папа сидит на стуле с прямой спинкой, мама лежит на старом коврике. «Мы загораем», – сообщает папа и улыбается мягко и иронично. А воздух насыщен крупицами лондонской сажи, и все, чего они касаются, чернеет. «Даже солнечную ванну принять невозможно!» – расстраивается мама: крупицы сажи оседают у них на руках, на лицах, на одежде, оставляя черные отметины. Эти отметины смешиваются с узорами на занавесках – но мама и папа все так и сидят, и на них все опускаются крупинки сажи. Анна тоже куда-то плывет и проваливается. «Когда берешься писать, самое главное…» – говорит Ричард. Но в этот момент самолет приземляется, двигатель оглушительно ревет, и Анна не может расслышать, что Ричард считает «главным». Вдоль посадочной полосы ее идет встречать папа. «Папа!..» – восклицает Анна – и, проснувшись в незнакомой кровати, еще несколько мгновений не понимает, спит она или нет.

Наверное, это длилось не более минуты – судя по тому, что освещение не изменилось. «Сейчас воскресный полдень, – подумала Анна. – Я в чужой комнате, в Берлине, и сейчас – да! – воскресный полдень» Занавески снова шевельнулись от сквозняка, солнечные зайчики заплясали по одеялу, перебрались на стену и исчезли. «Наверно, на улице солнечно». Анна поднялась с кровати, чтобы выглянуть в окно.

За окном раскинулся сад. Листья с кустов и деревьев облетели и лежали в высокой траве. Возле ветхого дощатого забора двигалось огненно-рыжее пятно – подпрыгнуло, вцепилось в низко висящую ветку, вскарабкалось наверх и уселось там, покачиваясь на ветру. Красная белка! Конечно. Их очень много в Германии. Анна наблюдала, как белка умывается, распушив на ветру свой хвост. Тошнота совсем прошла.

Как бы папе понравилась эта белка! Он никогда не узнает о Ричарде, о маленькой дочери Макса, о том, что мир после долгих лет ужаса и отторжения снова открылся для радости. «Но я-то жива! – думала Анна. – Я-то пока жива!»

Конрад пришел за ней в шесть.

– Мы проведем вечер с друзьями, – сообщил он. – Я подумал, это будет лучше всего. Они приглашали нас с мамой сыграть с ними в бридж, так что ждут гостей в любом случае. Но, как ты понимаешь, они думают, что у мамы только пневмония.

Анна кивнула.

Пока они ехали по темным, засыпанным листьями улицам, в ней снова проснулось чувство чего-то полузнакомого. Желтый свет фонарей дробился в кронах деревьев, отбрасывая на землю волнистые тени.

– Это всё район Грюневальд, – сказал Конрад. – Вы тут жили. Ты помнишь?

Анна не помнила улиц, помнила только какие-то связанные с ними ощущения. Вот с наступлением темноты они с Максом идут домой и играют, прыгая на тени друг дружки. А тени скользят и скачут в пространствах между фонарями. Анна думает: это самая замечательная игра на свете. Мы будем играть так всегда, всегда, всегда…

– Тут почти не было разрушений из-за бомбежек, – сказал Конрад. – Завтра ты можешь сходить и взглянуть на то место, где стоял ваш старый дом.

Анна кивнула.

Магазинчики, неожиданно ярко освещенные, отбрасывали прямоугольные тени на тротуар. Apoteke, аптека. Газетный киоск. Цветочный магазинчик, Blumenladen, – сообщила горевшая над лавкой вывеска. Когда Анна прочитала это слово, ее охватило странное чувство, будто она опустилась к самой земле и кругом – большущие листья и сильные запахи. Над головой качаются невероятные бриллиантовые цветы со стеблями толщиной с ее запястье. Анна сжимает чью-то огромную руку, огромная ладонь раздвигает джунгли над ее головой. «Blumenladen, – подумала Анна с нежностью, – Blumenladen». Магазинчик растаял в темноте, и вот Анна снова в машине, в полудремотном состоянии, а рядом – Конрад.

– Мы почти на месте, – сказал он по-английски, и секунду спустя Анна кивнула в ответ.

Конрад свернул в переулок, проехав между деревьями, и остановился у одного из домов. Выкрашенные белой краской, дома стояли вдоль газонных лоскутков довольно близко друг к другу:

– Эти типовые американские квартиры. Голдблатты только что сюда переехали.

Они с Конрадом поднялись по лестнице. Как только Хильди Голдблатт открыла дверь, Анна тут же почувствовала себя в Англии времен войны: эта женщина, с ее вьющимися волосами, озабоченным взглядом темных глаз и надтреснутым голосом, воплощала образ всех беженцев, что ей встречались.

– А вот и она! – воскликнула Хильди, раскрывая объятия. – Проделала такой дальний путь, чтобы навестить больную маму. Как она себя сегодня чувствует?

– Есть незначительные улучшения, – торопливо ответил Конрад, что соответствовало действительности: перед поездкой он позвонил в больницу.

Хильди кивнула в ответ:

– Она скоро поправится.

Муж Хильди, худощавый, седой, вышел в прихожую следом за женой:

– Сегодня пневмония не страшна. Не то что в прежние дни.

– В прежние дни – na ja[8]!

Оба всплеснули руками, выгнули брови и улыбнулись друг другу, вспоминая не только пневмонию, но и другие напасти, оставшиеся в прошлом, – и хором сказали:

– Сегодня всё по-другому.

Хильди пригласила их к щедро накрытому столу. («Сначала поедим, а потом займемся чем-нибудь еще», – сказала она.) Анна гадала, как они умудрились сохранить акцент, характерный для эмигрантов, несмотря на все годы жизни в Англии и работу с американцами в Германии. Должно быть, это особый талант, решила она. И почти угадала, чем Хильди будет их угощать. В Лондоне во время войны на стол подавали суп с клецками, а затем яблочный пирог. А в Берлине, где была возможность отовариваться в специальном магазине у американцев, вы получали еще стейк с жареной картошкой.

Пока Хильди наполняла тарелку Анны («Поешь – ты, должно быть, устала!»), беседа соскользнула с английского на немецкий, а потом – обратно. Это странным образом подействовало на Анну успокаивающе. Эрвин Голдблатт работал вместе с Конрадом в Еврейской организации по восстановлению прав, куда обращались с жалобами миллионы евреев, потерявших семьи, здоровье и собственность во времена нацистов.

– Конечно, такое не возместить, – говорил Эдвард. – Деньгами уж точно.

Но Конрад возразил:

– Нужно делать то, что в наших силах.

Они беседовали о работе, о минувших днях, проведенных в Лондоне («Поверь мне, в Финчли[9] в 1940-м мы работали без продыху!»), о коллегах по Нюрнбергу, где они впервые встретились.

– А твой брат? – спросила Хильди. – Чем он занят? Твоя мама говорила, он где-то в Греции.

– Он ведет важное дело одного греческого судовладельца и поехал в Грецию на общую встречу всех участников, – объяснила Анна. – После чего этот грек предоставил Максу свой дом, чтобы он провел там отпуск с семьей. Но дело в том, что дом находится на крошечном острове далеко от Афин. Поэтому Максу потребуется время, чтобы добраться до Берлина.

Хильди удивилась:

– Макс тоже приедет, чтобы увидеться с мамой? Неужели все так серьезно?

«Не следовало мне этого говорить, – подумала Анна. – И зачем я только…»

– Пневмония – не шутка, даже по нынешним временам, – спокойно заметил Конрад. – Я решил, будет лучше известить и Макса.

– Конечно-конечно! – Но Хильди как будто стала о чем-то догадываться. Они с мужем обменялись быстрыми понимающими взглядами, а потом она снова обернулась к Конраду и отозвалась расплывчатой фразой: – Сколько сложностей!

– Эх, сложности повсюду, – вздохнул Эрвин и предложил Анне еще один кусок пирога. – Но этот юноша, – заметил он с восхищением, – еще совсем молодой адвокат, а судовладельцы уже предоставляют ему свои дома. Далеко пойдет!

– Слышал бы ты, как о нем говорит мама! – воскликнула Хильди. – «Чудо-мальчик». Во время учебы в Кембридже он получал именную стипендию!

– А после – еще и адвокатскую, – добавила Анна.

Хильди погладила ее по руке:

– Вот увидишь: всё будет в порядке. Как только твоя мама увидит его, как бы она ни болела – тут же встанет и пойдет!

Все засмеялись. «А ведь это похоже на правду, – подумала Анна. – Мама сделает все ради Макса». В то же время другая часть ее существа возмутилась: «Боже правый, что я здесь делаю?» – но Анна быстро прогнала эти мысли.

Хильди отправилась в кухню и тут же вернулась с кофейником.

– Девочка выглядит такой уставшей, – заметила она, передавая Анне чашку. – Как ей можно помочь?

– Бокал коньяку, – отозвался Эрвин.

Но Хильди отрицательно покачала головой:

– Коньяк потом. Я придумала кое-что получше.

Она жестом пригласила Анну пойти с ней. Анна последовала за Хильди и вдруг почувствовала себя на пределе возможностей: «Мне не нужен коньяк. Не нужны ни пироги, ни кофе. Я просто хочу домой!..» – но тут поняла, что они с Хильди стоят в коридорчике, где нет ничего, кроме маленького столика с телефоном.

– Почему бы тебе не позвонить мужу? – предложила Хильди.

– А можно?.. – воскликнула Анна. Глаза защипало. («Да что это со мной!» – подумала она.)

– Конечно.

– Если правда можно… – Она заморгала, пытаясь остановить бежавшие по лицу слезы. – Не знаю, что со мной… Я чувствую себя так… – Но как она себя чувствует, Анна объяснить не могла.

Хильди похлопала по аппарату.

– Позвони ему, – сказала она и оставила Анну одну.

Когда Анна вернулась в комнату, там все пили коньяк.

– Только взгляните на нее! – воскликнул Эрвин. – Совсем другой человек!

Конрад погладил Анну по плечу:

– Всё в порядке?

– Да.

Стоило Анне услышать голос Ричарда, как она почувствовала себя совсем по-другому.

Чтобы не разорить Хильди телефонными счетами, Анна и Ричард разговаривали всего несколько минут. Она рассказала, что видела маму, но не стала говорить о Конраде: он же был в соседней комнате! А Ричард сказал, что продолжает работать над сценарием и сварил себе спагетти.

– Я говорю с немецким акцентом? – неожиданно спросила Анна в середине разговора.

Тут Ричард засмеялся:

– Конечно нет!

И Анна будто бы снова обрела важную часть себя, которая еще бы чуть-чуть – и потерялась окончательно.

– Извини, – сказала Анна. – Просто все это сбило меня с толку…

Анне налили коньяка, она выпила – и вдруг развеселилась. Эрвин рассказывал старые эмигрантские анекдоты, которые Анна знала с детства, но ей почему-то было смешно. Она заметила, что и Конрад смеется, откинувшись на спинку стула.

– Ах, что мы пережили, что пережили! – Хильди принесла шоколадный торт и теперь всем его предлагала. – В конце концов все устроилось, да. Но эти волнения… Лучше бы я потратила время на изучение еще одного языка.

Все засмеялись при мысли, что Хильди возьмется учить еще какой-нибудь язык – в дополнение к ее эмигрантскому английскому. А она делала вид, что нападает на них, вооружившись шоколадным тортом.

– Смейтесь, смейтесь! – сказала Хильди. – Но это правда. Все по большей части устраивается. – Она взглянула на Эрвина. – Не всегда, конечно. Но часто.

Эрвин ответил ей нежным взглядом:

– Да, сейчас, по крайней мере, лучше, чем было раньше.

Вернувшись в гостиницу, Анна чувствовала себя чуть ли не виноватой в том, что так весело провела вечер. «Но что я могла поделать?» – успокаивала она себя. Лежа в темноте под ватным одеялом, Анна прислушивалась к кошачьему концерту в саду. Где-то вдалеке, громыхая, проехал поезд.

Анна внезапно вспомнила, как в детстве, лежа в кровати, так же прислушивалась к отдаленным звукам проходящих поездов. Возможно, подумала она, это та же самая железнодорожная ветка. Иногда, когда все еще спали, Анна лежала без сна и находила успокоение в грохоте товарняков, мчавшихся сквозь ночь. Интересно, гадала она, сегодняшних немецких детей тоже ночами убаюкивают звуки поездов? Задумываются ли они о том, что везут эти поезда? Конечно, теперь, после Гитлера, товарняки направляются в другие места и везут другие грузы. А что случилось с «теми самыми» поездами? Их используют до сих пор?

Кот все выл, а ветер доносил громыхание еще одного поезда…

Возможно, завтра мама почувствует себя лучше, подумала Анна – и уснула.

Понедельник

Когда Анна проснулась, за окном лило как из ведра. Она услышала, как струи барабанили по стеклу и стекали по водосточным трубам, еще до того, как открыла глаза и увидела серый утренний свет. В саду дождь смыл с деревьев последние листья, и Анна надеялась, что кот нашел себе укрытие.

Пока она спускалась вниз по лестнице со стертыми половиками, мимо стен в выцветших старых обоях, ей пришло в голову, что это не настоящая гостиница, а кое-как приспособленный под нее частный дом. Тут мало кто останавливался – судя по тому, что в столовой почти никого не было, кроме пожилого господина, который поднялся и вышел, как только появилась Анна. Она села за единственный накрытый столик, и тут же к ней поспешила с подносом маленькая кривоногая женщина лет пятидесяти, которую Анна смутно помнила по предыдущему дню.

– Как вам спалось? – сказала женщина с типичным берлинским произношением. – Сегодня вы выглядите получше. Когда я увидела вас вчера, то подумала: сколько же забот на нее навалилось!

– Всё хорошо, спасибо, – ответила Анна, как обычно в таких ситуациях, на подчеркнуто безупречном английском и гораздо поспешнее, чем требовалось. Ей не хотелось даже время от времени думать по-немецки.

– Я принесу вам завтрак.

У хозяйки были колючие водянистые глазки и настолько выцветшие волосы, что она могла сойти как за блондинку, так и за седую. Женщина семенила туда-сюда на своих маленьких ножках и без умолку болтала:

– Тут звонил джентльмен – сказал, что заедет за вами в девять. На улице сырость ужасная. Дождь так и хлещет. Мы в Берлине так говорим, потому что струи дождя напоминают плетки. Вы обратили внимание? Правда – страшно выйти из дому! Но придется, надо сходить в магазин. Кроме меня-то некому!

За болтовней она принесла Анне металлический чайник с чаем, булочки, масло и джем.

– Спасибо, – сказала Анна и налила себе чаю.

– Ужин я не готовлю, но всегда могу подать вам вареное яйцо или сельдь, если пожелаете. Или немного цветной капусты…

Анна кивнула и сдержанно улыбнулась. Женщина, сраженная ее английской холодностью, удалилась.

Анна взглянула на часы: чуть больше половины девятого, у нее уйма времени! Она гадала, как чувствует себя мама. Видимо, без изменений – иначе бы Конрад попросил Анну к телефону, когда звонил. Анна намазала маслом булочку и откусила: тот же вкус, что в детстве!

– Есть еще булочки, если пожелаете, – предложила женщина, выглядывая из-за двери.

– Благодарю, не надо, – ответила Анна.

Когда она была маленькой, за завтраком полагалось съесть не больше одной булочки.

– Если ты не наелась, можешь съесть кусок хлеба, – говорила ей няня Хеймпи, когда они с Максом перед школой проглатывали свои булочки.

Анна была настолько уверена в непоколебимости этого правила, что однажды, проголодавшись и размышляя в этот момент над проблемой существования Бога, потребовала от Всевышнего чуда: «Пусть мне дадут еще одну булочку, и я поверю, что Ты существуешь!» К глубочайшему удивлению Анны, Хеймпи действительно дала ей еще одну булочку.

Что-то неправильное было в этой сделке. На протяжении нескольких месяцев Анну тяготила мысль, что в семье агностиков она единственная, кто располагает доказательством существования Бога. Поначалу это ее воодушевляло (разговаривая с мамой и папой, она тайком перекрещивала за спиной пальцы и думала: «Как же мало они обо мне знают!»), но постепенно стало так явно обременять ее, что мама даже спросила, не случилось ли что-нибудь. Анна помнила, как смотрит на маму, озаренную солнечным светом, льющимся из окна гостиной, и думает, что ответить.

В то время ее, однако, беспокоило не только существование Бога, но и другие вещи. Самой насущной была проблема лотерейных билетов, пачку которых она опрометчиво приобрела в школе, а продать их оказалось совершенно невозможно. О чем рассказать маме – о Боге или о лотерейных билетах? Анна внимательно изучала мамино лицо – прямой взгляд голубых глаз, по-детски вздернутый носик, прямой энергичный рот – и пришла к выводу, что лучше все-таки о лотерейных билетах.

Сейчас, сидя в обшарпанной столовой и жуя булочку, Анна думала: «Лучше бы я тогда рассказала маме о Боге… Если бы на месте мамы был папа, я бы непременно так и сделала!»

– Вот, собираюсь идти, – сообщила женщина.

На ней было длинное бесформенное пальто, скрывавшее ноги, в руках – зонтик, на голове – поношенная шляпка с вуалью.

– Auf Wiedersehen[10], – попрощалась женщина.

– Auf Wiedersehen, – ответила Анна.

На мгновение у Анны перед глазами мелькнул образ мамы в шляпке с вуалью. Вуаль была голубого цвета, доставала маме до носа и была измята, потому что мама плакала. «Боже правый, когда это было?» – гадала Анна, но так и не вспомнила.

Конрад появился минута в минуту, стряхивая капли воды со шляпы и пальто.

– В состоянии твоей мамы наметились улучшения, – сообщил он. – Хотя в целом заметных изменений нет, но я говорил с врачом по телефону. Он сказал, что пробует другое лекарство от пневмонии.

– Понятно, – ответила Анна.

Она не знала, хорошо это или плохо.

– В любом случае врач будет в больнице, и ты сможешь сама с ним поговорить. Да, еще Макс звонил из Афин. Надеется днем прилететь в Париж. Если получится, он будет здесь вечером или завтра утром.

– О, хорошо! – Мысль о Максе подбодрила Анну.

– Но ему, конечно, известно только о пневмонии.

– Макс не знает о передозировке?

– Он меня не спросил, я ему не сказал, – натянуто ответил Конрад.

Глядя, как Конрад ведет машину сквозь проливной дождь, Анна снова отметила, что он выглядит совершенно измотанным: под глазами – темные круги, и не только лицо было осунувшимся, но и все его крупное тело как-то сжалось. «Ну да, он ведь втянут во все это гораздо дольше меня», – подумала Анна. А как только они подъехали к больнице, в животе у нее, как и накануне, все сжалось, протестуя против визита к маме. И Анна вдруг рассердилась. Если бы не интрижка Конрада с какой-то несчастной машинисткой, подумала она, ничего бы не случилось.

В отличие от предыдущего дня, в вестибюле больницы стояла суета. Туда-сюда сновали медсестры, не прекращая звонил телефон, у регистрационной стойки терпеливо ждал какой-то человек в дождевом плаще, с которого капало. Прямо следом за Анной и Конрадом вкатили даму на инвалидной коляске, укрывая ее от дождя сразу под несколькими черными зонтами. «Ничего удивительного, – сказала сама себе Анна. – Сегодня понедельник. Вчера у большей части персонала был выходной».

Медсестра за столом сообщила об их появлении по телефону, и через несколько минут к ним уже спешил лысый худощавый человек в белом халате. Щелкнув каблуками, он с легким поклоном представился как лечащий врач и сразу стал описывать мамино состояние:

– Пневмония сейчас не так сильно меня волнует. Мы вкололи вашей маме антибиотики, и ее организм реагирует хорошо. Но, пока мы не вывели ее из комы, особого смысла в этом нет. А здесь у нас никакого прогресса, хотя мы и применили довольно сильные стимуляторы в надежде, что они сработают. Вы увидите: она ведет себя беспокойно.

– Беспокойно? – переспросила Анна, решив, что это связано с улучшением.

Но доктор покачал головой.

– Ее беспокойство, боюсь, не свидетельствует о том, что ей лучше. Это реакция на лекарства. Но мы надеемся, что постепенно это приведет к улучшению.

– Понимаю. А что… – Анна внезапно забыла, как выразить мысль по-немецки, – …может и не привести?

Доктор растопырил пальцы обеих рук и показал их Анне.

– Пятьдесят на пятьдесят, – сказал он по-английски. – Понимаете? Если она выйдет из комы – прекрасно! Она поправится через несколько дней. Если нет… – Он пожал плечами. – Мы делаем все, что можем.

Сначала, несмотря на слова доктора, Анне показалось, что маме лучше. С другого конца лестничной площадки она видела, как на кровати, наполовину скрытой от нее больничным оборудованием, шевелится покрывало, как будто мама его дергает. Но оказалось, рядом с кроватью стоит медсестра и возится с маминой рукой. Когда Анна подошла ближе, то увидела: сестра привязывает что-то вроде медицинской шины, чтобы мама не могла выдернуть трубку, которая соединяла ее руку с капельницей над кроватью.

Привязанная только за руку, мама металась в кровати, и из ее груди то и дело вырывались странные, глухие звуки, как будто кто-то растягивал и сжимал мехи аккордеона. Трубки во рту у мамы больше не было, но она по-прежнему изо всех сил сжимала веки. Казалось, ее мучает кошмарный сон, от которого она пытается освободиться.

– Мама, – позвала Анна и мягко коснулась маминого лица.

Мама внезапно метнулась прямо к ней – так, что ее голова чуть не задела подбородок Анны. Та испуганно отпрянула. Она взглянула на Конрада в поисках поддержки, но тот лишь стоял и смотрел на происходившее с отрешенным видом.

– Это из-за лекарств, – объяснила медсестра. – Ей дали барбитураты, чтобы стимулировать активность организма. Барбитураты вызывают сильное возбуждение.

Мама метнулась к другому краю кровати, стянув с себя покрывало: стала видна полоска розовой ночной рубашки. Анна накрыла маму.

– Вы не можете ей что-нибудь дать? – спросила Анна медсестру. – Судя по всему… Кажется, ей ужасно плохо.

– Вы имеете в виду седативные препараты, – уточнила медсестра. – Но она и так приняла их в избытке. Из-за этого она здесь.

Мама снова заметалась: теперь ее дыхание напоминало рычание. Медсестра закончила перевязку, закрепив трубку на руке.

– В любом случае ваша мать сейчас без сознания и не понимает, что с ней происходит, – сказала медсестра, кивнула Конраду и ушла.

Анна смотрела на маму, пытаясь убедить себя, что медсестра права. Но мама совсем не казалась отрешенной. Даже с закрытыми глазами она выглядела так, словно яростно негодовала – то ли против смерти, то ли против жизни. Трудно сказать, против чего именно.

Анна надеялась, что Конрад произнесет хоть слово, но он просто стоял с непроницаемым выражением лица, опираясь на палку.

Внезапно мама сильно рванулась, сбила ногой покрывало и со странными стоном снова рухнула на кровать. Ее розовая ночная рубашка, купленная, как помнила Анна, во время последнего маминого приезда в Лондон, задралась до пояса. И мама теперь лежала на мятых простынях, бесстыдно выставив себя напоказ.

Анна бросилась одной рукой поправлять маме рубашку, а другой пыталась вернуть на место одеяло. Появившаяся откуда-то медсестра пришла ей на помощь.

– Только взгляните на ее ногу, – заметила медсестра, дотронувшись до маминого бедра. – Какая прекрасная кожа для женщины ее возраста!

Анна лишилась дара речи.

Однажды в гостиничном доме в Патни мама в страшном расстройстве прибежала в их общую спальню. Оказалось, что она сидела в гостиной и, чтобы согреться, протянула ноги к слабому огню в камине. И тут отвратительный ворчливый старик, устроившийся напротив, вдруг показал куда-то в область своего пупа и заявил: «Мне видно все вот до сих пор!» Маму особенно расстроило, что старик был одним из редких в доме постояльцев-англичан. Сделай такое замечание кто-нибудь из беженцев, оно бы ее не так задело.

– Это ужасно! – воскликнула мама, упала на кровать и разрыдалась.

Анна разгневалась на старика и горячо утешала маму, но в то же время с отчаянием думала: сиди мама, сдвинув коленки, – такого бы не случилось!

И сейчас, когда мама металась на кровати, а они все стояли рядом, Анна чувствовала ту же смесь гнева и пронзительной жалости. Она пыталась поправить простыню, но та почти сразу снова сбивалась.

– Думаю, сейчас в вашем присутствии нет необходимости, – заметила медсестра. – Лучше прийти днем, когда больная немного успокоится.

Конрад потянул Анну прочь от маминой кровати. Она начала было сопротивляться, но вскоре поняла, что медсестра права, и пошла за Конрадом. Напоследок Анна обернулась. Между медицинскими приборами мелькнуло мамино лицо – закрытые глаза, искривленный в беззвучном крике рот, – но тут же исчезло из виду.

Приемный покой был полон людей в намокших пальто, и запах влажной одежды снова вызвал у Анны приступ тошноты. На улице все еще лило: по окнам бежали струи воды. Конрад остановился у двери. Рядом стояла маленькая полная женщина и выглядывала наружу, надеясь, что дождь хоть немного ослабнет.

– Мне очень жаль… но я должен ехать на работу, – хрипло сказал Конрад, как будто голос его не слушался.

Анна поймала себя на мысли, что Конрад едва произнес несколько слов с того момента, как они пришли в больницу.

– У нас сегодня совещание. Будет странно, если я не приду.

– Ничего страшного, – ответила Анна. – Я найду чем заняться.

– Не глупи. Я не собираюсь бросать тебя здесь в такую погоду. Даже не представляю, как бы твоя мама расценила такой поступок.

Маленькая полная женщина резко раскрыла зонтик, бросилась в толщу дождя и, сбежав по ступенькам, исчезла. Прежде чем дверь захлопнулась, поток холодного влажного воздуха достиг Анны, и она благодарно вдохнула.

– Знаешь, ты могла бы сходить в одно место. А после этого мы бы встретились и пообедали… В память о твоем отце открыли небольшую выставку. Мама, наверно, писала тебе.

– Правда?

Но Анне не хотелось посещать никакие выставки, и меньше всего – те, которые напоминали о папе.

Конрад взглянул на нее:

– Кажется, ты ужасно себя чувствуешь…

– Мне лучше как можно скорее вернуться в гостиницу. Возможно, завтра, когда приедет Макс…

– Конечно. – Конрад взглянул на часы. – Я тебя отвезу.

Пальто Анны плохо защищало от дождя, и пока они добирались до машины, Анна почти насквозь промокла: струйки стекали с пальто на сиденье. Конрад снова посмотрел на часы.

– В этой дыре тебе ни за что не обсохнуть. Днем хозяйка, скорее всего, выключает отопление. Никудышное место. Но ничего другого я не сумел подыскать – не было свободных мест.

Анна покачала головой:

– Это неважно, правда.

– Да, но мне бы не хотелось иметь на руках двух тяжелобольных женщин. – Машина двинулась с места. – Я отвезу тебя к себе на квартиру. Там, по крайней мере, тепло.

Они ехали под проливным дождем. Вода, несмотря на дворники, заливала лобовое стекло, и даже сквозь звук мотора Анна слышала, как капли барабанят по крыше. Перед глазами то и дело мелькали потоки воды, струившиеся по тротуарам, мокрые навесы у магазинчиков и согнутые фигурки людей под блестящими зонтами, которые спешили укрыться от дождя. Конрад наклонился вперед и нависал над рулем, стараясь разглядеть дорогу.

– Во сколько у тебя совещание? – спросила Анна.

Он взглянул на часы:

– Пять минут, как должно было начаться. Придется им подождать…

Квартира Конрада располагалась в переулке, как и квартира Голдблаттов, и, когда он затормозил, огромная лужа вышла из берегов и плеснула прямо на ноги пожилому мужчине. Тот что-то прокричал и погрозил Конраду зонтиком.

Конрад вышел под дождь и открыл дверцу машины, чтобы помочь Анне вылезти; с его шляпы капало. Потом оба бросились бегом по тротуару к дому.

– Со мной все будет хорошо, – заверила Анна Конрада, как только они оказались у него в прихожей. Но Конрад не уходил – все суетился: достал вешалку для пальто Анны, посоветовал приготовить кофе, проверил, включена ли батарея.

– Тогда до обеда! – сказал он, медля у двери. – К слову сказать… Тут много разных женских принадлежностей. Они мамины, разумеется.

– Конечно! – Анна очень удивилась. Ей и в голову не могло прийти что-то иное.

– Да… хорошо… – Конрад неловко помахал на прощанье. – Увидимся!

Дверь за ним закрылась, и Анна осталась одна в темной маленькой прихожей, гадая, что же ей теперь делать. Тут у нее по шее потекла струйка воды, и Анна отправилась в ванную вытирать мокрые волосы полотенцем.

Как и в квартире Голдблаттов, все здесь было новым и современным: душ, большое зеркало, коврик для ванной с рисунком в цветочек. На полочке над раковиной стояли два голубых стаканчика с зубными щетками. Анна решила, что одна из них – мамина.

Конрад оставил для Анны в кухне растворимый кофе и печенье. Она как раз наливала себе в чашку кипяток, когда зазвонил телефон. Сначала Анна не могла сообразить, где находится аппарат. Потом увидела его в дальнем углу гостиной, бросилась туда, сняла трубку – и поняла, что ее рот набит печеньем. Пока она пыталась судорожно прожевать его, немецкий голос на другом конце провода спрашивал с возраставшим беспокойством и настойчивостью:

– Конрад? Конрад, с тобой всё в порядке? С тобой всё в порядке, Конрад?

– Здравствуйте, – выдавила Анна с набитым ртом.

– Здравствуйте. – Голос – женский – зазвучал тише. – Скажите, пожалуйста, кто у телефона?

Анна представилась.

– О! Понимаю. – Голос зазвучал деловито. – Говорит секретарь доктора Рабина. Вы не могли бы уточнить, во сколько доктор ушел из дома? Он единственный, кто опоздал на сегодняшнее совещание.

Анна ответила.

– Благодарю вас. Значит, он скоро появится. – Последовала небольшая пауза. Затем голос произнес: – Извините, что пришлось вас потревожить. Но ведь вы понимаете, что коллеги за него беспокоятся.

– Да-да, конечно, – сказала Анна.

Трубку повесили.

Анна вернулась в кухню и стала медленно потягивать кофе. Должно быть, это та самая девушка, подумала Анна. Голос совсем юный. Раньше Анне не приходило в голову, что она все еще работает вместе с Конрадом: это сразу все усложняло. «Бедная мама», – подумала Анна. Другая же часть ее существа смотрела на ситуацию с точки зрения развития возможного сюжета и сердилась: какая банальность!

