Александр Михайловский, Юлия Маркова

Разворот на восток

Часть 33. Неизбежное решение

15 сентября 1943 года. Обстановка в Германии и мире (вместо вступления).

К середине сентября сорок третьего года активные боевые действия на европейском ТВД в основном прекратились. При этом отсутствовала последняя, самая яростная и кровопролитная фаза боев, когда уже разгромленные серые орды любой ценой ломились на запад, чтобы сдаться кому угодно, только не войскам Красной Армии. Некуда было ломиться. Со всех сторон от умирающего Третьего Рейха – с востока, севера, юга и запада – находились все те же советские дивизии, корпуса и армии, с боями пришедшие в центр Европы «от Курска и Орла». Пророческими стали и слова песни о том, что от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней. И это еще слабо сказано. Последний этап войны больше напоминал снос обветшавшей избушки, когда после каждого нового удара во все стороны веером летит гнилая труха.

Пятого сентября гросс-адмирал Дениц в присутствии прославленных советских генералов и адмиралов подписал акт о безоговорочной капитуляции Третьего Рейха. А уже утром шестого числа Верховный Совет СССР издал Указ о включении всей территории Германии в границах на двадцать второе июня сорок первого года в состав Советского Союза. До завершения процесса денацификации и десатанизации управлять на немецких землях должны были Советская военная Администрация во главе с маршалом Жуковым и немецкая гражданская администрация под началом герра Роммеля. Наследство этим двоим после бесноватого ефрейтора досталось аховое. И хоть на этот раз Германию никто не подвергал ковровым бомбежкам, и ее города не обратились в заваленные трупами руины, но бОльшая часть населения, послушно уверовавшая в «нового арийского бога», теперь напоминала неудачно оживленных мертвецов. И только те немцы, что до конца боролись с этим ужасом и смогли при этом выжить, походили на обычных людей.

Прочая Европа тоже приходила в себя от пережитого ужаса, оплакивала гекатомбы погибших и готовилась жить в новой советской действительности. На Пиренейском полуострове, не затронутом ни войной, ни тенью нацизма-сатанизма, советские мехкорпуса ОСНАЗ в парадном строю без единого выстрела пролязгали гусеницами через территории Испании и Португалии, попутно принимая капитуляции старых национальных армий. При этом примас Испании архиепископ Толедский, кардинал Энрике Пла-и-Дениэль, исполняющий обязанности временного премьер-министра Испании, игнорируя пламенную Долорес Ибаррури, при торжественной встрече у врат Мадрида передал советскому наместнику генералу Рокоссовскому испанские королевские регалии и ключи от испанской столицы – сбылись пророческие слова комиссара третьего ранга Антоновой о том, что местные консервативные круги видят в товарище Сталине эдакого христианнейшего короля, лидера, объединившего под своим скипетром всю европейскую цивилизацию. В ответной речи генерал Рокоссовский пообещал испанскому народу свободу там, где это возможно, и порядок, где это необходимо. Конечно, не всем сторонникам павшей Второй Республики понравилось такое освобождение, но троцкистам и анархистам никто и ничего не обещал. А если эти люди по старой памяти попробуют поднять голову, то ведомство Лаврентия Павловича всегда наготове.

Страны, уже имеющие законные правительства (Румыния и Болгария) готовились обратиться к Верховному Совету СССР с просьбой о вхождении в состав Советского Союза, в других предстояли первые послевоенные выборы, которые было желательно провести еще до нового тысяча девятьсот сорок четвертого года. Это необходимо в том числе и потому, что советское правительство не собиралось разрывать пакт о ненападении с Японией без объяснения причин. Сначала надо провести выборы в Учредительные Собрания Французской и Голландской Советских Республик, потом – принять эти новосозданные государственные образования вместе с их колониальными владениями в состав СССР. И уж затем можно будет потребовать от японского правительства прекращения оккупации территории Французского Индокитая и Голландской Ост-Индии, а также остановки боевых действий против союзной СССР Великобритании, и вообще отвода всех японских войск на территорию Метрополии. Война в Китае тоже чрезмерно затянулась, и не приносит ни одной стороне ничего, кроме никому не нужных жертв. А на случай если такой ультиматум будет отвергнут, следует иметь полностью готовый к осуществлению план Маньчжурской наступательной операции, которая в одно-два касания доведет японскую империю до безоговорочной капитуляции.

Но не все было так хорошо, как казалось при взгляде со стороны. В ночь с тридцать первого августа на первое сентября над германской провинцией Нижняя Силезия неожиданно стало раскручиваться престранное атмосферное явление, более всего напоминающее не европейский циклон, а тихоокеанский тропический тайфун. Вздымающиеся в стратосферу над Бреслау и Катовице шапки грозовых облаков с самолета были видны с расстояния в пару сотен километров, а на уровне земли все это выливалось в шквальные ураганные ветры и проливные дожди, разом поставившие на паузу все боевые действия. В этой мешанине из ураганных порывов, дождевых разрядов и слепящих взблесков молний не могла действовать даже разведывательная аппаратура Особой Авиаэскадры, так что задача локализовать местоположение фон Меллентина и уничтожить этого последователя Гитлера точечным бомбовым ударом оставалась невыполненной.

Помимо всего прочего, советские метеорологи сразу сделали вывод, что это атмосферное образование, неподвижно зависшее над одной и той же точкой поверхности (чего не должно быть в принципе) имеет отнюдь не естественное происхождение. Правда, говоря о неестественном происхождении, эти люди, воспитанные в традициях диалектического материализма, всего лишь имели в виду некие техногенные установки с целью управления погодой, создающие восходящие воздушные потоки. Но в Кремле, с учетом предыдущего анамнеза, все поняли иначе и жестоко напряглись. К эпицентру событий с западного направления, несмотря на предельно плохую погоду, двинулись сразу четыре мехкорпуса ОСНАЗ, готовые к встречному сражению с прорвавшимися в этот мир легионами ада, о которых в свои последние дни так много и со вкусом вопил Геббельс…

Но ничего особо страшного не произошло. Десятого числа постороннее воздействие на атмосферу прекратилось, и искусственный циклон стал постепенно распадаться. Стихли ураганные ветры, а рушащиеся с небес потоки воды, кое-где затопившие окопы по колено, а кое-где и по пояс, перешли в грибной дождик. При этом никаких вооруженных до зубов чертей, ведьм в ступах и без, трехглавых драконов и прочей сказочно-мистической белиберды на линии соприкосновения не обнаружилось. Немецкие укрепления настороженно молчали, и даже самый внимательный осмотр через командирские бинокли не позволял обнаружить на немецких позициях ни одного живого человека. «Умерли они там все, что ли?» – подумали советские командиры полков и дивизий и послали вперед первые, еще робкие, разведпоиски с задачей получить хоть какие-то сведения о творящейся на той стороне чертовщине. И ничего. Разведгруппы вернулись, доложив, что не встретили на той стороне ни одного живого человека, укрепления опустели, и, самое главное, все, что было возможно отодрать и унести с собой, было отодрано и унесено.

И такая картина творилась не только на линии соприкосновения. Пусто было и в многочисленных сельских населенных пунктах, на шахтах, электростанциях, на фабриках и заводах. И только в госпиталях советских солдат ждала страшная находка – сотни трупов немецких тяжелораненых, добитых ударом ножа прямо в сердце. Все следы эвакуации сходились в несколько десятков точек, расположенных в крупных населенных пунктах, где беглецы исчезали бесследно, будто проваливались сквозь землю. Сгинула и вся техника панцеркорпуса СС, а также многочисленный гражданский транспорт, по военному времени переведенный на древесный газ и пропан-бутан (побочный продукт при производстве синтетического бензина). Вычищенными оказались и почти все складские запасы медикаментов и промышленных изделий, а также часть оборудования промышленных предприятий. Уже двенадцатого числа на месте этого чрезвычайного происшествия планетарного масштаба начала работать совместная советско-ватиканская следственная комиссия, и именно ее сотрудники сделали вывод, что всех, не желающих эвакуироваться, нацистские власти тут же приносили в жертву своему арийскому богу. Таких было немного, но они все-таки были. Потом стали находить выживших, сумевших в последний момент укрыться в развалинах и брошенных домах, когда живорезам из ордена СС было уже не до поиска спасающихся одиночек. «Они ушли вслед за своим новым арийским богом, – сообщили эти несчастные. – Ведь тот повел их в другой мир, полный жизненного пространства, заселенного слабыми и безвольными людьми, которых с легкостью можно обратить в своих рабов, взяв себе их дома, пашни, сады и женщин. Возвращение исключено, ибо здесь беглецов ждет беспощадная смерть от силы неодолимой мощи…» Ну и прочее бла-бла-бла, в стиле покойного к тому моменту душки Иозефа Геббельса о том, что немцы, не получившие возможности эвакуироваться в другой мир, уже умерли от рук кровожадных русских, мстящих за свои разрушенные города и погибших родных. Мол, на всей остальной территории Германии немецкая кровь уже течет по земле рекой, и только избранные поклонники нового арийского бога получили возможность спастись… Отдельным фактором под грифом «совершенно секретно» было пространное послание, которое фон Меллентин оставил своим победителям. Прочесть его удостоились только комиссар третьего ранга Антонова (в оригинале), кремлевский переводчик, да товарищи Сталин и Берия. И пока больше никто.

В предвоенном сороковом году население Силезии составляло около пяти миллионов человек, девяносто процентов которых были этническими немцами, в свою очередь на семьдесят процентов являвшимися фанатичными нацистами. Уж очень нехорошую память оставила по себе польская оккупация Нижней Силезии в двадцатых годах. А на территории Верхней Силезии, по Версальскому договору на двадцать лет отошедшей к территории Польши, в тридцать девятом году немцы встречали вермахт как армию-освободительницу. И теперь все эти люди – фьюить – исчезли в неизвестном направлении, оставив брошенными дома, шахты, электростанции, заводы и целые города. С другой стороны, с момента исчезновения группировки фон Меллентина на всей территории Европы не осталось ни одного очага вооруженного сопротивления, и даже, более того, Отец Лжи полностью потерял доступ в этот мир, что в дальнейшем будет иметь далеко идущие последствия. Правда, о последнем ни в Кремле, ни в Вашингтоне, ни даже в Ватикане, никто и не подозревал, по причине отсутствия специалистов с особыми талантами. Уж очень хорошо поработали старшие братья, захлопывая двери, ведущие прямо в ад. Земным раем от этого этот мир не станет (по крайней мере, сразу), но превратиться в инферно ему отныне не суждено. Прежде чем целиком реализуется потенциал местного человечества и цивилизация взметнется к звездам, предстоит еще немало трудов, но те, кто поставили мир на этот путь, навсегда войдут в его историю.

17 сентября 1943 года. 23:15. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник генерального штаба – генерал-полковник Александр Михайлович Василевский;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

– Итак, товарищи, – сказал вождь, – необходимо констатировать, что война с гитлеровским нацизмом и этим, как его, сатанизмом, закончилась нашей полной победой во всех смыслах этого слова. Жалко, конечно, девятое мая, но есть мнение, что в нашем мире праздником Победы необходимо назначить шестое сентября. При этом нам удалось не только отбить вражеское вторжение и закончить войну в столице государства-агрессора, но и устроить послевоенные дела таким образом, чтобы с территории Европы к нам на советскую землю больше никогда не пришла война. И цена за такой результат была уплачена значительно меньшая, чем в с предыдущим варианте истории. Вместо восьми с половиной миллионов бойцов и командиров мы потеряли на фронте не больше четырех миллионов, причем половина этих потерь пришлась на сорок первый год – с его Белостокским, Минским, Уманским, Киевским и Вяземским котлами. Потери нашего гражданского населения тоже сократились с семнадцати с половиной до шести миллионов человек, что не может нас не радовать. При этом по результатам войны к Советскому Союзу присоединится территория Европы, имеющая население в триста пятьдесят миллионов человек, что почти утроило общую численность нашего населения. Не мы начали эту войну, не мы строили агрессивные планы, желая подчинить и поработить своих соседей, но теперь никто не должен осуждать нас за то, что мы по максимуму желаем воспользоваться плодами своей победы и предотвратить возможность будущих нападений на первое в мире государство трудящихся. Товарищ Антонова, вы хотите нам что-то сказать?

– Я, товарищ Сталин, – сказала та, вставая, – прежде чем обсуждать остальные вопросы, хочу предложить почтить минутой молчания память как павших в боях героев, так и невинных жертв этой войны. Десять миллионов погибших – это все же чертовски тяжелые потери, и было бы неправильно относиться к ним как к цифрам в бухгалтерском отчете. Простите, товарищ Сталин, если я что не так сказала…

– Да нет, товарищ Антонова, – сказал вождь, также вставая, – вы все сказали правильно и по полному праву. Мы прекрасно знаем, как вы и ваши товарищи отнеслись к этой войне и сколько сделали ради того, чтобы наша Победа наступила как можно скорее и была оплачена наименьшим количеством жертв. На товарища Бережного, с первого же дня запугавшего немцев до дрожи в коленях, мы сейчас просто молиться должны. А он не звездится, не наливается бронзой, не лезет в первые ряды, если это не очередная фронтовая операция – не то что некоторые куркули в генеральских мундирах. И сейчас товарищ Бережной тоже просит партию и правительство направить его корпус на Маньчжурский театр военных действий. И другие ваши товарищи также встали в общий строй и бились с врагом, не жалея жизни – каждый на своем месте, пока Зверь не был окончательно повержен… И готовы дальше биться за нашу Советскую Родину – с японцами, американцами, да хоть чертом в ступе.

– Так точно, товарищ Сталин, – подтвердил Василевский, – у Советского Союза нет более упорных и мотивированных бойцов, чем наши потомки. И ничего им не надо для себя, все только для дела. От десанта в Евпатории и до операции «Прометей» они честно и гордо взметнули славу Красной Армии на недосягаемую высоту. Помянем тех, кто не дожил до их пришествия, а также тех, кто пал в боях, ломая хребет фашистского Зверя и приближая нашу окончательную Победу.

Наступила тишина. Вождь и самые ближние к нему люди, с которыми он решал девять десятых всех государственных дел, молчали, думая каждый о своем.

Когда минута молчания закончилась, Сталин обвел взглядом присутствующих и веско произнес:

– Но, товарищи, доставшаяся нам в результате войны Европа – это очень большой и очень жесткий кусок, и как бы нам не подавиться, кусая его широко открытым ртом. И в то же время опыт другого мира, из которого к нам пришли товарищ Антонова и ее товарищи, говорит о том, что у нас просто нет другого выбора. Или мы сумеем освоить доставшуюся нам территорию со всем ее населением и промышленным потенциалом, или, несмотря на все наши несомненные успехи, система социализма под давлением превосходящей силы сначала подвергнется незаметной эрозии, а потом и развалится на радость нашим внутренним и внешним врагам. Если мы сейчас самоуспокоимся достигнутыми успехами и примемся почивать на лаврах, решив, что главное дело нашей жизни уже сделано, то это будет неправильно, да и просто неприлично. Победив в войне, мы теперь должны выиграть для народов Европы мир и устроить такую жизнь, чтобы не наши люди с завистью смотрели на заокеанскую буржуазную демократию, а совсем наоборот, чтобы простые американцы рвались уехать в СССР строить новую жизнь. И все предпосылки для такого развития событий имеются. Расширившийся Советский Союз уже контролирует около половины мирового промышленного производства, а военная угроза для нашей страны с западного направления сократилась до минимально возможных значений. Теперь то же самое необходимо проделать на восточном направлении. Товарищ Василевский, месяц назад мы давали вам задание просчитать общие контуры Маньчжурской наступательной операции, предназначенной поставить точку во Второй Мировой войне в целом…

Василевский кивнул и расстелил на столе две карты-склейки.

– Вот тут, – сказал он, постучав пальцем по одной из карт, – изображена Маньчжурская операция в том виде, в каком она была осуществлена в прошлом наших потомков. Тогда главными выгодополучателями от разгрома Маньчжурской армии стали Соединенные Штаты Америки и товарищ Мао, а Советский Союз в результате той войны получил лишь Курильский архипелаг, Южный Сахалин, а также затяжной геморрой межкорейской гражданской войны и непотопляемый американский авианосец прямо у наших границ.

– Нам это известно, товарищ Василевский, – кивнул Сталин, – и поэтому мы уже приняли решение, как говорится, вывести американцев за скобки своих действий. Нечего им делать в нашем полушарии. А то мало ли – сегодня Рузвельт есть, а завтра на его месте окажется какой-нибудь антисоветчик-людоед вроде Трумена, Макартура или Эйзенхауэра. Совладение, которое задумала товарищ Антонова, это очень хорошо, но слишком неустойчиво. Один взбрык американских элит, посчитавших конфликт с СССР более выгодным, чем мирное сосуществование – и здравствуйте, госпожа Холодная Война. Нет уж, такими вещами лучше заниматься, когда мы будем по свою сторону двух великих океанов, а янки по свою. Именно поэтому побежденная Япония должна стать нашим, а не американским вассалом…

Василевский перешел ко второй карте.

– Составленный нами план Маньчжурской операции за номером два предусматривает для американцев только одну роль – благодарных зрителей, – сказал он. – Мы не намерены использовать даже их тяжелую авиацию, которую господин Рузвельт предлагает разместить в нашем Приморье в предвоенный период. Единственной возможной целью, которую американское командование может себе ставить, отдавая приказ на массированные налеты, является разрушение японского промышленного потенциала и массовое убийство гражданского населения. Как это бывает, мы видели во время американских попыток отбить Панамский канал, когда без всякого военного смысла и цели с лица земли стирались целые города. А нам в своей зоне ответственности этого не надо.

– Да, товарищ Василевский, – сказал Сталин, – такого счастья нам не надо. Завоевывая Европу, мы обходились авиационными ударами хирургической точности, и с Японией все должно быть так же. А американцы пусть скромно покурят в сторонке. Официальное обоснование такого шага – уже свершившийся раздел мира по полушариям. А теперь давайте посмотрим, где и сколько вы собрались вешать в граммах…

– План советско-японской войны рассчитан на три этапа, – сказал Василевский, – и Маньчжурская операция, включающая в себя освобождение южного Сахалина, является первым из них. В боевых действиях, не считая полутора миллионов бойцов и командиров, уже находящихся на Дальнем Востоке и в Монголии, должны принять участие все четыре авиакорпуса ОСНАЗ, две бомбардировочные дивизии РВГК, дивизия Стратегической Авиации, оба корпуса морской пехоты, оба воздушно-десантных корпуса, три мехкорпуса ОСНАЗ, одна конно-механизированная армия и три десятка механизированных штурмовых бригад, которые планируется придавать стрелковым соединениям при прорыве вражеских укрепрайонов. В полосе 2-го Забайкальского фронта (командующий – генерал-полковник Черняховский), помимо 17-й, 39-й и 2-й ударной армий, действуют мехкорпус Лелюшенко, наносящий рассекающий удар в общем направлении на Чаньчунь-Гирин, и усиленная монгольскими цыриками конно-механизированная армия Буденного, продвигающаяся на юг в общем направлении на Пекин. Действия 2-го Забайкальского фронта с воздуха поддерживает авиакорпус ОСНАЗ генерала Руденко. Если нам удастся с ходу, пока все ошарашены и испуганы, захватить китайскую столицу и посадить там временное советское коммунистическое правительство, то это будет большой успех. В полосе 1-го Забайкальского фронта (командующий – генерал-полковник Малиновский) действуют 36-я и 2-я Краснознаменная армии, проводящие локальные наступательные операции на Хайларском и Цыцикарском направлениях. В полосе 2-го Дальневосточного фронта (командующий – генерал-артиллерии Говоров) действуют 15-я и 35-я и 1-я Краснознаменная армии, проводящие локальную операцию на окружение и уничтожение противника в Амурско-Уссурийском выступе. В полосе 1-го Дальневосточного фронта (командующий – генерал-полковник Горбатов) помимо 5-й и 25-й армий действуют: мехкорпус ОСНАЗ Рыбалко, наносящий удар на Гирин навстречу мехкорпусу Лелюшенко, и мехкорпус ОСНАЗ Бережного, прорывающийся на корейском направлении до самого Пусана. Действия фронта поддерживают авиакорпуса ОСНАЗ Полбина и Савицкого, а также обе бомбардировочные дивизии РВГК. Балтийский корпус морской пехоты и 2-й ВДК во время первого этапа операции поддерживают наступление мехкорпуса Бережного тактическими морскими и воздушными десантами. Отдельная шестнадцатая армия под командованием генерала Баграмяна, дислоцированная на северном Сахалине, совместно с авиакорпусом ОСНАЗ Худякова, а также первым воздушно-десантным корпусом и Черноморским корпусом морской пехоты генерала Криволапова, проводит операцию по освобождению южной части Сахалина, занимая исходные позиции перед десантом на Хоккайдо. Пополам, потом еще раз пополам, и еще раз пополам.

– Скажите, товарищ Василевский, – с сомнением в голосе произнес Сталин, – а не слишком ли толстый слой масла, меда и шоколада вы мажете на японский бутерброд? У господина Хирохито от такого угощения попа случайно не слипнется?

– Нет, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – не слишком. Наши войска должны иметь над противником такое решающее качественное и численное преимущество, чтобы их натиск напоминал волну цунами, в считанные минуты захлестывающую бухту, то есть японскую группировку в Маньчжурии. После прошлогодних летних сражений, когда наши войска разом проглатывали вдвое большие немецкие группировки, такая задача нашим генералам, мне кажется, будет вполне по плечу. Кстати, пока еще имеется время на предварительную подготовку, возможна переброска кружным путем в обход зоны боевых действий в Петропавловск-Камчатский усиленной эскадры адмирала Ларионова в составе всех трех наших авианосцев, а также артиллерийских кораблей, которые будут действовать, опираясь на поддержку береговой авиации…

– А может, не надо впутывать в это дело наш флот? – спросил Верховный. – А то получится нехорошо. Пока там нет наших крупных кораблей, вместе со своим флотом вне игры останется и адмирал Ямамото, который в результате сдастся нам вместе со всей Японией. В противном случае возможны морские сражения с непредсказуемым исходом и потерями с обеих сторон, что в любом случае не усилит, а ослабит Советский Союз. Уже запланированных вами к переброске сил вполне достаточно для того, чтобы за одну-две недели прихлопнуть японскую армию на Сахалине, в Маньчжурии и Корее и перейти к водным процедурам, то есть непосредственно к десантам на острова Хоккайдо и Кюсю. Уже после этого японский император может запросить пардону, в силу чего третий этап вам может и не понадобиться…

– Японский император может капитулировать и не дожидаясь завершения Маньчжурской наступательной операции, – сказала Антонова. – Японская империя находится на грани физического истощения, ее армия и флот без всякой надежды на конечную победу ведут войну на огромной территории. Единственное, что могло бы спасти японцев – это массовое антивоенное движение в Америке, по образцу вьетнамского, но, атаковав Перл-Харбор, Япония нанесла американскому обществу такое оскорбление, что оно теперь требует от своего правительства только кровавой мести. Есть сведения, что хитрый план нового японского правительства заключается в том, чтобы, потерпев поражение от Советского Союза по формальным обстоятельствам, капитулировать перед нами как перед представителем силы неодолимой мощи, оставив американцев ни с чем.