Допив кофе, Анна отправилась бродить по дому. Он был опрятный, хорошо обставленный и безликий. Даже занавески на окнах были почти такие же, как и у Голдблаттов, – очевидно, со складов Американской армии. На книжной полке стояло несколько книг в мягкой обложке, в основном детективы; на письменном столе – фотография в рамке: женщина средних лет и две девушки лет двадцати. Жена и дочери Конрада, предположила Анна. На женщине было платье в цветочек, судя по всему, сшитое своими руками. Волосы собраны сзади в аккуратный пучок, на лице – благоразумное выражение с легким оттенком самодовольства. «Истинно немецкая домохозяйка!» – подумала Анна.

В спальне царил такой же порядок, как и в гостиной. Но собирался Конрад, видимо, второпях. Дверца гардероба осталась приоткрытой, и внутри, среди мужских костюмов, Анна увидела мамину одежду. Бледно-голубой халат мамы висел на дверце вместе с халатом Конрада, а на туалетном столике лежала ее щетка для волос. Рядом со щеткой, опутанная проводами от электробритвы Конрада, стояла маленькая стеклянная вазочка, в которой угнездились мамины бусы, английские булавки и с полдюжины заколок.

Анна взяла бусы и опутала ими пальцы. Бусы были сделаны из переливчатого синего стекла. Мама их очень любила и часто надевала. Потом Анна внезапно подумала: а ведь мама не пользовалась заколками! У мамы были короткие вьющиеся волосы. Заколки ей не требовались. Если, конечно, после мытья головы маме не хотелось ради удобства как-нибудь заколоть волосы. Наверное, так и есть, решила Анна. Если она никогда не видела, чтобы мама пользовалась заколками, это еще ничего не значит. Наверняка они тоже принадлежат ей.

Вернувшись в гостиную, Анна внезапно ощутила острое одиночество. Ей пришло в голову, что, в сущности, она слишком мало знает о Конраде. В конце концов, говорят, ради мамы он бросил свою жену. Так почему он не может бросить маму ради кого-то еще? И что тогда будет делать мама, если ей станет лучше?

Она так на него полагалась – не только из-за его любви, но и потому, что Конрад ей помогал. Вынужденная в одиночку в течение многих лет решать бытовые проблемы семьи (а мама хотя и была более практичной, чем папа, но по общим меркам была совершенно не практична), она обнаружила, – и это просто невероятно! – что Конрад готов взять их на себя.

– Он так добр ко мне, – как-то сказала она Анне.

Анна думала, мама объяснит, что это значит. Но мама, очевидно, затруднялась с ответом.

– Знаешь, – сказала она наконец, и в голосе ее звучала нотка восхищения, – мы даже посылки пакуем вместе.

Дождь все лил, но уже не так сильно. Из окна, через дорогу, виднелись мокрые крыши других американских многоквартирных домов, и среди них – маминого.

О чем думала мама, принимая барбитураты? – гадала Анна. Смотрела в окно? На улице было мокро или ясно? Сумрачно или уже стемнело? Неужели маме было не жалко расстаться с небом, с уличными фонарями, с тенями на тротуарах и со звуками проезжавших автомобилей? Видимо, она считала, что без Конрада все это ничего не стоит… А может, мама вообще ни о чем таком не думала. Возможно, она просто рассердилась и глотала таблетки с мыслью: вот я ему покажу! И, в отличие от папы, не оставила никому никакой записки.

На столе Конрада лежала бумага, и остаток утра Анна провела, сочиняя письмо Ричарду. Какое же это было облегчение – рассказывать ему обо всем, что с ней произошло: начиная с интрижки Конрада и кончая реакцией Анны на случившееся. Закончив писать, Анна почувствовала себя лучше. Она заклеила конверт, надела пальто, почти просохшее на батарее, захлопнула входную дверь, как велел Конрад, и отправилась к нему, чтобы вместе пообедать.

Увидев Конрада, Анна почувствовала неловкость – возможно, из-за заколок и телефонного звонка. «Что я скажу ему?» – подумала она. Конрад ждал ее в заново отстроенном ресторанчике на бульваре Курфюрстендамм. За ресторанчиком виднелись руины, которые все еще ждали сноса. Конрад поднялся, приветствуя Анну.

– Ты отыскала дорогу! – сказал он. – Я думал заехать за тобой на машине, но совещание все никак не заканчивалось. К тому же дождь перестал…

– Это было просто, – ответила Анна.

– Я звонил в больницу перед тем, как выехать. Мне сказали, ты можешь прийти и увидеться с мамой после четырех. Им кажется, что ей лучше.

– Хорошо.

– Я могу уйти незадолго до пяти и подвезти тебя.

– Нет нужды. Я дойду пешком.

Возникло неловкое молчание. Затем Конрад сказал:

– По крайней мере, ты обсохла.

– Да. Спасибо тебе.

– Хорошие вести из Венгрии. Ты еще не слышала?

Анна покачала головой.

– Они велели русским уходить.

– Правда?

– Да. – Конрад вытащил из кармана пальто сложенную газету.

Но тут рядом с ними появился человечек с длинными, как у кролика, зубами и окликнул его:

– Конрад, дорогой мой! Я так надеялся тебя встретить!

– Привет, Кен, – отозвался Конрад.

Обрадовался ли он, что их разговор прервали? Или это вызвало у него раздражение? Понять было невозможно. Конрад со своей обычной учтивостью представил Анне человечка: Кен Хэтэуэй из британского консульства.

– Увидимся после вечера поэзии. – Мистер Хэтэуэй обнажил зубы в улыбке и стал невыносимо похож на Багза Банни. Он указал на газету. – Поразительно, правда? – воскликнул он. – Просто взяли и велели им уйти! Убирайтесь! Проваливайте! Катитесь колесом в свою матушку Россию! Должен сказать, я не удивился. Горячий народ эти венгры!

– Думаешь, русские действительно уйдут?

Конрад пожал плечами:

– Я бы сильно удивился.

Мистер Хэтэуэй был не прочь подсесть к ним за столик, и Конрад тут же его пригласил. («Наверное, и ему тяжело быть со мной один на один», – решила Анна.)

– Я так расстроился, узнав о болезни вашей матери, – воскликнул мистер Хэтэуэй.

Конрад произнес уже привычные расплывчатые фразы о пневмонии. У мистера Хэтэуэя, несмотря на выпирающие зубы, получилось изобразить сочувственную улыбку, и он повернулся к Анне:

– Передайте ей самый нежный привет от меня. Я ею восхищаюсь! Она такая увлекающаяся, так стремится жить полной жизнью! Я всегда полагал, что это поистине континентальная черта.

Анна с некоторой грустью согласилась, что мама действительно отличалась вдохновенным жизнелюбием. Но как бы она рассердилась, услышав, что это «континентальная» черта! Мама ничем так не гордилась, как своим британским гражданством. Она всегда говорила «мы, британцы» (сама Анна всячески пыталась избегать подобных фраз) и однажды, ко всеобщему смущению, даже заявила со своим безошибочно опознаваемым немецким акцентом: «Когда мы выиграли Первую мировую войну…»

– А ее чувство прекрасного! – не унимался мистер Хэтэуэй. – Ее любовь к театру! Думаю, любовь к театру в ней – от вашего отца. Но музыка – ее собственный мир. Для меня ваша мама символизирует особое состояние расцвета, специфически европейское… – Он внезапно забыл нужное слово. – Иными словами, мы все тут ее обожаем, – сказал мистер Хэтэуэй с таким чувством, что Анна тут же решила: он все-таки симпатяга – несмотря на свои зубы и глупость.

Странно, а ведь Анна совсем забыла о музыке. Когда она была маленькой, звуки пианино казались ей неотъемлемой частью мамы. Каждый день папа писал в своем кабинете, а мама играла и даже сочиняла – очень недурно, по мнению окружающих. Но в эмиграции всему этому пришел конец. Возможно, продолжай мама играть, у нее сейчас было бы нечто, помогающее сохранить внутреннее равновесие в тяжелые времена, и ей не пришлось бы глотать таблетки? Почему она оставила музыку? Из-за бесконечных, обессиливающих забот? Или музыка в действительности никогда не была частью ее существа, а являлась частью романтического образа, который мама себе придумала? Теперь невозможно понять.

– В среду нам будет ее не хватать, – сказал мистер Хэтэуэй. Выяснилось, что он устраивает вечер, и туда приглашены мама с Конрадом. – Может быть, вы согласитесь заменить ее? – Мистер Хэтэуэй, вооруженный вилкой со шницелем, с надеждой улыбнулся.

– Что вы! Я не могу, – ответила Анна.

Даже сама мысль о среде ужасала ее: вдруг мама все еще будет в коме? Вдруг ей станет хуже? Но тут Анна взглянула на мистера Хэтэуэя и поняла, что ее слова прозвучали грубо.

– Я имею в виду, – поспешила она добавить, – что все будет зависеть от самочувствия мамы.

– Давайте поступим так, – сказал Конрад: – Если состояние ее мамы позволит, мы с Анной придем на вечер.

И ситуация тут же выправилась.

Анна понимала, что Конрад делает все это ради маминого блага – чтобы облегчить ей жизнь, если она поправится. Но Анну продолжало тревожить, как ловко у него получается все скрывать.

– Ты еще что-то хотел мне рассказать? – спросил он Хэтэуэя.

Тот сразу заговорил о поэтических чтениях, которые как раз организовывал: он рассчитывал, что придет много людей и зал будет заполнен.

«К среде мама может умереть», – подумала Анна.

Маленький немецкий мальчик за соседним столиком ел вишневое пирожное, а его мама ворчала, чтобы он не глотал косточки.

– Что случится с тем, кто проглотит вишневую косточку? – спросил мальчик.

«Что случается с человеком, когда он умирает?» – спросила однажды маму немецкая девочка Анна, когда они жили еще в Германии.

«Никто не знает, – ответила мама. – Возможно, ты вырастешь и будешь первой, кто найдет ответ на этот вопрос».

После этого Анна стала меньше бояться смерти.

Должно быть, она ела, ничего вокруг себя не замечая, – потому что Конрад вдруг стал расплачиваться по счету.

– Отвезти тебя куда-нибудь? – спросил он. – В больницу идти еще рано. Чем ты хочешь заняться?

– Наверное, я просто пройдусь.

– Пройдешься? Где?

– По местам, где мы жили. Я только их немного помню.

– Хорошо.

Конрад высадил ее там, где она попросила, снабдив картой и подробными инструкциями, как добраться до больницы и оттуда – в гостиницу.

– Я позвоню тебе после шести, – сказал он. – Береги себя.

Анна махнула ему рукой и какое-то время смотрела вслед машине.

Не в первый раз она возвращалась в эту часть Берлина. Два года назад Анна гуляла здесь с Ричардом и мамой. Она показывала Ричарду те места, которые помнила, а мама объясняла, что с тех пор изменилось. Они всю дорогу болтали. Стояла прекрасная погода, и Анна была так счастлива, что Ричард и мама поладили! На другие эмоции ее уже не хватало. Но сейчас, когда она оказалась одна на пронизывающем ветру, все ощущалось совсем иначе.

Конрад высадил ее в конце улицы, где она жила в детстве. Как заурядно все выглядело! Ей пришлось проверить табличку на углу, чтобы убедиться: да, это здесь.

Когда Анна была маленькой, улица часто казалась ей очень темной. Вдоль тротуара недалеко друг от друга росли деревья. Когда мама и папа сказали ей, что хотят жить здесь, а не в их старой квартире, на замечательной светлой улице вообще без деревьев, Анна считала, что они сошли с ума, и хладнокровно гадала, на какую еще глупость они способны. Ей тогда было четыре или пять, и, видимо, стояло лето, потому что ветки деревьев нависали над тротуаром.

Сейчас листья лежали на земле и в кучах у водостоков, а в голых ветвях деревьев сновал ветер.

Анне казалось, что до их дома далеко, но он возник перед ней почти сразу. Дом стал почти неузнаваемым, это она выяснила еще в прошлый раз. Маленькая вилла на одну семью превратилась в дорогое трехквартирное здание, остроконечную крышу сменила плоская, и даже окна выглядели иначе.

Только сад все так же сбегал по склону к изгороди, и небольшой мощеный въезд, где Макс учил Анну кататься на велосипеде, выглядел как прежде. («А нет ли другого места, чтобы поучиться?» – спрашивала Анна после того, как, не в силах затормозить или достать до земли ногами, в очередной раз врезалась в калитку в конце дорожки. «Нет!» – отвечал Макс, и она, как всегда, ему верила.)

Постепенно Анна отмечала, чего еще не коснулись изменения: лестница, ведущая к центральному входу (теперь – ко входу в одну из квартир) осталась такой же, какой она ее помнила. Крутизна ступенек, цвет камня, слегка выщербленная поверхность перил, даже куст рододендрона, вклинившийся сбоку, – все осталось точно таким же, как было более двадцати лет назад.

Анна смотрела и вспоминала, как после школы взбегала по ступенькам, дергала шнурок колокольчика, и, как только дверь открывалась, кричала:

– Ist mama da?[11]

На какую-то долю секунды она словно увидела то маленькое, вспыльчивое, ранимое существо и отчасти ощутила себя им: в высоких ботиночках на шнурках, в чулках на резинках; она боится вулканов, боится умереть ночью; думает, что ржавчина вызывает страшное отравление, а лакрицу делают из лошадиной крови; считает, что больше никогда не будет войны, и непоколебимо верит, что в мире не существует такой проблемы, которую ее мама не в состоянии разрешить.

Та маленькая девочка ни слова не знала по-английски и звала маму по-немецки. Для Анны это вдруг стало откровением.

Она прошла несколько шагов вдоль забора и попыталась взглянуть на дом сбоку. Там когда-то росло несколько кустов смородины, а за ними была деревянная лесенка, ведущая на открытую террасу перед столовой. Анне показалось, что она разглядела первые несколько ступенек.

В жаркую погоду она (точнее – та маленькая девочка, которой Анна когда-то была) сидела на террасе и рисовала. У нее была круглая жестяная банка с мелками разной длины, карандашными стружками и другими мелочами. И когда банка открывалась, из нее так особенно, так замечательно пахло!

Однажды, в период своей религиозности, Анна решила пожертвовать один из своих рисунков Богу. Сначала она думала разорвать рисунок на кусочки, но ей стало жалко: в конце концов, неизвестно, хочет ли Бог эту жертву! Поэтому Анна зажмурилась, подбросила рисунок в воздух и сказала (по-немецки, естественно): «Бог, держи! Это тебе!» Через какое-то время – достаточное для того, чтобы Бог мог принять решение, – она открыла глаза, обнаружила, что рисунок лежит на полу, и спокойно вернула его назад в папку.

А потом (или это было гораздо позже?) Анна вошла через стеклянную дверь в столовую и увидела там маму в большой белой шляпе. Пока глаза Анны привыкали к внутреннему освещению, пока к занавескам, скатерти и картинам на стенах возвращался цвет, она поймала себя на мысли: как же все это красиво! Какая красивая мама! Анна смотрела на нее с удивлением: раньше она этого не замечала!

Остальная часть сада, скрытая от посторонних глаз, располагалась за террасой. Сейчас, скорее всего, там росли аккуратные деревья, но тогда это была просто вытоптанная полянка, которую мама разумно предоставила в распоряжение Макса и Анны. Там они играли в футбол (для Анны это была игра в забивание голов – куда-то в воображаемые ворота; как предотвратить гол, ее не интересовало), там они боролись, лепили снеговиков и рыли ямки, надеясь добраться до центра земли.

Как-то летом Анна сидела в тени под грушей с няней Хеймпи и смотрела, как она вышивает глаза розовому кролику – вместо выпавших стеклянных. Кролик был любимой мягкой игрушкой Анны. Когда мама, папа, Анна и Макс бежали от нацистов, розового кролика с вышитыми глазами пришлось оставить, как и все остальные вещи. Хеймпи тоже осталась: они больше не могли ей платить. И Анна гадала, что сталось с ними обоими.

В ветвях над ее головой пел ветер, и Анна шла и шла – вот тут она обычно находила свою черепаху, когда та пыталась улизнуть из сада; а тут какой-то мужчина обнажился перед ней за рулем велосипеда («Велосипеда?» – удивился папа, а мама сказала… Анна не помнила, что сказала мама, но что-то такое, отчего всё сразу стало нормально и больше Анну не беспокоило).

На углу улицы, где она после школы всегда встречалась с компанией Макса и шла с ними играть, Анна в недоумении остановилась:

– Wo ist denn die Sandkister?[12]

Анна не знала, кто это произнес – она или та маленькая девочка в ботиночках, которая неожиданно оказалась так близко. Муниципальный бак с песком, которым зимой посыпали заснеженные дороги, был центром их игр. Он служил границей между территориями сыщиков и воров; стартом для игры в прятки; местом, где натягивали сетку, чтобы играть в теннис резиновым мячом и самодельными деревянными ракетками. Как его можно было убрать? Ни Анна, ни маленькая девочка в ботиночках не могли этого понять.

Зато здесь все еще росли рябины. Однажды мама, увидев на дереве спелые красные ягоды, вдруг воскликнула с сожалением: «Уже!..» Когда Анна спросила ее, что это означает, мама ответила: значит, лето закончилось.

Промчалась машина, оставив за собой облако бензиновых паров, и переулок вдруг показался Анне пустым и унылым. Она медленно пошла обратно, в сторону главной улицы.

Тут был магазинчик, где Анна покупала альбомы для рисования и цветные мелки, учебники и специальную синюю бумагу, чтобы их оборачивать. В прошлый приезд они с мамой сюда заходили. Но хозяева магазинчика сменились, и Анну никто не помнил. Лавки зеленщика, когда-то находившейся по соседству, теперь не было. Зато киоск на старой трамвайной остановке стоял на своем месте, и там по-прежнему продавали жареный засахаренный миндаль в крошечных картонных коробочках. Правда, трамваи больше не ходили – только автобусы.

Дальше было кафе и за углом – универмаг «две ступеньки вниз», куда Хеймпи отправляла ее с разными поручениями. Bitte ein Brot von gestern[13]. Почему Хеймпи всегда настаивала на покупке вчерашнего хлеба? Возможно, потому что его легче резать. Тогда ходили трамваи под номерами 76, 176 и 78. На трамвай номер 78 надеяться было нельзя: он не всегда останавливался. Однажды, когда семьдесят восьмой проезжал мимо Макса, тот успел лишь положить на подножку свои кроссовки – Turnschuhe по-немецки – и не мог получить их назад в течение двух дней.

Хаген-плац, Фонтан-штрассе, Кёнигсаллее… Этим путем Анна возвращалась из школы. Она шла со своей лучшей подругой Марианной, которая была постарше и умела рисовать уши (вид спереди).

– Чушь! – кричала по-немецки Анна в пылу спора.

А Марианна обзывала ее дурехой – ein blödes Schaf.

Листья – Herbstblätter – ворохом неслись вдоль тротуара, и Анна вдруг утратила чувство реальности. «Что я здесь делаю? – подумала она по-немецки. – Меня ждет мама». Но где ее ждет мама? В их доме со стертыми каменными ступенями, и ей не терпится узнать, как прошел школьный день Анны? Или на больничной койке, где она стонет и мечется под одеялом?

Анну переполняло какое-то непонятное чувство. Заполонившие небо облака, серые и огромные, казалось, давили на голову («Облака, die Wolken…» – вспоминала она медленно, как во сне.)

Тротуар, усыпанный листьями, предательски качнулся у нее под ногами. Она прислонилась спиной к стене. «Я же не собираюсь упасть в обморок?» – подумала Анна.

И вдруг из глубин накренившегося неба ее окликнул безошибочно узнаваемый голос:

– Милая моя, ты же бледная как полотно!

И все заслонило лицо в обрамлении кудряшек. На Анну повеяло добротой еще до того, как она вспомнила имя: Хильди Голдблатт! Вчерашний вечер! Ну конечно: они ведь живут где-то неподалеку! Анна почувствовала чью-то твердую руку. Ее обняли за плечи. Тротуар и деревья поплыли прочь, и голос Хильди, как Божий глас, раздался из ниоткуда:

– Тебе нужно выпить чашку чая. Они тут ничего не смыслят в чае, но что делать.

Из отворившейся двери внезапно повеяло теплом – и вскоре Анна обнаружила, что сидит за столиком в кафе, а перед ней стоит чашка горячего чая.

– Ну вот, – сказала Хильди, – надеюсь, тебе получше.

Анна отпила чаю и кивнула.

Может, однажды они с мамой сидели именно за этим столиком и Анна ела пирожное? Но кафе, залитое светом неоновых ламп, так сильно изменилось с тех пор, что она ничего не могла вспомнить.

– Простите, – сказала Анна. – Слишком много впечатлений.

– Конечно. – Хильди погладила Анну по руке. – А ты еще и беспокоишься за свою бедную маму! Когда матери беспокоятся о детях, это ничего. Это в порядке вещей. Плохо, когда всё наоборот.

Перед Хильди на блюдечке лежало пирожное. Анна следила за тем, как Хильди поднесла кусочек ко рту.

– Ты сегодня пойдешь в больницу?

– Ненадолго.

Анна испугалась, что Хильди захочет отправиться с ней, но та только кивнула:

– Хорошо. Допей чай. Может, хочешь пирожное? Нет? Ты уверена? А я постараюсь не трещать как сорока – так Эрвин всегда про меня говорит. А потом, когда тебе станет лучше, посажу тебя в такси. Годится?

Анна благодарно кивнула.

В окне за спиной Хильди виднелся тротуар Königsallee – Королевской аллеи. Анна с Максом каждый день ходили этой дорогой в школу. Забавно, размышляла Анна, кажется, эти события должны были оставить след. Ведь они провели здесь столько времени. Вдвоем с Максом… с мамой и папой… с Хеймпи…

Подошла официантка. Хильди налила себе чаю.

– Ах да, еще порцию, пожалуйста, – сказала она по-немецки, и ей принесли еще кусочек пирога, на этот раз яблочного.

Хильди принялась за еду.

– Я видела твою маму всего две недели назад, – сказала она. – Она показывала мне фотографии, сделанные в летнем отпуске…

… И вдруг они на море – Анна еще совсем маленькая, мама склоняется над ней, улыбаясь. Ее лицо такое большое, а за ним – летнее небо.

– Мама, мамочка! – верещит Анна.

Между пальцев ног у Анны песок, и все тельце, к которому прилипает шерстяной купальник, тоже в песке, а мама поднимает ее в воздух.

– Выше, мамочка, выше!

Анна взлетает вверх. Море – как высокая стена у края пляжа, а мамино лицо, когда мама подбрасывает Анну, вдруг оказывается внизу…

– Она всегда так всему радуется! – говорит Хильди.

– Да, – соглашается Анна.

У нее перед глазами еще стоит мамин образ: голубые глаза сияют, мама смеется, а за ее спиной сверкает полоска пляжа. «Как виде́ние», – подумала Анна. А потом все исчезло: напротив сидела встревоженная Хильди.

– Не хочу, чтобы мама умирала, – совсем по-детски проговорила Анна, как будто Хильди могла это предотвратить.

– Конечно! – Хильди налила в чашку чай и размешала сахар. – Ну-ка, выпей!

Анна выпила.

– Думаю, твоя мама не умрет, – сказала Хильди. – Как бы там ни было, но сейчас ей есть ради чего жить.

– Вы так считаете? – Сладкий горячий чай согрел Анну, и она почувствовала себя лучше.

– Безусловно. У нее двое замечательных детей, уже есть внук, и, возможно, будут еще. У нее есть работа, квартира, друзья.

Анна кивнула:

– Но… это только теперь! А в течение многих лет было плохо.

– Послушай, – сказала Хильди, взглянув на Анну поверх чашки, – мой Эрвин работал в Нюрнберге. Я знаю, что сталось с евреями, которые не уехали из Германии. Вот кому действительно было плохо!

Анна взглянула на Хильди с удивлением, и та добавила:

– Закончишь пить чай – и иди в больницу. Я надеюсь, все не так уж страшно с твоей мамой… с ее пневмонией. Если она тебя слышит, скажи, что ей пора выздоравливать.

– Ладно! – Впервые за эти дни Анна рассмеялась: у Хильди все получалось так просто!

– Вот и славно. – Хильди подобрала последние крошки с тарелки. – Люди… – произнесла она, видимо, не имея в виду кого-то конкретного, – люди не должны так легко сдаваться.

В больнице Анну встретила та же медсестра, что и утром.

– Ваша мама сейчас поспокойнее, – сказала она по-немецки и повела Анну знакомыми лестницами и коридорами.

Анну так захватило воспоминание о пляже, что она даже удивилась, увидев, что мама уже не молода и ее волосы поседели. Мама тихо лежала под покрывалом и дышала почти нормально, как будто спала. Только иногда ее голова металась по подушке, а непривязанная рука дергалась.

Анна присела на край кровати и взглянула на маму. «Ей пятьдесят шесть», – сказала она себе. Мамины глаза были плотно закрыты. Между бровей пролегли две сердитые морщинки, еще две спускались вниз от уголков рта. Подбородок утратил былую твердость и теперь был скорее бесформенным, чем округлым. Волосы разметались по подушке. Но маленький курносый носик, вопреки возрасту казавшийся детским, излучал надежду.

«В детстве и у меня был такой носик», – вспомнила Анна. Ей говорили, что у нее точь-в-точь мамин нос. Однако в подростковом возрасте нос Анны хотя и не превратился, по выражению мамы, в типично еврейский, но стал обычным, прямым. Из-за этого Анне казалось, что она сейчас старше мамы. Ее нос выглядел более солидно, по-взрослому – нос человека, обладающего чувством реальности. А человек с носом как у мамы, казалось Анне, нуждается в опеке.

Мама повернулась. Ее голова чуть оторвалась от подушки и снова откинулась назад; закрытые глаза теперь были обращены к Анне.

– Мама… – проговорила Анна. – Здравствуй, мама…

У мамы изо рта вырвался слабый звук, и Анне на мгновение показалось, что это реакция на ее слова. Но мама тут же отвернула голову, и стало понятно: Анна ошиблась.

Она дотронулась до обнаженного маминого плеча. Мама, видимо, это почувствовала и слегка отодвинулась.

– Мама… – снова позвала Анна.

Мама лежала неподвижная и безответная.

Анна хотела снова ее позвать, но тут глубоко внутри у мамы зародилось что-то похожее на звук. Звук этот медленно-медленно поднимался на поверхность из маминой груди к горлу и наконец резко и глухо вырвался наружу из приоткрытых губ.

– Ich will, – произнесла мама. – Я хочу.

Анна сразу поняла, что мама имеет в виду: она хочет умереть.

Мама хочет умереть!

– Du darfst nicht! Не смей! – закричала Анна.

Она не позволит! Анна была полна решимости не допустить маминой смерти, но ей потребовалось некоторое время, чтобы осознать: мама заговорила! Анна уставилась на нее – с изумлением, и даже с гневом. Мама попыталась отвернуться и снова издала странный звук:

– Я хочу!

– Нет!

И почему Анне вдруг пришла на память точилка для карандашей, которую мама стащила в «Хэрродс»? Такая двойная, в маленьком футлярчике из свиной кожи. Мама подарила ее Анне на четырнадцати- или пятнадцатилетие. Анна сразу же догадалась, что купить такую точилку мама не могла.

– Тебя могли схватить за руку! – вскричала Анна. – Могли вызвать полицию!

– Мне так хотелось, чтобы у тебя была такая точилка… – ответила мама.

Как человек может быть так безнадежно «неправильно» устроен – воровать точилки, и вот теперь – желать смерти?

– Мама, мы не можем без тебя! Ты нам нужна! – Было ли это похоже на правду, хотя бы отдаленно? Неважно! – Мама, ты не должна умирать! – Глаза и щеки у Анны были мокрыми от слез, как в этом дурацком «Докторе Килдере», думала она.

– Ты не должна умирать! Я не хочу, чтобы ты умирала! Ты должна вернуться! – кричала она по-немецки.

Бесполезно! Лицо чуть дернулось – и всё.

– Mami! – кричала Анна. – Мама, мамочка!

Тут мама издала слабый горловой звук. Было абсурдом воображать, что этот еле слышный звук может превратиться во что-то осмысленное. Но для Анны это прозвучало как утверждение, как согласие выполнить ее приказ.

– Ja, gut, – сказала мама. – Хорошо.

А потом вздохнула и отвернулась.

Анна покидала лестничную площадку с чувством радостного смущения. Все было хорошо. Мама пообещала жить дальше. И снова можно в пляс пуститься, подумала Анна и снова удивилась тривиальности происходящего.

– Я говорила с мамой, и она мне ответила, – сказала она медсестре. – Ей лучше!

Медсестра поджала губы и изложила мнение доктора. Но Анну это не разубедило. Она знала, что права.

Конрад тоже был осторожен в оценках.

– Наверное, это улучшение, – заметил он по телефону. – Но, думаю, надо дождаться завтрашнего дня.

От Хильди Голдблатт Конрад знал, что Анне стало плохо на Королевской аллее, и волновался, хорошо ли она себя чувствует.

– Я заеду за тобой и отвезу куда-нибудь поужинать, – предложил он.

Но Анне не хотелось его видеть, и она отказалась, сославшись на усталость.

Вместо ужина она в одиночестве сидела за столом, накрытым не очень чистой скатертью, ела яичницу и думала о маме.

Кривоногая хозяйка вертелась рядом и болтала: нет, нацисткой она никогда не была; о существовании концлагерей и не подозревала; а после войны ей пришлось нелегко. Есть было нечего, говорила она, а работать приходилось ох как тяжело! Даже женщин обязывали расчищать завалы.

Она говорила и говорила – с берлинским произношением, почти таким же, как у Хеймпи, как все голоса из детства Анны. И пусть Анна мало верила словам хозяйки, ей не хотелось ее останавливать. Анна задавала вопросы по-немецки и сама себе удивлялась, обнаружив, что, если постарается, может говорить почти безупречно.

– Хорошо, что вашей маме лучше, – сказала хозяйка.

Анна тоже радовалась, что маме немного лучше.

– Очень хорошо, – ответила она.

Вторник

Вторник начался с того, что позвонил Конрад. Анна была еще в постели, когда ее разбудил стук в дверь. Она накинула пальто прямо на ночную рубашку и помчалась вниз, к телефону.

– Алло? Конрад? Привет! – сказала Анна в трубку. Голыми ногами она чувствовала холод растрескавшегося линолеума.

– Извини, что разбудил, – голос Конрада звучал гораздо более жизнерадостно, чем раньше. – Но я подумал, ты должна поскорее узнать: я только что разговаривал с доктором. Он уверен, что твоя мама поправится.