– Насколько известно нашему ведомству, – сказал Берия, – прежде у Токио был в ходу план-максимум, состоявший в том, что, закончив разбираться с Гитлером, Советский Союз тут же перейдет к вражде с Соединенными Штатами Америки, ибо с такими друзьями нам и никаких врагов уже не надо. Но потом товарищ Антонова учинила идею Совладения, отложившую возможную американо-советскую конфронтацию на неопределенное будущее, после чего план-максимум сменил план-минимум, предусматривающий быструю капитуляцию перед СССР как наименее опасным и наиболее предсказуемым противником.

– Идея союза с самураями в их исходном, не прирученном виде, пахнет лишь чуть менее гадко, чем идея союза с Гитлером, – ответил Сталин. – Нет, наш народ такого союза бы не понял и не принял. Прежде чем дружить с японской нацией, на протяжении пятидесяти лет по своей инициативе развязавшей четыре кровопролитных войны и совершившей множество военных преступлений, ее необходимо как следует вздуть и объяснить, что так поступать нехорошо, потому что военное счастье переменчиво, а с побежденными надо поступать по-человечески. Да, мы будем разговаривать с господином Хирохито и его министрами, но только после того, как они бросят оружие и взмолятся о пощаде; так что единственное наше требование к нынешнему японскому режиму – это безоговорочная капитуляция и очищение всех оккупированных территорий, и только потом все остальное. Таким образом, есть мнение утвердить ваш план в общих чертах и перейти к его детальной проработке с учетом складывающейся политической ситуации. Пусть ВОСО начинает разрабатывать графики перевозок; срок готовности – девятое февраля будущего года, ровно в сороковую годовщину вероломного нападения Японии на наше государство-предшественник. Самураи и без дополнительных подсказок должны понимать, за что их бьют таким жестоким образом. А теперь идите и занимайтесь этим вопросом, а нам с товарищами еще предстоит обсудить некоторые политические аспекты предстоящей операции.

18 сентября 1943 года. 00:55. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

Когда Василевский вышел, Сталин обвел внимательным взглядом своих советников-соратников.

– Что наши военные сумеют разгромить японскую армию, у нас никаких сомнений нет, – сказал он. – Вопрос в том, чтобы потом наши победы не обернулись своей прямой противоположностью.

– Вы имеете в виду товарища Мао? – спросила Антонова.

– Не только его, – ответил Верховный, – потому что японский микадо и корейские товарищи тоже могут неплохо сплясать у нас на голове.

– Японский микадо, как лицо побежденное, будет находиться в совершенно особых условиях, – сказала Антонова. – Главное – соблюдать в его отношении этикет, не подвергая сомнению его божественное происхождение. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы людей не кушало. Корею при этом предпочтительно сделать Советской республикой, и Маньчжурию тоже. В нашем прошлом Маньчжурию и Тайвань к территории Китая, без консультации с советским руководством, на Каирской конференции в ноябре этого, сорок третьего года, официально прирезали Рузвельт с Черчиллем, но теперь это невозможно по определению. Рузвельт отныне не лезет в дела Старого Света, а Черчилль ведет переговоры с чертями в аду. Маньчжоу-Го, родовое владение маньчжурского клана Айсинь Гьеро, официально независимое государство, а на самом деле вассал Японской империи, после распада империи Цин уже не имеет к нынешней Китайской республике никакого отношения. Если императора Пу И опять захватят в плен наши войска, то эту операцию можно будет провернуть в одно касание, по схеме, уже примененной в отношении Румынии и Болгарии…

– А вот это весьма интересное предложение, – сказал вождь. – А Тайвань-Формозу и в самом деле можно отдать Китаю – только не умирающему гоминьдановскому, а нарождающемуся коммунистическому. И кстати, как, по вашему мнению, мы должны относиться к господину Чай Кайши?

– К Чан Кайши, товарищ Сталин, не следует относиться вообще никак, – ответила Антонова. – Он был для Советского Союза вынужденным партнером и, получая от вас помощь, не прекращал вражды со своими китайскими коммунистами, несмотря на то, что те в полной мере выполняли установки на создание единого антияпонского фронта. А когда летом сорок первого года дела у Советского Союза пошли не столь хорошо, как прежде, этот патологический приспособленец полностью дистанцировался от Советского Союза, изгнав с подконтрольной гоминдану территории наших военных специалистов, торговые и дипломатические миссии. Очухалось это существо только год назад, когда Советский Союз одержал свою первую грандиозную победу, а американцы и англичане потерпели катастрофические поражения. Теперь он для вас должен быть и не друг, и не враг, а так, пустое место. Посмотрим, сколько он продержится в гражданской войне против своих коммунистов без англо-американской поддержки и возможности отступить на Тайвань, под защиту американских войск.

– С одной стороны, товарищ Антонова, вы, конечно правы, – сказал Верховный. – Но, с другой стороны, и вождь китайских коммунистов товарищ Мао сам по себе – это что-то совершенно особенное. Еще в сорок первом году, когда Красная Армия терпела от вермахта одно поражение за другим, этот деятель мирового коммунистического движения, как и господин Чан Кайши, также начал потихоньку отбиваться от рук. Сначала мы не особо обращали внимание на вскипевшую в китайской компартии кампанию по улучшению стиля партийной работы, ибо почти не понимали китайской специфики подобных процессов. Но потом, когда партийных руководителей, стоящих на марксистско-ленинских позициях и проводящих линию Коминтерна, начали шельмовать в китайской партийной прессе, обвиняя в догматизме, нас охватила определенная тревога. После чего мы сначала мягко, а потом все жестче и жестче, стали одергивать зарвавшегося восточного царька, тем более что к тому моменту имя Мао для нас уже не было пустым звуком. Дошло даже до угрозы исключения КПК из Коминтерна и фактического роспуска партии для того, чтобы пересобрать ее на новом основании. В настоящий момент кампания чженфэн почти свернута, но все ключевые функционеры остались на своих местах, и когда мы разгромим японскую армию и устраним главную угрозу существованию КПК, ничто не помешает товарищу Мао взяться за прежние методы руководства и довести свой замысел до конца.

– В таком случае следует действовать по принципу «нет человека – нет проблемы», – жестко сказала Антонова. – Товарищ Мао не должен дожить до начала освободительного похода Красной Армии в Маньчжурию, Корею и Северный Китай. И эта смерть никак не должна быть связана с Советским Союзом, и, более того, вы, товарищ Сталин, пошлете китайским товарищам свое соболезнование, ибо смерть унесет из наших рядов настоящего коммуниста, верного борца за дело Ленина-Сталина. Ну а потом можно будет определиться с тем, кто займет место павшего бойца в руководящих рядах китайской компартии.

– Ах, даже так, товарищ Антонова… – хмыкнул Сталин. – А мы думали, что вы предложите нам какой-нибудь такой тонкий ход – например, как с Папой Римским…

– В отношении товарища Мао не может быть никаких тонких ходов, – покачала та головой. – Бешеного шакала, любой ценой стремящегося к монопольной личной власти, никаким путем не получится перевоспитать в ответственного политика, действующего исключительно в интересах своей страны и партии. Посмотрите на историю товарища Мао – и вы поймете, что стало бы с Советским Союзом, если бы наследником товарища Ленина стал гражданин Троцкий… Оба же одного поля ягоды: сын мелкого помещика и сын зерноторговца средней руки – оба решили на плечах революционного движения подняться на самый верх политической пирамиды, оба шли по трупам миллионов, только один оказался на свалке истории, а другого мудро решили забальзамировать в мавзолее, и не трогать ни при каких политических пертурбациях, ибо развенчание культа личности Мао нанесло бы по Китаю такой удар, от которого он никогда не смог бы оправиться. Отправив этого человека во тьму внешнюю прямо сейчас, пока он еще не непогрешимый Великий Кормчий, а один из многих политических функционеров, в будущем мы избежим множества серьезных проблем на китайском направлении.

– Лаврентий, – сказал вождь, в задумчивости крутя в руках свою ставшую уже раритетом трубку, – займись этим вопросом. Подбери кого-нибудь, в ком никак нельзя заподозрить советского человека, и подведи его к Мао на дистанцию прямого удара. Неважно, что это будет: яд, бомба, снайперская пуля или нож под ребро – но этот персонаж должен быть гарантировано мертв, причем эта смерть должна быть записана на счет японской агентуры. А мы, со своей стороны, силами Коминтерна обрушимся на китайскую компартию с критикой ревизионизма, волюнтаризма, и стремления некоторых товарищей к монопольной личной власти. К новому, тысяча девятьсот сорок четвертому году китайская компартия должна быть приведена в нормализованное состояние, пригодное к тому, чтобы взять власть в освобожденной части Китая и выиграть гражданскую войну против гоминдана. При этом следует помнить, что товарищ Сталин тоже не безгрешен, он тоже делал ошибки и испытывал головокружение от успехов. Но все это – от отсутствия опыта, ибо никто прежде не строил государство рабочих и крестьян, которому предстояло выстоять в полном одиночестве против враждебного капиталистического окружения, и от торопливости, ибо угроза неумолимо надвигающейся новой мировой войны была очевидна ему с самого начала. О чем-то товарищ Сталин не жалеет, в чем-то он раскаивается, но по большому счету все было сделано правильно, ибо даже без помощи из будущего Советский Союз успел развить достаточную промышленную мощь и выйти победителем из Большой Войны. И на этом на китайскую тему, пожалуй, все. К этому разговору мы вернемся после того, как будут выполнены уже поставленные нами задачи. Сейчас я хотел бы знать, что товарищ Антонова думает по поводу откровений господина фон Меллентина, которыми он решил с нами поделиться, прежде чем навсегда покинул наш мир.

– Ну что тут можно сказать… – пожала плечами Антонова. – Тему множественности миров лучше всего было бы обсуждать с товарищами Капицей и Ландау. Впрочем, эта информация для нас и без того не новость, ибо мы сами проникли в этот мир похожим образом. Лично я думаю, что вся эта магия и явления «божественного» порядка – не более чем проявления непознанных пока людьми неких природных сил, заниматься которыми должны физики, а не политики. Все остальное тоже не является каким-либо откровением, меняющим для нас картину окружающего мира. Тот, кому Гитлер предан своей душой и телом, является не только нашим личным врагом, но и врагом всего человеческого рода, и информация о том, что после смерти своего главного вассала он потерял возможность доступа в наш мир, не может нас печалить. Возможно, теперь Америка и в самом деле не превратится в ту гниющую клоаку, которой она была в родном для нас мире, но я бы не стала уповать на неизбежность этого процесса. Алчность, зависть и злоба американской буржуазии, утратившей возможность достижения мирового господства, никуда не делись, и они способны сотворить на ровном месте нового Сатану, ничуть не менее опасного, чем прежний. Это Предначальный Творец един для всех сущих миров, а вот разных демонов может быть очень много, ибо они порождаются исключительно несовершенством человеческой природы. Все, что мы можем сделать на этом пути – это воспитывать человечество на идеалах марксистско-ленинской справедливости и христианской любви к ближнему – и тогда Сатане в нашем мире просто не останется места.

– Вы предполагаете, что мы должны поделиться этой информацией с Лаврой и Ватиканом? – с интересом спросил Сталин.

– С Лаврой – вряд ли, – ответила Антонова. – Православная Церковь действует исключительно в границах уже существующей советской системы, и должна послушно исполнять спущенные сверху ценные указания. Товарищ Карпов в этом случае вам в помощь. Точно так же когда-то византийские базилевсы, начиная с Константина Великого, рулили Константинопольскими патриархами, и те послушно исполняли их волю. Ощущение цезарепапизма, то есть главенства высшей власти, заложено в православное мироощущение на уровне фундамента, и посвящать патриарха и его клир в секретные подробности будет совершенно излишним. Достаточно им и того, что они знают о нашем иновременном происхождении и о Голосе, дававшем нам перед забросом последние наставления, в силу чего шарахаются от нас как черти от ведра святой воды. Ибо каждый из них грешен в том или ином виде, а мы им представляемся кем-то вроде младших апостолов, принесших в этот мир непререкаемую Божью Волю. Совсем другое дело с Ватиканом. Структура эта – вполне самостоятельная, имеющая влияние далеко за пределами советских границ, а папа Пий – умнейший человек, жадно впитывающий любые крупицы информации свыше. Пожалуй, мне бы стоило совершить еще один визит в Рим, встретиться с этим незаурядным человеком с глазу на глаз и без посторонних ушей обсудить сложившиеся обстоятельства. Ведь, в конце концов, в том, что Отец Лжи потерял доступ в наш мир, есть и его заслуга, и еще больше пользы он сможет принести нашему делу в том случае, если Америка все же сорвется с траектории Совладения на свой прежний путь безудержной антисоветчины…

– Пожалуй, вы правы, – кивнул Верховный. – Есть мнение, что папу Пия следует наградить орденом Победы, и вручить столь высокую награду этому незаурядному человеку мы доверим именно вам, как нашему специальному представителю по Европе. Так как ваш визит в Ватикан будет полностью замотивирован, ни у кого не возникнет никаких вопросов, чего это товарищ Антонова теперь мотается в Рим как на службу. На этом, товарищи, наш разговор можно считать законченным. Цели определены, задачи поставлены, и теперь – за работу.

20 сентября 1943 года, Утро. Германия, Берлин, у Бранденбургских ворот.

бывший штабс-капитан ВСЮР, а ныне майор РККА Петр Петрович Одинцов.

В ознаменование победы над нацистско-сатанинскими силами советское командование решило устроить в Берлине парад Победы – и наша бригада (точнее, ее сводный батальон, составленный из самых-самых отличившихся господ офицеров) тоже приняла в нем участие. Войска к торжественному маршу выстраивали на Шарлоттенбургском шоссе. Кого там только не было! Помимо сводного батальона нашей бригады, к этому событию готовились сводный батальон польской народной армии, сводный штурмовой батальон частей народно-освободительной армии Югославии (рядом с этими парнями мы сражались в Загребе), сводные батальоны болгарской и румынской армий, бурский спецполк имени генерала Де ла Рея (сам по себе не больше иных батальонов), сводный батальон чехословацкого корпуса Людвига Свободы, британский сводный батальон, наполовину составленный из моряков, наполовину из летчиков, никого не предавших и от начала и до конца сражавшихся с общим врагом, а также сводные батальоны советских фронтов, поставивших точку в существовании злосчастного Третьего Рейха. Позади пехотных коробок готовилась к маршу прославленная красная кавалерия, а вслед за ними – сводные батальоны четырех советских мехкорпусов.

Не в пример раздолбанным в пыль Белграду, Загребу или Константинополю, Берлин казался почти не затронутым войной. И даже Рейхстаг, в другой истории (как нам было известно от Александра Васильевича (Тамбовцева)) разрушенный почти до остова, тут выглядел почти неповрежденным. Единственное сходство между той и другой историей в том, что и тут стены германского парламента оказались покрыты самыми разнообразными автографами солдат-победителей. Мы с Олегом тоже улучили момент и, вооружившись кистью и краской, оставили на этом историческом памятнике свои имена. История Третьего Рейха началась с поджога нацистами Рейхстага, и теперь русские солдаты поставили под ней окончательную точку и свои многочисленные подписи. Было видно, что некоторые солдаты и офицеры подписывались не только за себя, но и за целые подразделения, а некоторые надписи были сделаны латинским шрифтом.

В отличие от всего прочего Берлина, вдребезги разрушенной оказалась улица Вильгельмштрассе, вдоль которой располагались здания большинства германских министерств и ведомств. Во время того налета, когда был уничтожен Гитлер, авиация красных постаралась вбить в прах этот оплот прусского государственного гонора, и тем самым лишила остатки Третьего Рейха даже слабого подобия централизованного управления. Проезжую часть улицы уже расчистили от обломков и битого кирпича, трупы из-под закопченных развалин вытащили, идентифицировали и похоронили, и сейчас руины некогда величественных зданий говорят о том, что вот так проходит слава мира. Еще недавно эти люди планировали завоевать весь мир, и ради этого ввергли Европу во множество несчастий и смертей – и теперь все они мертвы, и, самое главное, мертв так называемый «вождь германского народа» Адольф Гитлер.

Не спасли новоявленного Антихриста ни ПВО Берлина, которую красные смели концентрированным ударом всей своей авиации, ни вышколенная эсесовская охрана, ни восемь метров армированного железобетона. Теперь «фюрербункер» напоминает пустой корень выкрошившегося зуба. Сверхмощная бомба, поразившая это титаническое сооружение, буквально вывернула его наизнанку. Из числа тех, кто укрывался вместе с Гитлером в этом последнем убежище, не выжил вообще никто. Тут никто не ставит своих подписей, и пробраться к этому месту можно только по узкой ненадежной тропке среди развалин новой рейхсканцелярии. Охраны тоже нет, приходи и смотри кто хочет, да только мало кто это делает. А вот мы с Олегом сходили и посмотрели, о чем нисколько не жалеем.

И вот – парад. Блеск золота погон, как во времена «до без царя», сырой северо-западный ветер колышет тяжелый алый бархат боевых знамен, над батальонными коробками стрелковых частей серое облачное небо царапает щетина штыков. Духовой оркестр играет мрачно-торжественную мелодию, а губы сами повторяют слова:

«День Победы, как он был от нас далек,

Как в костре потухшем таял уголек.

Были версты, обгорелые в пыли, –

Этот день мы приближали, как могли…».

И лица боевых друзей перед глазами – не только тех, что погибли в Белграде, Константинополе или Загребе, но и павших еще на первой Германской войне. Это и их праздник тоже. Тогда мы, в силу внутренней слабости империи Романовых, не смогли одолеть жестокого врага и войти парадным маршем в его поверженную столицу, а красный император Иосиф Сталин сумел привести свою армию на берлинские мостовые, пусть даже не до первого листопада, а за два года тяжелейшей войны. И вот мы здесь – и за себя, и за тех, кто не дошел.

Звучит команда – и тысячи ног, обутых в тяжелые сапоги, отбивают первый шаг. Смотрите, берлинцы – идут русские солдаты-победители. И неважно, что в строю также сербы, поляки, болгары и румыны; главный герой этого дня – русский солдат. Первым идет польский батальон: с боев на Вестерплятте эта война началась; заканчивая ее, новая польская армия вместе с ударными советскими частями зачищала агонизирующий Берлин, и потому полякам символически доверено открывать парад Победы в Берлине. За польским батальоном мерно шагают коробки победоносных красных фронтов. А уже за ними идем мы: штурмовые автоматы и автоматические карабины прижаты к груди, позвякивают кресты за ТУ войну и советские медали с орденами за ЭТУ, взгляд устремлен вперед, а в памяти – события двух минувших войн. Возможно, именно эта минута окончательно примирила нас с раскинувшейся от океана и до океана большевистской Россией, и красное знамя бригады, под которым шагает наш бессменный командир генерал Деникин, кажется нам уже «своим». Для Антона Ивановича это уже четвертая война. Три предыдущих закончились унизительными поражениями, и вот теперь, на склоне лет, он, гордо выпрямив спину, идет в рядах победителей.

Я знаю, что за нами шагают батальонные коробки союзных армий, а за ними, где-то далеко позади, раздается цокот копыт кавалерии и приглушенно урчат моторы танков и бронемашин. Рассекающее Тиргартенский парк Шарлоттенбургское шоссе заканчивается, и впереди показались Бранденбургские ворота, у которых установлена трибуна, затянутая красным кумачом. На ней – прославленные генералы и маршалы этой войны, сумевшие насмерть забить германского зверя и взять штурмом его логово, а внизу, под трибуной – два драгунских унтер-офицера прошлой войны и маршалы Победы этой. Маршал Рокоссовский командует парадом, маршал Жуков его принимает. Поговаривают, что командовать парадом хотели доверить пришельцу из будущего господину Бережному, командующему первым мехкорпусом ОСНАЗ, но он отказался от этой чести, не чувствуя себя достойным со словами: «Я всего лишь как можно лучше старался делать свое дело».

Вот наш сводный батальон прошел под аркой Бранденбургских ворот и вышел на улицу Унтер-ден-Линден. Дома, возвышающиеся по обе стороны улицы, не имеют никаких следов войны, за исключением множества белых флагов, колышимых ветром, и таких же белых (от испуга) лиц берлинцев в распахнутых окнах. Уже почти месяц Берлин живет при русской власти, и эти люди до сих пор ждут, когда ужасные казаки кинутся их насиловать и убивать. И сейчас они смотрят на шагающую внизу мощь и трепещут от ужаса. Еще совсем недавно под барабанный бой по этой улице маршировали солдаты в мундирах цветы мышиных шкур, и тогда обитатели этих домов, высовываясь из окон по пояс, кричали что-то восторженное, размахивали нацистскими флагами и бросали вниз цветы. Теперь солдаты, пошедшие в завоевательный поход на Восток, мертвы или находятся в плену, а под окнами домов маршем победителей идут те, кого они хотели обратить в своих рабов.

Но это, как говорится, дело житейское, такое в истории случалось уже не раз; гораздо хуже та легкость, с которой немцы вслед за своим фюрером обратились к поклонению Сатане. Теперь они каются и заявляют, что вернулись к вере своих отцов, но как напоминание об их грехопадении за мостом через Шпрее возвышаются обугленные руины Берлинского собора, превращенного поклонниками нового арийского бога в омерзительное капище. Сражаясь с германскими полчищами, нечто подобное мы неоднократно встречали на фронте. Нам доводилось врываться в капища прямо во время богомерзких мистерий и до последнего служки истреблять обезумевших черных жрецов. Ныне же этот Зверь мертв, и мы идем по городу, превращенному им в свою столицу, эпицентр ужаса и боли. Пусть видят все: такое не повторится никогда, потому что гордые выи поклонников Сатаны навсегда придавила нога русского солдата.

Тогда же и почти там же.

Командир отдельного южноафриканского полка специального назначения имени генерала Де ла Рея полковник Пит Гроббелаар.

Наша отправка домой немного задержалась, потому что спецполк имени генерала Де ла Рея был удостоен чести принять участие в параде Победы в поверженном Берлине. Это торжество никак не могло обойтись без нас, простых бурских парней, ведь именно мы стояли на острие большинства русских ударов. Мы согласились в том числе и потому, что именно на этом параде нам предстояло впервые выступить под своим национальным флагом независимой Южноафриканской республики. Разумеется, мы предпочли бы, чтобы этот парад состоялся в Лондоне, но это было исключено. Как сказал господин Сталин, мы уже сделали для наших поработителей все, что могли. Теперь то, что осталось от Британской империи, превратилось в самую обыкновенную европейскую страну, вроде Бельгии, которая еще вполне может развалиться на Англию, Шотландию и Уэльс…

Решая, каким будет этот флаг, после недолгих споров мы остановились на оранжево-бело-синем флаге ЮАС, только без изображений флагов Британии, Свободного Оранжевого государства и Республики Трансвааль на его белой полосе. Британия отныне не имеет к нам никакого отношения, и ее королева для нас посторонний человек, а Оранжевая и Трансвааль – это наше прошлое, к которому уже не будет возврата. Наравне с этим национальным флагом наши знаменосцы несли красное боевое знамя спецполка, выданное нам при формировании части. Теперь, когда наш спецполк расформировывают, это знамя, согласно правилам, следовало бы сдать в музей русского военного министерства, но я попросил этого не делать. Под ним мы завоевали право на свою независимость, оно полито кровью настоящих бурских парней, а потому эта боевая святыня должна храниться в нашем музее, чтобы поколения наших детей и внуков помнили, с чего все начиналось.