– О! Я так рада! – Хотя Анна не сомневалась, что так и будет, она испытала огромное облегчение и сама удивилась своему чувству.

– Да, я тоже. – Конрад слегка усмехнулся. – Как ты догадываешься.

– Да.

– Просто хотел поскорее тебе сказать. Чтобы ты завтракала со спокойной душой. Встретимся в больнице в половине десятого.

– Договорились. – У Анны возникло ощущение праздника, торжества. – Конрад, спасибо! Спасибо, что позвонил.

Анна поспешила в свою комнату и едва успела одеться, как ее снова позвали к телефону. На этот раз звонил Макс, из аэропорта.

– Макс! – закричала Анна. – Все хорошо! Мама поправится!

– Знаю. – Чувствовалось, что Макс, как обычно, держит ситуацию под контролем. – Я только что звонил в больницу.

– Тебе рассказали?..

– Да. Передозировка. – Возникла пауза. – Смешно, – проговорил Макс. – Двое суток я провел в самолетах и аэропортах и думал только о маме. Но такое мне даже в голову не могло прийти. Я только гадал, застану ли ее в живых, когда наконец доберусь сюда.

– Понимаю, – ответила Анна. Ей было слышно, как Макс дышит в трубку – судорожно и быстро. Видимо, он страшно устал.

– Ты знаешь, почему она это сделала?

– Из-за Конрада. У него был роман.

– У Конрада? Боже. – Макс удивился так же, как до этого она сама. – А я думал, из-за нас. Я какое-то время не писал маме.

– Да, и я тоже.

– Боже мой, – повторил Макс. А потом снова заговорил о насущном: – Пока непонятно, как выбираться из аэропорта, но я постараюсь попасть в больницу как можно быстрее. Встретимся там.

– Отлично! – К Анне вернулось странное ощущение праздника. – До встречи!

– Да, увидимся, – ответил Макс и повесил трубку.

Анна проглотила свой завтрак, бросая краткие ответы хозяйке: той хотелось поболтать, как и накануне. И все равно, когда она приехала в больницу, Макс был уже там – разговаривал с медсестрой, сидевшей за регистрационным столом. Анна сразу узнала не только спину Макса, но и выражение на лице медсестры – ту особенную улыбку, означавшую и удовольствие, и готовность помочь, которую Макс с семнадцатилетнего возраста вызывал почти у всех, с кем встречался.

– Макс! – позвала Анна.

Макс обернулся и шагнул ей навстречу. В деловом костюме, уставший, но собранный, он тут же привлек внимание большей части посетителей и пациентов.

– Привет, Малыш! – сказал Макс.

В ответ на это ласковое приветствие, которым они пользовались еще в детстве, у Анны внутри разлилось тепло, и она улыбнулась Максу еще шире, чем медсестра.

– Сколько суеты из-за нашей бедной мамы! – сказал Макс, целуя Анну.

Она кивнула, не переставая улыбаться:

– Ты разговаривал с Конрадом?

– Совсем коротко. Он дал мне твой номер телефона. Сказал, что берет на себя полную ответственность за происходящее. Я не очень понял, что он имеет в виду.

– Он очень переживает.

– Еще бы. Хотя, конечно… с мамой нелегко, – вздохнул Макс. – Ну, не знаю. Конрад сказал, что собирается делать?

– Не совсем. Но он сказал, что его роман ничего для него не значил и что все закончилось.

– Хоть что-то…

– Да.

Оба умолкли. Анна чувствовала, что на них смотрят и посетители, и медсестра за регистрационным столом.

– Конрад придет в половине десятого, – сказал Макс.

– Хочешь его дождаться, или сначала сходим к маме?

– Пойдем к маме, – ответил Макс.

Насколько все-таки легче идти туда сейчас, подумала Анна, когда маме лучше и рядом Макс.

Они шли по коридору, где, как обычно, пахло дезинфекцией и мастикой, но Анна не чувствовала ни малейших признаков тошноты.

– Сегодня со мной всё в порядке, – сказала она. – А до сих пор, как только я сюда приходила, меня начинало тошнить.

Макс улыбнулся:

– Нужно было положить на живот чистый носовой платок.

Анну слова Макса и удивили, и тронули: обычно он плохо помнил такие подробности об их прошлом.

– Думаю, это срабатывало только потому, что платок из комода доставал ты, – заметила она.

Они дошли до лестницы, и Анна уже хотела подниматься по ступенькам, но Макс повел ее мимо, по другому коридору:

– Семнадцатая палата. Мне медсестра сказала.

– Семнадцатая палата? – И тут Анна поняла! Наверное, маму перевели в палату, потому что она вне опасности. Значит, врачи в этом уверены.

Макс кивнул:

– Медсестра сказала, что у мамы сильная сонливость и чтобы мы общались не дольше нескольких минут.

– До сих пор она лежала на лестничной площадке. – Анне почему-то казалось важным сообщить об этом. – На всеобщем обозрении. Она металась и стонала, а я старалась до нее докричаться. Это было так ужасно!

Но они уже были у двери в палату, и Макс почти не слушал Анну:

– Заходим? – Он взялся за дверную ручку, и они вошли.

Первое, что поразило Анну, – как красиво в палате: много света, стены пастельного оттенка, большое окно с видом на парк, а еще – занавески в цветочек, и кресло, и мохнатый коврик на полу. Мама лежала на опрятной белой кровати, непривязанная и без трубок: одна рука – под подушкой, другая, расслабленная, на покрывале (такой Анна часто видела маму в гостинице в Патни), и, казалось, мирно спала.

Макс уже подошел к кровати.

– Мама! – позвал он.

Мамины веки дрогнули, снова сомкнулись – и вот она открыла глаза, словно и не спала.

– Макс, – прошептала мама. – Ох, Макс… – Она улыбнулась, прикрыла голубые, как у Макса, глаза, а когда снова открыла, они блестели от слез. – Извини меня, Макс. Твой отпуск… Я не хотела… – сказала она своим обычным голосом.

– Всё нормально, мама, – ответил Макс. – Ничего страшного.

Мамина рука поползла по покрывалу к руке Макса, и он взял ее в свою.

– Макс, – бормотала она, – дорогой мой… – Ее веки сомкнулись, и мама снова погрузилась в сон.

С минуту Анна не знала, что делать. Потом подошла к Максу, стоявшему у кровати.

– Здравствуй, мама, – сказала она мягко, приблизившись губами к самой подушке.

Сонная мама едва отреагировала:

– Анна… – Мамин голос теперь был едва слышен. – Ты тоже здесь?

– Я здесь с субботы, – сказала Анна, но засыпающая мама не услышала ее. Мамины глаза так и остались закрытыми. Через какое-то время Макс отпустил ее руку, и они вышли из палаты.

– С ней все хорошо? – спросил Макс. – До этого было по-другому?

– Три дня мама была в коме, – ответила Анна. – Она очнулась только вчера вечером, когда я была с ней. – Анна понимала, что это ребячество, но ее расстраивало, что мама ее не запомнила: – Мне сказали, что надо ее звать. Я так и делала, и в конце концов она ответила.

– Ох, сочувствую. Страшно было?

– Да. Как в каком-нибудь дурацком, пошлом сериале.

Макс коротко рассмеялся.

– Вот уж не думал, что этот способ еще применяют. Я считал, что теперь всё лечат с помощью таблеток… Похоже, ты спасла ей жизнь.

Анна не произносила это вслух, но в глубине души считала, что так и есть.

– Возможно, это природное пристрастие немцев к театральности, – заметила она. – Не могу представить себе такое в Англии, а ты? Думаю, в Англии даже в палату не позволили бы войти…

Они шли обратно по коридору и у лестницы встретили медсестру с кислым лицом, запомнившуюся Анне по первому дню. В руках она несла судно. При взгляде на них – точнее, на Макса – губы медсестры тут же растянулись в улыбке.

– Итак, – сказала она по-немецки, – ваша уважаемая мать вернулась из царства теней.

Анна за проведенное здесь время успела адаптироваться к немецкой фразеологии и смогла сохранить серьезное выражение лица. Но для Макса, в сочетании с судном, это было слишком! Он пробормотал что-то вроде «здрассте» и поспешил свернуть за ближайший угол. Анна лишь надеялась, что медсестра сочтет это проявлением «повышенной эмоциональности».

– Они все здесь так говорят, – хихикнула Анна, догоняя Макса. – Ты забыл?

Макс только покачал головой:

– «…из царства теней»… И как мама это выносит?

Анна взглянула на него, и ее тоже разобрал смех.

– «Ваша уважаемая мать…» – задохнулась она от смеха, и, хотя знала, что ничего особенно смешного в этом нет, остановиться уже не могла – прислонилась для устойчивости к стене и ухватила Макса за руку. Когда медсестра вернулась – уже без судна, – они все еще хохотали: притворились на минуту, будто ищут что-то у Анны в сумке, а когда медсестра ушла, снова взорвались от хохота.

– Ох, Макс, – наконец воскликнула Анна, не совсем понимая, что имеет в виду, – ты единственный и неповторимый!

За ее словами стояло их общее детство, разговоры сразу на трех языках, и тревоги за маму и папу, и трехъязычные шутки, которых больше никто не понимал.

– И ты, Малыш, – ответил Макс, ласково коснувшись ее руки. – Ты тоже!

Все еще посмеиваясь, они вернулись в приемный покой, где теперь было гораздо больше народу. Конрад и доктор уже беседовали в углу, а медсестра за регистрационным столом улыбнулась и указала на них Максу – вдруг он не заметил. Но Конрад, который, видимо, ждал их, тут же пошел навстречу и тепло пожал Максу руку.

– Рад тебя видеть, Макс. Жаль, что пришлось выдернуть тебя из Греции, но вплоть до сегодняшнего утра ситуация с твоей мамой оставалась неясной.

– Ну что ты, – ответил Макс. – Спасибо за все, что ты делаешь.

– Знаешь, – сказал Конрад тоном, напоминающим супругов Голдблатт, – в моем возрасте обучаешься справляться с разными обстоятельствами. – Оба почувствовали неловкость, и Конрад с видимым облегчением повернулся к Анне: – Вижу, сегодня у тебя совсем другое настроение.

– Я говорила тебе, что с мамой все будет хорошо, – ответила счастливая Анна.

Они подошли к доктору, Конрад представил ему Макса, а тот поблагодарил доктора за все, что тот сделал для мамы.

– Полагаю, вы проделали дальний путь, – заметил доктор, и Макс коротко рассказал ему о своем путешествии, но быстро вернулся к маме.

– Нам повезло, – ответил доктор. – Я объяснял вашей сестре… – Он растопырил пальцы, как накануне: – Пятьдесят на пятьдесят, так?

Анна кивнула. Казалось, это было давным-давно.

– Именно так: пятьдесят на пятьдесят, – повторил доктор. – Правда, при такой дозе не всегда понятно, чего именно хотел добиться пациент. Приходится строить догадки… надеяться… – Он некоторое время поизучал свои пальцы и опустил руки.

Анна увидела, как за спиной врача, опираясь на палку, осторожно передвигается пожилая женщина; увидела мальчика с рукой на перевязи; почувствовала запах шерстяного пальто Конрада и тепло ближайшей батареи. Вокруг бормотали немецкие голоса, и на Анну внезапно накатили усталость и равнодушие. С мамой все будет в порядке, подумала она, остальное не имеет значения. Почему-то ей снова вспомнилась мама в голубой шляпке с вуалью – и как она плакала. Вуаль совершенно промокла и сминалась все больше и больше, потому что мама то и дело терла глаза. «Когда же это было?» – гадала Анна.

Конрад кашлянул и переступил с ноги на ногу.

– …не знаю, как вас отблагодарить… – произнес Макс на своем превосходном немецком.

А Конрад кивнул и добавил:

– …глубоко признателен…

– …через несколько дней она поправится… – Доктор взмахнул рукой.

В воздухе повис вопрос. И Конрад сказал громко и твердо:

– Я, конечно, возьму на себя все заботы.

Анна быстро взглянула на Конрада: правда ли он готов это сделать? Судя по выражению лица, он был настроен серьезно.

Доктор, очевидно, почувствовал облегчение. Макс тоже, но, как обратила внимание Анна, он был очень бледен и неожиданно проговорил:

– Последний раз я ел вчера, в обед. Не подскажете, где тут можно позавтракать?

На этом все распрощались.

Они все вместе еще раз поблагодарили доктора, и Анна с Максом пошли за Конрадом вниз по лестнице.

По пути к машине Конрад сказал:

– Не забывайте здороваться с немцами за руку. Иначе они решат, будто вы презираете их за проигранную войну.

Это прозвучало настолько нелепо, что Анна решила, что ослышалась. Но тут же поймала взгляд Макса и поскорей отвернулась, чтобы снова не рассмеяться.

Конрад вел машину и обсуждал с Максом разные неотложные дела, а Анна смотрела в окно. Она заметила, что день стоял хоть и холодный, но ясный, и отключилась – до тех пор, пока не оказалась в кафе за столиком. Пахло сосисками с кофе, и Макс, обращаясь к ней, повторял уже второй или третий раз:

– Ты уверена, что не хочешь поесть?

Сам он опустошал огромную тарелку с франкфуртскими сосисками и жареным картофелем. А перед Анной стояла чашка кофе. Она отпила немного, улыбнулась и покачала головой.

– Конрад позвонит в театр с работы, – сообщил Макс, – там будут нас ждать.

– Какой театр?

– Там, где выставка, посвященная папе.

– Конечно! – Анна совсем забыла об этом.

– Вообще-то, выставка уже закончилась. Конрад предполагает, что ее, скорее всего, уже начали демонтировать. Но папины вещи еще должны быть там, и Конрад позвонит смотрителю, чтобы нас впустили.

Макс снова выглядел как обычно, и Анна спросила:

– Ты уже нормально себя чувствуешь?

Он кивнул и ответил с набитым ртом:

– Это была реакция на недосып и недоедание.

Анну обрадовало, что они пойдут на выставку вместе. Это внезапно оказалось единственно правильным решением.

– Мне бы хотелось увидеть что-то, связанное с папой, – сказала она.

До театра нужно было ехать на U-Bahn, метро. Но Конрад все подробно объяснил Максу и дал ему карту. Если долго ехать на поезде, то попадешь из Западного сектора в Русскую зону. Анна очень этого боялась и, стоя у дверей вагона, напряженно следила за остановками, готовая выскочить из вагона, как только они доедут до нужной станции.

– О приближении к Русской зоне предупреждают заранее, – заметил Макс, когда они поднимались по лестнице, ведущей из метро на улицу. – На последней станции перед зоной висят большие плакаты, и по громкоговорителю это объявляют. Попасть туда случайно просто невозможно.

Анна кивала, но слова Макса ее не убедили. Когда-то, спустя несколько месяцев после бегства из Германии, они с папой ехали в Париж и должны были сделать пересадку в Базеле. И лишь в последнюю минуту обнаружили, что сели не на тот поезд.

– Помнишь, как в Базеле мы чуть не сели на поезд, идущий в Германию? – спросила Анна. – У нас даже не было времени выгрузить багаж, и ты закричал, чтобы кто-нибудь выкинул из вагона наши вещи!

– Правда? – Макс был очень доволен, что проявил тогда инициативу, но сам, как обычно, ничего не помнил.

Театр находился на незнакомой оживленной улице. Но теперь все улицы, кроме тех, что прилегали к ее старому дому и школе, казались Анне незнакомыми. Вокруг много домов пострадало от бомбежек. Однако само здание театра, видимо, сохранилось, или его уже успели восстановить в прежнем виде.

Анна и Макс поднялись по каменным ступеням и постучали в дверь. Довольно долго им не отвечали. Потом сквозь стеклянную панель в двери они увидели пожилого человека, который медленно шел через темное фойе. Ключ в замке повернулся, дверь открылась, и в свете уличных фонарей стало отчетливо видно, что человек этот очень старый, сгорбленный, что у него серое осунувшееся лицо, будто он никогда не выходил наружу.

– Заходите, заходите внутрь! – сказал он с нетерпением.

«Прямо как ведьма, заманивающая Гензеля и Гретель в пряничный домик», – подумала Анна. Старик медленно повел их по толстому красному ковру через фойе к винтовой лестнице. Ковыляя впереди них, он непрерывно говорил.

– Нельзя включать свет, – произнес он с сильным берлинским акцентом. – Утром – нельзя. Правила не позволяют.

Он вдруг остановился и указал на люстру у них над головой:

– Вот, взгляните-ка! Чуть отодвиньтесь, чтобы видно было сияние. Видите? Настоящее золото, так-то!

Старик зашаркал дальше, медленно-медленно, ступенька за ступенькой, взбираясь по лестнице и бормоча что-то о правилах распорядка. Выполнение этих правил, видимо, представлялось ему главной задачей, и он, к своему удовлетворению, с ней справлялся.

– На лестнице свет может гореть, – сообщил он. – Правила не запрещают.

На полпути, на маленькой лестничной площадке, старик снова остановился, чтобы перевести дыхание. Анна поймала Максов взгляд, но им ничего не оставалось, как только ждать.

– Я проверял билеты, – сказал старик. – В прежние времена. До того как нас захватили те, коричневые. – Он повернулся к Максу и сверкнул глазами: – Вы понимаете, кого я имею в виду?

Макс ответил, что – да, понимает.

Старик удовлетворенно кивнул.

– Стоял возле кассы, у входа, и смотрел, как они входят. Джентльмены в вечерних костюмах, дамы в вечерних платьях… Истинное великолепие, скажу я вам!

Он вздохнул и возобновил свой неспешный подъем, бормоча что-то под нос, пока они не дошли в полутьме до плаката с папиным именем. Под ним была надпись «Выставка», а еще ниже – «Выдающийся писатель и критик».

– Мне довелось его видеть, – сказал старик, тыча пальцем в сторону плаката. – Довольно часто сюда приходил, так-то вот.

Анна и Макс переглянулись.

– Правда? – спросила Анна.

Старик, видимо, усмотрел в словах Анны сомнение.

– Конечно! – сказал он. – Я билет у него проверял. Середина третьего ряда, вот где он всегда сидел. Только там! А на следующий день писал свою статейку в газету. А другие – они всегда боялись, что он напишет. Однажды я вызвал ему такси после спектакля, такси отъехало, а директор… он как раз вышел из театра и говорит мне: «Герр Клаубе, этот человек может прославить или погубить спектакль!» А я думал: какой замечательный джентльмен! Всегда меня благодарил, на чай давал.

По лицу Макса в полутьме Анна видела: им обоим хотелось, чтобы старик продолжил рассказывать о папе – о том времени, которое они не помнили, потому что были еще слишком маленькими. Анна пыталась придумать, о чем бы еще спросить старика.

– А как… Как он выглядел?

Старик, видимо, счел вопрос глупым.

– Ну… Он выглядел так же, как все они тогда выглядели. Ходил в такой накидке, с тростью, и цилиндр на нем был. – И, возможно, почувствовав, что Анна разочарована, добавил: – Сами увидите: тут много его фотографий.

Они подошли к двери с другим плакатом, побольше. Макс вложил старику в руку монету, а тот отпер дверь и зажег свет.

– Спасибо вам, сэр. Выпью за ваше здоровье! – сказал он, как, видимо, говорил тридцать с лишним лет назад папе, и поковылял обратно в полутьму лестницы.

Зал, который открыл для них старик, оказался буфетом. И теперь, при включенном свете, Анна увидела, что все стены (не только в буфете, но и в прилегающем к нему коридорчике) увешаны фотографиями и репродукциями: папа с Эйнштейном, папа с Бернардом Шоу; папа произносит речь; папа и мама в Америке на фоне небоскребов; папа и мама на палубе океанского лайнера. Мама совершенно узнаваемая, только моложе и счастливее, а папа – какой-то незнакомый, видимо, из-за своей привычки (Анна сейчас об этом вспомнила) фотографироваться с особым выражением лица.

В рамках висели газетные вырезки, а под ними – комментарии: «Статья, вызвавшая острую полемику в 1927 году», «Последняя статья, опубликованная перед отъездом из Германии в 1933 году». Тут же были рисунки и карикатуры, журнал, который папа редактировал («Я даже не знала, что он этим занимался!» – сказала Анна), вставленные в рамки страницы рукописи, написанные таким знакомым изящным почерком, с бесконечными исправлениями.

Анна смотрела на экспонаты и чувствовала, как это ее трогает, волнует:

– Он столько всего делал, а мы почти ничего не знали… Правда, странно?

– Помню, меня спрашивали о нем в школе, – отозвался Макс.

– И гости к нам домой приходили. Кто-то принес нам марципановых свинок. Я помню, мама сказала, что это очень известный человек. Может быть, Эйнштейн?

– Думаю, я бы запомнил Эйнштейна, – заявил Макс, который не помнил даже про марципановых свинок.

Напротив стены, уже наполовину демонтированная, стояла стеклянная витрина с папиными сочинениями. Тома казались новыми, почти нетронутыми – чем сильно отличались от истрепанных папиных книг в Патни. Он получал их частями, от друзей, умудрявшихся вывозить их из Германии.

– А полного собрания сочинений у него ведь так и не было, да? – спросил Макс.

– Не было. – Анна нежно коснулась рукой стеклянной витрины. – Никогда.

Ступеньки в дальнем конце буфета вели в другой коридорчик. Здесь экспозицию тоже почти разобрали: фотографии в рамках сняли и поставили в угол, лицом к стене. Анна развернула к себе одну, наугад. Это была увеличенная копия недавно вышедшей статьи, посвященной папиной работе.

«…один из самых блестящих умов своего времени. Его ставшие классикой книги есть в каждой университетской библиотеке», – прочла она. Неподалеку обнаружились два недавно вышедших толстых тома с избранными работами папы, которые за год до этого мама с таким усердием готовила к публикации.

– Взгляни-ка! – позвал Анну Макс.

Он нашел фотографию, на которой они вчетвером были запечатлены в саду, в Берлине: папа, как обычно, «с лицом писателя», мама с лучезарной улыбкой и Анна с Максом в одинаковых шерстяных полосатых костюмчиках – Макс на велосипеде, со стрижкой под Кристофера Робина, Анна – тоже на велосипеде, трехколесном.

– Я помню, как это снимали, – сказала Анна. – Мне только что купили этот велосипед, и я страшно хотела доказать всем, что уже научилась поворачивать.

Макс присмотрелся:

– А по тебе не скажешь, – и добавил: – Знаешь, ты здесь очень похожа на папу.

Вдруг оказалось, что смотреть больше не на что: они обошли всю выставку.

– Вот и всё, – заметил Макс. – Не такая уж и большая, правда?

Они дошли до конца коридора, и, пройдя через дверь, оказались в амфитеатре: по обе стороны от прохода рядами спускались вниз пустые красные кресла. В полутемном пространстве под потолком ощущался обычный для театра запах клея и штукатурки, а из глубины зрительного зала доносилось гудение пылесоса. Посмотрев вниз, Анна увидела маленькую фигурку, которая двигалась по проходу между сиденьями. Она вгляделась в середину третьего ряда и постаралась представить там папу, но у нее не получилось.

– На самом деле ее устроили, чтобы публике было на что поглазеть в антракте, – заметил Макс. – Но, конечно, до того как ее наполовину разобрали, впечатление она производила.

Анна кивнула и повернулась, чтобы уйти тем же путем, каким они пришли, – и вдруг в нише между двумя выходами увидела улыбающегося папу. Он стоял, словно святой, в старой серой шляпе и поношенном зимнем пальто, которое он носил столько, сколько Анна себя помнила. Папа как будто произносил речь, а глаза его с интересом рассматривали кого-то или что-то позади камеры. И весь он был полон жизни и энергии.

Анна, конечно, знала эту фотографию, но никогда не видела увеличенной почти в полный рост. Фотожурналист сделал снимок в тот момент, когда папа сошел с самолета в Гамбурге, – это последняя папина фотография незадолго до смерти. Папа не знал, что его снимают, и поэтому не придал лицу «особое выражение». Он выглядел именно таким, каким Анна его помнила.

– Папа… – сказала она.

Макс, проследив за ее взглядом, остановился на полпути: они стояли и вместе смотрели.

– Прекрасное место для фотографии, – заметила Анна. – Как будто папа оглядывает театр.

Повисла пауза. Из зрительного зала по-прежнему доносилось гудение пылесоса.

– Знаешь, – сказал Макс, – что поразило меня особенно сильно? Конечно, тут все интересно. Но самое удивительное, что для других папа был одним человеком, а для нас – совершенно другим. Правда, странно?

Анна кивнула:

– Я даже не прочла всего, что он написал.

– И я.

– Дело в том, что папа… – Анна на мгновение потеряла нить рассуждений.

А надо было сказать о любви к папе в то время, когда он уже был старым и неуспешным, но интереснее, чем кто бы то ни было.

– Он никогда себя не жалел, – проговорила Анна, но выразить ей хотелось совсем другое…

– Дело даже не в том, что он написал, а каким человеком был, – сказал Макс.

Спускаясь вниз по винтовой лестнице, они увидели: в фойе что-то происходит. Двери на улицу были распахнуты, за окошком билетной кассы сидел человек, а пожилой мужчина покупал билеты. Анна и Макс уже были внизу, когда неизвестно откуда появилась усталая молодая женщина, сказала по-немецки что-то о «культурных связях» и тепло поздоровалась с ними.

– Вам понравилось? – воскликнула она. – Жаль, что я сама не смогла вас встретить. Пришлось доверить это вахтеру: он ведь помнит вашего отца, представляете? Ваша мама приходила сюда, когда выставка только открылась. Было видно, что ей понравилось. Но все равно беспокоишься! Помещение такое маленькое, пришлось отбирать материалы.

– Мне кажется, выставка превосходная, – заверил ее Макс, и женщина просияла (как всегда случалось с людьми, которым Макс улыбался) и уже не казалась такой измотанной.

– Правда? – переспросила она. – Вам правда понравилось? Всегда живешь надеждой, что тебя поймут правильно!

– Жаль, что папа не видел этой выставки, – сказала Анна.

Позже, после обеда в маленьком баре, они беседовали о маме.

– Все-таки это поразительно, – сказал Макс. – Особенно – после того, что мы видели. Каким человеком был папа, какую жизнь они с мамой вели! А тут она пытается покончить с собой из-за какого-то Конрада.

– С Конрадом мама чувствовала себя в безопасности, – заметила Анна.

– О! Знаю, знаю.

– Мне нравится Конрад, – сказала Анна. – Но удивительно, как мама рассказывает об их совместных делах. Что-то вроде: «Мы выиграли три доллара в бридж и за полтора часа проехали на машине восемьдесят миль…» Все так обыденно, так скучно!

Макс вздохнул:

– Я думаю, именно это ей и нравится. Раньше-то у нее в жизни ничего подобного не было.

– Наверное.

Макс снова вздохнул:

– Папа был великим человеком. И ему требовалось соответствовать. Быть замужем за папой, да еще и беженкой, – это кого угодно заставило бы мечтать о самом прозаическом в жизни. Думаю, все мы через это прошли.

Анна вспомнила, как училась в английской школе-интернате и мечтала о том, чтобы ее звали Пэм и чтобы она хорошо играла в лакросс[14]. Правда, это длилось недолго.

– Тебя, возможно, это коснулось в меньшей степени, – заметил Макс. – Когда человек рисует или пишет, ему не так важно, что он «не такой». Но я…

– Какая ерунда! – воскликнула Анна. – Ты всегда был особенным.

Макс покачал головой:

– Только степенью достигнутого. Ну да: лучший студент, стипендиат, блестящий молодой адвокат, который того и гляди станет самым молодым королевским адвокатом…

– Правда?..

Макс хмыкнул:

– Вероятно. Но все это – довольно стандартно, так ведь? На самом деле я из кожи вон лезу лишь для того, черт возьми, чтобы в конце концов стать одним из тысяч «лучших представителей страны». Иногда я думаю: не будь мы беженцами…

– Ты бы все равно занимался правом. У тебя к этому настоящий талант!

– Возможно. Только я стал бы этим заниматься по каким-нибудь другим соображениям. – Он поморщился: – В общем, я понимаю, почему маме так хотелось обыденной жизни.

Некоторое время они сидели молча.

Наконец Анна спросила:

– Что будет дальше, как ты думаешь?

Макс пожал плечами:

– Конрад утверждает, что полностью возьмет на себя ответственность за маму. Не знаю, что именно он имеет в виду. Возможно, хочет начать отношения с той точки, на которой они прервались, – как будто ничего не произошло. Думаю, он объяснит нам что-нибудь вечером, за ужином.

– Да. – Анна вдруг представила себе маму – с беспокойным взглядом голубых глаз, с решительно сжатым ртом и детским курносым носиком. – Мама будет в отчаянии, если Конрад этого не сделает.

– Думаю, он так и поступит. С искренним желанием. Но боюсь, ему может казаться, что мы воспринимаем его усилия как должное, и это его удручает. А ему нужна поддержка.

– Но ведь мы поддержим его, правда?

Макс немного помолчал, а потом взглянул на Анну и сказал:

– Я оставил Венди и малыша на маленьком греческом острове. Я не могу задерживаться надолго.

– Понимаю. – Анне не приходило это в голову, и она внезапно ощутила подавленность. – Наверное, я могла бы остаться на несколько дней… – Но даже мысль об этом ужасала ее.

– Если ты останешься, это сыграет большую роль.

– Мне нужно подумать. Понимаешь, у меня новая работа. И это очень важно.

Мысли о новой работе и маме спутались, и Анна не знала, как быть… «Вернись к маме!» – настаивала одна часть ее существа с чувством уже привычной паники. А другая ее часть думала о Ричарде. Но тот был далеко.

– Сначала мне нужно обсудить это с Ричардом.

– Да, конечно, – согласился Макс.

Он опять был совсем бледный и, когда официантка принесла счет, сказал:

– Не возражаешь, если мы вернемся в гостиницу? Я двое суток практически не спал. Устал. Конрад снял для меня номер.

Пока Макс спал, Анна лежала у себя в номере на кровати и смотрела, как узорчатые занавески легко колышутся от сквозняка. Ей не хочется, чтобы на нее рассчитывали! А теперь, понимая всю значимость происходящего, трудно будет взять и уехать. «Ну почему всегда я?» – думала Анна. Правда, она еще не брала на себя никаких обязательств. И в худшем случае это продлится всего несколько дней. «Я просто не могу остаться надолго», – говорила она себе. Надо попробовать дозвониться до Ричарда… Нет, сначала все-таки следует поговорить с Конрадом. В конце концов, мама теперь вне опасности, и, может, они с Максом ему здесь не нужны.