Мы шагаем по Берлину. У Бранденбургских ворот на трибуне – о, да тут полно знакомых лиц! – наш суровый, но добрый ангел госпожа Антонова и боевой наставник нашего спецполка генерал Гордеев, а рядом с ними еще какие-то люди, явно из той же железной когорты пришельцев из будущего. Под трибуной, на высоких конях, как рыцари Апокалипсиса, восседают два главных на данный момент русских генерала – господин Жуков и господин Рокоссовский. Главная битва Добра со Злом была выиграна под их руководством, и, проходя строевым шагом мимо, мы отдаем им честь, как главным героям этого дня. За аркой Бранденбургских ворот начинается улица Унтер-ден-Линден (можно сказать, одна из главных улиц Берлина), и из окон в напряженном молчании на нас сверху смотрят тысячи глаз побежденных немцев. В отличие от русских, у нас нет на них зла. Они, конечно, сумасшедшие, раз пошли за Гитлером, но эту дурь из них вполне можно выбить. И тут я подумал, что далеко не все из этих немцев захотят жить при советской системе, и лучше бы им разрешили эмигрировать к нам в Южную Африку (разумеется, за исключением тех, кто совершал военные преступления и приносил на алтарях жертвы своему Темному Богу). Они вполне могли бы укрепить собой нашу Южноафриканскую республику, и одновременно ослабить сопротивление большевистским преобразованиям в Германии. Надо поговорить на эту тему с госпожой Антоновой, раз уж все равно она здесь.

Тогда же и почти там же, трибуна у Бранденбургских ворот.

Писатель-фантаст и инженер-исследователь Роберт Энсон Хайнлайн (36 лет).

Случилось так, что «мамочка» и мистер Ларионов предложили нашей троице посмотреть на парад Победы в Берлине с трибуны для почетных гостей, и мы не отказались. Еще бы! Подобные события бывают не чаще, чем раз в поколение, а если мы хорошо сделаем свое дело, то в дальнейшем ничего подобного уже не будет, потому что при наступлении Совладения крупные внутрипланетные войны уйдут в историю. А сейчас – исторический момент: дядя Джо доел европейский пирог и, промокнув губы салфеткой, с интересом начал приглядываться к копошащимся на Дальнем Востоке узкоглазым макакам. За ними перед русскими тоже имеется должок. Сорок лет назад Японская империя, расчищая для себя жизненное пространство на континентальных просторах, без объявления войны напала на русские силы в Порт-Артуре и в Корее. Победить им тогда позволила внутренняя слабость Российской империи, да еще то, что на их стороне были Великобритания и САСШ. Но теперь все совсем не так. Большевистская Россия сильна как никогда, и еще усиливается с каждым днем, Великобритании как глобального игрока больше нет, а наша Америка настолько разозлена нападением на Перл-Харбор и прочими поражениями этой злосчастной войны, что не пошевелит и пальцем, даже если дядя Джо будет жарить несчастных джапов прямо живьем. Более того, мы бы и сами их зажарили, да только руки у нас пока для этого коротки. Адмирал Ямамото выстроил такой оборонительный периметр, что приступить к его штурму мы сможем не ранее второй половины сорок четвертого года. А к тому времени русские уже закончат все свои дела с Японией, обойдясь без всякой помощи с нашей стороны. Как заявила нам «мамочка», русские генералы сами решат, где, когда и с какой силой они нанесут свои удары.

А вот и ударная сила. Я вообще-то специалист больше по флотской части, и «старших братьев» изучал в основном на русском авианосце из будущего, но даже мне было понятно, что эти лязгающие гусеницами массивные танки, покрытые бугристыми плитками дополнительной защиты, и шустрые боевые бронемашины пехоты являются абсолютным оружием в сухопутных сражениях. Возглавляла колонну бронетехники командирская бронемашина, из ее люка по пояс возвышался неизвестный мне русский генерал. И тут я понял, что вижу еще одного пришельца из будущего, наряду с мамочкой и мистером Ларионовым направляющего ход исторических событий. Я имею в виду генерала Бережного, по ходу своей деятельности в этом мире так запугавшего своих немецких коллег, что те дали ему леденящее прозвище «Вестник Смерти». Ага – мистер Рокоссовский и мистер Жуков, восседая на своих лошадях, тоже отдали честь этому человеку. И ведь не скажешь, что в нем есть что-то особенное: обыкновенный сухощавый мужчина средних лет – одним словом, внешность, совсем не соответствующая его грозной славе…

– Миссис Антонова, – тихо сказал я стоящей рядом «мамочке», – не могли бы вы представить нас мистеру Бережному? Не из праздного любопытства ищем мы этой встречи, а только ради общей пользы.

– Хорошо, Роберт, – ответила она, – это случится сразу после парада на торжественном обеде в здании Советской Военной Администрации[1]. Тебя устроит такой вариант?

– О да, мэм, – сказал я. – Кстати, мистер Бережной говорит по-английски, или нам понадобится переводчик?

– Не беспокойся, Роберт, – ответила мне «мамочка», – Вячеслав Николаевич – по прежней службе офицер Главного Разведывательного Управления, а потому прекрасно владеет языком вероятного противника…

Эти слова «мамочки» привели меня в смущение, а в чем-то даже и в ужас. Если мистер Бережной с самого начала своей военной карьеры был приучен ненавидеть американцев, то Боже, спаси Америку – в том случае, если этот человек будет давать свои советы дядюшке Джо. В свете этого знания лязгающая перед трибуной бронированная мощь, танки, боевые машины и самоходные орудия выглядели уже несколько по-иному – как возможная угроза, а не только средство решить японскую проблему. Но тем важнее встретиться с этим человеком и понять, насколько мои опасения соответствуют истине. Я надеюсь, что, когда дядюшка Джо порешает все свои дела в Старом Свете, значение мистера Бережного уменьшится, и в то же время возрастет важность мистера Ларионова и миссис Антоновой, с которыми мы уже сумели найти общий язык.

20 сентября 1943 года, час пополудни. Германия, Берлин, Советская Военная Администрация (дворец Кронпринцев).

Командующий первым мехкорпусом ОСНАЗ генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

И вот мы победили. Чистый профит от нашего участия в войне: минус полтора года и минус шестнадцать миллионов погибших, в плюсе – продвижение не до Эльбы, а до Атлантики и возможность включить все эти территории в состав СССР, минуя стадию «стран народной демократии». Константин Константинович (Рокоссовский) рассказывал, что примас Испании, архиепископ Толедский, торжественно вручая ему, как советскому наместнику, государственные регалии испанского королевства, назвал Иосифа Виссарионовича христианнейшим королем. Правда, Адик умудрился начудить не по-детски, придумав этот дурацкий культ нового арийского бога, но и с этой проблемой мы справились вполне приемлемо. Теперь Европа не только побеждена военной силой, но и уничтожена морально. Один Папа Римский цветет и пахнет – как наш главный союзник. Моя совесть, вполне удовлетворенная таким результатом, говорит, что «сделано хорошо». Теперь главное – ничего не запороть, ибо, когда смолкают пушки, изо всех щелей на руководящие посты начинает выползать разная откормленная мерзость, пересидевшая горячее время в ташкентских и новосибирских эвакуациях.

От этих мыслей меня оторвала Нина Викторовна Антонова – она подвела ко мне трех молодых людей «в штатском».

– Знакомься Вячеслав Николаевич, – сказала она по-английски, – вот эти три молодых человека – будущие светочи американской литературы и неофициальные спецпредставители президента Рузвельта по вопросам государственного строительства. Вот тот, с тонкими усиками, похожий на киношного Ретта Баттлера – это Роберт Хайнлайн, рядом ним – Леон Спрег де Камп, а третий молодой человек – это Айзек Азимов.

Кто-нибудь еще, услышав подобное, наверное, затопал бы ногами и завопил: «Пиндосы!» и кинулся расстегивать кобуру пистолета. Но я не кто-нибудь, а эти трое уж точно не были пиндосами нашего времени. Хотя немного внешней суровости тут явно не помешает. Уже сложившееся реноме следует поддерживать.

– Очень приятно с вами познакомиться, джентльмены, – сказал я с вежливой улыбкой голодного тигра. – А теперь скажите, что привело вас к старому солдату, чья рука устала рубить врагов своего Отечества?

– Мистер Бережной, – сказал Ретт Батлер (тьфу ты, Роберт Хайнлайн), – мы опасаемся, что в числе врагов вашего Отечества однажды окажемся и мы, американцы…

– Ну кто ж вам доктор, мистер Хайнлайн… – пожал я плечами, – не оказывайтесь, и будет вам счастье. До тех пор, пока ваши политиканы не пытаются вмешиваться в дела остального мира, они нам тоже не интересны. А вот если начнется то, что было в нашей истории, тогда кто не спрятался, я не виноват. Я полностью согласен с мнением присутствующей здесь Нины Викторовны, что двум нашим нациям стоит жить мирно, дружно, но несколько порознь, но при этом сомневаюсь, что это реализуемо…

– Но почему, мистер Бережной? – спросил Леон Спрег де Камп.

– А потому, – ответил я, – что главным драйвером американской политики, неважно внешней или внутренней, является безудержная алчность капитанов вашего крупного бизнеса, желающего весь мир превратить в свою кормовую базу. А это те же причиндалы, что и у Гитлера, только вид в профиль. Могу вас уверить, что если после капитуляции Японии ваше государство не свернет свои военные программы, то мы все поймем правильно, невзирая на то, кто будет сидеть в Белом Доме. И тогда пишите завещание потомкам, если они у вас еще будут.

– Да, мальчики, этот так, – вздохнула товарищ Антонова, – и мы с вами по этому поводу уже говорили. Мы люди злые и недоверчивые, и Вячеслав Николаевич – самый недоверчивый из нас. Такая уж у нас общая история…

– Но тогда, мэм, какой смысл в нашей работе, если вы и без того знаете все наперед? – спросил Роберт Хайнлайн.

– Смысл есть, Роберт, – ответила она. – Сначала следует попытаться решить все вопросы «по-хорошему», и только в случае неудачи переходить к силовому противостоянию. И это мы с вами тоже уже обсуждали, как и то, что Советский Союз никогда не станет инициатором конфликта, если его к тому не вынудят. Мирное соревнование двух систем гораздо предпочтительней новой мировой войны.

– Не будет никакого мирного соревнования – точнее, вы нас в нем задавите, – с горечью произнес Леон Спрег де Камп. – Мы тут посчитали и пришли к выводу, что, несмотря на равенство экономических потенциалов между двумя половинами земного шара, вы забрали или заберете в ближайшее время себе две трети общемировых рынков сбыта, на которых имеется платежеспособный спрос. В тот момент, когда будут отменены военные заказы, наша промышленность испытает жесточайший шок от недогрузки мощностей, а ваши заводы будут работать с полной нагрузкой на восстановление разрушенного и на удовлетворение потребностей вашей огромной социальной системы. Нам не помогут даже открытые рынки, потому что ваши товары всегда будут опережать наши по новизне, и в скором времени товарный поток развернется в противоположную сторону.

– Леон, – строго сказала Нина Викторовна, – ты же знаешь, что Совладение предусматривает поэтапное предоставление вашей стране лицензий на изделия невоенного назначения. Конечно, вашим компаниям придется платить Советскому Союзу лицензионные отчисления, но три с половиной процента от оптовой цены не кажутся мне серьезными деньгами, способными задушить вашу экономику.

– Но, мэм, – ответил тот, – мы предполагаем, что наш крупный бизнес обладает такой тяжелой инерцией мышления, что его придется еще долго убеждать, что предлагаемые ему лицензии когда-нибудь смогут принести прибыль. И в результате наша промышленность по степени новизны товаров долго будет плестись у вас в хвосте, а это как раз путь к проигрышу того самого мирного соревнования. Ведь ваша система будет раздавать эти лицензии в директивном порядке: «ты будешь делать это, ты – это, а ты – это» и тут же формировать на новые изделия государственный заказ. А у нас так нельзя: государственный заказ возможен только в военной промышленности, которую вы нам хотите урезать до минимума.

– Да наплюйте вы на этот крупный бизнес, – сказал я. – По тем изделиям, что не требуют большого начального финансирования, раздавайте лицензии средним и мелким предприятиям, и даже инициативным одиночкам. Вам рассказать про одну американскую компанию мирового уровня, которая началась с набора деталей за двести долларов, гаража и двух энтузиастов с паяльниками? И не стоит жалеть крупные корпорации, которые разорятся, потому что несколько лет назад поленились нагнуться за копеечкой. В вашем капиталистическом обществе это вполне естественный процесс. По тем направлениям, которые требуют значительных начальных капиталов, ваше государство могло бы на бюджетном финансировании начать дело, вывести его на прибыльность, а потом открыть продажу долей тем, кто убедится, что эта овчинка стоит выделки. А деньги, вырученные от этой операции, ваше правительство сможет пускать на дальнейшее развитие и социальные программы…

– О, мистер Бережной, это идея! – воскликнул Роберт Хайнлайн. – Недаром про вас говорят, что вы лучший тактик из русских генералов…

– На этой оптимистической ноте давайте прекратим разговоры о политике и экономике и перейдем к вопросам литературы, – сказал я. – А как же – прийти к источнику и не напиться? В этом отношении меня больше все интересует ваш юный молчаливый друг, который, как мне известно, в настоящий момент работает над своим первым крупным романом «Основание». Вопрос «Почему распадаются империи и как этого избежать?» фундаментален и требует внимательного рассмотрения.

Тогда же и там же.

Писатель-фантаст и инженер-исследователь Роберт Энсон Хайнлайн (36 лет).

Вот и поговорили с мистером Бережным. Он оказался чуть жестче, чем мистер Ларионов или «мамочка», но в то же время никакой паталогической ненависти к американцам я не заметил. Если мы поведем себя так же, как и в «прошлый раз», то он будет давить наших джи-ай гусеницами своих танков везде, где найдет, с тем же презрительным равнодушием, как и вермахт гуннов. Но в то же время он считает, что из американцев так же бессмысленно делать русских, как и наоборот, поэтому лучше всего открыть границы для движения людей, чтобы те граждане Большевистской России, которые видят в Америке светоч демократии, уехали к нам и попытались по возможности устроиться в условиях американской действительности. В свою очередь, американцы, жаждущие коммунизма, наоборот, имели бы возможность поехать в Россию и влиться в ряды строителей Светлого Будущего. Ни там, ни там об уехавших плакать не будут.

Но этот разговор случился уже позже, когда всех приглашенных на торжественный обед рассадили за столами. «Мамочка» подсуетилась и организовала нам места рядом. С правого края сидел малыш Айзек, рядом с ним – мистер Бережной, потом я, Лайон, «мамочка» и еще один человек в мундире английского полковника, с оранжево-бело-синим триколором на берете, присоединившийся к нам перед самым началом обеда. О нем стоило бы рассказать особо. У «мамочки» с ним были какие-то свои дела, отдельные от наших, американских, поэтому он безо всяких церемоний подошел к ней и, козырнув, сказал: «Мэм, генерал, позвольте мне поздравить вас с праздником победы, в которой есть и наша небольшая доля участия».

И тут эта суровая женщина, большую часть времени похожая на памятник самой себе, улыбнулась широко и открыто. «О, Пит, как я рада тебя видеть! – сказала она. – И я тоже поздравляю тебя с этим праздником, а еще с тем, что твоя Родина наконец-то обрела независимость».

А потом она повернулась к нам и сказала: «Джентльмены, позвольте представить вам Пита Гроббелаара, горного инженера, командира бурского полка спецназначения имени генерала Де ла Рея и временного президента Южно-Африканской республики…»

Вот это был шок… Дядя Джо и «мамочка» втихую[2] провернули еще одну хитрую комбинацию, на этот раз на Африканском направлении, о чем наш милейший Фрэнки в Белом Доме пока находится в полном неведении.

Глянув на мистера Гроббелаара, я поразился его сходству с мистером Бережным: оба жесткие, холодные, похожие на отточенные до бритвенной остроты прямые клинки. Один бур, другой русский, но у обоих бьет в сердце пепел их израненной Родины. Впрочем, в дальнейшей общей беседе мистер Гроббеллаар не участвовал, и вполголоса завел с «мамочкой» какой-то свой разговор по-немецки.

Тем временем мистер Бережной пытал малыша Айзека по поводу его романа «Основание», о котором мы, его лучшие друзья, оставались в неведении. При этом его интересовали не столько литературные достоинства и недостатки, сколько сюжетная канва этого еще не написанного произведения. Малыш Айзек, раскрасневшийся от внимания такого знаменитого человека, с удовольствием отвечал, и наконец они сошлись во мнении, что брать за пример один только распад Римской империи было бы некорректно, и малышу Айзеку следовало бы поработать и с другими, значительно более близкими к нам по времени примерами. Китай, Испания, Турция, Арабский халифат, монгольская держава потомков Чингисхана, азиатская деспотия Тимура, Речь Посполитая, шведская балтийская талассократия возвысились и пали уже после того, как руины Древнего Рима занесли пески времени. Сейчас процесс распада охватывает Британскую империю. Канада вошла в состав США, Ирландия и Южная Африка отправились в самостоятельное плавание, Индия ждет не дождется того момента, когда она сможет провозгласить свою независимость, а в Австралии и Новой Зеландии молодая британская королева будет скорее дорогой гостьей, чем законной хозяйкой. Причем Китай переживал этот процесс неоднократно, каждый раз возрождаясь, будто птица Феникс. Сегодня они ничтожны, завтра велики – и так без конца, пока крутится колесо времени. Да и с Римской империей тоже не все гладко, ведь подобным образом развалилась только ее западная половина, в то время как восток продержался еще тысячу лет, и если бы не некоторые исторические коллизии, вроде вероломного захвата крестоносцами Константинополя, возможно, единоверная русским Византия могла бы стоять и по сей день.

Закончив с малышом Айзеком, который погрузился в глубокую задумчивость, мистер Бережной оборотился в нашу с Лайоном сторону. И вот тут я спросил его, почему русские большевики считают идеальным такое состояние общества, при котором у всех все есть, и никому больше ничего не надо, даже по ассортименту. Разве такой коммунизм, если он будет построен, не приведет к деградации и распаду всей их системы?

– Понимаешь, Роберт, – ответил он, – тот момент, который вы называете точкой пресыщения экономики, а мы коммунизмом, окончательно разделит человечество на героев, стремящихся к дальним горизонтам, творцов, проникающих в тайны мироздания или создающих новые произведения искусства, и обывателей, дружно хрюкающих у корыта, полного благ. Вот ты, Роберт, продолжил бы писать свои книги, даже если бы у тебя было все, что только может взбрести в голову, или обратился бы к ничегонеделанию или загульным безумствам?

– Нет, сэр, – ответил я, – я буду писать свои книги в любом случае, даже если они никак не смогут увеличить моего пресыщенного благополучия…

– Вот видишь, – сказал мистер Бережной, – и ты такой не один. Собственно, и пишешь ты тоже для героев и творцов, сытый зажравшийся обыватель не будет читать твои книги, предпочтя им слезливые мелодрамы или книги в жанре хоррор, чтобы пощекотать нервы.

– Не беспокойтесь, мальчики, – со своего места сказала «мамочка», оторвавшись от разговора с мистером Гроббелааром, – эта самая ваша «точка пресыщения» недостижима – так же, как и горизонт. Прорыв к звездам и связанные с этим исследовательские работы потребуют такого количества людских, интеллектуальных и материальных ресурсов, что описанное вами состояние будет невозможно в принципе. И этот же процесс, за счет конверсии в гражданское производство различных интеллектуальных новшеств, будет способствовать постоянному обновлению модельного ряда гражданских устройств. Персональные вычислительные машины и карманные телефоны, первоначально громоздкие и неудобные, с каждым годом будут становиться все компактнее, экономичнее и дружелюбнее к пользователю. Самолеты будут становиться все быстрее, вместительнее, экономичнее и безопаснее. Электроэнергия, производимая на станциях нового типа, станет дешевле. А еще очень много ресурсов потребует борьба за экологию. Это я к тому, что продолжение развития промышленности с нынешним уровнем выброса отходов приведет к тому, что мы попросту отравим сами себя. Едва только прорвавшись в космос, мы будем вынуждены выносить на орбиту, Луну и Меркурий самые грязные разновидности производства и чистить, чистить, чистить нашу планету от накопившегося яда.

Да уж, умеет «мамочка» воодушевить в нужный момент… Описанная ею картина, с одной стороны, внушала гордость за человечество, а с другой, заставляла задуматься. Даже при поверхностном анализе было понятно, что в советской части мира эта машина будет крутиться намного быстрее, втягивая в себя эмигрантов со всего мира, а у нас такое невозможно, ибо владельцы крупные корпораций упрутся как триста спартанцев, ведь такая программа будет угрожать их прибылям. Для русских при этом главное, чтобы у дяди Джо образовался вменяемый преемник – один из трех персонажей, которых я уже называл, – а для Америки необходимо, чтобы Палата Представителей, вкупе с Сенатом, переполненные ставленниками крупного капитала, разом провалились куда-нибудь под землю и не мешали жить честным людям.

22 сентября 1943 года. Токио. Дворец императора Японии Хирохито, Зал приемов.

Командующий объединенным флотом Японии адмирал Исороку Ямамото.

Недавно в Японию вернулось наше посольство в Германии, ибо в результате полного разгрома эта страна перестала существовать в качестве независимого государства. Вместе с прочим персоналом посольства в Токио прибыл военно-морской атташе в Берлине контр-адмирал Ёкои Тадао, непосредственный свидетель последних месяцев и дней Третьего Рейха. Тайса (капитан первого ранга) Ямагучи оставался на посту военно-морского консула в Москве, но от него с дипломатической почтой регулярно приходили донесения, наводящие на грустные мысли. Но все же решающее значение имел доклад контр-адмирала Тадао, откровенно рассказавший мне, каким образом русские большевики убивали злосчастную Германию.

За минувший год наши потенциальные позиции невероятно ухудшились. Великолепно вышколенные и отменно вооруженные механизированные корпуса и конно-механизированные армии русских имели далеко не первостепенное значение в разгроме Третьего Рейха. Весьма значительную, если не главную, роль в русских победах играла чрезвычайно усилившаяся авиация, в составе которой было немало больших двухмоторных пикирующих бомбардировщиков, метко кидающихся бомбами до двух тонн весом, и тяжелых четырехмоторных самолетов – носителей управляемого оружия, способных нести высокоточные боеприпасы массой до пяти тонн. Высокоточное оружие означает возможность с высоты семи миль попасть единичной бомбой в корабельную палубу. Мне даже страшно представить, что может сделать с авианосцем бомба весом в пять, или хотя бы в две тонны, пробившая подряд все палубы и взорвавшаяся у самого днища – как раз там, где хранятся запасы авиационного бензина и сырой нефти для корабельных котлов. С линкором все будет точно так же, если не хуже. С поврежденного авианосца еще будет возможно снять команду и летный состав, а вот взрыв погребов уничтожит линейный корабль за доли секунды. Победить механизированные корпуса русских в Маньчжурских степях я не смогу, а вот большевистская авиация запросто уничтожит Объединенный флот, если тот войдет в радиус ее действия.