Узорчатые занавески вздымались и ниспадали. Анна вдруг ярко представила и себя в этой захудалой немецкой гостинице, и Макса, отдыхавшего в соседней комнате; представила Конрада с секретаршей в их конторе – как та провожает его взглядом; маму, которая наконец полностью отошла от длительной анестезии; Ричарда, который пишет свой текст и ждет ее в Лондоне. И еще папу – в прошлом…

«Так вот как это бывает…» – подумала Анна. Она словно видела все происходящее в целом, видела события в связи друг с другом. Ей были известны чужие мысли и чувства, она фиксировала их с виртуозной точностью. «Я могу это описать», – подумала Анна. Но бесстрастность мысли настолько ее шокировала, что она постаралась сразу же ее позабыть.

В больницу Анна и Макс пришли после полудня и обнаружили в маминой палате Конрада. Он сидел на кровати, а мама, напряженная и готовая расплакаться, держала его за руку. Мамины глаза были устремлены на Конрада, накрашенные губы странно смотрелись на изможденном лице.

– Ну, – сказал Конрад, – пришли твои дети. Приехали с разных концов земли, чтобы тебя увидеть. Так что я вас оставлю.

– Не уходи, – мамин голос был все еще слабым. – Это обязательно?

– Да, мэм, – подтвердил Конрад, отрывая свое массивное тело от кровати и улыбаясь асимметричной улыбкой. – Я пойду прогуляюсь. Это для меня полезно, а я редко себя балую. Вернусь через какое-то время, чтобы покормить детей обедом. А ты между тем веди себя хорошо.

– Не уходи далеко!

– Да, мэм, – согласился Конрад и вышел из комнаты.

Анна заметила, что у мамы задрожали губы.

– Он всегда обращается ко мне «мэм», – робко сказала мама, будто это все объясняло.

Они принесли маме цветы, и Анна поставила их в вазу, в которой уже стоял букет – гораздо красивее – от Конрада. А Макс занял освободившееся место на кровати.

– Мама, – сказал он с теплой улыбкой. – Я рад, что тебе лучше.

– И я, – сказала Анна из-за вазы.

Оба боялись, что мама расплачется.

Мама казалась еще довольно сонной.

– Правда? – спросила мама и добавила со свойственной ей энергичностью: – А я – нет! Я бы хотела, чтобы меня оставили в покое. Всем было бы легче.

– Какая ерунда, мама! – ответил Макс, и мамины голубые глаза наполнились слезами.

– Я переживаю только о том, что тебе пришлось прервать отпуск, – сказала она. – Я этого не хотела… Честное слово, не хотела! Но все было так ужасно… – Мама сморщила свой носик и стала искать под подушкой носовой платок. – Я пыталась! – воскликнула она. – Хотела дождаться момента, когда ты, по крайней мере, вернешься в Лондон. Но с каждым днем… Я просто не могла этого больше выносить. – Мама отыскала носовой платок и с силой высморкалась. – Лучше бы мне дали умереть! Тогда тебе пришлось бы приехать только на похороны. И возможно, уже после отпуска.

– Да, мама. Но я вряд ли получил бы от этого удовольствие.

– Правда? – Мама взглянула Максу в глаза, и ее голос потеплел настолько, что в нем можно было различить смешливые нотки. – В конце концов, что такое престарелая мать?

– Если честно, я к своей очень привязан. И Анна тоже.

– Да, – подтвердила Анна, глядя сквозь цветы.

– Ну, не знаю, не знаю…

Мама откинулась на подушку, прикрыла глаза – и из-под век по ее щекам потекли слезы.

– Я так устала, – сказала она.

Макс погладил ее по руке:

– Тебе скоро станет лучше.

Но мама, казалось, не слышит Макса:

– Он рассказал тебе, что учинил? Завел себе другую девушку.

– Но это было несерьезно, – заметила Анна.

Она присела на корточки у кровати, и мамино заплаканное лицо оказалось прямо напротив ее – именно так Анна, лежа на своей кровати в Патни, часто смотрела на маму. И знакомое чувство поднялось в ней: Анна не выносила, когда мама была несчастной. Это нужно как-то исправить!

Мама взглянула на Анну:

– Она моложе, чем я.

– Но, мама…

– Ты не знаешь, каково это! – вскричала мама. – Ты тоже молодая, и у тебя есть Ричард. – Она отвернулась к стене и заплакала. – И почему мне не дали умереть? Папе позволили уйти с миром – я об этом позаботилась. Почему мне не дали этого сделать?

Анна и Макс переглянулись.

– Мама… – начал Макс.

У Анны затекли ноги, поэтому она поднялась. Она не осмелилась их растирать (вдруг это бестактно?), отошла к окну и стояла там, сгибая и разгибая колени.

– Мама, послушай: у тебя был тяжелый период. Но я уверен: все наладится. В конце концов, вы с Конрадом столько лет вместе! – Макс старался говорить убедительно, по-адвокатски.

– Семь лет, – отозвалась мама.

– Вот именно. А эта интрижка – она для него ровным счетом ничего не значит. Он сам так сказал. Когда люди так долго находились в добрых отношениях, они способны преодолеть и более серьезные неприятности.

– У нас были добрые отношения, – согласилась мама. – Мы были прекрасной парой. Все так говорили.

– Ну вот!

– Ты знаешь, что мы заняли второе место в турнире по бриджу? А там принимали участие пары из Англии и Америки, очень опытные. И мы могли бы сыграть вничью с той парой, которая победила. Но там было глупое правило…

– Вам всегда было хорошо вместе!

– Да, – повторила мама. – В течение семи лет. – Она взглянула на Макса. – Как он мог все испортить? Как он мог?

– Такое случается.

Но мама не слушала.

– А как мы проводили отпуска! Когда у нас появилась машина, мы поехали в Италию. Он вел, я сверялась с картой. И мы нашли такое чудесное местечко у моря… Я посылала вам фотографии, помните? Мы были так счастливы! И не только я, но и он. Не меньше, чем я! Он мне так и сказал: «Никогда в жизни я не был так счастлив, как сейчас». Его жена была очень скучной, понимаете? У них ничего такого не было, они никуда не ездили. Все, что ей было нужно, – это прикупить еще мебели.

Макс согласно кивнул. Мама, погрузившаяся в воспоминания, вдруг повернулась к нему:

– Эта девчонка… с которой у него был роман. Ты знаешь, что она немка?

– Нет, – ответил Макс.

– Да, немка. Молодая немецкая секретарша. Малообразованная, плохо говорит по-английски, и даже не очень хорошенькая. Только… – Мамины глаза снова увлажнились. – Только молоденькая!

– Мама, это не стоит внимания, честное слово!

– А что тогда стоит внимания? Что-то за всем этим стоит. Нельзя взять и разрушить счастье семи лет без всякой на то причины!

Макс взял маму за руку.

– Послушай, мама: не надо искать тут особых причин. Оно просто случилось – и всё. Но для Конрада в этом не было ничего серьезного – кроме твоей реакции на случившееся. А потом он постоянно был рядом с тобой. Разве он тебе не говорил?

– Говорил, – отозвалась мама слабым голоском. – Но как я могу ему верить?

– Думаю, можешь, – заметила Анна. – Я провела с ним два дня, и, думаю, он говорит правду.

Мама коротко взглянула на Анну и снова перевела взгляд на Макса.

– Я тоже так думаю, – сказал Макс. – Вечером мы с ним встретимся. Я поговорю с ним и узнаю, что он действительно думает. Обещаю, что в точности передам тебе его слова. Но я уверен: все будет хорошо.

Мама откинулась на подушках, уже не сдерживая слез:

– Ох, Макс, как я рада, что ты здесь!

Позже, в машине, Анна глядела в окно на развалины и на строящиеся дома, пролетавшие мимо в свете уличных фонарей, и думала: чем же все это закончится? Конрад, как обычно, вел машину умело и осторожно. И ей пришло в голову: а ведь она не представляет, о чем Конрад думает. Видимо, он решил показать им город. Макс сидел рядом с Конрадом на переднем сиденье, а тот сообщал, мимо каких достопримечательностей они проезжают: Курфюрстендамм… Лейбницштрассе… Церковь кайзера Вильгельма… Потсдамская площадь…

Анна увидела солдат, нечто похожее на заграждение, а над заграждением – хорошо освещенную вывеску: «Вы покидаете зону американского сектора». Было холодно и темно. Несколько молодых людей, разбившихся на группки, хлопали в ладоши и топали ногами. Многие держали плакаты. Анна увидела, как они разом приблизились к заграждению и стали скандировать:

– Russen raus! Russen raus! Русские, вон!

Конрад, взглянув в зеркало заднего вида, перехватил взгляд Анны:

– Они за венгров. Вряд ли они чего-то добьются, но хорошо, что люди пытаются помочь.

Анна кивнула:

– В Лондоне таких тоже много.

Потсдамская площадь осталась позади.

– Русские как-то на это ответят?

– Не криками и не лозунгами. Существует множество более эффективных способов – например, ужесточение проверок на дорогах к Берлину. Это значит, что поездка из русской зоны и обратно будет занимать в два раза больше времени.

Вдалеке еще слышались выкрики протестующих. Группа марширующих американских солдат, вооруженных, в касках, мелькнула перед глазами и исчезла во тьме.

– Неужели ты не боишься жить вот так, в осаде? – спросила Анна. – А вдруг русские нападут? – Она пыталась говорить равнодушно – но у нее не вышло.

Макс хмыкнул через плечо:

– Не волнуйся, Малыш! Обещаю: до тебя они не доберутся.

– Если бы русские захотели напасть, – сказал Конрад, – им бы хватило десяти минут, чтобы захватить Берлин. Всем, кто здесь живет, это известно. Русские не делают этого, потому что понимают: это означает войну с Америкой.

– Да.

– Они не станут рисковать и начинать третью мировую войну даже ради того, чтобы добраться до тебя, – заметил Макс.

Анна рассмеялась – не совсем искренне. На заднем сиденье машины было холодно. А когда Конрад резко свернул за угол, Анна вдруг почувствовала, что ее тошнит. «Только не это!» – подумала она.

Конрад взглянул на нее в зеркало переднего вида.

– Мы едем ужинать, – сообщил он. – Это всего через три улицы. Я заказал столик в ресторане, где ты уже была. Надеюсь, ты не возражаешь: в прошлый раз тебе там понравилось.

Оказалось, это то самое место, где они отмечали их с Ричардом решение пожениться. И, как только Анна узнала этот теплый, прокуренный зал и столики с красными скатертями, отделенные друг от друга деревянными лавочками с высокими спинками, ей сразу стало лучше.

– Что будете пить? – спросила хозяйка.

(В тот раз, когда мама сообщила ей, что́ они отмечают, та принесла им шнапс за счет заведения.)

Конрад заказал виски. Хозяйка принесла заказ и спросила по-немецки:

– Воссоединение семьи?

– Можно и так сказать, – ответил Конрад.

Как бы нелепо это ни звучало, именно это они и ощущали.

Конрад сидел между ними и, как обожаемый и великодушный дядюшка, давал Максу советы по поводу вина, заботился о том, чтобы им было удобно, и то и дело наполнял их бокалы. Говорил он между тем только на общие темы: о сомнительном обещании русских покинуть Венгрию, если восставшие сложат оружие; о проблемах в Суэцком регионе, где Израиль атаковал египтян. («Надеюсь, Венди это не коснется, – заметил Макс. – Хотя Греция и недалеко…») Потом, когда они покончили с горячим, Конрад откинулся настолько, насколько ему, полному человеку, позволила узкая деревянная лавочка, и повернулся к Максу.

– Твоя сестра наверняка рассказала тебе в общих чертах, что именно произошло, – сказал он. – Но, думаю, тебе хотелось бы знать подробности.

– Да, – согласился Макс, – хотелось бы.

– Конечно. – Конрад аккуратно положил нож и вилку с разных сторон тарелки. – Не знаю, упоминала ли ваша мама об этом в письмах, но не так давно она ездила на несколько дней в Ганновер. Ее отправили в важную командировку, она гордилась этим поручением. Пока ее не было, у меня… возникла связь… с другой женщиной.

Оба – и Макс, и Анна – посмотрели на Конрада. Казалось, тут нечего комментировать.

– Эти… временные отношения не были серьезными. С ними покончено. Я рассказал об этом вашей маме: не хотел, чтобы она узнала от кого-то другого. Я думал, она достаточно зрелый человек, чтобы увидеть случившееся в правильном свете…

(«Однако!» – подумала Анна. До сих пор она сочувствовала ему, но… Неужели он мог верить, что мама воспримет это спокойно?)

– …мы все-таки давно не дети…

Анна взглянула на Конрада. На его добром, постаревшем лице возникло забавное упрямое выражение. «Как у маленького мальчика, который утверждает, что часы не работают совсем не потому, что он разобрал их», – пришло Анне на ум.

– Но, Конрад…

Конрад утратил свою обычную невозмутимость.

– Да… Она должна была понять! За этим ничего не стояло! Я сказал ей: ни-че-го! Подумайте: ваша мать – умная, энергичная женщина. Она невероятно жизнелюбива. За проведенные вместе годы она научила этому и меня. Все, что мы делали вместе – встречи с друзьями, отпуска, даже рабочие дела, – я никогда не осилил бы без нее. А та другая девушка… она молоденькая секретарша. Она нигде не была, ничего толком не умеет, живет с матерью, готовит, чинит одежду, с трудом связывает слова…

– Но тогда – почему? – спросил Макс.

– Не знаю. – Конрад нахмурился, пытаясь найти разгадку. – Думаю… – сказал он наконец, – думаю, это была небольшая передышка.

Его слова прозвучали настолько нелепо, что Анна рассмеялась. Взглянув на Макса, она увидела, что и он смеется. Их насмешили не только слова Конрада, но и то, что он подразумевал.

Мамина неуемная энергия утомляла. Ты ни на мгновение не мог забыть о ее присутствии, даже если у нее все было хорошо.

– Ну разве не прелесть? – восклицала она, и только попробуй с ней не согласиться. – Не правда ли, чудесный день?

Или «чудесное место», «чудесное блюдо» – если оно ей понравилось. Она с завидной страстью добивалась того, что казалось ей благом, – места на пляже, работы, дополнительного выходного – и сражалась за это с такой решимостью, которой большинство людей просто не могли противостоять.

– Ваша мама в этом не виновата, – сказал Конрад. – Она так устроена. – Он слегка улыбнулся. – Immer mit dem Kopf durch die Wand[15].

– Так и папа про нее говорил, – заметила Анна.

Анна как-то пыталась перевести Ричарду это выражение. Оно означало не «стоять и биться лбом о стену» – а именно «пробивать стену головой» как принцип жизни.

– В самом деле? – уточнил Конрад. – Ваша мама не рассказывала мне об этом. Но ее вынуждали к этому обстоятельства: дать вам обоим образование, не имея на это денег; найти работу, не имея должной квалификации. Полагаю, без ее способности пробивать лбом преграды вы не сумели бы пережить эмиграцию более-менее благополучно.

– Да, конечно. – И Анна, и Макс это знали, и не было нужды об этом напоминать.

Возникла небольшая пауза.

– А эта другая девушка, секретарша… – сказал наконец Макс. – Что она думает? Она тоже знает, что все кончено?

На лице Конрада опять появилось упрямое выражение, как у маленького мальчика.

– Я сказал ей. Дал ясно понять.

Тут из облака сигаретного дыма и гула немецких голосов возникла хозяйка и поставила перед ними кофе и три маленькие рюмочки:

– Немного шнапса. За воссоединение семьи!

Они поблагодарили хозяйку, а Конрад отпустил шутку о тяжком бремени семейного человека. Хозяйка рассмеялась и исчезла в клубах дыма. Конрад снова повернулся к Максу.

– А дальше? – спросил Макс. – Что будет дальше?

– Дальше? – Маленький мальчик исчез, и Конрад снова стал самим собой – некрасивым, престарелым, много повидавшим евреем. – Мы соберем осколки и сложим их заново. – Он поднял маленькую рюмочку и поднес к губам: – За воссоединение семьи!

Вечер того дня оставил в Анне праздничное ощущение. Она чувствовала счастливое смущение, потому что опьянела – не столько от шнапса, сколько от мысли, что все снова будет хорошо. Мама преодолеет свои переживания. Конрад позаботится о ней, как делал это всегда. Если бы все они вместе (в первую очередь – Анна) не спасли маму от глупой, нелепой смерти в состоянии отчаяния, это было бы непростительно!

Напряжение между Максом и Конрадом тоже спало. Они безо всякой неловкости обменивались анекдотами из юридической практики, как это между ними водилось. А когда Анна вернулась из дамской комнаты (это жизненно важное помещение почти полностью заняла крупная женщина, заправлявшая свои жесткие седые волосы под фетровую шляпу), Конрад и Макс покатывались от хохота, как и подобает старым друзьям.

Настроение у Анны стало портиться только тогда, когда Конрад повез их в гостиницу. Возможно, из-за холодной погоды или из-за невеселого вида недостроенных зданий на улицах, которые патрулировали солдаты. Но, скорее всего, поняла Анна, все дело в том, что было уже слишком поздно звонить Ричарду. Ее вдруг охватила тоска по дому, она чувствовала себя подавленной и ужаснулась, когда Конрад у входа в гостиницу неожиданно сказал:

– Я рад, что ты можешь какое-то время побыть в Берлине. Это много значит для нас.

Она не нашлась что ответить, и только когда Конрад ушел, сердито обратилась к Максу:

– Ты сказал Конраду, что я остаюсь?

Они стояли в маленькой столовой, которая служила и приемной; заспанная девочка-подросток, очевидно родственница хозяйки, собиралась выдать им ключи.

– Не знаю… Может, и я… – отозвался Макс. – Но ты же в любом случае собиралась остаться?

– Я всего лишь сказала: может быть! – Анну вдруг охватила паника. – Я не говорила ничего определенного. Я хотела сначала поговорить с Ричардом!

– Ну так ничто не мешает тебе объяснить это Конраду. Не понимаю, почему надо так реагировать.

Макса, очевидно, задели слова Анны, и они стояли у регистрационной стойки, вызывающе глядя друг на друга.

– Комнаты пять и шесть, – сказала девочка, протягивая им ключи и клочок бумажки. – И телефонограмма для дамы.

Телефонограмма была от Ричарда. Конечно! Он ей звонил и не дозвонился. В записке было только его имя, написанное с ошибкой. Ричард даже не мог оставить сообщение, потому что в гостинице никто не говорил по-английски.

– О черт! Черт-черт-черт! – вскричала Анна.

– Успокойся, ради бога, – сказал Макс. – Завтра вечером он непременно позвонит снова.

– Завтра я иду на эту дурацкую вечеринку, – продолжала кричать Анна. – Конрад все организовал! Каждый может решать, как мне тратить свое время! Нельзя ли хотя бы иногда советоваться со мной? Может, когда ты в следующий раз захочешь строить на мой счет долгосрочные планы, то сначала спросишь меня?

Макс казался пристыженным.

– Что еще за вечеринка? – спросил он.

– Это имеет значение? Какое-то сборище в британском консульстве.

– Послушай, – Макс старался говорить спокойно, – ты делаешь из мухи слона. Если хочешь, я сам все объясню Конраду. Тут не о чем переживать.

Но это, конечно, была неправда. Теперь, когда Конрад думал, что Анна остается, было гораздо сложнее сказать «нет» и разочаровать его.

Лежа в одиночестве в кровати, Анна стала думать о Лондоне – и о Ричарде. К своему ужасу, она обнаружила, что не может ясно представить себе лицо мужа. Внутри у нее все сжалось. К горлу подступила знакомая тошнота, и долгое время Анна лежала в темноте под тяжелым ватным одеялом и прислушивалась к отдаленному громыханию поездов. В какой-то момент она не выдержала: встала, вытащила из чемодана чистый носовой платок и, забравшись обратно в кровать, положила его на живот.

Среда

Макс тоже плохо спал ночью, и за завтраком они оба были в дурном настроении. Кофе пришлось ждать: в небольшой комнате для завтраков было тесно из-за прибывших накануне шести или семи постояльцев, и нерасторопная хозяйка не могла обслужить всех должным образом даже с помощью девочки-подростка.

– Когда ты собираешься уезжать? – холодно спросила Анна Макса.

Тот раздраженно взмахнул рукой:

– Не знаю. Но мне нужно как можно скорее вернуться в Грецию. Господи, там никто ни слова не знает по-английски, а Венди – ни слова по-гречески, и у нее на руках десятимесячный младенец.

Анна немного помолчала. Но постепенно ее охватило непреодолимое возмущение, и она сказала:

– Только непонятно, почему всегда я должна все расхлебывать!

– Не всегда ты. – Макс попытался привлечь внимание хозяйки, но безуспешно. – Ты прекрасно знаешь, что даже во время войны, когда я был летчиком, и потом, когда до надрыва работал в Кембридже, я всегда приезжал домой. Приезжал, когда возникали проблемы, при первой возможности, даже когда это прямо меня не касалось. Только для того, чтобы морально поддержать.

– Да, приезжал, – согласилась Анна. – Но не оставался.

– Ну да! Конечно! Как я мог оставаться? Я должен был летать на этом чертовом самолете. Должен был из кожи вон лезть, чтобы получить высший балл по праву, сделать карьеру и начать помогать семье.

– Помню-помню… – Анна вдруг устала спорить. – Но только… ты даже не представляешь, что значит жить с этим постоянно, когда нет возможности хоть что-то сделать для папы, хоть как-то облегчить мамину депрессию. Она ведь уже тогда постоянно говорила о самоубийстве.

– Но она же говорила не всерьез, так? – спросил Макс. – Все-таки есть разница…

Анна тут же представила себе маму в голубой шляпе, с мокрым от слез лицом, и как она говорит:

– Я больше не могу! Просто не могу больше!

Где-то на улице… В Патни, наверное… Почему Анна это запомнила? Тогда действительно что-то случилось, или это лишь плод ее фантазии?

– Так или иначе, – заметил Макс, – если тебе действительно надо вернуться в Лондон, поезжай – и всё. Не думаю, что несколько дней здесь что-то сильно изменят.

– Давай подождем немного, – вяло возразила Анна. – Узнаем, как будет чувствовать себя мама. Тогда и будет видно…

Максу наконец удалось поймать взгляд хозяйки, и та с недовольным видом заторопилась к их столику.

– Ладно-ладно, – заявила она. – Не война же!

Макс заказал кофе и булочку – на особом берлинском диалекте, отметила про себя Анна, который даже Хеймпи не освоила. Услышав это, немец за соседним столиком усмехнулся, улыбнулся Анне и ткнул в свою газету:

– «Правь, Британия»[16], да?

Анна взглянула на переднюю полосу и прочла заголовок: «Наступление англичан в Суэце».

– Боже мой, Макс! – воскликнула она. – Ты только взгляни! Мы вступили в войну.

– Что?!

– Пожалуйста, – откликнулся немец и передал им газету.

И правда! Британский десант оказывал поддержку израильтянам в Египте. Собственно, в заголовке было все сказано – никаких подробностей, очевидно, пока не было. Но автор другой, более объемной, статьи рассуждал о том, как развитие событий в Суэце повлияет на ситуацию в Венгрии. Тут заголовок был длиннее: «Русские готовы вывести войска из Венгрии, Румынии и Польши».

– Что это значит? – спросила Анна, пытаясь справиться с нарастающей внутри ее паникой.

На лице Макса появилось профессионально-сосредоточенное выражение, словно, бегло проглядев статью, он уже успел оценить ситуацию:

– Одно не подлежит сомнению: я должен увезти Венди домой.

– А я? Что будет здесь, в Берлине?

– Я думаю, на здешней ситуации это не скажется. По крайней мере, не в данный момент. Но лучше все-таки позвонить вечером Ричарду. У него может быть более ясное представление о том, что происходит.

– Русские?..

Макс указал на газету:

– Пока они ведут себя довольно миролюбиво. Видимо, у них полно других забот. Слушай, дождись кофе, а я пойду и постараюсь дозвониться до авиакомпании. Кто знает, сколько потребуется времени, чтобы добраться до Афин.

Анне оставалось сидеть в одиночестве за грязноватым столиком и нервно потягивать кофе.

– Можно? – попросил немец, указывая на газету.

Анна отдала ее обратно.

Вернулся Макс, энергичный и деловитый:

– Сказали позвонить перед обедом. Возможно, утром будет стыковочный рейс. Если я смогу попасть на этот рейс и свяжусь с моим судовладельцем, надеюсь, он поможет организовать транспорт в Греции.

– Макс, – спросила Анна, – может, мне попробовать дозвониться до Ричарда сейчас?

Макс сел за столик.

– Боюсь, не получится. Я проверил: все звонки в Лондон отложены на три часа.

– Понятно…

– Послушай, конечно, не надо оставаться тут в случае опасности. При малейшем намеке на осложнения ты сядешь на самолет и улетишь домой. И Конрад непременно за этим проследит. Но, если честно, я думаю, что ты здесь в полной безопасности.

Анна неуверенно кивнула.

– Однако непременно поговори вечером с Ричардом. И с Конрадом тоже. Если мы поспешим, то застанем его в больнице.

Конрад между тем оставил им записку, что у него срочная встреча и он придет навестить маму в обеденный перерыв.

Маму они нашли значительно окрепшей, но в крайне напряженном состоянии.

Медсестра как раз убирала поднос с ее завтраком (по крайней мере, мама все съела, отметила про себя Анна), и та, не дожидаясь, пока дверь за медсестрой закроется, тут же стала спрашивать:

– Ну как? Что он сказал?

– Кто что сказал? – Макс, безусловно, прекрасно знал, о чем спрашивает мама, но пытался притормозить разговор.

– Конрад. Что он вчера тебе сказал? Что он говорил обо мне? – Мамины голубые глаза неотрывно глядели на Макса, ее пальцы нервно теребили простыню. Всю палату пронизывало ее напряжение.

Макс попытался ответить как можно более спокойным тоном:

– Мама, Конрад сказал именно то, что я ожидал и что он уже говорил тебе. Его роман закончился. Он хочет, чтобы ты к нему вернулась. Он хочет забыть все, что случилось, и начать жить заново – с той точки, на которой вы остановились.

– О! – Мама немного расслабилась. – Но почему тогда он не пришел сегодня утром?

– Он предупреждал тебя об этом. У него назначена встреча. Возможно, это связано с делами в Суэце.

– В Суэце? Ах, вот что!.. – Медсестра, должно быть, рассказала ей новости, решила Анна. – Но какое отношение это имеет к Конраду?

Макс уже с трудом сдерживал раздражение:

– К Конраду это, может, и не имеет отношения, но ко мне имеет. Я должен как можно скорее вернуться в Грецию и увезти Венди с малышкой домой. Возможно, завтра. Поэтому лучше не тратить сегодняшний день на сожаления по поводу Конрада, по поводу каждого его слова и жеста. Лучше поговорить серьезно.

– Венди с малышкой? Но почему везти их домой должен ты? Разве они не могут сами улететь на самолете?

«Сейчас разразится скандал», – подумала Анна.

– Ради бога, мама! Они находятся на маленьком острове. Венди ни слова не говорит по-гречески. Она ничего не сможет сделать.

– Не сможет? – К маминому гневу примешивалось нечто вроде торжества. – А я вот смогла! Вы с Анной были совсем детьми, а я вывезла вас из Германии безо всякой помощи. И в течение двух недель, когда папа уже уехал, я сумела сохранить предстоящий отъезд в тайне. И вам велела. Тебе тогда было двенадцать лет, а Анне девять. Я упаковала все вещи, закрыла наш дом и вывела вас оттуда за двадцать четыре часа до того, как нацисты пришли отбирать у нас паспорта.

– Мама, я знаю! Ты вела себя просто героически! Но Венди совсем другая.

– Другая? Мне бы тоже хотелось быть другой. Мне нравится быть другой и чтобы меня опекали. А вместо этого мне приходится все время кого-то опекать.

– Мама… – Но все было бесполезно.

– Когда мы жили в Париже, я готовила и убирала. Когда папа больше не мог зарабатывать деньги, я нашла работу и всех нас содержала. Я устроила тебя в престижную английскую школу…

– Не совсем так, мама. Все-таки я тоже что-то для этого сделал.

– Ты знаешь, что я имею в виду. А потом, когда нам стало нечем платить за школу, я пошла к директору…

– И мне дали стипендию. Я знаю, мама. Но нам тоже было нелегко. Папе было совсем не до шуток. И даже у нас с Анной были сложности.

Мамины пальцы сжали простыню.

– Но вы тогда были юными! – закричала она. – Так что это не в счет! У вас вся жизнь была впереди. А я… Все эти годы… Они могли стать лучшими годами моей жизни! А я маялась в тоскливых гостиницах и думала лишь о том, где достать деньги. Я считала каждую копейку, из последних сил заботилась о папе и о вас с Анной – и старела! И вот, когда я наконец нашла кого-то, кто может позаботиться обо мне, с кем я могу компенсировать то, что упустила в жизни, этот кто-то уходит! Уходит и заводит интрижку с ничтожной, глупой молоденькой немецкой машинисткой!.. – Мамин голос сорвался, и она опять заплакала.

Анна раздумывала, сказать что-нибудь или нет, и решила: не стоит. Все равно ее никто не услышит.

– Все не совсем так, мама. Не так просто. – Макс произнес это так, словно готовился высказать в течение долгих лет. – Ты склонна все упрощать.

– Но я действительно все это совершила. Я всем вас обеспечила! Когда мы приехали в Англию и у нас еще были деньги… Это я предложила отправить тебя в ту школу, и оказалась права: ты никогда не достиг бы успеха, если бы не попал туда.

– Да, мне было бы гораздо сложнее.

– И твой директор говорил мне… Я очень хорошо это помню: «У него отличная голова, он трудолюбивый и не лишен обаяния. Нет ничего, с чем он не мог бы справиться. Он станет премьер-министром, если захочет».

– Он не мог такого сказать. – Макс едва удержался, чтобы не усмехнуться. – Я имею в виду, что старик Четуин… Это не в его стиле.

– Но он так говорил! Говорил! И сказал, что я очень хорошая мать. А когда у меня еще была хорошая работа у леди Паркер, она спросила меня, какой подарок я хочу к Рождеству. И я ответила: мне бы хотелось радио, для сына. Она спросила: «Может, вы хотите что-нибудь для себя – платье или пальто?» А я ответила: «Сын так мечтает о радио! Если я смогу подарить ему радио, это будет лучше всего». И тогда она сказала…

– Я знаю, мама, знаю…

– А во время войны, когда тебя интернировали, папа готов был опустить руки. Но я заставила его написать письмо в газету. Это благодаря мне тебя выпустили из лагеря. Если б не я, ты просидел бы там намного дольше. И это я нашла курсы секретарей для Анны. И потом, когда ты служил в авиации и у тебя возникли неприятности с той девушкой, я вмешалась: отправилась к ней…

– Знаю, мама: все это так…

Мама покраснела и стала похожа на маленького заплаканного ребенка.