Но и это еще далеко не все. За минувший год русские уже не единожды проводили стратегические десантные операции, когда под прикрытием больших масс авиации их морская пехота и воздушный десант внезапно врывались прямо на улицы вражеских столиц. Слава всем богам, Токио расположен с внешней стороны Японских островов, на побережье Тихого океана, а не Японского моря, и лихой гусарский рейд в стиле захвата Хельсинки, Копенгагена, Стокгольма или Лондона для русских будет невозможен. Но это не отменяет того, что непосредственно в Метрополии совершенно недостаточно сил для отражения вражеского вторжения. Сожрав наши войска в Маньчжурии, Корее и на Сахалине, русское командование получит возможность высадить масштабные десанты на Хоккайдо и Кюсю, захватить аэродромы – и тогда под ударом русской авиации окажется вся Метрополия. А потом большевистские войска получат возможность прыгать через проливы как зайцы через ручьи.

Это я вижу так отчетливо, будто сам планировал эту операцию за русских генералов. Я хорошо изучил их операции в Европе, и знаю, что они мастера вести сражение на полное уничтожение противника. После вермахта, который был разжеван и выплюнут в лицо Гитлеру, Квантунская армия этим маньякам маневренной войны – на один зуб. И это в то время, когда подавляющая часть наших войск связана вязкой и ожесточенной войной в Китае и на границах Индии. Там, в долине реки Брахмапутра и нижнем течении Ганга, идут кровавые бои местного значения, японская армия задыхается от недостатка снабжения, которое с трудом удается протолкнуть по узким дорогам через гористые джунгли Бирмы. Там против нас сражается 14-я британская армия, хотя английский там только старший комсостав, а остальные – или индусы, или африканские негры. Негры себя чувствуют в тропических джунглях как дома, а вот индусы сражаются яростно, потому что не желают впускать нас на свою землю. Уж слишком дурная слава идет о японских солдатах, ведь даже бирманцы, в начале войны встретившие нас как освободителей, теперь желают возвращения англичан. В Китае положение ничуть не лучше: война идет без какой-либо определенной цели, и нашей армии просто не хватает на эту огромную страну.

С этими невеселыми соображениями я и пошел на доклад к императору. Только Божественный Тэнно может принять окончательное решение по будущей стратегии страны Ниппон.

Потомок богов прочел поданный ему доклад, а потом долго смотрел невидящими глазами вдаль куда-то мимо меня.

– Неужели, Исороку-сан, все закончится так быстро и так страшно? – наконец сказал император, прервав свое молчание. – Один порыв божественного ветра – и страну Ниппон сдует в небытие, как уже сдуло Германию. Вы же не будете возражать против того факта, что господа Бережной, Ларионов и иже с ними появились в нашем мире исключительно по воле всемогущих богов?

– Нет, о Божественный Тэнно, я этого отрицать не буду, – ответил я, склонив голову. – Всему миру уже известно, что в результате прямого вмешательства свыше Большевистская Россия превратилась в явление неодолимой мощи… И эта сила, поделившая мир с Соединенными Штатами Северной Америки, сейчас обратила внимание на страну Ниппон, которая сорок лет назад нанесла ей жесточайшее оскорбление. Русские, несмотря на свой спокойный, почти флегматичный характер, ничего не забыли и никого не простили. Одержав победу над сильнейшим врагом, в настоящий момент они возбуждены и даже разъярены, и теперь жаждут смыть кровью позор Цусимы. Я тоже помню о том дне: забыть о нем мне не дают два пальца на левой руке, потерянные мною в Цусимском бою. И сделал это не осколок русского снаряда, а наше же собственное орудие, разорвавшись от слишком частой стрельбы. После того случая я понял: боги дали мне урок, что слишком сильная спешка может привести к большому несчастью.

– Скажите, Исороку-сан, – подумав некоторое время, произнес император, – а Соединенные Штаты Северной Америки – это тоже сила неодолимой мощи?

– В тактическом плане нет, – с горечью ответил я, – до сего момента наш флот побеждал их во всех сражениях, но с точки зрения стратегии и геополитики для Японской империи они непобедимы. Они нанесли нам оскорбление своей нотой Халла, мы ответили им еще большим оскорблением, внезапно, без объявления войны, атаковав Перл-Харбор, и теперь они, используя свою непревзойденную промышленную мощь, готовы сражаться с нами хоть десять лет – до тех пор, пока страна Ниппон не будет вбита в прах. Остановить их могла бы только такая же непревзойденная сила, но господин Сталин отложил выяснение отношений с янки на следующий раунд глобальной игры. Сначала он уничтожит нас, чем гарантирует от неприятных неожиданностей восточную границу своей огромной территории. Этот человек точно никуда не спешит. Я обратил внимание на то, с какой тщательностью русские армии зачищали Европу от разного рода недружественных нейтралов.

– При этом господин Сталин не предъявил нам пока никаких претензий, – сказал император, – и даже не разорвал Пакт о Ненападении.

– О Божественный Тэнно, – произнес я, – я же сказал, что этот человек никуда не спешит и старается делать все по порядку. Сначала он на законном основании включит в состав своей державы побежденные европейские государства, проведет выборы и плебисциты, и только потом предъявит нам требование передать ему бывшие французские и голландские колонии, а также прекратить войну с союзной ему Великобританией. К тому моменту, как мы получим этот ультиматум, на наших границах соберется весь тот наряд сил и средств, что необходим для окончательного решения проблемы страны Ниппон. И вот тогда живые позавидуют мертвым.

– Мы знаем, что явлениям неодолимой мощи: тайфунам, цунами, землетрясениям и извержениям вулканов сопротивляться бессмысленно, – сказал император. – Умные уходят с пути буйствующей стихии, глупые погибают под ее ударом. Так же бессмысленно перечить воле богов. Но у нас не будет другого выхода, кроме войны, потому что ультиматум господина Сталина будет так же оскорбителен для нашего народа, как и нота Халла…

– Первый порыв божественного ветра в мгновение ока сметет с лица земли Квантунскую армию, наши силы в Корее и на Сахалине, – сказал я, – что будет вполне убедительно даже для самых яростных наших патриотов, а вот до второго порыва – то есть десантных операций на Хоккайдо и Кюсю – лучше не доводить.

– Вы так считаете, Исороку-сан? – вздохнул император.

– О Божественный Тэнно, – сказал я, – мне это достоверно известно. Более того: даже начиная операцию «Восхождение на гору Ниитака», я уже знал, что в итоге эта война неизбежно приведет нас к поражению. Исходя из того, что нашим главным врагом являются Соединенные Штаты Северной Америки, все наши ресурсы я постарался вложить в построение Великого Тихоокеанского Оборонительного Периметра, который сможет сдерживать врага несколько лет, но сейчас обжигающий ветер подул совсем с другой стороны. Когда все начиналось, мы считали, что война в Европе затянется на четыре-пять лет, и переворот в Британии только укрепил нас в этом мнении. Никто из нас не мог предполагать, что даже без особой спешки русским армиям удастся сломать Германию всего за год с небольшим. И в то же время стоит обратить внимание, что те монархи европейских стран, которые вовремя признали свое поражение от силы неодолимой мощи, даже не были отстранены господином Сталиным от власти, а вот итальянский король, до конца оказывавший этой силе сопротивление, был сдут ею в небытие вместе со своей семьей…

– Так вы считаете, – с сомнением в голосе произнес император, – что нас есть возможность, как говорят европейские гайдзины, провести страну Ниппон между Сциллой и Харибдой и, потерпев формальное поражение, избежать разгрома и уничтожения?

– О Божественный Тэнно, – ответил я, – я считаю, что у нас есть возможность выбора между почетной капитуляцией по формальным обстоятельствам и полным уничтожением. А чтобы не было никакой ошибки, нам необходимо, пока еще есть время, начать тайные переговоры с господином Сталиным.

– Хорошо, Исороку-сан, – чуть заметно склонил голову император, – я тщательно обдумаю ваши слова. Можете идти.

Было понятно, что император понял серьезность моих аргументов, но не стал сразу же соглашаться с предложенной мной тактикой.

Я почтительно поклонился Божественному Тэнно и покинул зал приемов. Аудиенция окончилась.

24 сентября 1943 года, 15:45.Рим, Ватикан, Апостольский дворец, Папские апартаменты.

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Нина Викторовна Антонова.

Я снова, третий раз в своей карьере, встречаюсь с Папой Пием Двенадцатым, в миру Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли. Как и в прошлый раз, мы встречаемся втроем: сам Папа Пий Двенадцатый, брат Феликс и я.

– Добрый день, синьора Нина, – приветствовал меня Папа. – Какими судьбами на этот раз вас занесло в нашу скромную обитель?

– У меня к вам письмо, Ваше Святейшество, – сухо сказала я. – Можно сказать, что это послание из самого ада, от небезызвестного Фридриха Вильгельма фон Меллентина, которое тот оставил, прежде чем исчезнуть из нашего мира вместе со всеми своими последователями.

– Так значит, они все-таки ушли? – спросил Папа, протягивая руку за посланием.

– Точнее, бежали сломя голову, Ваше Святейшество, – ответила я, – ибо нашими трудами им тут стало крайне неуютно, и особенный дискомфорт испытывал их ужасный повелитель.

– Да, что есть, то есть… – хрипло произнес Папа и погрузился в чтение.

По мере того как Пий Двенадцатый пробегал глазами строки, не побоюсь этих слов, политического завещания фон Меллентина, его брови непроизвольно поднимались. Брат Феликс при этом застыл неподвижным изваянием, и даже, кажется, забыл, как дышать. Закончив чтение, Папа отложил послание адепта Зла на небольшой столик и, перебирая четки, принялся молиться.

– Скажите, синьора Нина, – сказал он, закончив советоваться с Всевышним, – зачем вы привезли мне послание этого нечестивца?

Я ответила:

– А потому, что мы, наряду с некоторыми другими, воспринимаем вас как человека, от которого зависит будущее человеческого рода, и в силу этого вы должны знать, каким образом формируются подобные сущности. Если Творец Всего Сущего предначален и един для всех подлунных миров, то его антиподы многолики и разнообразны, и появляются везде, где несовершенство человеческой природы массово обращает людей ко злу. Несмотря на то, что старый Сатана был изгнан нами из этого мира, и дверь за ним закрылась навсегда, а его сынок бежал отсюда в страхе быть уничтоженным, подобная сущность может появиться везде, где концентрация алчности, ненависти к ближнему и гордыни превысит некий критический уровень. Люди – только на одну десятую люди, а в остальном они не более чем дикие необузданные животные, полуразумные хищники, для которых инстинкты племенного существования значат значительно больше вечных истин. Они сами создают своих губителей, и политиков эта истина касается в наибольшей степени.

– Возможно, что это именно так, синьора Нина, – сказал Папа. – Но разве после того, как был уничтожен Гитлер, этот адепт Зла, а его последователи бежали в иной мир, ситуация не изменилась настолько, что повторное воплощение какой-либо злобной сущности стало попросту невозможным?

– Если ситуацию с национальным унижением немцев, ставшую причиной возникновения нацизма, мы с вами уже рассматривали, – сказала я, – то там, у нас в будущем, остался пример того, как Сатана угнездился внутри американской нации – самодовольной, считающей себя владыкой мира и победительницей во всех конфликтах двадцатого века. А дело в том, что люди, громче других кричащие о Боге, в своей душе заместили его долларом, и в силу этого потеряли возможность отличать добро от зла. Мы подозреваем, что, несмотря на все меры, принятые нами для недопущения этой ситуации, мир еще может свернуть на прежний путь вооруженного противостояния двух систем – и вот тогда Североамериканские Соединенные Штаты начнут стремительно радикализоваться. А в тот момент все мы должны быть готовы выступить против них в одном строю – как идейно, так и с оружием в руках, потому что иначе все начнется сначала. А еще нам в будущем были известны случаи, когда униженные и оскорбленные восставали против своих угнетателей и, превысив некую меру насилия, превращали стремление к свободе в нечто прямо противоположное. Даже будучи разгромлен и изгнан, Сатана не сдался и не сложил оружия, и в нашем мире осталось немало людей, в своих эгоистических интересах готовых позвать его обратно.