– Я была хорошей матерью! – вскричала она. – Я знаю! Каждый скажет, что я была хорошей матерью!

– Конечно, ты была хорошей матерью, – сказал Макс.

Тут все внезапно умолкли.

– Но тогда почему, – спросила мама, – почему сейчас все так ужасно?

– Не знаю, – отозвался Макс. – Возможно, потому что мы уже выросли.

Мама и Макс смотрели друг на друга одинаковыми голубыми глазами, и Анне пришло в голову, что и в Патни, и в Блумсбери, и даже в Париже она не раз наблюдала подобные сцены. Спорили каждый раз о разном, но всегда, несмотря на крики и гнев, от таких споров возникало ощущение невероятной близости между мамой и Максом, и внутри этих отношений не было места ни для кого другого. Тогда, как и сейчас, она сидела где-нибудь с краю, наблюдала за выражением маминого лица и слушала, как мама бросает свои обвинения, а Макс ей отвечает. Правда, в те дни был папа, и благодаря ему Анна вовсе не ощущала себя ненужной.

– Да, все было именно так, как ты говоришь. И в то же время – иначе, – сказал Макс.

– Как это? – закричала мама. – Как иначе? Как это может быть?

Макс нахмурился, подыскивая подходящие слова:

– Да, это правда: добиться успеха без твоей помощи мне было бы гораздо сложнее.

– Намного сложнее! – настаивала мама.

Но Макс не слушал ее:

– Но в то же время ты все это делала не только ради меня. Возможно, тебе было так тяжело, что ты и сама нуждалась в моих достижениях.

Мама нервно барабанила по простыне:

– И что в этом такого? Ради бога, да вспомни, как мы жили! Для папы, для его успешности я в те дни ничего не могла сделать – даже самую малость!

– Нет, ты не понимаешь. Мне кажется, ты так нуждалась в моих достижениях, что даже мои самые незначительные успехи воспринимала как победу. Я помню, как ты о них рассказывала. Ты, например, говорила: «У него есть друзья, которые живут в собственном поместье». Но это было неправдой! Был только один мальчик, который жил в Эшере[17], и мы дружили. Только жил этот мальчик не в поместье, а в двухквартирном доме. А в тот единственный раз в школе, когда я отправился «к благородным», у меня там порвался чемоданчик, когда дворецкий собрался распаковать мои вещи. И тогда отцу семейства, сэру что-то там, пришлось отдать мне один из нелюбимых чемоданов своего сына. Мне было ужасно неловко. Но ты рассказывала об этом так: «…лорд проникся к Максу необыкновенной симпатией и настоял на том, чтобы подарить ему один из собственных саквояжей».

Мама выглядела озадаченной и расстроенной:

– Какое это имеет значение? Это какие-то мелочи! И ты наверняка понравился лорду! Ты всегда всем нравишься.

Макс нетерпеливо вздохнул:

– Это еще не все. Ты могла сказать: «Он, безусловно, получит стипендию! Конечно же, он будет первым!» Я получал стипендию, да, но ведь не было никаких гарантий. Мне приходилось тяжело, и я не был уверен, что справлюсь.

– Хорошо. Допустим, это так. – В уголках маминых губ появились упрямые складки. – Но мне все равно непонятно, какое это имеет значение?

– А вот какое. Из-за этого мне сложно представить, какой на самом деле была тогда моя жизнь. Да и по отношению к себе ты поступаешь точно так же. Перетолковываешь происходящее, если оно по каким-то причинам тебя не устраивает. Для тебя существует только белое и черное. Никаких сомнений. Ошибки невозможны! Неудачи недопустимы!

– Ерунда, – не согласилась мама. – Ничего подобного. – Она начала уставать и повысила голос. – Ты не знаешь, как я здесь живу! Меня все любят, все хотят со мной общаться и даже обращаются за советом. И никто не считает, что для меня существует только белое и черное. У меня репутация женщины, способной найти выход из сложной ситуации, которая знает толк в любовных коллизиях и других подобного рода вещах… Ты ничего обо мне не знаешь! – Она вдруг разрыдалась.

«Рано или поздно этим должно было закончиться», – подумала Анна и с облегчением увидела, что в палату входит медсестра с тарелкой супа.

– Поправляйтесь скорее, – сказала она, когда все на нее посмотрели.

Мама шмыгнула носом и высморкалась. А медсестра прошла через палату, поставила суп на прикроватную тумбочку и удалилась.

– Я в любом случае права, – заявила мама, как только медсестра вышла. – Все обстояло именно так, как я говорю. Ты познакомился с лордами и другими благородными людьми, и ты делаешь блестящую карьеру.

– Да, мама… – устало ответил Макс и погладил маму по руке. – Мне скоро нужно идти. Я еще должен как-то достать билет.

Мама ухватила Макса за руку:

– Ох, Макс!

– По́лно, по́лно, мама. Ты очень хорошая мать. И все будет хорошо.

Они посмотрели друг на друга одинаковыми голубыми глазами и осторожно улыбнулись.

Анна тоже улыбнулась, за компанию. Она не совсем понимала, уходить ли ей с Максом или остаться и дождаться Конрада. «И как теперь с ней разговаривать?» – размышляла она. После эмоциональной беседы с Максом, что бы ни сказала Анна, все будет неинтересно… С другой стороны, если она останется, то сможет поговорить с Конрадом о своем возвращении домой.

Мама все держала Макса за руку.

– Как там, в Греции? – спросила она.

– Просто замечательно! – Макс стал рассказывать о деле, которое он ведет, и о приморском доме судовладельца: – …прямо на берегу этого крошечного острова. В доме есть повар и какое-то невероятное количество прислуги. Ему принадлежит весь остров. У него там оливковая роща и виноградник – совершенно восхитительные. Там можно гулять. Правда, Венди немного беспокоится, что местная пища слишком жирная для ребенка. Но это единственная проблема.

– Вы купаетесь?

– Три раза в день. Море такое чистое и теплое…

Тут мамины глаза неожиданно наполнились слезами.

– Ох, Макс! – воскликнула она. – Мне так жаль! Я совсем не хотела портить тебе отпуск. И вынуждать тащиться в Берлин!

Анна вдруг по-детски рассердилась:

– А как же я? Ты хотела, чтобы я тащилась в Берлин из Лондона?

Она так долго молчала, что все вздрогнули, включая ее саму.

– Ты? – Мама выглядела расстроенной и в то же время озадаченной. – Мне казалось, что для тебя это будет удовольствие.

– Удовольствие?.. – Анна не находила слов.

– Ну ты же ничем особенным не занимаешься! И я знала, что летом ты никуда не ездила.

В маминых словах сквозила вопросительная интонация, и Анна, вопреки своему желанию, начала рассказывать: «У меня новая работа. А Ричард работает над сценарием сериала…» Это прозвучало так жалко, что Анну охватила ярость. «И это после всего, что я сделала! – думала она. – После того как я сидела у ее кровати и всеми силами вытаскивала ее из комы!» Но даже сейчас, когда Анна была занята этими мыслями, другая часть ее существа с хладнокровной точностью фиксировала мамины слова и беседу в целом. «Если бы я решила это описать, можно было бы сделать отличный диалог», – виновато думала она.

В результате Анна все-таки ушла из палаты вместе с Максом и осталась дожидаться Конрада в приемном покое. В окно ей было видно, как Конрад припарковал машину, поколебался, брать или не брать трость, и все же направился к больничному входу без нее. Его грузное тело ловко протиснулось сквозь задвигающиеся двери, и, увидев Анну, он улыбнулся:

– Привет! Как мама?

– Не знаю. Мы повздорили.

– Ну, если она в состоянии с кем-то повздорить, значит, ей точно лучше. – Конрад взглянул на Анну: – Серьезно повздорили?

– Надеюсь, нет. Спорили в основном они с Максом, и не думаю, что маму это так уж расстроило. Я вмешалась только в конце.

– Понятно. Поэтому ты ждешь меня здесь?

– Нет. – Анна решила сразу взять быка за рога. – Из-за Суэцкого кризиса. Макс беспокоится за Венди и малышку. Он хочет как можно скорее улететь в Афины. И я подумала…

– О чем?

– Простите… – их потеснила женщина с загипсованной рукой, давая Анне возможность подыскать правильные слова.

– Как ты считаешь, может ли в Берлине что-то случиться? Я имею в виду, может ли ситуация в Суэце спровоцировать русских? – спросила Анна и быстро добавила, не дожидаясь ответа Конрада: – Вчера вечером мне звонил Ричард. Но я пропустила звонок. Наверное, он беспокоится.

– Да, – согласился Конрад. – Наверное, беспокоится.

– Конечно, я не предполагаю все бросить и умчаться. Только… Днем в Лондон невозможно дозвониться. Как ты думаешь, смогу я позвонить Ричарду сегодня во время вечеринки? Только чтобы узнать его мнение?

– Конечно, – ответил Конрад. – Это несложно.

– О! Хорошо!

Повисла пауза.

– Не думаю, что Суэцкий кризис в данный момент как-то скажется на положении дел в Берлине, – сказал наконец Конрад. – Но у тебя могут быть другие соображения.

– Это из-за Ричарда. Не хочу, чтобы он волновался.

Конрад устало кивнул:

– Пойду-ка я к твоей маме. Вечером ты позвонишь Ричарду, а потом поговорим.

Анну мучило чувство вины, когда она ехала на автобусе к Курфюрстендамм обедать с Максом.

«Но я не сказала, что уезжаю, – убеждала она себя. – Я просто спросила совета…»

Тем не менее усталое лицо Конрада стояло у нее перед глазами. В ожидании Макса Анна остановилась у витрины недавно построенного магазина: там лежали ткани в красочную клетку. «Настоящие шотландские ткани!» – гласила вывеска на немецком, и у каждого вида было название – «виндзор», «итон», «дувр». Один вид ткани даже назывался «шеффилд». «Ричарду бы понравилось», – подумала Анна. Но вместо приятного удивления она почувствовала тревогу за Конрада. «Посмотрим, – сказала она себе. – Посмотрим, как пройдет вечер».

Появился Макс – как обычно, уверенный и энергичный – и решительно повел ее в ближайшее кафе.

– Я купил билет на самолет, – сообщил он еще до того, как они уселись за столик. – Надо будет пересесть на рейс из Парижа в Афины. Мне удалось воспользоваться их телефоном, и я связался с моим судовладельцем. Он пришлет кого-нибудь встретить меня в аэропорту.

– Рада за тебя, – отозвалась Анна.

– Да, – кивнул Макс, словно размышляя. – Он тоже считает, что надо срочно увозить оттуда Венди и малышку.

Анна кивнула в ответ:

– И когда ты уезжаешь?

– В час ночи.

– Как – прямо сегодня?

– Да. И, по правде говоря, особой разницы нет. Утром я в любом случае не смог бы увидеться с мамой – даже если бы остался до полудня: не хватит времени. Думаю, я навещу ее чуть позже сегодня и посижу с ней подольше – сколько позволят, пока она не уснет. А потом… Ну да! Я могу пойти на вечеринку и поехать в аэропорт прямо оттуда.

– Да, понимаю… – Как это часто бывало, Анна отставала от Макса: она все еще обдумывала ситуацию, а Макс давно решил, что делать. – Ты говорил с Конрадом?

– Еще нет. Но он знает от мамы, что я, возможно, уеду. А у тебя была возможность с ним переговорить?

– Очень коротко. – Анна не хотела вдаваться в детали. – Он обещал, что мы поговорим вечером.

– Отлично. Ты собираешься звонить Ричарду?

– Да.

Макс улыбнулся уверенной, теплой, заразительной улыбкой:

– Что ж! Тогда я пойду собирать вещи.

Последний вечер Макса и мамы прошел в полном согласии. Мама выглядела порозовевшей, умиротворенной. Обеденный визит Конрада ее успокоил: тот просидел у нее почти два часа, они многое обсудили, и после этого мама заснула. Когда пришли Анна с Максом, она как раз проснулась: лежала, утопая в подушках, и смотрела на них из-под пухлого белого одеяла, как младенец из колыбельки.

– Привет, – сказала она улыбаясь.

Мамина улыбка была такая же теплая, как у Макса, только менее уверенная. «Взрослый человек просто не должен выглядеть столь уязвимым», – подумала Анна.

Мама расстроилась из-за новости об отъезде Макса совсем не так сильно, как они ожидали, зато была в восторге от драматичности происходящего.

– Значит, ты сначала пойдешь на вечеринку? – спросила она восхищенно.

А когда появилась медсестра, чтобы забрать грязные полотенца, мама настояла на том, чтобы представить ей Макса, и сообщила:

– Сегодня вечером он улетает в Афины!

– А как Конрад? – спросил Макс, когда медсестра ушла.

– О… – Мамина улыбка стала еще мягче. – Я правда думаю, что все будет хорошо. Мы проговорили целую вечность! Он снова мне все объяснил – о той девчонке. Для него это действительно было несерьезно: просто я была далеко, а он по мне скучал. Если честно, я думаю, это в большей степени устроила она сама. Есть в ней какая-то хищность!

– Я рад, что все уладилось.

– Да… Хотя, конечно, время покажет, что к чему. – Но мамины глаза блестели. – Конрад хочет, чтобы мы вместе поехали в отпуск. Как только мне станет лучше… Доктор считает, что я пробуду здесь еще несколько дней. А потом для полного восстановления мне нужно будет недельку провести в реабилитационном центре… – Мама состроила гримаску: – Бог знает сколько это будет стоить! Но потом… Мы подумали, что Италия в это время года – не вариант. Возможно, лучше поехать куда-нибудь в Альпы.

– Прекрасная идея.

– Да. Думаю, мне это нужно. – На мгновение мамины губы дрогнули. – Всё это стало для меня потрясением.

– Конечно.

– Доктор считает, что мне повезло. Он сказал, я была при смерти. – Мама передернула плечами. – Я все еще думаю: может, лучше было умереть…

– Ерунда, мама! – возразил Макс.

Мама неожиданно взбодрилась:

– Думаю, кто-нибудь менее сильный, чем я, наверняка бы умер.

Затем беседа перешла в русло воспоминаний.

– Ты помнишь?.. – спрашивала мама.

Как в Париже она купила мятую клубнику почти за бесценок и, отрезав битые бочка, сделала вкуснейший воскресный пудинг. Как бомба разрушила гостиницу в Блумсбери, где они жили. И последние несколько лет в Патни.

– У тебя была шляпа с голубой вуалью, – напомнила Анна.

– Да. Я купила ее в C&A, а все думали, что она из магазина на Бонд-стрит[18].

– Та женщина, хозяйка гостиницы… Когда я приезжал, она ставила для меня раскладушку и никогда не брала за это денег, – заметил Макс. – Добрая душа была.

– В конце концов она вышла замуж за одного из постояльцев – Пола. Помнишь человека с носом как у птицы? Мы еще звали его Дятлом?

– Это было довольно забавно, – вставила Анна, но мама не согласилась.

– Это было ужасно! – сказала она. – Самое ужасное время в моей жизни!

Медсестра принесла ужин, и мама съела его в присутствии Макса и Анны, то и дело предлагая им то одно, то другое.

– Не хотите маленький кусочек мяса? – говорила она. – Или хотя бы морковку?

Оба уверяли маму, что у них будет возможность поесть на вечеринке, и мама, казалось, жалела, что не может туда пойти:

– Там будет много интересных людей. И почти все – из британского консульства.

Но когда наступило время прощаться, все мамино вновь обретенное самообладание улетучилось. Она прижалась к Максу, и по ее щекам побежали слезы.

– Я подожду в вестибюле, у выхода, – сказала Анна.

Она поцеловала маму.

– Увидимся утром, – попрощалась она как можно более жизнерадостным тоном.

Мама взглянула на нее сквозь слезы.

– Да-да, – пробормотала она рассеянно, – ты ведь еще побудешь здесь, Анна, правда? – и снова повернулась к Максу.

Последнее, что услышала Анна, покидая палату, были горестные слова мамы:

– Ох, Макс… Не знаю, как мне жить дальше…

За пределами палаты, в коридорах, свет уже притушили, и Анне не встретилось ни единой души. Хотя еще не было и девяти, казалось, что наступила ночь. В вестибюле горела единственная лампа – на столе, за которым сидел вахтер и записывал в книгу какие-то цифры. Он даже не взглянул на Анну, когда та вошла. Отопление, как и свет, видимо, тоже выключили, решила Анна: ей стало холодно.

Она нашла стул, сидела, прислушиваясь, как ручка вахтера царапает бумагу, и размышляла о маме: вот она плачет, вот говорит: «Я не могу больше жить», вот мама в голубой шляпе…

Снаружи, шурша гравием, проехала машина. В вестибюле по стене запрыгали тени стульев, а в стеклянной витрине киоска, где днем продавали цветы и шоколад, на мгновение сверкнула блестящая птичка на конфетной коробке…

И тут Анна вдруг вспомнила! Вспомнила, когда мама плакала в голубой шляпе с вуалью. Не отдельные детали, а все разом, как будто это произошло вчера. И как она могла такое забыть?

Это произошло – если и впрямь произошло – на первом году учебы Анны в школе искусств. Война закончилась, и все считали, что дела должны пойти на лад. Но для мамы с папой все оказалось иначе. Папино здоровье ухудшилось. А так как с фронта вернулось много молодых людей, мама не могла теперь получить даже должность третьеразрядной секретарши, благодаря которой семье удавалось держаться на плаву.

Анна по-прежнему жила в одной комнате с мамой и невероятно ей сочувствовала. Но в то время она впервые за свою сознательную жизнь занималась тем, чем ей хочется. На это Анне было отпущено три года, и она исполнилась решимости преодолеть все препятствия. Она все еще вела долгие разговоры с папой о сути художественного и писательского творчества. Но когда мама начинала жаловаться на нехватку денег и безнадежное будущее, Анна словно отключалась. Для вида она согласно кивала, но мысли ее были заняты работой и друзьями. Мама, конечно же, всегда это понимала и обвиняла ее в холодности и равнодушии.

А потом однажды – видимо, в субботу, потому что Анна, как обычно, ходила по магазинам на Патни-Хай-стрит, – случилось нечто неожиданное.

Она садилась на автобус, идущий в сторону дома, и, оказавшись на подножке, услышала, как ее зовет по имени невнятный голос. Анна устала и нервничала: накануне вечером она допоздна притворялась, что слушала маму. И в первый момент мамин голос ее действительно испугал. Потом она разглядела мамино лицо – бледное и напряженное. Мама стояла на тротуаре и смотрела на Анну, на отъезжающий автобус. Анна спрыгнула с подножки у светофора и бросилась к маме:

– Что случилось?

Даже сейчас она ясно видела, как мама стоит на улице, перед универмагом «Вулвортс», и кричит:

– Не хочу больше жить! Не могу!

Анна чувствовала и гнев, и беспомощность, но она не успела ничего сказать, так как мама выкрикнула:

– Они не действуют! Я пыталась! Но они не действуют!

– Что не действует? – спросила Анна.

– Профессорские таблетки, – ответила мама. Затем посмотрела Анне прямо в глаза и сказала: – Я приняла их.

Сначала, вспоминала Анна, она не поняла, что мама имеет в виду, – просто стояла, уставившись на маму в ее голубой шляпе на фоне витрины «Вулвортс» с пасхальными цыплятами. А потом до Анны вдруг дошло! Папин друг, профессор, в 1940 году дал папе таблетки на случай, если их с мамой арестуют нацисты. Таблетки с ядом.

– Когда ты их приняла? – закричала Анна, в ужасе глядя на маму.

– Прошлой ночью, когда ты спала. Сначала одну, но ничего не случилось. Потом другую. И снова ничего. Я подумала: может, они замедленного действия – и надо подождать. Но ничего, ничего не произошло!

Мама заплакала, а потом, увидев испуганное лицо Анны, сказала:

– Я приняла их в ванной, чтобы ты не обнаружила меня мертвой в кровати.

Анна тогда почему-то почувствовала себя очень старой (возможно, в тот момент все и началось! – подумалось ей) и рассердилась, что мама вынуждает ее на подобные переживания. А еще она страшно жалела маму, жалость просто переполняла ее. Анна отчетливо ощущала тротуар под ногами, как ее то и дело толкают покупатели, выходящие из «Вулвортс»… А вот – плачущая мама на фоне пасхальных цыплят.

– Ну да, это ведь все меняет – если б я нашла тебя в ванной, – наконец выдавила Анна.

Мама шмыгнула носом:

– Я надеялась, что меня обнаружит горничная.

– Побойся бога! – закричала Анна. – Я, горничная, папа – какая разница?

И мама ответила жалобным голоском:

– Ну да… Я понимала, что это тебя расстроит…

Мама, с ее курносым носиком, в голубой шляпе с вуалью, произносившая эти слова, выглядела настолько нелепо, что Анна неожиданно рассмеялась.

– Что тут смешного? – спросила мама.

Но потом тоже засмеялась. Тут они обе почувствовали, что стоят на ледяном ветру, продувающем улицу насквозь, и зашли в «Вулвортс» погреться.

Что было дальше, Анна точно не помнила. Они обошли весь «Вулвортс» (кажется, мама купила штопальные нитки), обсуждая этот невероятный факт: профессорские таблетки оказались абсолютно безвредными! «Я всегда считала его шарлатаном!» – заявила мама. Она гадала, что сделал бы профессор, если б нацисты и правда вторглись в Англию: заменил бы таблетки на другие? Хотя возможно, таблетки были настоящие, но срок годности истек и они утратили свое действие. Судя по тому, что мама вынесла из уроков химии в школе, это было вполне вероятно.

В конце концов они сели пить чай в «Лайонс». Мама сидела напротив Анны – бодрая и благодушная. Казалось, что ничего не произошло…

«Так было это или не было?» – гадала Анна в больничной полутьме, а вдали таял звук проехавшей машины; где-то хлопнула дверь, и все так же скрипел перьевой ручкой вахтер.

В те дни они много беседовали о суициде. Для мамы даже разговоры на эту тему играли спасительную роль. «Может, она и не принимала таблетки, – думала Анна. – А может, давно знала, что они не подействуют. Если бы мама действительно пыталась покончить с собой, я бы точно не забыла об этом». Анна не могла припомнить, чтобы обсуждала случившееся с Максом или папой. Но, возможно, она просто гнала эти мысли, потому что хотела жить своей жизнью.

Она еще находилась в раздумьях, как вдруг подскочила от неожиданного прикосновения. Это был Конрад, успокаивающе большой и терпеливый.

– Твой брат сейчас придет, – сказал он. – Давайте поедем на этот дурацкий вечер, и ты сможешь позвонить оттуда Ричарду.

Кен Хэтэуэй жил в старомодной квартире, заставленной тяжелой немецкой мебелью. Невероятно довольный появлением Конрада, Макса и Анны, он приветствовал их радостной кроличьей улыбкой.

– Как приятно видеть новые лица! – воскликнул он. – В таком небольшом сообществе прежние знакомые уже примелькались. Ты согласен со мной, Конрад?

В огромной серебряной чаше, наполненной бледной жидкостью, плавали кусочки фруктов, и молодой немец-блондин разливал напиток по стаканам.

– Холодный немецкий пунш, – с гордостью сообщил Кен, – Гюнтер сам приготовил. Только богу известно, что он туда кладет!

«Судя по веселым голосам, гостей довольно много», – решила Анна.

Кен уже было повлек их всех за собой, чтобы представить, но Конрад придержал его за руку:

– До того как мы присоединимся к гостям, могла бы Анна позвонить мужу в Лондон, как ты считаешь?

– Совсем короткий звонок! – добавила Анна.

Кен великодушно взмахнул рукой:

– Пожалуйста, дорогая! Телефон в спальне. Но вам очень повезет, если вы дозвонитесь. Весь день звонки откладывали – видимо, из-за неприятностей в Суэцком бассейне.

Анна отыскала спальню, заваленную верхней одеждой, и уселась на краешке кровати между пальто. Оператор долго не отвечал, а когда она попросила соединить ее с Лондоном, неодобрительно фыркнул:

– Ждать не менее двух часов.

Анна с трудом уговорила его принять заказ на звонок.

Когда она вернулась из спальни, Конрад и Макс уже освоились среди гостей. Конрад беседовал с лысым человеком в темном костюме, а Макс заполучил себе в компанию блондинку среднего возраста. Та взирала на Макса с хорошо знакомым Анне восторженным ошеломлением, будто неожиданно обнаружила на дне своей сумочки большой золотой слиток. К Анне устремились Кен, держа в руке стакан, и серьезного вида господин, оказавшийся какими-то академиком.

– Предмет моих интересов – история Средне-вековья, – кричал академик, стараясь перекрыть звучавшие вперемешку английские и немецкие голоса, – хотя здесь я работаю над…

Но Анна так и не узнала, над чем он работает: седовласая женщина рядом с ней воскликнула:

– Суэц! Венгрия! Какой шум они подняли вокруг этого! Здесь, в Берлине, нас не удивишь разного рода кризисами. Вы были здесь во время «Воздушного моста»[19]?

Спутник седовласой женщины, маленький человечек, по виду типичный клерк, витал мыслями где-то в облаках, и она с презрением от него отвернулась. Но толстый немец со стаканом в руке выразил ей улыбкой свое полное согласие.

– Берлин с этим справится! – закричал он, с трудом подбирая английские слова, – Как справился с бомбами Лондон, nicht wahr?[20]

Анна не нашлась что ответить, смотрела рассеянно и думала о Ричарде, а голоса между тем зазвучали с новой силой.

– …спусковой крючок третьей мировой войны! – кричал невидимый стратег.

Но размеренная речь академика заглушала все остальные звуки:

– …старая империя и новая империя… Каждая борется за свои завоеванные территории…

– Еще пунша? – предлагал Гюнтер, наполняя стаканы.

Кто-то захлопнул дверь в спальню, и Анна забеспокоилась, будет ли теперь слышен телефонный звонок. Краешком глаза она увидела, что Кен увел Макса от блондинки, следившей за ним полными печали глазами, и представил высокому человеку с трубкой.

– Они могут захватить Берлин за десять минут, – заявила седовласая женщина.

А кто-то ответил:

– Но Соединенные Штаты Америки…

Подоспевший в этот момент Кен отвел Анну в другую часть комнаты. Тут разные люди стали расспрашивать ее про маму и ее пневмонию и желать ей скорейшего выздоровления. Конрад, очевидно, постарался представить мамину болезнь в правильном свете.

– Мы так скучаем по ней, – сказал американский полковник. – В таком маленьком тесном кругу, как наш…

А женщина с челкой добавила:

– Она одна из лучших наших переводчиков!

– Ее присутствие всегда так ощутимо, – вставила веснушчатая девушка с конским хвостом.

– Еще пунша? – Кен наполнил стаканы.

Внезапный взрыв хохота в компании неподалеку, последовавший за ним звон… Анна даже подумала, что это звонит телефон, но это было всего лишь чоканье бокалов.

– Простите, – сказала она, протиснулась сквозь толпу, отправилась к спальне и вернулась, оставив дверь открытой. На обратном пути Анна прошла мимо Макса, к которому вновь пристроились блондинка и еще несколько гостей. Один из них восхищенно спрашивал:

– Правда? В Афины? Сегодня ночью?

Конрад, увидев ее, помахал рукой. Анна задумалась, не пробраться ли к нему, и тут вдруг услышала, что к ней обратились по-немецки: рядом стоял Гюнтер.

– Я хотел сказать вам, что читал работы вашего отца, – сообщил он.

– Правда? («Что ему от меня надо?») – изумилась Анна.

– Да. – Гюнтер взирал на нее страстным взглядом поверх полупустого кувшина с пуншем. – Я думаю, его работы… – он подыскивал нужное слово, – страшно актуальны! – заявил он наконец с восторгом.

– Вы так думаете?

Юное лицо Гюнтера прямо-таки светилось под шапкой светлых волос. «Ему, должно быть, не больше восемнадцати», – решила Анна.

– Я рада, что вам понравилось.

Гюнтер поставил кувшин на стол, чтобы лучше сосредоточиться.

– Я думаю, все должны их прочитать, – сказал он.

Анна была тронута:

– Вам нравятся его стихи?

– Стихи? О да! И стихи тоже. Но его политические заметки того времени… Их я считаю действительно потрясающими.

– К этому его вынудили обстоятельства, – сказала Анна. – По-настоящему он любил театр и путешествия…

Но Гюнтер ее не услышал. В порыве чувств он придвинулся слишком близко, и Анна обнаружила, что зажата между ним и столом с кувшином.

– Случилась ужасная ошибка! – кричал Гюнтер. – Ее допустили наши родители, к стыду всех немцев! Исправить ошибку – дело нашего поколения!

Анна оглянулась в поисках пути к спасению, но его не было.

– Как? – спросила она, думая про себя: «Если сейчас зазвонит телефон, мне придется нырять под стол».

– Очень просто, – ответил Гюнтер. – Нам нужны публичные дискуссии. Я и мои товарищи – мы обо всем дискутируем.

– Дискутируете?

Гюнтер кивнул, улыбаясь:

– Каждый вторник. Вчера у нас была дискуссия о нацистской этике. На следующей неделе мы будем дискутировать на тему преследования евреев.

– Надо же! Каждый вторник! – отозвалась Анна.

Гюнтер просиял:

– Не хотите ли к нам прийти?

В этот момент, к своему облегчению, прямо за спиной Гюнтера Анна увидела Хильди Голдблатт. Хильди оглядывала комнату, Анна поймала ее взгляд и помахала. Хильди помахала в ответ и направилась прямо к Анне.

– Простите, – сказала Анна, и Гюнтер неохотно отступил.

– Дорогая моя! – воскликнула Хильди, коротко кивнув Гюнтеру. – Ну не ужас ли? Я видела в соседней комнате стол с едой. Пойдем туда и спокойно потолкуем.

Анна отправилась за Хильди, оставляя все двери позади себя открытыми настежь, чтобы не пропустить звонок. Они уселись у почти опустошенного стола.

– Ну, – сказала Хильди, положив сосиску на кусок хлеба, – твоей маме значительно лучше. Я же говорила: все будет хорошо. Но твой муж, наверное, очень волнуется: к венгерским событиям теперь добавился кризис в Суэцком канале. Когда ты собираешься домой?

Анна взглянула на Хильди, на ее умное, выразительное лицо в обрамлении непослушных кудряшек и подумала: как она догадалась?

– Не знаю, – осторожно ответила Анна. – Я жду от него звонка.

Жующая Хильди кивнула.

– Мне хочется домой. Только вот сегодня ночью улетает Макс. И я не уверена…

– …сможет ли мама обойтись без вас обоих?

– Да.

– Понятно. – Хильди в два счета расправилась с сосиской. – Я зашла ненадолго. Мой Эрвин плохо себя чувствует: у него что-то с желудком. В любом случае лучше не давать советов. Хотя иногда… – Она колебалась. – Это только мое мнение. Но, думаю, Конрад… Он сделает все, что нужно. Думаю, ему можно доверять. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Да, – ответила Анна.

– Он добрый человек. И в любом случае, – сказала Хильди, – тебе сейчас нужно домой, к мужу. Конечно, нас пугали уже не раз, и в последнюю минуту политики давали задний ход. Но в такие времена близким людям лучше быть вместе. – Она с усилием поднялась с кресла. – Мне правда нужно идти. Бедный мой Эрвин! У него была рвота, что для него совершенно нехарактерно.

Когда они перешли в другую комнату, оказалось, что вечер близится к завершению. Часть гостей разошлась. Почти все оставшиеся сидели, кто-то – прямо на полу, и негромко беседовали.

– Всегда одни и те же лица, – заметила Хильди. – И как они находят темы для разговора?

К ним быстрым шагом подошел Конрад:

– Собираешься уходить, Хильди? Нам тоже пора – нужно подбросить Макса в аэропорт.

– Но Ричард еще не звонил! – сказала Анна.

И в этот момент раздался телефонный звонок.

– Это, наверное, он! – воскликнула Анна, порывисто обняла Хильди и побежала в спальню.

Кто-то снова закрыл дверь. Анна толкнула ее – и оказалась лицом к лицу с девушкой в расстегнутом платье, наполовину сползшем с плеч. Прямо за ней стоял мужчина с лихо закрученными усами и пытался приладить галстук на расстегнутую рубашку.

Телефон все звонил.

– Прошу прощения, – пробормотала Анна, проскочила мимо них и сняла трубку.

Сначала казалось, что на другом конце провода полная тишина. Потом раздалось жужжание, и невнятный голос забормотал где-то вдалеке.

Мужчина и девушка, уже успевшая привести платье в порядок, растерянно следили за Анной.

– Алло? – проговорила Анна. – Алло?

Голос исчез, но жужжание продолжалось.

– Алло! – повторила Анна громче. – Алло! Алло!

Ничего не происходило. Тут усы вдруг придвинулись совсем близко к лицу Анны, обдав ее алкогольными парами.

– Просто-искали-ее-сумочку, – объяснил их обладатель, старательно выговаривая каждый слог и приподняв одно из пальто, чтобы продемонстрировать правдивость своих слов.

Анна нетерпеливо кивнула и жестом показала мужчине, чтобы он ушел.

– Алло! – закричала она в трубку. – Алло! Ричард, это ты?

Откуда-то из бесконечного далека послышался голос Ричарда:

– Алло! Это ты, дорогая? У тебя всё в порядке?

И тут же все ее тревоги и все напряжение отступили.

– Да! – закричала она. – А у тебя?

Ричард что-то ответил, но Анна не расслышала и снова закричала:

– Мама вне опасности!

Голос Ричарда вдруг стал громким и внятным.

– Что? – переспросил он.

– Мама вне опасности. С ней все будет хорошо.

– О! Я рад!

Краешком глаза Анна заметила, что девушка застенчиво пригладила волосы и вышла из комнаты следом за мужчиной. «Слава богу!» – подумала Анна.

– Ричард, я так счастлива тебя слышать!

– Я тоже! Когда ты вернешься домой?

– Что ты думаешь о Суэцком кризисе?

– Трудно ска… – Слова утонули в снова возникшем жужжании.

– Я тебя не слышу! – закричала Анна.

Ричард повторил – точнее, прокричал – то, что уже сказал, но Анна расслышала только: «…если возможно…»

– Ты думаешь, мне нужно вернуться домой? Ричард? Думаешь, мне нужно вернуться как можно скорее? – прокричала Анна изо всех сил.

Послышался щелчок. Жужжание прекратилось, оператор сказал по-немецки громко и внятно:

– Телефонная станция Шарлоттенбурга. Чем могу вам помочь?

– Вы меня отсоединили! – возмутилась Анна. – Я разговаривала с Лондоном, а вы меня отсоединили! Пожалуйста, сейчас же соедините меня с Лондоном!

– Сожалею, – ответил голос, – срок ожидания звонка в Лондон составит три часа. Мы больше не принимаем звонков.

– Но я разговаривала с Лондоном. Я разговаривала, а вы меня отсоединили прямо в середине разговора!

– Сожалею, но ничем не могу помочь.

– Пожалуйста! – вскричала Анна. – Я целый день ждала этого звонка. Это действительно важно.

Но все было совершенно бесполезно.

Она положила трубку и какое-то время так и сидела на куче пальто, чувствуя тошноту, с трудом сдерживая переполнявшее ее желание что-нибудь разбить, разрыдаться и помчаться прямо в аэропорт, чтобы улететь в Лондон ближайшим рейсом. Потом она поднялась и вернулась к гостям.

– Всё в порядке? – спросил Конрад. Он поджидал Анну с кожаным чемоданчиком Макса в руке. – Скорее, Макс! – позвал он, не дожидаясь, пока она ответит. – Нам уже пора.

Макс пытался освободиться от блондинки, которая, кажется, предлагала отправиться с ним в Афины. За его спиной кто-то раскатал ковер и некоторые из присутствовавших, в основном среднего возраста, танцевали под радио.

– Иду, – откликнулся Макс, отцепив наконец от себя блондинку.

Кен подал им пальто, и они поспешили к выходу.

«Как жаль, что вы уходите… Передайте привет вашей маме…» – зубы обнажились в улыбке, все обменялись рукопожатиями, auf Wiedersehen[21] – и они наконец оказались на темной улице.

Конрад быстро вел машину по направлению к аэропорту Темпельхоф, сквозь скачущие тени деревьев и уличных фонарей.

– Удалось связаться с Ричардом? – спросил Макс, откинувшись на сиденье.

Анна покачала головой:

– Было плохо слышно, и нас разъединили.

«Если я перестану себя контролировать, то залью всю машину слезами», – подумала она.

– Не волнуйся. Если обстановка осложнится, сразу отправляйся домой. Хорошо?

– Хорошо.

Конрад наклонился вперед, нависнув над рулем.

– Надеюсь, успеем, – сказал он, не отрывая глаз от дороги.

Макс взглянул на часы:

– Боже! Я и не предполагал, что уже так поздно.

Барабаня пальцами, он напряженно всматривался в темноту впереди.

Анна одиноко сидела сзади, подобрав под себя пальто, чтобы было теплее. Уткнув подбородок в воротник, засунув руки поглубже в карманы, она старалась ни о чем не думать и тут вдруг нащупала что-то пальцами, что-то тонкое и шуршащее – клочок бумаги. Анна вытащила бумажку и, поднеся поближе к глазам, смогла различить напечатанное наверху слово «Хилз». Видимо, это была квитанция из магазина за коврик для гостиной – нечто из другого мира, из бесконечно далекого прошлого, которое минуло и уже никогда не вернется…

Анна стиснула замерзшие руки, и ее неожиданно охватило отчаяние. «Что я тут делаю, – думала она, – в окружении русских, когда вот-вот начнется третья мировая война? Меня ничто здесь не держит. Я должна быть дома, с Ричардом. А вдруг я никогда не смогу вернуться домой? Вдруг больше никогда его не увижу?» Она смотрела в окно на проносившиеся мимо темные незнакомые пейзажи и в ужасе повторяла про себя: «А вдруг я останусь тут навсегда?»

Наконец показались огни аэропорта. Машина вильнула к тротуару и затормозила.

– Увидимся в Лондоне, Малыш! – сказал Макс и выскочил из машины почти на ходу.

Анна смотрела, как он бежит ко входу в аэропорт, а впереди дикими скачками – его тень. Макс открыл дверь, выпустив наружу поток света, и скрылся.

– Думаю, успеет, – проговорил Конрад.

Они еще немного подождали – на случай, если Макс все-таки опоздает и ему придется вернуться. Но этого не случилось. Дверь больше не открылась. Через какое-то время (казалось, прошла вечность) Анна пересела на переднее сиденье, и они медленно поехали обратно, в центр города. Было час ночи, на улице стоял холод.

– Жаль, что тебе не удалось поговорить с Ричардом, – сказал Конрад, когда они проехали несколько километров.

Анна была слишком подавлена, чтобы отвечать, но кивнула. Как знакомо ей было это чувство! Ну да, думала она. Так каждый раз случалось в Патни, когда Макс уезжал в армию или в Кембридж. Именно такие чувства она тогда испытывала. Кажется, это было не так уж давно. «Я снова с мамой, – подумала она. – В ловушке.» Анна почти физически ощущала присутствие окружавших ее русских.

– Знаешь, я полностью согласен с Максом, – заметил Конрад. – Первый признак беды – и ты сядешь на самолет.

Анна видела лицо Конрада в серо-зеленых бликах от приборной панели. Сквозь его отражение в зеркале проплывали неясные темные тени.

– Мне бы хотелось… – сказала Анна.

– Быть дома с Ричардом вместо того, чтобы спозаранку колесить по Берлину.

– Не только. Мне бы хотелось, чтобы мама жила в своем доме. Чтобы она с удовольствием готовила огромные блюда, которые никому не под силу доесть. Чтобы ее волновал аппетит гостей и чистота в доме. – На мгновение Анна почти убедила себя, что это возможно.

– Где? – спросил Конрад.

– Где-нибудь. – Анна понимала, что говорит ерунду. – Не в Берлине.

Они уже съехали с главного шоссе на освещенную боковую улочку: начинался пригород.

– Она никогда не увлекалась домашним хозяйством, – ответил Конрад. – И слава богу, – одобрительно добавил он.

– Ладно… Но пусть бы она принимала жизнь такой, какая есть! Как-то считалась с реальностью, не требуя совершенства. Этот ее безумный романтизм, отрицание всего, что не в точности соответствует ее мечтам! В конце концов, существует много способов решать свои проблемы помимо самоубийства.

Конрад на мгновение оторвал глаза от дороги и быстро взглянул на Анну:

– Не слишком ли жестко ты ее судишь?

– Не знаю… В конце концов, я жила с ней несколько дольше, чем ты. – Гнев и подавленность, кипевшие в Анне целый день, выплеснулись наружу. – Ты не знаешь, каково это, – сказала она и сама удивилась, как громко звучит ее голос.

Они уже ехали мимо знакомых магазинчиков и домов. Машина свернула за угол, на улицу, где находилась гостиница Анны.

– Мне кажется, я могу представить, – произнес Конрад. – Она часто рассказывала мне об этом. «Худшее время жизни», как она говорила. Я знаю, как она может высказываться. Но ей, видимо, было несколько тяжелее, чем тебе.

Конрад остановил машину у гостиницы, выключил двигатель, и они какое-то время сидели молча. В тишине Анна услышала слабый, отдаленный удар. «Гром», – поняла она, и все внутри ее сжалось.

– Знаешь, кое-что сильно меня беспокоит, – сказал Конрад.

– Что же?

Он колебался.

– Ну… Взгляни на меня. Я мало напоминаю кинозвезду – с моим брюхом, лысиной и лицом как… у автобуса. Едва ли меня можно отнести к тому сорту мужчин, ради которых женщины совершают самоубийства. И тем не менее я довел твою маму…

Гром прогремел ближе. В свете блеклых уличных фонарей Анна видела бледное лицо Конрада – совершенно опустошенное.

– …я довел твою маму до того, что она не пыталась сделать даже в худший период своей жизни.

– Откуда ты знаешь?

– Что я довел ее?

– Нет. – С одной стороны, Анны была слишком сердита, чтобы остановиться. Но, с другой стороны, прекрасно знала, что́ говорит. – Что она никогда не пыталась сделать это раньше?

Они уставились друг на друга в полутьме машины. Прогремел еще один раскат грома. «Странно для ноября», – подумала Анна. И тут внезапно поняла, что это вовсе не гром.

– Послушай… – выдавила она с трудом, – это же стрельба!

Мысли Конрада все еще были заняты тем, что сказала ему Анна, и он не сразу понял.

– Русские! – Анну словно окатили холодной водой.

А потом на нее снизошло спокойствие. Прощай, прощай, Ричард, подумала она. Прощай все ее планы. Берлин и мама – навсегда! Наконец ловушка захлопнулась – чего она всегда и боялась.

– Русские? – Конрад удивился.

Анна после некоторых усилий наконец открыла окно:

– Ты не слышишь?

– Дорогая моя, – сказал Конрад, – не стоит так пугаться. Это не русские. Это американцы.

– Американцы?

Конрад кивнул:

– Артиллерийские учения. Каждый четверг. Хотя обычно не так рано.

– Американцы… – Некоторое время Анна не могла сделать вздох, как будто у нее слиплись легкие. Теперь она открыла рот, чтобы вобрать как можно больше воздуха. – Извини… – Она покраснела от стыда. – Вообще я не паникерша.

– Все нормально. – Лицо Конрада словно осунулось еще больше. – Нужно было предупредить тебя. Но, живя здесь постоянно, о таком забываешь.

– В любом случае я уже в норме. Пойду спать. – Анна предприняла попытку вылезти из машины, но Конрад сделал жест рукой.

– Я кое о чем подумал.

– О чем?

– О разном. Самое главное, я думаю, что тебе надо ехать домой.

Сердце Анны подпрыгнуло.

– А как же мама?

– Ну, ее состояние уже не столь критично. Конечно, я был бы рад, если бы ты побыла здесь подольше – для поддержки. Но я не осознавал, насколько это для тебя трудно. Ты не могла бы задержаться до послезавтра?

– Конечно!

– Хорошо. Тогда забронируем тебе билет на пятницу, и я отправлю Ричарду телеграмму, что ты прилетаешь.

Анна вдруг перестала чувствовать холод. Горячая кровь прилила к пальцам ног и рук. Все ее тело расслабилось и наполнилось теплом. Она смотрела на бледное, озабоченное лицо Конрада и чуть не бросилась ему на шею.

– Ты уверен? – спросила она, уже зная ответ.

– Абсолютно.

Послезавтра, думала она. То есть завтра – потому что уже наступил четверг…

И тут она осознала, что Конрад продолжает говорить:

– Думаю, ты не станешь возражать, если я кое о чем спрошу. Ты понимаешь, что мне важно это знать. В конце концов, я очень тревожусь.

Знать – что?

Конрад обдумывал, как лучше выразиться.

– Твоя мама когда-нибудь раньше… Когда-нибудь раньше она пыталась покончить с собой?

Это как-то связано с тем, что Анна уезжает домой? Она жалела, что сболтнула лишнее.

– Не знаю. Я правда не знаю.

– Но чуть раньше ты оговорилась…

Я могу все отрицать, подумала Анна. Однако Конрад с такой тревогой смотрел на нее, что ей стало стыдно. Анне не хотелось, чтобы он чувствовал себя кругом виноватым.

– Кое-что было, – медленно проговорила она наконец. – Но я, честно, не знаю, насколько серьезно можно к этому относиться. До сегодняшнего дня я вообще об этом не вспоминала.

– Что произошло?

И Анна, не вдаваясь в подробности, рассказала Конраду о таблетках профессора.

– Думаю, мама знала, что они не подействуют. Думаю, ей тогда нужно было что-нибудь предпринять – и она сделала вид, что хочет умереть. Но если бы она тогда действительно хотела покончить с собой, я бы об этом не забыла.

– Не забыла бы?

– Конечно нет. Это слишком страшно, чтобы забыть.

– Или слишком страшно, чтобы помнить.

«Ерунда», – подумала Анна.

– Видишь ли, – сказал Конрад, – я, как и ты, видел много психологических срывов. Не хочу рассуждать как мозгоправ-самоучка – кажется, так их называют? Но таблетки должны были содержать яд, и твоя мама их приняла.

– В этом я тоже не уверена.

– А я думаю, что приняла, – сказал Конрад.

Анне всего лишь хотелось, чтобы Конрад не чувствовал себя таким виноватым, но он почти ликовал. В его голосе появилась интонация, которой она до сих пор не слышала. И Анна внезапно подумала: что же она натворила!

Четверг

Остаток ночи Анна спала урывками. Во сне она видела маму: та блуждала по горам, по улицам, по комнатам какого-то безостановочно разраставшегося дома и везде искала Конрада. Иногда находила, а иногда лишь успевала его увидеть, как он тут же исчезал. Один раз Конрада отыскала Анна, и мама (это было на пляже) обняла ее и радостно рассмеялась, а за спиной у нее блестел на солнце песок. В другой раз, когда они были в «Вулвортс» и Анна покупала для мамы шляпу, Конрад от них ускользнул…

Анна проснулась гораздо позже обычного – подавленная, с тяжелым предчувствием. В комнате для завтраков никого не было. Хозяйка, неохотно убиравшая со столов грязные чашки и тарелки, увидев Анну, остановилась.

– Вы слышали? – спросила она. – Русские покидают Будапешт.

Анна ответила непонимающим взглядом.

Хозяйка повторила со своим заметным берлинским произношением:

– Они уходят. Русские уходят, – и в доказательство протянула Анне газету.

Пока хозяйка суетилась, убирая посуду и переворачивая несвежие скатерти на другую сторону, Анна читала газету. Невероятно, но правда! Только почему? – гадала она. Влияние Запада? Наверняка они получили секретное сообщение из Белого дома. Свободные страны решили действовать сообща. Жаль, что против нацистов они объединились, когда уже было поздно… Анна поискала новости о событиях в Суэце, но им был посвящен только небольшой абзац. Ничего существенного там не происходило.

– Должно быть, они там счастливы, в Будапеште, – заметила хозяйка, ставя перед Анной кофе с булочками. – По радио передавали, что люди танцуют на улицах. Повалили огромную статую Сталина. Что с ней сделают, как вы думаете? Венгры собираются все изменить и устроить свою жизнь, как им хочется.

После кофе Анне стало значительно лучше. Дела шли как надо. В отличие от нацистов русским не собирались спускать содеянное с рук. Мама выжила и теперь почти здорова. Анна поедет домой – так сказал Конрад. «Если, конечно, что-нибудь этому не помешает», – подумала она.

– Могу представить, что они там, в Венгрии, чувствуют, – заметила хозяйка, медля у стола с пустым подносом в руках. – Как подумаю, что русские делали здесь… – И она пустилась в беспорядочные воспоминания о солдате, который целых шесть раз кряду выстрелил в каменного гнома у нее в палисаднике. – Он все кричал: «Нацист! Нацист!» – возмущалась хозяйка. – А ведь гном – никакой не нацист! – И, немного подумав, добавила: – И я тоже не нацистка!

Анна пыталась сохранить строгое выражение лица, впихивая в себя булочки с маслом. Ей не хотелось опаздывать к маме, особенно – в преддверии своего завтрашнего отъезда. Тем не менее она пропустила автобус, на который обычно садилась, а следующего пришлось ждать десять минут.

Было холодно, по небу ползли темные облака, то и дело моросило. И когда Анна наконец оказалась в больничном вестибюле, ее окутало теплом, словно коконом. Дежурная в приемной улыбнулась ей («Меня начинают принимать за свою!» – подумала Анна). А в маленькой маминой палате, где за двойными рамами барабанил дождь, а от батареи шел теплый воздух, было приветливо и уютно.

– Мама, привет! – сказала Анна. – Правда, здорово с Венгрией получилось?

– Невероятно! – ответила мама.

Она сидела на кровати в новой ночной рубашке, с газетой в руках и выглядела гораздо более оживленной, чем раньше. И тут же начала расспрашивать о вечеринке и об отъезде Макса.

– Значит, Конрад отвез его оттуда сразу в аэропорт, – проговорила она, выслушав Анну. Эта часть рассказа понравилась ей больше всего.

На прикроватном столике стояли свежие цветы и коробка шоколадных конфет с цветной открыткой от сослуживцев. На открытке было написано: «До скорой встречи, дорогая!» и стояло множество подписей. Конрад звонил рано утром, когда мама была в ванной, и попросил передать, что перезвонит. Мама откинулась на подушки, расслабившись впервые с того момента, как ей стало лучше.

– Между прочим, – сказала она серьезно, но теплым голосом, который Анна так хорошо помнила с детства, – медсестра рассказала мне, что, когда я лежала в коме, ты долго-долго сидела у моей кровати и звала меня. Извини, я не знала. В таком состоянии никто не помнит… – И добавила с забавной торжественностью: – Медсестра сказала, что ты, возможно, спасла мне жизнь. Спасибо тебе!

Анну это неожиданно тронуло. Она попыталась придумать, что бы ответить, но ничего подходящего не пришло ей в голову. Поэтому, усмехнувшись, она произнесла фразу в духе Макса:

– Всегда к твоим услугам, мама!

Мама хихикнула:

– Ты такая же негодница, как твой брат!

Со стороны мамы это была высшая похвала, какую только можно ожидать.

Мама все больше походила на себя прежнюю, и Анна решила обсудить с ней свой отъезд.

– Мама, я здесь уже почти неделю. Если честно, мне бы хотелось домой. Как ты отнесешься к тому, если завтра я улечу? Не возражаешь?

Анна хотела добавить, что они будут на связи и она не уедет до тех пор, пока не убедится, что с мамой все хорошо.

И тут мама произнесла своим знакомым благоразумным тоном:

– Мне значительно лучше. Через каких-нибудь десять дней Конрад заберет меня отсюда. Думаю, все будет нормально. – И еще она сказала, нежно коснувшись пальцами руки Анны: – Но мне будет тебя не хватать. Мы почти не поговорили.

– Зато ты наговорилась с Максом.

– Да, я вижу его так редко!.. Но мне будет тебя не хватать, – повторила она опять.

– Я буду писать тебе каждый день. Даже если не происходит ничего интересного, – сказала Анна. Она решила, что обязательно выполнит свое обещание. – Вдруг у тебя испортится настроение, Конрад закрутится в делах или еще что-нибудь… Ты, по крайней мере, будешь знать, что у меня происходит.

– Это было бы чудесно, – ответила мама и, немного подумав, сказала: – Мне так жаль… Я понимаю, что я всех поставила на уши. Но мне все-таки непонятно, почему не стоило этого делать…

Сердце Анны сжалось.

– Ради бога, мама…

– Нет, послушай! Давай без притворства. Поговорим начистоту. – Мама была невероятно серьезна. – Мне пятьдесят шесть, и я одинока. Я сделала все, что от меня требовалось: вывезла вас с Максом в эмиграцию, ухаживала за папой. Я издала его книги, как обещала ему. Сейчас я больше никому не нужна. Почему я не могу умереть, если мне этого хочется?

– Но ты нужна нам! – воскликнула Анна.

Мама нетерпеливо взмахнула рукой:

– Я же просила: давай начистоту! Я не сказала, что ты не рада время от времени меня видеть – на Рождество или по какому-нибудь другому случаю. Но ты во мне не нуждаешься. – Мама с вызовом посмотрела на Анну. – Скажи честно, что изменилось бы, если бы я умерла?

Анне было совершенно понятно, что изменилось бы. Не сумей она убедить маму, что мамина жизнь имеет смысл, Анна винила бы себя всю оставшуюся жизнь. Но человек не может жить исключительно ради того, чтобы освободить другого от чувства вины.

Анна немного помолчала и сказала:

– Если бы ты умерла, я оказалась бы дочерью двух самоубийц.

Мама вспыхнула:

– Ерунда! Папино самоубийство не считается. – Она так посмотрела на Анну, что та не посмела спорить.

– Ладно… Одной самоубийцы, – произнесла Анна, чувствуя себя глупо.

Они посмотрели друг на друга в упор, и мама хихикнула:

– Послушай… Ты можешь представить, чтобы кто-то еще обсуждал такие темы?

– Конечно нет, – ответила Анна.

Время как будто повернуло вспять: Патни, Блумсбери, обшарпанная парижская квартирка, гостиница в швейцарской деревеньке – и всюду их маленькую сплоченную семью окружают непохожие на них люди. Знакомое чувство охватило Анну, и она поняла, что надо сказать.

– Попробую объяснить, что изменилось бы. Хотя ты можешь и не считать это веской причиной продолжать жить. Когда бы и что бы со мной ни происходило – я получила новую работу, побывала на вечеринке, купила новое платье, – моя первая мысль: «Я должна рассказать об этом маме!» Я знаю, что не всегда так делаю. Пишу тебе не всегда и, даже когда мы встречаемся, могу забыть что-то рассказать. Но живу я с таким ощущением. А если тебя не будет, это ощущение исчезнет. И тогда все на свете изменится, и все хорошее уже не будет казаться таким хорошим.

Анна выжидающе посмотрела на маму.

– Меня греет сознание, что ты так думаешь, – ответила мама. – Хотя, чтобы жить, этого недостаточно… Но это мило с твоей стороны. – Тут она шмыгнула носом, и ее глаза внезапно наполнились слезами.

Обе они – и мама, и Анна – теперь не знали, что делать, пока мама не схватила со столика коробку с шоколадом и не предложила:

– Хочешь?

Анна засуетилась, выбирая конфету. А мама принялась рассказывать то, что вспоминала уже тысячу раз: как в детстве ее гувернантка требовала, чтобы ради здоровых зубов мама съедала конфеты в «один укус».

– Поэтому я никогда не знала, что было у них внутри! – возмущалась мама – как всегда, рассказывая эту историю.

Только они выбрали еще по конфетке, как на столике у кровати зазвонил телефон.

– Должно быть, Конрад, – сказала мама, приложив трубку к уху.

Анна услышала, как Конрад сказал:

– Доброе утро, мэм!

– Передай ему привет от меня, – попросила Анна и отошла к окну, чтобы не вышло, будто она подслушивает.

На улице все еще шел дождь. Анна смотрела, как верхушки деревьев, теперь уже почти голые, качаются на ветру. Кто-то постарался смести опавшие листья с дорожки на газон, но ветер приносил их обратно.

– Да, мне значительно лучше, – сказала мама за спиной у Анны и продолжила рассказывать, что она ела и что сказал доктор.

Какие-то птицы (воробьи, подумала Анна) нашли кусок черствого хлеба и расклевывали его, толкаясь и отгоняя друг друга. Их перья блестели от дождя, но воробьи не обращали на это внимания.

– Ты предупредил о том, что уедешь? – спросила мама. – Ведь если мы хотим забронировать гостиницу…

Один из воробьев так стукнул клювом по горбушке, что та, подлетев в воздух, упала в отдалении, и вся стайка, то подпрыгивая, то подлетая, переместилась следом.

– Что ты имеешь в виду? – мамин голос внезапно изменился. – Что означает: тебе сначала надо узнать, что происходит на работе?

Анна безуспешно пыталась сосредоточиться на воробьях, растащивших хлеб на две половинки.

– Но ты говорил… Ты обещал! – Мама повысила голос.

Анна кинула на маму быстрый взгляд и увидела, что та расстроилась и покраснела.

– Да… но и я болела! Разве я не заслуживаю хоть капли внимания? Ради бога, Конрад, что мне, по-твоему, нужно делать?

«О боже!» – подумала Анна и сделала было шаг к маме (ведь ей нужна поддержка!), но, увидев выражение ее лица, остановилась, понимая: маму волнует только потрескивание в телефонной трубке.

– Да, я знаю: работа – важная вещь. Но эта мысль – единственное, что меня поддерживало. Я уверена: Эрвин вполне может справиться без тебя. Почему ты вдруг так за него переживаешь? – Мама сглотнула слезы, ее голос стал почти неуправляемым. – И с чего ты решил, что это серьезно? И вообще: ты об Эрвине беспокоишься или о ком-то еще? – Трубка что-то протрещала в ответ, и мама закричала: – Нет! Я тебе не верю! Я не знаю, чему верить! Все, что я знаю, так это то, что она сейчас там, с тобой! Или подслушивает по второй линии.

– Мама… – позвала Анна, но маму было не остановить.

– Нет, я не в истерике, – кричала мама. – Я болела. Я чуть не умерла! И молю Бога о смерти! – Теперь она плакала и сердито размазывала слезы рукой. – Я хочу умереть. И ты знаешь, что это так. Почему ты не дал мне этого сделать!

Телефонная трубка выплюнула что-то такое, отчего мамино лицо вдруг застыло.

– Что ты имеешь в виду? – вскричала она. – Что ты имеешь в виду, Конрад?

Но Конрад повесил трубку.

Анна подошла и осторожно присела на краешек кровати.

– Что произошло? – спросила она как бы между прочим, словно могла что-то изменить. На нее неожиданно навалилась усталость.

Мама прерывисто дышала.

– Конрад не подал заявление на отпуск, – выдавила она наконец. – И непонятно, сможет ли уехать. – Мама отвернулась. – Я всегда знала… – сказала она невнятно в простыни, – всегда знала, что ничего хорошего не выйдет.

– Мама, что сказал тебе Конрад?

Мама с болью взглянула на Анну своими голубыми глазами:

– Сначала… что Эрвин болен. А потом… потом…

– Эрвин правда болен. Со вчерашнего дня. Мне Хильди рассказала.

Но мама словно не слышала:

– Он сказал, что это не в первый раз… Я сказала, что хотела умереть. А он сказал… Я не расслышала точно, но, кажется: «Ну, не в первый раз, так ведь?»

Мамино лицо болезненно сморщилось, она неотрывно смотрела на Анну:

– С какой стати он это сказал?

Анна чувствовала, что на нее медленно и неотвратимо надвигается громадная глыба.

– Не знаю, – ответила Анна. – Возможно, он просто расстроен.

– Мне так не показалось.

– Боже, мама, откуда мне знать, что он имел в виду?

Анне вдруг захотелось оказаться как можно дальше отсюда – и от мамы, и от Конрада, от них обоих.

– Это не мое дело! – закричала она. – Я приехала, потому что ты заболела. Я сделала все, чтобы тебе стало лучше. Больше я ничего не могу! Это для меня непосильно! Я не могу научить тебя, как жить дальше!

– А тебя никто и не просит. – Мама бросила на нее быстрый взгляд, Анна в ответ тоже вперилась в нее глазами, но долго не выдержала.

– Что с тобой? – спросила мама.

– Ничего.

К счастью, в дверь постучали и вошла медсестра.

– Прошу меня извинить, – сказала она дружелюбно. – Мне только нужно проверить ваш телефон.

Мама и Анна следили, как медсестра прошла к прикроватному столику, и услышали короткий гудок, когда та поправила трубку.

– Вот так. Теперь связь налажена, – сказала медсестра и улыбнулась маме. – Вам звонил доктор Рабин. Но не мог дозвониться. Поэтому передал сообщение через коммутатор: он придет навестить вас.

– Прямо сейчас? – спросила мама.

– Да. Я объяснила ему, что долго оставаться у вас нельзя: скоро обед, а потом вам нужно отдохнуть. Всё в порядке?

– Да. – Мама смутилась.

Как только медсестра вышла, она обернулась к Анне и сказала:

– На машине ехать недалеко. Он будет здесь очень скоро.

– Я пойду…

– Ты бы не могла… Мне бы хотелось умыться.

– Конечно.

Мама вылезла из постели – с таким же видом, с такими же по-детски горящими глазами, как по утрам в Патни. Розовая ночная рубашка прилипала к ее ногам – коротким и полным, как у Анны. Пока мама, набирая воду в ладони, брызгала на лицо и расчесывала свои непослушные седые волосы, Анна поправила простыни, а потом помогла маме лечь обратно в кровать и подоткнула ей покрывало:

– Удобно? Ты хорошо выглядишь.

Мама, кусая губы, кивнула.

– Я уверена, все будет хорошо. – Анна старалась придумать, что бы еще сказать, – что придало бы маме храбрости, помогло правильно повести разговор с Конрадом и в то же время избавило от чувства вины, – но в голову ничего не приходило.

– Увидимся позже. – Анна лицемерно улыбнулась и вышла.

Проходя через вестибюль, она увидела Конрада, поднимающегося по ступенькам к входной двери. У нее мелькнула мысль подойти к нему: «Пожалуйста, не говори маме о том, что я тебе рассказала…» Но какой в этом смысл? Анна укрылась за группкой людей, покупавших цветы в больничном киоске. И Конрад со своей палкой, не заметив Анну, проковылял мимо. Со спины, с разлохмаченными ветром редеющими волосами, он выглядел старым – слишком старым, подумалось Анне, чтобы ввязываться в любовные интрижки, не говоря уже о любовном треугольнике.

На улице ее лицо обожгло холодом, и она пошла по широкой, мокрой от дождя дороге быстрым шагом. Дождь прекратился, но температура, видимо, упала на несколько градусов: для такой погоды пальто Анны было слишком тонким. Ветер продувал его насквозь, забираясь за ворот и в рукава. Анна шла куда глаза глядят, и, желая укрыться от ветра, свернула в первый попавшийся переулок. Здесь не так дуло, и она замедлила шаг, механически передвигая ноги и не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Ей нисколько не хотелось думать о том, что сейчас, в больничной палате, говорят друг другу мама с Конрадом.

«Нет больше сил иметь с этим дело!» – произнесла Анна вслух.

Кроме рывшегося в придорожной канаве пса, вокруг не было ни души – ни одного человека, так что никто ее не слышал. Должно быть, все работают, предположила Анна, – восстанавливают Германию. Мимо проехали две-три машины и мальчик на велосипеде; в заросшем саду у самого тротуара какой-то старик в куртке, кутаясь в шарф, подстригал кусты…

«Что мне делать?» – думала Анна, упрятав подбородок в ворот пальто, чтобы было не так холодно. Она же не может гулять тут вечно! Рано или поздно ей все равно придется вернуться к маме – и что тогда? «Нужно узнать у Конрада, что он сказал маме», – решила Анна. Но при одной мысли об этом сердце ее сжалось.

В конце улицы открывался новый вид: главная дорога вела к площади с магазинами, автобусами и стоянками такси. «Розенек» – прочитала она, к своему удивлению, вывеску. В детстве Анна ходила сюда раз в неделю на занятия танцами. Она ехала на трамвае: монетки для оплаты проезда лежали у нее в перчатке, и, когда кондуктор называл остановку, она выпрыгивала и бежала… куда?

Трамвай здесь больше не ходил, площадь перестроили, и Анна ничего не узнавала. Она растерянно стояла на ледяном ветру, пытаясь понять, где же была остановка, – только чтобы не думать о маме и о маминых чувствах к ней… Бесполезно! «Как все нелепо», – подумала Анна, имея в виду и маму, и то, что она не узнаёт окрестности. Ее охватила тоска по чему-то знакомому, успокаивающему. На дорожном указателе было написано: «К Грюневальду», и Анна неожиданно поняла, чего ей хочется.

Странное чувство возникает, когда ты называешь таксисту свой старый адрес. Анна ожидала, что тот удивится. Но таксист только повторил: «Дом десять», – и тронулся с места…

Хагенштрассе, где теперь вместо трамвая ходит автобус; Королевская аллея, где ветер гнет ветви деревьев и срывает тенты с открытых прилавков; поворот направо, на улицу, по обеим сторонам засаженную деревьями, – и они на месте. Быстро доехали…

Выйдя из машины, Анна в нерешительности остановилась.

– Вот этот дом, – сказал водитель.

Казалось, его встревожило намерение Анны пойти туда, и он «отпустил» ее с неохотой. Анна провожала машину взглядом – пока та отъезжала и сворачивала за угол, а потом прошла несколько шагов в сторону дома. Вокруг никого не было. Анна прислонилась к дереву и стала смотреть на дом, прислушиваясь к себе: что она чувствует?

Дом, казалось, тоже смотрит на нее… Какой он заурядный! Анне стало досадно. «Вон ступеньки, по которым я взбегала, – думала она. – Вон кусты смородины. Вон склон, где Макс учил меня кататься на велосипеде…»

Никаких эмоций! Дом ничем не отличался от других домов. Где-то хлопнуло окно, на клумбе вздрогнуло несколько желтых хризантем, в глубине двора взвизгнула собачонка…

«Но позавчера я что-то почувствовала», – подумала Анна. Ей хотелось пережить эти чувства снова – с той же прозрачной ясностью, что в детстве, когда она говорила только по-немецки и когда мамино присутствие позволяло ей ощущать себя полностью защищенной. Если бы это произошло, твердила себе Анна, все бы наладилось. Между ней и мамой все стало бы как раньше.

«У меня на ногах были ботиночки со шнуровкой, – подумала она. – И ранец за спиной. После школы я взбегала по этим ступенькам и кричала по-немецки: ”А мама дома?”»

– А мама дома? – произнесла Анна вслух.

Получилось довольно глупо.

Из дома на другой стороне улицы вышла женщина с хозяйственной сумкой и окинула Анну изучающим взглядом. Анна медленно пошла по улице. Соседний дом полностью перестроили. «Забавно, в прошлый раз я и не заметила», – подумала она, дошла до угла и снова остановилась.

Тут, по крайней мере, все выглядело как раньше: рябины, теперь уже совсем голые, песочница… Даже фонарный столб, который Анна тогда не заметила, – Макс залезал на него, когда они играли в пиратов. Анна стояла и долго на все это глядела: «Даже если ты когда-то тут играл, это не значит, что тут по-прежнему все твое».

Она остро ощутила, что в спину ей дует ветер, а ноги окоченели. «Да, все закончилось», – подумала Анна, не совсем понимая, что имеет в виду, развернулась и быстро пошла обратно – англичанка в тонком твидовом пальто. Так похолодало, словно собирался пойти снег. На Королевской аллее Анна поймала такси и попросила шофера отвезти ее в контору Конрада.

Еврейское управление по восстановлению прав собственности располагалось в новом здании недалеко от бульвара Курфюрстендамм. Двое служащих, американец и немец, возвышались над стопками бланков и брошюр, в которых объяснялось, как подать заявление на компенсацию, если тебя ограбили нацисты – забрали все, включая самое необходимое. Несколько человек сидели вдоль стен, ожидая вызова. Тут же висел план здания с названиями разных отделов и указателями.

Анна обратила внимание, что имя Конрада здесь произносят с уважением, и, только войдя в лифт, вспомнила о его секретарше: «Иисусе, ведь она, наверное, тут! Что я должна говорить?.. – Ей представилось гоготание целой стаи девиц. – Я даже не пойму, которая из них ”та самая“!» Но когда Анна открыла дверь в приемную кабинета Конрада, там была только одна девушка. Она сидела за пишущей машинкой и разговаривала с человеком в поношенном пальто. Когда вошла Анна, девушка, казалось, испытала облегчение.

– Guten Tag[22], – поздоровалась секретарша и деловито кивнула головой, как в Германии умеют даже женщины. – Чем могу вам помочь?

Девушка была всего на несколько лет старше Анны, худенькая, несколько утомленная ожиданием замужества, с обычным, но не лишенным приятности лицом. Это и есть грозная мамина соперница? Анна представилась и тут же поняла: да, так и есть. Девушка смутилась и сказала натянутым тоном:

– Наверное, я с вами разговаривала по телефону какое-то время назад? – И добавила: – Я рада, что вашей маме лучше. Доктор Рабин очень переживал.

Оказалось, что Конрад еще не вернулся.

– Его неожиданно вызвали на встречу, – сообщила девушка, видимо, искренне так полагая.

Анна, невзирая на неудобства, устроилась ждать, а девушка снова обратилась к старику в пальто.

До этого Анна ни разу не была в конторе у Конрада. И пока старик бормотал – кажется, перечислял длинный список имен, – она разглядывала шкафы, тянувшиеся вдоль стен до самого потолка («Абрахам, Коэн, Леви, Цукерман…» – гласили таблички на ящичках), и стопки писем на столе секретарши. Из-за соседней полуоткрытой двери доносился стук пишущей машинки.

– Я знаю, – говорила девушка с легким берлинским акцентом. – Но в этом, право, нет необходимости. Сегодня утром вы сообщили доктору Рабину эту информацию.

Озадаченный старик продолжал настаивать. Он держал огромный коричневый конверт и что-то там нащупывал трясущейся рукой.

– Тут дело в душе, понимаете, – говорил он. – Имена – ну да… Это только имена, так ведь? Имя, возраст, последний адрес… На это стоит взглянуть, я думаю…

Он сбился с мысли. Анна увидела в его костлявой морщинистой руке пачку старых фотографий.

– Тут лица, – сказал старик. – Не видя лиц, ничего не поймешь. – Он, не дожидаясь приглашения, положил фотографии на стол, в беспорядочную груду карандашей и бумаг.

Девушка слегка отклонилась.

– Мой двоюродный брат Самуил, – указал старик на фотографию. – Он был электриком на почте. Тридцать шесть лет. Последний известный мне адрес – Треблинка. Брат моей жены, Арнольд, тридцать два года. Моя племянница Мирьям и ее брат Альфред…

– Я знаю, господин Бирнбаум. – Девушка, очевидно, теряла терпение. – Но, уверяю вас, в этом нет никакой необходимости. Если мы получаем нужную информацию в нужной форме, проблем с компенсацией не возникает. – Девушка протянула было руку к фотографиям, чтобы вернуть их старику, но не осмелилась. – У нас есть все, что требуется. И мы будем с этим работать.

Она, безусловно, любила порядок.

Старик взглянул на нее усталым взглядом:

– Господин, с которым мы общались сегодня утром…

– Его сейчас нет, – перебила девушка.

Но старик продолжил:

– Мне кажется, он поймет. Пожалуйста… – Он дотронулся до одной из фотографий: – Мне бы хотелось, чтобы он посмотрел…

Девушка колебалась, но потом, возможно вспомнив об Анне, собрала фотографии в стопку.

– Я положу их на стол доктору Рабину, – пообещала она.

Старик наблюдал, как она открыла дверь во внутреннюю комнату и унесла туда фотографии.

– Однако в этом, право, нет никакой необходимости, – повторила она, вернувшись. Было видно, что она расстроилась.

Но на лице старика появилась кривоватая улыбка.

– Спасибо. Мне теперь будет легче. – Ему до сих пор казалось, что он плохо объяснил. – Это все, что я могу сделать, – пробормотал он, – чтобы на них посмотрели…

Старик засунул пустой конверт за пазуху и, шаркая ногами, вышел.

Девушка взглянула на Анну.

– Сегодня утром он целый час разговаривал с доктором Рабином, – сказала она, возможно опасаясь, что Анна заметила нетерпеливость с ее стороны. – А это даже не работа доктора. Для работы с такими людьми существует специальный отдел. Но человек так настаивал… – Она поправила волосы, уложенные в аккуратный пучок, хотя они совершенно в этом не нуждались. – Доктор Рабин всегда помогает людям – хотя это его изматывает.

– Он очень добрый, – сказала Анна.

Девушка сразу просветлела:

– Да-да, невероятно добрый!

Она бросилась было рассказывать о добрых делах Конрада, но, осознав, что Анну вряд ли можно считать подходящим исповедником, занялась бумагами на столе.

– Извините, пожалуйста, но мне надо работать.

Девушка вставила лист бумаги в машинку и принялась печатать.

Анна исподтишка наблюдала за ней: сильные, опытные руки уверенно двигались по клавиатуре («Мама никогда не умела так печатать»), аккуратная блузка, серьезное, деловитое выражение лица… Девушка кого-то ей напоминала, но Анна не могла понять кого. Думать о ней как о маминой сопернице было сложно, но если человек очень устал…

– Доктор Рабин может вернуться только к обеду, – сказала девушка. – Может быть, вы зайдете позже?

Но еще до того как Анна ответила, дверь отворилась и, прихрамывая, вошел Конрад. Присутствие Анны оказалось для него неожиданностью, но он быстро овладел собой.

– Рад, что ты зашла, – сказал он официальным тоном. – Я хотел с тобой поговорить. – И добавил: – Вижу, ты познакомилась с моей секретаршей Ильзой.

Ильза уже приняла его пальто и трость.

– Интересная была встреча? – спросила она так, будто для нее это действительно важно.

Конрад избегал смотреть на Анну.

– Очень интересная, – ответил он и быстро ознакомился с составленным для него списком дел. Вздохнул, выслушав рассказ Ильзы о Бирнбауме и его фотографиях: – Подумаю, что с этим делать, – и взглянул на часы: – Тебе пора пообедать, Ильза. И, если нетрудно, попроси принести нам сюда сэндвичи. Да, после обеда ты можешь переговорить со Шмидтом о социальных выплатах твоей матери. Я только что встретил его в лифте и предложил один вариант…

Анна не вслушивалась в подробности, но, какой бы вариант ни предложил Конрад, он, безусловно, был наилучшим.

Он отмахнулся от «спасибо» Ильзы:

– Иди! И не забудь про сэндвичи.

Ильза помедлила у двери:

– С ветчиной? – спросила она, улыбаясь и слегка покраснев.

Видимо, это была какая-то «их» шутка.

Но Конрад не сразу отреагировал. А потом громко рассмеялся:

– Именно! С ветчиной!

Ильза ушла.

Они прошли во внутренний кабинет. Конрад жестом предложил Анне стул, и сам со вздохом уселся.

– Извини, как ты догадываешься, утро выдалось трудное. – Он рассеянно перебирал фотографии на столе. – Но ты можешь не волноваться за маму. Я ее успокоил. Обещал: что бы ни случилось, я отвезу ее отдохнуть хотя бы на две недели. Она совершенно счастлива.

Анна почувствовала облегчение.

– А как здоровье Эрвина? – спросила она.

– Ну… – Конрад нетерпеливо отмахнулся. – Утром мне звонила Хильди. Она в отличном настроении. Накануне вечером, как оказалось, им пришлось вызывать доктора, и тот предположил, что у Эрвина гепатит. Но, скорее всего, он ошибся. Эрвину уже лучше. Конечно, мне придется взять его работу на себя. Ильза тут подбросила дел – то да сё… И потом этот бедный Бирнбаум… Боюсь, для меня это слишком. – Конрад вытянул из стопки одну из фотографий и показал Анне: маленькое личико с темными глазами, выцветшее и размытое. – «Рахиль Бирнбаум, шесть лет»… Нечего удивляться, что он немного не в себе.

– Потерял всю семью?

Конрад кивнул:

– Четырнадцать родственников, включая жену и троих детей. Он единственный выжил. Беда в том, что ему не нужна компенсация. Мы уже отправили ему довольно большую сумму. Он просто положил ее в ящик комода.

– А что тогда?

Конрад с горькой иронией приподнял бровь:

– «Пусть поймут, что они натворили», – вот что ему надо. Только и всего…

В дверь постучали, и появился мальчик с сэндвичами. Конрад положил их на две картонные тарелки с салфеткой на каждой.

– Главное, – сказал он, когда они принялись за еду, – я купил тебе билет. Твой самолет улетает завтра в девять утра. И я, конечно, отвезу тебя в аэропорт.

Анна откинулась на спинку стула:

– А мама… Ты уверен, что с мамой все будет хорошо?

– Я же тебе сказал.

– А что с этим…

– Ты имеешь в виду случай с профессорскими таблетками, на который я так глупо намекнул в телефонном разговоре? Я убедил маму, что она сама рассказала мне об этом.

– И она тебе поверила?

Конрад кивнул почти с сожалением:

– Да. Она мне поверила.

Анна не могла избавиться от смущения и некоторого сомнения.

– Всё в порядке, – сказал Конрад. – Забудь, что ты мне об этом рассказала. Это не имеет никакого значения. Ты облегчила мое чувство вины, и я тебе за это благодарен.

– Но ты будешь о ней заботиться?

– Конечно.

– Потому что без тебя… – Анна все еще сомневалась.

– Без меня она не справится. Я дарю ей чувство защищенности. – Он вздохнул. – Я всем дарю такое чувство. Ей. Ильзе. Моей жене и дочерям. Бог мой, даже матери Ильзы я дарю чувство защищенности.

Не зная, что на это сказать, Анна коротко рассмеялась.

– А что ты собираешься с ней делать? – спросила она наконец.

– С мамой Ильзы?

– Нет.

– Слушай, я делаю то, что в моих силах. Я нашел для нее другую работу. С большей зарплатой. Она приступит через две недели.

– И это ее устроит?

Конрад внезапно занял оборонительную позицию:

– Я же тебе сказал: я делаю то, что в моих силах.

После того как они поели, Конрад вытащил из какого-то ящичка папку и сказал официальным тоном:

– Ты, конечно, знаешь, что ваша семья имеет право на компенсацию. Я посоветовал твоей маме подать иск. Возможно, ты захочешь взглянуть.

Анна знала об этом, но забыла, и сейчас это казалось неуместным. На папке значилось папино имя, и Конрад заметил, что Анна обратила на это внимание.

– Мы с ним однажды встречались, – сказал он.

– Правда? – Анна удивилась.

– В Лондоне, в конторе по делам беженцев. Естественно, я тогда не знал твою маму. А твой отец вызывал у меня восхищение.

– Да? – Анну это тронуло.

– Он был таким остроумным, таким интересным. А сколько всего знал! И его энтузиазм – прямо как у твоей мамы. Они очень подходили друг другу – и эмоционально, и интеллектуально, – произнес Конрад с неуклюжей торжественностью. – Я бы никогда не попал в их компанию.

– Но, Конрад…

– Не попал бы. Я знаю. Природа меня мало трогает, а опере я предпочитаю вестерны, особенно – если устал.

– Но мама тебя любит!

– Я знаю. Со мной она чувствует себя в безопасности. Это больше всего меня смущает, потому что, как ты могла заметить, я оказался довольно ненадежным субъектом.

Слова «ненадежный субъект» Конрад произнес как-то странно, с сильным эмигрантским акцентом.

– Да нет же, Конрад! – Анна улыбнулась, пытаясь обратить все в шутку.

Но он только коротко взглянул на нее.

– Ты правда будешь заботиться о маме?

– Я же тебе обещал, – сказал Конрад и открыл папку.

Они вместе просмотрели бумаги. Здесь были иски за прерванное обучение Макса и Анны и целый ряд бумаг, связанных с папой: утрата собственности, утрата заработка… Конрад объяснял, почему он предпочел именно такой иск и на какую денежную сумму они могут рассчитывать.

– А для мамы ничего нет?

Конрад слегка рассердился – решил, что Анна не одобряет его действий.

– Мама подала иск от имени твоего отца, – сказал он. – Как вдова она получит все причитающиеся ему деньги. Это будет для нее некоторой поддержкой. Мы что-то упустили? Могла бы мама подать иск в связи с чем-то, о чем она забыла мне рассказать?

– Не знаю. – Анна неожиданно почувствовала себя глупо. – Утрата уверенности в завтрашнем дне?

– Ну… – Конрад взмахнул рукой. – Если бы можно было на это жаловаться, мы бы все подали иски.

Он настоял на том, чтобы вместе с Анной спуститься на лифте и посадить ее в такси. Они вышли на улицу через большие стеклянные двери – и встретили Ильзу, с термосом в руках. Увидев их, девушка расстроилась.

– Вы уже поели! – воскликнула она. – А я вот что вам несу! Это кофе, домашний. Свежесваренный. Я ведь живу через дорогу…

– Отлично, – ответил Конрад. – Я вернусь через минуту и выпью.

– В такую погоду это вам очень полезно, – сказала Ильза. – И сахар у меня с собой, в кармане. И я знаю, где можно одолжить кофейную чашку.

Она поглаживала рукой термос с детской гордостью и удовлетворением. И Анна вдруг поняла, кого напоминает ей Ильза: она выглядела в точности как жена Конрада, только в юные годы.

Анна вышла из такси у больницы. На улице еще больше похолодало. Прежде чем пройти в палату, пришлось подождать несколько минут.

– У вашей мамы медсестра, – объяснили Анне.

Когда Анна вошла, мама сидела на стуле. На ней был цветастый халат, купленный вскоре после приезда в Германию. Мама составляла какой-то список. Хотя было только начало первого, за окном уже заметно стемнело, и при свете настольной лампы мама выглядела еще более хрупкой, чем когда лежала в кровати.

– На следующей неделе меня отправят долечиваться в реабилитационный центр, – сообщила мама. – А потом мы с Конрадом уедем. Я должна составить список нужных вещей.

– То есть все хорошо?

– О да! – Но в ней все еще чувствовалось раздражение. – Но эта глупая болезнь Эрвина! И Конрад… Я понимаю: для него это лишнее напряжение. И конечно, у Конрада масса проблем с этой немецкой девчонкой. Он нашел ей другую работу, ты знаешь?

– Да.

– Сегодня он забронирует для нас гостиницу. Высоко в горах. Мы уже там отдыхали – это будет чудесно!

– Вот и славно.

– Медсестра считает, что мне нужно понемножку вставать – раз я собираюсь в этот центр. – Тут мамины глаза снова наполнились слезами, и она заплакала.

– Мама! Что с тобой, мама? – Анна обняла ее, чувствуя, какая она маленькая – гораздо меньше, чем раньше. – Ты не хочешь в реабилитационный центр? Разве там плохо?

– О, я думаю, там хорошо. – Мама сморгнула и высморкалась. – Это просто… боязнь перемен. Снова нужно переезжать… Медсестра говорит, там есть стол для игры в пинг-понг, – сказала мама сквозь слезы.

– Видишь! Тебе понравится!

– Да. Просто я глупая. – Мама вытерла глаза. – Думаю, этот яд… Доктор сказал, это отравление… У меня остаточные явления… Знаешь, Конрад тут говорил, будто я когда-то кое-что ему рассказала. А я ничего не помню. То есть не помню, как рассказывала ему. Хотя… – она снова высморкалась, – это уже не имеет значения.

– Конечно, не имеет.

– Да. И в любом случае мне нужно подготовить чистые вещи. – Она занесла что-то в список. – Думаю, надо попросить об этом Хильди.

– Мама, – сказала Анна, – когда вы вернетесь из отпуска… Если ты еще будешь чувствовать себя не очень хорошо или просто так – почему бы тебе не приехать в Лондон?

– В Лондон? – Мама встревожилась. – А что мне делать в Лондоне? Я ведь и так приезжаю в Лондон на Рождество!

– Да, конечно. Я только подумала, если тебе вдруг захочется…

– А, понимаю! Ты имеешь в виду, если у нас с Конрадом все разладится…

– Не обязательно…

– Если у нас с Конрадом все разладится, я не собираюсь висеть на шее у тебя или у Макса.

Возникла пауза. Анна заметила за окном медленное, дрейфующее движение по направлению к земле.

– Кажется, пошел снег, – заметила она.

С минуту они с мамой наблюдали за снегом.

– Мама, послушай, – сказала наконец Анна. – Я не сомневаюсь, что у вас с Конрадом все будет хорошо. Но если вдруг что-то не сложится, это еще не конец света. У тебя есть мы с Максом, у тебя есть работа, если тебе хочется работать. В конце концов, ты можешь легко перебраться в другую часть Германии. Ты делала это не один раз.

– Но сейчас все совсем по-другому.

– Конечно, но все всегда по-другому. Послушай, мама, я не ребенок. Я знаю, каково это. – Анне вдруг ясно вспомнилось, как ее саму, давно, бросил человек, которого она любила. – Ты думаешь, что жизнь кончилась. И какое-то время все ужасно. Все теряет ценность, ты ни на что не можешь смотреть, не можешь ничего слышать, даже думать ни о чем не можешь. Но потом, особенно если ты работаешь, тебе постепенно становится лучше. Ты встречаешь новых людей, что-то происходит, и жизнь неожиданно оказывается если не такой же хорошей, как раньше, то, по крайней мере, выносимой. Ну правда, – сказала Анна, чувствуя, что мама готова ее перебить, – для такого человека, как ты, с такой интересной работой, живущего без постоянной заботы о деньгах, у которого есть мы…

– Ты все правильно говоришь, – перебила ее мама. – За исключением одного. Ты не понимаешь, что это значит, когда тебе пятьдесят шесть лет.

– Но могу себе представить.

– Нет, – отрезала мама. – Не можешь. У меня есть все, о чем ты говоришь, это правда. Но я ничего не хочу. Слишком много раз я начинала заново. Я принимала слишком много решений. И ничего подобного я больше не хочу. Я даже не хочу, – тут ее губы искривились, – в этот чертов реабилитационный центр с его пинг-понгом.

– Но это из-за того, что ты еще нездорова.

– Нет. Это потому что мне пятьдесят шесть лет, и с меня довольно!

За окном все падал снег.

– Со мной вчера беседовал один из докторов, – сказала мама. – Ты ведь знаешь, все они теперь увлекаются этой ужасной психологией, даже в Германии. Так вот он считает, что, если кто-то хочет покончить собой, он так взывает о помощи – вот как это называется! Но, когда я проглотила таблетки, я была совершенно счастлива – это я точно знаю! Я лежала в кровати и ждала, когда они подействуют. За окном темнело, я смотрела на небо и думала: мне теперь ничего не нужно делать. Ничто теперь не имеет значения. И мне уже не придется принимать какие-то решения. Никогда у меня на душе не было так спокойно.

– Да, но… Теперь все изменилось. Вы собираетесь в отпуск и… – Анна выкрутилась с некоторым трудом: – Если у вас с Конрадом все хорошо, почему ты не радуешься?

– Не знаю, – ответила мама. – Не знаю. – Она нахмурилась, пытаясь точнее выразить свою мысль. – Если ты умер, тебе, по крайней мере, понятно, где ты и кто ты теперь.

Ей не пришло в голову, что ее слова кажутся странными, и она удивилась, когда Анна рассмеялась. Но потом тоже засмеялась.

– Ну что здесь смешного? – сказала она с довольным видом, как ребенок, которому нечаянно удалось развеселить взрослого. – Я же говорю совершенно серьезно!

Она сидела в цветастом халате, со своим вздернутым носиком, глядя усталыми голубыми глазами и отчаянно нуждаясь в заботе.

Чуть позже сестра принесла им чай с печеньем. («Plätzchen[23], – произнесла мама по-немецки. – Помнишь, как Хеймпи их пекла?») Позвонил Конрад – сказать, что забронировал номер, и напомнить Анне, что заедет за ней рано утром.

Потом довольная мама вернулась в кровать. И, хотя на улице было совсем темно, они не стали задергивать шторы – чтобы смотреть на снег. Снег был мокрый и сразу таял – не то что в Альпах, заметила Анна. Мама стала расспрашивать Анну о новой работе и, когда Анна объяснила, что к чему, сказала:

– Папа всегда считал, что тебе нужно писать. – И тут же слегка все подпортила, добавив: – Но эта работа только для телевидения, да?

Ближе к семи вернулась медсестра и сказала, что у мамы был утомительный день и чтобы Анна не засиживалась.

После этого разговор почти иссяк.

– Что ж… – сказала наконец Анна.

Лежавшая в постели мама взглянула на нее:

– Чудесный сегодня был день. Прямо как в старые времена!

– Да, – согласилась Анна. – Мне тоже было хорошо.

– Мне бы хотелось, чтобы ты побыла здесь подольше.

Мгновенная паника!

– Я не могу, – слишком поспешно произнесла Анна. – Я должна вернуться к работе. И к Ричарду.

– Знаю-знаю, – сказала мама. – Я имела в виду…

– Конечно! Мне бы тоже хотелось задержаться…

Наконец у Анны появилась возможность уйти – спасибо сестре, которая принесла маме ужин.

– Я буду писать тебе каждый день, – сказала Анна, обнимая маму.

Мама кивнула.

– И береги себя. Хорошего тебе отдыха в Альпах. А если захочется, приезжай в Лондон. Позвони нам – и приезжай.

Мама снова кивнула.

– До свидания, дорогая, – сказала она растроганно.

Перед тем как выйти, Анна обернулась, чтобы взглянуть на маму. Мама лежала, откинувшись на спину, как часто бывало в их гостинице в Патни: смешной носик, седые волосы разметались по подушке, голубые глаза смотрят смело, но выдают ее невероятную ранимость…

– До свидания, мама…

Анна была уже в дверях, когда мама сказала вслед:

– И передай Максу, что я его очень люблю!

Анна вышла из больницы – в последний раз – и вдруг потеряла всякое представление о том, что ей делать дальше. Снег пошел сильнее. Он ложился неровным густым слоем на невидимую траву и слабо поблескивал на подъездной дорожке. Рядом остановилось такси, высадив женщину в меховом пальто. Белые хлопья кружились в свете его фар.

– Wollen Sie irgendwo hin? – спросил шофер.

– Ja, bitte![24] – Анна дала ему адрес семьи Голдблатт.

Хильди пребывала в состоянии эйфории. Эрвину было значительно лучше, и доктор, который только что ушел, заверил ее, что у Эрвина не гепатит, а легкая форма желудочной инфекции.

– Мы отмечаем это известие коньяком! – сказала Хильди, протягивая Анне бокал. – Пьем за гепатит, который нас миновал.

– И за храбрых венгров, которые скоро прогонят русских, – раздался голос Эрвина из-за полуоткрытой двери.

Он, как увидела Анна, сидел в кровати с бокалом коньяка в руке, а мятое одеяло было завалено газетами, которые шуршали при каждом его движении.

– Только взгляните! – восклицал Эрвин. – Вы это видели?

– Ну вот, бедная Анна! От одного инвалида – к другому, – сказала Хильди.

Но Эрвин так страстно размахивал газетой с фотографиями, что Анна решила на них взглянуть. На одной был толстый испуганный человек, выходящий из дома с поднятыми руками, и подпись: «Венгерские граждане арестовывают члена ненавистной Тайной полиции». На другой – застреленный полицейский. На груди у полицейского лежала раскрытая тетрадь, как пояснялось в подписи, с именами его жертв. Были фотографии потрясенных политических заключенных, выпущенных из тюрем; детей, забравшихся на захваченные русские танки; фотографии венгерского флага и другого – советского, разорванного прямо посередине – на «серп» и «молот». Его обрывки болтались над парой гигантских сапог – это все, что осталось от статуи Сталина.

– Что они сделали! Что совершили эти замечательные люди! – Эрвин поднес коньяк к губам. – Я пью за них! – воскликнул он и опорожнил бокал.

«Не очень-то для него полезно», – подумала Анна, но была тронута и радовалась возможности хотя бы на какое-то время забыть о маме.

Она улыбнулась и тоже выпила. Даже удивительно, насколько лучше она сразу себя почувствовала.

– Чудесно! – пробормотал Эрвин и снова наполнил оба бокала из бутылки, стоявшей на его прикроватном столике.

Но Хильди забрала бутылку:

– Довольно. Еще передашь Анне свои микробы!

Хильди отнесла бутылку и бокал Анны в кухню, где ждали недорезанные овощи для супа.

– Ну, – сказала она, усаживая Анну на стул, – какие новости?

Анна не знала, с чего начать.

– Завтра я улетаю домой, – сказала она наконец.

– Это хорошо, – ответила Хильди. – А как мама?

К запаху коньяка примешивался запах лука, который резала Хильди. И Анна неожиданно поняла, что устала притворяться.

– Не знаю, – ответила она, серьезно глядя Хильди в глаза. – Если Конрад останется с мамой, то все хорошо. А если нет… Не знаю, что будет.

Хильди ответила ей серьезным взглядом.

– И что ты собираешься с ними делать? Склеить вместе?

– Нет, конечно. Но… – Анне отчаянно хотелось, чтобы ее успокоили. – Ужасно покидать маму, – сказала она наконец. – И все же одна мысль о том, что надо остаться, невыносима. И еще мне кажется, что я делаю только хуже. Я рассказала Конраду… рассказала ему кое-что про маму. Он заверил меня, что это неважно. Но, боюсь, он не прав.

Хильди ссыпала лук в соусницу и принялась за морковь.

– Конрад вполне зрелый человек и понимает, что важно, а что – нет. И твоя мама достаточно зрелый человек, чтобы решать, жить ей или умереть.

Это показалось Анне чрезмерным, абсурдным упрощением, и она рассердилась.

– Все не так просто, – возразила она. – Говорить легко, а иметь с этим дело – совсем другое! Думаю, если бы ваша мать решила покончить с собой, вы бы иначе к этому относились.

Наступила тишина, потому что Хильди перестала резать.

– Моя мама была не такая, как твоя, – не такая умная, не такая красивая. Крупная женщина с большим еврейским носом, любила выращивать «циммерлинден» – комнатные липы. Одна росла у нее на подоконнике в гостиной. Мама называла ее «зеленой принцессой». В 1934 году, когда мы с Эрвином уезжали из Германии, она отказалась с нами поехать – сказала: а кто же будет ухаживать за «принцессой»?

– О, Хильди! – воскликнула Анна, догадываясь, чем это закончилось.

Но та продолжила излагать факты:

– Мы думаем, она погибла в Терезине[25]. Хотя это не точно, вариантов было множество, как ты понимаешь. И возможно, ты права: то, что я сказала, слишком просто. Но, мне кажется, твоей маме повезло, что она сама может выбирать между жизнью и смертью.

Хильди снова принялась резать морковь. Анна следила за движениями блестящего ножа, из-под которого появлялись тонкие ломтики.

– Что ты тут можешь сделать? – спросила Хильди. – Каждое утро приходить к ней и просить: «Мамочка, пожалуйста, проживи еще один день»? Думаешь, я не говорила себе, что мы должны были увезти мою маму из Германии? В конце концов, она могла бы выращивать «циммерлинден» и в Финчли. Но мы не могли предположить, чем все закончится. Кроме того, нельзя принуждать людей к чему бы то ни было: они сами должны за себя решать.

– Не знаю, – ответила Анна. – Я не знаю…

– Я на несколько лет моложе твоей мамы, – сказала Хильди. – Но и она, и Конрад, и я – все мы принадлежим к одному поколению. С тех пор, как к власти пришли нацисты, у нас уже не было своего места под солнцем. Мы стали беженцами среди других таких же беженцев. А сейчас каждый делает, что умеет. Я варю суп и пеку пирожки. Твоя мама играет в бридж и считает, сколько миль проехала машина Конрада. А Конрад… Ему нравится помогать людям и чувствовать, что они его любят. Нельзя сказать, что у нас прекрасная жизнь, но эта жизнь лучше, чем в Финчли, и намного лучше, чем в Терезине.

– Да, наверное.

– Не наверное, а точно. Сама посуди, чем ты можешь нам помочь? Отменить нацистов? Вернуть нас в 1932 год? Если твоя мама, с ее темпераментом, говорит, что ей не хочется жить, ты будешь заставлять ее жить дальше независимо от того, хочет она или нет?

– Не знаю, – повторила Анна.

– Она «не знает»! – обратилась Хильди к морковке. – Послушай, знаешь ты или нет, это не твое дело. – Она смахнула овощи в кастрюлю и уселась за стол. – Хочешь есть?

– Нет, – ответила Анна. – Спасибо! Я еще не проголодалась.

Хильди покачала головой:

– Ты какая-то бледно-зеленая. – Она взяла бутылку и налила Анне коньяку. – Вот, выпей! А потом – домой и в кровать!

Анна попробовала сосчитать, сколько бокалов коньяку она уже выпила, но это было так сложно, что она без раздумий выпила еще один.

– Мне бы только хотелось… – сказала Анна. – Мне бы только хотелось знать, что с мамой все будет в порядке.

– Ну, это ты знаешь. Конрад – хороший человек. И они вместе уже достаточно долго. И Конрад непременно останется с ней, по крайней мере – на какое-то время.

– А потом?

– Потом? – Хильди воздела руки в традиционном еврейском жесте. – Что об этом печалиться? Нам известно лишь, что потом, возможно, все будет иначе.

Анна ехала на такси в гостиницу. Снегопад усилился. Откинувшись на спинку сиденья, Анна в полудреме видела, как за окном проносится мерцающая белизна. Попав в луч света, она сияла, распадалась на хлопья, а те кружились, исчезали из виду или липли к окну и быстро таяли. Кроме этой белизны ничего не было видно. «Непонятно, где вообще ты находишься», – подумала Анна.

В голове у нее все плыло от выпитого коньяка, и она прижалась лбом к стеклу, чтобы остудить лицо.

Возможно, снаружи совсем другой мир, думала она. Возможно, где-то существует иная реальность, в которой, как сказала Хильди, ничего этого не произошло. Где-то папа по-прежнему сидит в третьем ряду партера, а улыбающаяся мама – на пляже. А Макс и маленькая девочка, которой когда-то была Анна, взбегают по ступенькам с криками: «А мама дома?»

Там товарные поезда никогда не перевозили ничего, кроме товаров. Там не было факельных шествий и коричневой униформы.

А Хеймпи, возможно, все еще вышивает новый черный глаз ее розовому кролику. А мать Хильди ухаживает за своими липами. А Рахиль Бирнбаум шести лет спокойно спит в своей кроватке…

Пятница

Анна проснулась рано и, едва успев открыть глаза, вскочила с кровати и сразу взглянула в окно: какая там погода? Всю ночь она просыпалась от тревожных мыслей: вдруг вылет отменят из-за сильного снегопада? Но, выглянув из окна в сад, увидела: снег уже почти растаял. На траве осталось всего несколько жалких пятен, белевших в раннем утреннем свете. Серое, в розовых полосках, небо почти полностью расчистилось, и, кажется, дул слабый ветерок.

«Значит, я улечу», – подумала Анна. Она обхватила себя руками, чтобы согреться, и внезапно почувствовала нечто странное: «Запах стекла! Оконное стекло пахнет!» Тут желудок у нее скрутило, и все его содержимое рванулось вверх, так что Анна едва успела добежать до туалетной комнаты: ее стошнило.

Это случилось так внезапно, что, пока до Анны дошло, что к чему, все уже закончилось. Несколько минут ее знобило, из крана лила вода, а она полоскала рот, набирая воду из стаканчика для чистки зубов. «Нет, это не результат перенапряжения… – пришло ей в голову. – Господи, я подхватила инфекцию от Эрвина!.. Ну и пусть! Я в любом случае еду домой!»

Анна испугалась, что если опять ляжет в кровать, то не сможет подняться. Поэтому она медленно и методично оделась, открыла чемодан, побросала туда вещи, а потом опустилась на стул. Комната вокруг нее то вздымалась, то опускалась, и Анне потребовалось совершить над собой усилие, чтобы качка прекратилась.

«А может, это всего лишь действие коньяка», – подумала она. Занавески сегодня, к счастью, не шевелились, и Анна сосредоточилась на их замысловатом геометрическом рисунке. Она вглядывалась в переплетающиеся, замкнутые линии на темном фоне, и тошнота постепенно отступала. Вниз, поперек, вниз. Поперек, вниз, поперек… Еще минута, и она сможет спуститься и позавтракать…

И тут Анна поняла, что она видит: рисунок складывался из множества правильных, развернутых вправо перекрещивающихся углов – из множества крошечных свастик!

Анна была так поражена, что встала и подошла поближе. Сомнений не осталось: на шторах были вытканы свастики. Она забыла о тошноте. Теперь ее переполняло отвращение, смешанное с изумлением. «Я с самого начала знала, что хозяйка – нацистка», – подумала Анна. Конечно, ей и раньше во время приездов в Германию доводилось натыкаться на свастики – выгравированные на столовых приборах в ресторанах, вырезанные на спинках стульев или на газетных стойках в кафе. Но сейчас при мысли о том, что ей невольно пришлось жить в этой комнате, что, глядя на свастики, она думала о маме и папе, у нее возникло чувство гадливости.

«Хорошо, что я уезжаю», – подумала Анна. Она оторвала взгляд от штор и осторожно повернулась. Потом спустилась в комнату для завтраков и выпила две чашки черного кофе. От этого полегчало.

Стол, как обычно, был грязный, в кухне громко говорили по-немецки, и у Анны возникло острое чувство, что ей больше не под силу тут находиться.

Она пошла за чемоданом и пальто. Хозяйка, к счастью, не показывалась, и Анне не пришлось с ней прощаться. Но девочке Анна улыбнулась. Судя по всему, во времена тысячелетнего рейха той было не больше трех-четырех лет, и вряд ли можно было возложить на нее какую-то ответственность. Было еще очень рано и холодно, но Анна вышла на улицу и там присела на чемодан в ожидании Конрада.

– Ужасно выглядишь, – сказал Конрад, когда они стояли в очереди в аэропорту. – Что с тобой?

– Видимо, вчера вечером выпила слишком много коньяка. Мне было нехорошо, когда я проснулась. Но сейчас всё в порядке.

Это было не совсем так. Анну еще преследовали приступы тошноты – из-за ее обострившегося обоняния. Ее раздражал даже запах кожаных сидений в машине Конрада, и большую часть пути она проехала, уткнувшись носом в окно.

– Для перелета я чувствую себя совершенно нормально, – сказала Анна, неожиданно испугавшись, что Конрад может ей возразить.

– Мне бы и в голову не пришло отговаривать тебя, – отозвался тот. – Тем более что я уже телеграфировал Ричарду.

Анна улыбнулась и кивнула. Возникла пауза. Она ощущала запах пальто Конрада, мастики для пола, чипсов, которые ел кто-то рядом, деревянного покрытия сидений – но ее больше не тошнило.

– Знаешь, – сказал Конрад, – с момента твоего приезда все изменилось. По крайней мере, мы вытащили твою маму.

– Да. – Анна колебалась. – Я очень надеюсь, что тебе будет не слишком сложно с… с твоей секретаршей и вообще.

– Справлюсь. Очевидно, нельзя просто так взять и оставить кого-то. Но я справлюсь.

– И вы, я надеюсь, хорошо проведете время в Альпах.

– Да. Я тоже надеюсь.

– А когда вы вернетесь обратно… ты ведь будешь заботиться о маме, правда? – Анне непременно, до отчаяния, нужно было услышать это от Конрада.

Он вздохнул и улыбнулся своей усталой асимметричной улыбкой:

– Ты ведь уже поняла: я всегда обо всех забочусь.

Ей больше нечего было сказать.

Запах чипсов вдруг стал нестерпимым, тошнота вернулась, но Анна ее подавила.

– Удачи тебе с работой, – сказал Конрад. – Буду с нетерпением ждать, когда твое имя появится в телевизионных титрах. И передавай от меня привет Ричарду.

– Обязательно.

– Возможно, мы увидимся на Рождество. Я приеду в Лондон навестить свою семью.

– Было бы замечательно.

Какая-то часть Анны, не втянутая в борьбу с запахом чипсов, отметила, что со стороны Конрада было довольно нелепо упоминать сейчас о своей семье. Но ее ответ был не менее нелепым:

– И мама тоже приедет.

Они посмотрели друг на друга, но тут, к облегчению Анны, объявили посадку на ее самолет.

– До встречи! – воскликнула Анна и в порыве чувств обняла Конрада. – Береги себя. И спасибо тебе!

– За что? – крикнул он вдогонку.

Анна и правда не знала. За то, что мама была счастлива с ним в прошлом? За обещание, не слишком уверенное, заботиться о маме в будущем? Или за то, что Анна наконец отправляется домой?

У паспортного контроля она обернулась и помахала Конраду. Он помахал в ответ и побрел со своей палкой сквозь толпу в зале – высокий, грузный, стареющий человек с поредевшими волосами. «Великий покоритель сердец», – подумала Анна, и ей стало грустно.

Когда самолет взлетал, ее опять чуть не стошнило. «Но здесь, по крайней мере, все решат, что меня укачало», – утешила себя Анна. Она взяла было в руку бумажный пакет, на всякий случай, но когда самолет поднялся в небо – улетая от разрушенных и восстановленных зданий; от товарных поездов с чудовищным грузом и людей-чудовищ, делавших вид, что ничего о нем не знают; от опасных русских и от бывших нацистов, столь похожих друг на друга; от Грюневальда и от немецкого языка; от мамы с ее ворохом проблем, – Анне показалось, что и тошнота осталась где-то там, внизу.

Она смотрела на сияющее небо и чувствовала огромное облегчение. «Да, у меня получилось, – сказала она себе. – Я спаслась!» На нее напал голод, и, когда стюардесса принесла завтрак, она проглотила двойную порцию, все до последней крошки. Потом Анна написала маме письмо, чтобы отправить его сразу, в лондонском аэропорту. «Так мама получит письмо уже завтра. И это хоть как-то поможет ей не поддаваться депрессии». Заклеив конверт, Анна откинулась на спинку сиденья и стала смотреть на небо.

– В настоящий момент мы покидаем Восточную зону Германии и продолжим полет над Западной зоной, – объявила стюардесса в микрофон. – Через несколько минут слева от вас будет город Бремен.

Пассажир, сидевший рядом с Анной, американец средних лет, обратился к ней с улыбкой:

– Понимаю, что это глупо, но я всегда радуюсь, когда мы достигаем этой черты.

Анна улыбнулась в ответ:

– Я тоже.

Проведенное в Берлине время уже стало превращаться в прошлое. «Никакой особой пользы от меня не было», – думала она, но отстраненно, будто обсуждала кого-то постороннего. Отрывочные образы мелькали у нее в голове: мама, которая ищет носовой платок под подушкой; интонация, с которой Конрад произносит: «Роман, конечно, закончился»… «Возможно, когда-нибудь я и впрямь напишу об этом, – подумала Анна, и теперь эта мысль не вызвала у нее отторжения. – Если бы я смогла описать все, как было… Если бы я могла по-настоящему описать маму…»

Но когда она стала перебирать в уме все случившееся, у нее возникло чувство, будто что-то упущено. Будто она о чем-то забыла или не придала значения – чему-то заурядному и в то же время важному, что должно было произойти, но не произошло. «Вот бы вспомнить…» – думала Анна. Но она устала и радовалась, что ее больше не тошнит, – так что просто выбросила эти мысли из головы.

«А что бы сказал на все это папа?» – гадала Анна. В последние годы, когда немецкий язык Анны канул в небытие, а папин английский так и не улучшился, они шутливо обращались друг к другу по-французски…«Qu’en penzes-vous, mon pere?..»[26], – подумала Анна и только по удивленному взгляду соседа поняла, что произнесла это вслух.

– Извините, – спохватилась она. – Кажется, я задремала.

Чтобы объяснение выглядело более убедительным, Анна прикрыла глаза, отрешившись от всего, кроме рокота двигателя. «Если писать – то обо всем, – думала она. – О разных странах и разных языках. О чемоданах. Как их то и дело упаковывали и распаковывали. Как они хранились на чердаках и в подвалах обшарпанных гостиниц, как их считали и пересчитывали в поездах во время переездов из одного временного убежища в другое…»

«Wir fahren mit der Eisenbahn»[27], – говорит мама.

Жжж-еле-ззз-ная до-ррр-ога… Даже слова напоминают грохот и лязг поезда, который мчит их через Германию. В купе было грязно, и Макс извозил коленки до черноты, когда доставал из-под сиденья футбольный мяч.

– Сейчас придут проверять паспорта, – говорит мама, прижимает палец к губам, и Анна понимает, что паспорта нельзя отдавать русским. Те бесконечными рядами стоят вдоль границы.

– Вы будете что-нибудь декларировать? – спрашивает Конрад, и Анна все забывает и рассказывает ему о таблетках профессора.

Тут мама кричит:

– Мне пятьдесят шесть лет!

А поезд мчится через границу, прямо в центр Парижа, к Патни-Хай-стрит.

– Я вывезла детей из Германии, – говорит мама папе.

А тот сидит в обшарпанной комнате за пишущей машинкой и улыбается с мягкой иронией, безо всякой жалости к себе:

– Главное, что мы четверо – вместе. Остальное неважно!

– Папа! – вскрикивает Анна и видит совсем близко чье-то незнакомое лицо – с аккуратным макияжем, в обрамлении светлых кудряшек. Строгий пиджак, накрахмаленная голубая блузка…

– Мы прибываем в аэропорт Лондона. Пожалуйста, пристегните ремни безопасности, – говорит стюардесса и внимательно смотрит на Анну: – С вами все в порядке? Вы очень бледны.

– Все хорошо, спасибо, – отвечает Анна автоматически.

Она еще не до конца проснулась и не до конца осознаёт, что́ надо говорить…

– Вас кто-нибудь будет встречать в аэропорту?

– Да-да!

Какой-то бесконечно долгий миг, вызвавший у Анны панику, она не может вспомнить, кто именно должен ее встретить. Папа? Макс? Конрад?..

– Все в порядке, меня встретит муж.

– Хорошо. Но если вам что-нибудь понадобится… – Стюардесса улыбается и отходит.

Самолет нырнул под облака. Внизу шел дождь. Всюду было мокро, а на полу аэровокзала – множество следов грязных ботинок.

Пассажиры с британскими паспортами – направо, остальные – налево. Анна прошла через правый выход с острым чувством, что хочет кого-то обхитрить. Но служащий улыбнулся ей как «своей».

– Не слишком приятная погода для возвращения домой, – заметил он.

Офицеры таможенного контроля в синей форме держались, как обычно, спокойно, безо всяких подозрений:

– Как? Ничего? Даже бутылки шнапса для приятеля?

– Ничего, – ответила Анна – и тут же увидела за заграждением Ричарда!

Он высматривал ее среди прибывших пассажиров, и несколько мгновений Анна смотрела на него как на незнакомца: худощавый, темноволосый, небрежно одетый, с умным подвижным лицом. Англичанин… Хорошо-хорошо: пусть в нем больше ирландской крови. Но он не эмигрант. Независимый, самодостаточный. Он прожил в Англии всю свою жизнь. И говорит исключительно по-английски…

Анна вдруг ощутила, как давят на нее слова, места, люди из прошлого. Неужели она и правда может быть близка с кем-то, кто ничем таким не обременен?

Служащий таможенного контроля сделал пометку белым мелком на чемодане Анны, и в этот момент Ричард обернулся и увидел ее:

– Анна!

Она схватила чемодан и побежала к нему. Вблизи Ричард выглядел усталым и встревоженным. Анна опустила чемодан и бросилась к нему в объятия. От него пахло кофе, бумагой и лентой для пишущей машинки.

– Дорогой…

– Слава богу, ты вернулась.

Впервые с момента отъезда Анна чувствовала себя в целости и сохранности. Никаких сомнений: вот место, где она своя! Здесь она дома.

– То, что происходит, немного пугает, – сказал Ричард, когда они сели в автобус, в город.

– События в Суэце?

– И в Венгрии.

– Но, я думала, в Венгрии все хорошо.

Ричард удивился:

– Хорошо?

– Там все устроилось.

– Разве ты не слышала? Это во всех газетах. Ты должна была слышать…

– Нет… – Но по лицу Ричарда Анна уже поняла, что произошло: – Русские?..

– Да. Они заявили, что уходят, а на самом деле ждали подкрепления. И внезапно нанесли удар. В Будапеште танки. Вождей восстания схватили. Границу закрыли и вышвырнули из страны западную прессу.

Анне внезапно стало плохо.

– Значит, все те люди…

– Да. Бог знает, что теперь с ними будет. Думаю, многие уедут при первой возможности.

«Опять!» – подумала Анна, и ее охватил гнев.

– Нужно что-то делать! Нельзя это так оставлять!

Ричард не ответил.

– Ведь правда?..

Ричард криво усмехнулся:

– Лейбористская партия проводит большой протестный митинг на Трафальгарской площади.

– За венгров?

– Речь о нас. Как ужасно мы поступили, вмешавшись в дела в Суэце, – ни дать ни взять гнусные империалисты. А пока мы заняты своим маленьким поражением, настоящие империалисты делают, что хотят.

За окном автобуса мелькали и оставались позади мокнувшие под дождем однотипные домики из красного кирпича.

– Люди напуганы, – сказал Ричард. – Это видно по выражению лиц. Все того и гляди может взорваться.

Еще домики, фабрика, лошадь в грязном поле… «Что будет с мамой?» – подумала Анна.

– Как ты думаешь, в Берлине может стать опасно?

Ричард поморщился:

– Если все вдруг взорвется, не имеет значения, кто где находится. Но я очень рад, что ты вернулась.

– И я! Я так рада!

Пальто Ричарда намокло, и Анна чувствовала запах твида, перемешанного с резиновым запахом чужих плащей.

– У твоей мамы все хорошо? – спросил Ричард. – Я имею в виду – с Конрадом?

– Не знаю. – Анне хотелось поговорить об этом с Ричардом, но она внезапно почувствовала сильную усталость. – Все сложно.

– Конрад всегда казался таким ответственным!

– Да, смешно, – ответила Анна. – Но он и правда ответственный.

Они вышли из автобуса в терминале на Кенсингтон-Хай-стрит и стояли на обочине, пытаясь поймать такси. Как обычно, во время дождя все такси были заняты. Промокшая Анна глядела на машины и автобусы, поднимавшие брызги из луж, и чувствовала себя совершенно измотанной.

Ричард взглянул на нее с беспокойством:

– Все нормально?

Она кивнула.

– Кажется, я вчера выпила слишком много коньяка. И спала очень мало… Смотри!

Из-за угла появилось свободное такси, и Анна замахала рукой.

– Бедная моя, – отозвался Ричард. – А у тебя, наверное, еще и месячные были.

Такси направилось к ним, и Анна следила за тем, как оно приближается – медленно, бесконечно долго… Так вот что она упустила! Вот что должно было произойти в Берлине – и не произошло!

Анна видела лицо водителя, его шерстяную шапочку, мокрый блеск металла, брызги, вылетавшие из-под колес, – все, как в замедленной съемке: «Неужели?.. Случилось!..»

– Нет, – ответила она Ричарду. – Не было.

Он уставился на нее:

– Не было?

– Нет. – Лицо Анны засветилось от разраставшегося внутри ее счастья, и этот свет отразился на лице Ричарда.

– Господи боже мой!

Водитель взглянул на них поверх руля.

– Так вы едете или нет? – спросил он с грубоватой усмешкой.

– Конечно! – Ричард назвал адрес, и они с Анной забрались в машину.

– Ты уверена? – спросил ее Ричард. – Может, это от перенапряжения?

– Нет. Сегодня утром меня еще и тошнило. И, знаешь, забавно: я стала остро чувствовать запахи. – Анна наконец решилась произнести: – У меня будет ребенок.

Она засмеялась от радости, и Ричард тоже засмеялся. Они сидели, прижавшись друг к другу, и думали только об одном, а такси ползло в веренице машин. Неподалеку от Кенсингтон-Черч-стрит их остановил полицейский, чтобы пропустить через дорогу небольшую группу людей. Люди среднего возраста, некоторые с зонтиками, несли плакаты с надписью «Спасите Венгрию!». Но их было немного, и они быстро прошли.

Машина проехала Черч-стрит, а потом понеслась по переулку, обсаженному деревьями, теперь уже совсем голыми, размокшие листья сбились в кучи в канавах.

– Интересно, кто это будет, – сказал Ричард. – Ты кого хочешь?

– Неважно. – Но Анна представляла себе дочку. Маленькую девочку – как та бегает, смеется, болтает… – Надеюсь, наш ребенок ни слова не будет знать по-немецки.

– Если захочешь, можешь его научить.

– Не знаю… Нет! – ответила Анна. – И в любом случае у него все будет по-другому…

Позже, когда совсем стемнело, Анна сидела в маленькой гостиной на новой полосатой софе и слушала новости. Она уже распаковала чемодан, позвонила Джеймсу Диллону (хотя, видимо, заниматься новой работой она сможет только до рождения малыша), рассказала Ричарду о маме и убедилась, что новый коврик хорошо смотрится в гостиной, но не подходит для детской. И еще они решили, что мальчика будут звать Томас, но так и не выбрали имя для девочки.

Шторы были задернуты, на кухне готовился ужин, и, несмотря на то, что стопка напечатанных страниц рядом с пишущей машинкой заметно выросла, Анне казалось, что она никуда не уезжала. Она почти не вспоминала Берлин и вообще то время, когда не знала о беременности. Сдержанный голос диктора, читавшего новости, заполнил комнату: египетская армия разгромлена, британский крейсер потопил фрегат, британские и французские пехотинцы готовы выступить в любой момент.

– Ты уверена, что хочешь это слушать? – озабоченно спросил Ричард.

Он принес из кухни бокалы и налил ей выпить.

Анна кивнула; осторожный голос продолжал:

– В Венгрии русские прибегли к силе[28]…

Ричард протянул Анне бокал и сел рядом с ней.

– …никто не знает, что будет теперь с мужественными жителями Будапешта… Тайная полиция, мстя за свое поражение… Беженцы, среди которых много детей… повалили через границу…

Анна выпила, но это не помогло.

– …никогда Запад больше не сможет доверять…

Она почувствовала, что по щекам у нее бегут слезы. Ричард встал, раздался щелчок, голос прервался.

– Я стала плаксивой, – заметила Анна. – Все беременные плаксивые.

– Есть о чем поплакать, – ответил Ричард. Он поднял стакан и с чувством сказал: – За нашего ребенка!

– За нашего ребенка! – Анна вытерла глаза и шмыгнула носом. – Только… Сейчас не лучшее время заводить детей, как ты считаешь?

– Вряд ли такое время вообще бывает.

– Да, наверное.

Ричард обнял ее:

– Ты будешь замечательной мамой.

Эти слова ошеломили Анну.

– Мамой? – переспросила она растерянно.

Ричард улыбнулся:

– Замечательной, любящей мамой.

Анна улыбнулась в ответ.

Где-то далеко-далеко отсюда маленькая девочка в ботиночках в нетерпении взбегала по ступенькам крыльца:

– А мама дома?

«Но у меня ведь получится? – подумала Анна. – У меня, ей-богу, получится!..»

Примечания

1

Рождественские персонажи, придуманные специально для магазина «Селфриджиз». (Здесь и далее – прим. ред.)

2

Рождественские персонажи, придуманные специально для магазина «Селфриджиз». (Здесь и далее – прим. ред.)

3

Британская контрольная комиссия – один из органов Союзнической контрольной комиссии, осуществлявшей в переходный период после окончания Второй мировой войны контроль над Германией и странами – бывшими союзниками гитлеровской Германии.

4

Пейте, пожалуйста, чай! (нем.)

5

Малиновый сок (нем.).

6

Ореховое пирожное, пожалуйста (нем.).

7

«Доктор Килдер» – популярный американский сериал 1960-х годов о молодом интерне и его рабочих буднях в больнице.

8

Это да! (нем.)

9

Финчли – район Лондона, в котором находится много административных учреждений.

10

До свидания (нем.).

11

А мама дома? (нем.)

12

А где песочница? (нем.)

13

Буханку вчерашнего хлеба, пожалуйста (нем.).

14

Лакросс – командная спортивная игра с резиновым мячом и клюшкой.

15

Пробивает лбом стены (нем.).

16

Строки из знаменитой патриотической песни Великобритании, написанной Томасом Арном на слова из поэмы Джеймса Томсона в 1740 году.

17

Эшер – Богатое предместье Лондона.

18

C&A – сеть магазинов недорогой одежды. Бонд-стрит – улица элитных бутиков.

19

В 1948 году Советский Союз объявил о блокаде железнодорожного и автосообщения с Западным Берлином. Тогда страны западного блока стран стали доставлять в город жизненно необходимые товары, продовольствие и медикаменты по воздуху. Через 11 месяцев блокада была прекращена.

20

Не так ли? (нем.)

21

До свидания (нем.).

22

Добрый день (нем.).

23

Немецкое фигурное печенье, обычно рождественское.

24

– Вам нужно ехать?

– Да, спасибо! (нем.)

25

Терезин – бывшая крепость в Чехии, которую во время Второй мировой войны немецкие власти использовали как временное местонахождение для евреев перед депортацией их в Освенцим и другие лагеря смерти.

26

Как вы полагаете, отец?.. (фр.)

27

Мы поедем на поезде (нем.).

28

После окончания Второй мировой войны в ряде восточно-европейских стран – участниц Варшавского договора – установился просоветский режим. Их политика и экономика целиком зависели от указаний правительства Советского Союза. Венгерское восстание 25 октября 1956 года стало первой попыткой страны социалистического лагеря освободиться от навязанной СССР власти. Как и более поздние протесты в Чехословакии и Польше, оно было жестоко подавлено.

Content

Джудит Керр
А мама дома?
(Повесть)

Предисловие

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Примечания