– Скорее всего, вы правы, синьора Нина, – вздохнул Папа, – и наша битва со Злом будет вечной, пока стоит этот мир. Мы выиграли одну, быть может, самую важную битву, но до окончательной победы в войне за человеческие души еще далеко.

– Эта война межу Зверем и Богом в душе каждого человека идет столько же, сколько стоят сущие миры, – сказала я, – и Бог в ней все же побеждает, потому что после каждого витка обострения противостояния человечество становится чище и умнее.

– Аминь, – сказал Папа, – не могу с этим не согласиться. Беда случается тогда, когда Зверь прорывается из-под тонкого слоя цивилизации и отбрасывает нас на тысячелетия назад.

– Да, это так, – сказала я, – но не стоит забывать, что человек дичает от холода, голода и плохих условий существования. Но при этом недостаточно согреть всех замерзающих и накормить всех голодных – человек должен видеть смысл своего существования в созидательном труде, и тогда он поймет, кто такой для него Бог и что он для Бога.

– И это тоже верно, – сказал Папа, – ведь Творец, создавая человека по своему образу и подобию, желал видеть в нем строителя и созидателя, а не алчного зверя, способного к одному только разрушению.

– А еще, – сказала я, – в ознаменование ваших личных заслуг и заслуг вашей Святой Матери Церкви мое руководство решило наградить вас орденом Победы… Прикрепите этот орден на свои знамена и несите их вперед честно и гордо.

С этими словами я достала из своей сумочки коробочку с орденом, прилагающееся к нему удостоверение, двуязычную грамоту, в которой на русском и на латыни были перечислены заслуги лично Папы и всего католического духовенства в борьбе с местной сатанинской разновидностью нацизма, а также личное послание товарища Сталина.

Папа прочел грамоту и письмо советского вождя, кивнул и сказал:

– Все, что делает наша Святая Матерь Церковь, совершается только к Вящей Славе Господней. Но все равно спасибо вам за признание заслуг. Мы и в самом деле воспринимаем эту награду не как свою личную, а как награду, врученную каждому честному католику и служителю церкви за то, что он как мог боролся со злом. А сейчас прошу меня извинить – мне надо о многом подумать и посоветоваться с Господом, поэтому окончательный ответ на письмо вашего властителя я дам чуть позже.

25 сентября 1943 года, 11:15.Рим, Ватикан, Апостольский дворец, Папские апартаменты.

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Нина Викторовна Антонова.

– Итак, синьора Нина, – сказал Папа при нашей новой встрече, – я обдумал предложения господина Сталина, и пока ничего не могу сказать. Как-то это все неожиданно…

– Понимаете, Ваше Святейшество, – сказала я, – у меня такое ощущение, что все, чего мы добились, покоится на зыбком песке. Не откладывая ни на минуту, следует засучить рукава и начать вбивать в берег сваи и заливать фундамент бетоном. Иначе в кратчайшие сроки все вокруг поплывет. Более-менее спокойного времени нам дано только до того момента, когда разрешится японская проблема. Потом нас начнут прощупывать на прочность со всех сторон, и Италия, где после краха монархии до сих пор нет даже намека на государство, может оказаться одним из самых уязвимых мест. Промышленный Север един, и готов по первому призыву встать под знамена социалистов и коммунистов, а вот Юг аморфен и находится под влиянием местных неформальных лидеров, иначе именуемых мафией. Единственная сила, имеющая авторитет в самых широких кругах тамошнего общества, тот цемент, которым можно скрепить сыпучий песок – это ваша Святая Матерь Римско-Католическая Церковь.

Папа задумался, а потом спросил:

– Синьора Нина, неужели ваше руководство желает, чтобы мы расширили Ватикан на всю Южную Италию? Не слишком ли радикальным покажется этот шаг вашим союзникам коммунистам?

– Да нет, Ваше Святейшество, – иронично усмехнулась я, – статус Ватикана должен оставаться неизменным. Это государство представляет не одних только итальянцев, а католиков всего мира, и ценно именно в этом качестве. Никому же не придет в голову присоединять к Ватикану Аргентину, Венесуэлу, Чили и Никарагуа, хотя в этих латиноамериканских странах католическая вера сильна не меньше, чем на юге Италии. Мы даже не хотим делить Италию на Юг и Север, тем самым подрывая зыбкое национальное единство страны… Наше идеальное решение для Италии заключается в другом. В настоящий момент мы ведем активную работу по сколачиванию из социалистической и коммунистической партий Объединенной Социалистической партии. И это одна, левая сторона медали. Второй, правой стороной должна стать возрожденная Народная партия, а вот с ней не все так ладно, как хотелось бы. Во-первых – хотелось бы более внятной политической ориентации этой партии в пространстве. Вы можете себе вообразить некоммунистическую партию коммунистов? Я, например, нет. А вот некатолическая партия католиков – это как раз про вашу Народную партию…

– Синьора Нина, неужели вы хотите, чтобы Святой Престол взял на себя прямое политическое руководство подобными структурами и превратился в некое подобие католического Коминтерна? – с иронией спросил Папа.

– Вот именно, – ответила я, – а то там у нас мы насмотрелись на «христианские» партии, ратующие за однополые браки и «права» геев и лесбиянок. Ничем хорошим такое извращение кончиться не может. Кроме того, как стало известно нашим людям, руководство возрождаемой Народной партии нацеливает эту структуру на противоборство социалистам и коммунистам, а это в корне неправильная стратегия. Соперничать партии могут только в момент предвыборной кампании, но как только в урну брошен последний бюллетень, это соперничество во имя блага вашей Италии должно сразу превратиться в сотрудничество. Ваше пасторское внушение в этом деле будет гораздо предпочтительнее нашего вмешательства, а то ведь всех самых буйных неожиданно можно арестовать и после короткой процедуры выслать туда, куда еще не ступала нога честного католика.

– Предположим, вы правы, синьора Нина, – хмыкнул Папа, – но должен вам сказать, что не все христиане в мире являются католиками…

– А вот тут следует разбираться в том, настоящие это еще христиане или уже поклонники золотого тельца, – парировала я. – В той же Германии более-менее достойное сопротивление сатанизации оказали только католики, а остальные как бараны пошли за своим вождем прямо в адское пекло. К тому же, разговаривая с вами сейчас, я не имею в виду весь мир вообще, а только ту его часть, где сильны позиции вашей Святой Матери Церкви. В других избушках будут свои погремушки.

– Та все же, синьора Нина, какой мир вы хотите получить в итоге всей своей деятельности? – спросил Папа. – Я же вижу, что у вас имеется если не конкретный план, то какой-то образ желаемого мира.

– Мир должен быть быстро развивающимся, – сказала я, – лишенным присущих дикому капитализму язв голода, нищеты и безграмотности, а также наполненным истинно христианским милосердием – там, где это уместно, – и марксистско-ленинской справедливостью – там, где необходимо. А то, знаете ли, Ваше Святейшество, некоторые жирные коты, чья мошна лопается от переполняющего ее золота, просто жить не могут без окружающей их нищеты. Подал такой богач мелкую монетку голодному сироте – и чувствует себя почти праведником. А потом приедет к себе в контору и с чистейшей совестью придумает что-нибудь такое, маркетинговое, чтобы таких сирот стало больше и были бы они еще голоднее. И это не карикатура из журнала «Крокодил». Общее благосостояние мира меняется очень медленно и неравномерно, и поэтому сверхприбыли одних – это всегда нищета для других. Мы не сторонники уравниловки, просто из мирового обихода должно исчезнуть слова «сверхдоходы», «сверхприбыли» и «сверхбогатство». Поэтому к голодным сиротам должно быть проявлено милосердие на государственном уровне, а к жирным котам, если они не поймут, что теперь нельзя совать пять пальцев в рот – такая же государственная справедливость. Если некоторых людей не пугают загробные мучения, то, значит, ад им необходимо устроить еще при жизни. И это, между прочим, крайне актуально для вашей Италии, потому что здесь, если судить по нашей истории, деньги, выделенные на государственные и муниципальные нужды, разворовывались самими чиновниками или политиками наполовину, или даже на две трети. Такой безудержной алчности людей, дорвавшихся до общественных средств, не было больше нигде в Европе. А там где алчность, там и Сатана.

– Пожалуй, я вам поверю, синьора Нина, – проскрипел Папа, – человек по своей натуре слаб и жаден. Лишь немногие способны заглушать в себе голос алчности, похоти и свирепства, и это нас премного огорчает.

– На самом деле таких людей немало, – сказала я, – но до самого последнего времени не они решали судьбы мира, и именно это мы хотим изменить в первую очередь.

– Аминь, синьора Нина, – вздохнул Папа, в душе и себя относящий именно к этим «немногим», – вы меня уговорили. Я напишу свое пастырское послание синьору де Гаспери, обозначив в нем пределы, в которых может колебаться политика его партии, если она хочет пользоваться авторитетом нашей Святой Матери Церкви. Вы исполняете свою часть Конкордата, а мы исполним свою.

29 сентября 1943 года, четыре часа пополудни. Германия, провинция Остмарк, Вена, жилой комплекс на Энгельс-плац (бывшая Петер-Абель-плац).

Клара Лангердорф, 25 лет, вдова, репатриированная жительница города Вены и домохозяйка, бакалавр исторических наук.

Я снова дома. Бои в Вене отгремели, потому что солдатам Лотара Рендулича больше не за что было сражаться, и обитательниц фраулагеря Шопрон-один стали потихоньку распускать по домам. К тому времени мы уже знали, что победители забирают Германию себе всю целиком, и нисколько об этом не жалели. Предыдущий властитель бросил нас в огонь как ненужную ветошь, зато господин Сталин, как рачительный хозяин, подобрал, подлатал, и теперь ищет способ половчее приспособить к делу. Чтобы мы могли объясняться с новым начальством, всех обитательниц фраулагеря принялись обучать русскому языку. У кого-то это получалось лучше, у кого-то хуже; лично я за три месяца научилась довольно сносно объясняться на языке победителей.

Всадники Апокалипсиса проскакали мимо меня, Германия перевернулась через голову, оборотившись частью России, и мне теперь предстояло устраиваться в этом новом и непонятном мире. Кроме всего прочего, русские власти весьма неодобрительно относятся к тем, кто проводит свою жизнь в праздном безделье, считая, что каждый должен зарабатывать себе на жизнь в поте лица – неважно, будет этот труд физическим или умственным. А я, в отличие от большинства своих товарок по фраулагерю, была способна на большее, чем жарить мужу котлеты, потому что, как-никак, закончила университетский бакалавриат. Мне уже поступило предложение, окончив специальные учительские курсы, пойти работать педагогом в начальную школу. Как сказал мне падре Пауль, педагоги, которых назначили еще нацисты, и которые не были изгнаны из школ с переходом к поклонению Сатане, годятся только на то, чтобы передать их русскому НКВД и забыть об этих людях.

В помешанном на «трех К»[3] Третьем Рейхе мой диплом и способности не были особо востребованы, но, как мне стало известно, в Большевистской России женщина способна стать хоть министром, хоть генералом. Приезжала в наш фраулагерь одна такая русская особа в генеральском звании (Антонова) – перед которой местное русское начальство стелилось ковриком, а доминиканских монахи и монахини разговаривали с ней с превеликим почтением. Да это и понятно, ибо обыкновенного человека Большим Крестом Ордена Святого Гроба Господнего Иерусалимского папа Пий Двенадцатый награждать не будет. Я так высоко не мечу, но чувствую, что способна на большее, чем просто быть домохозяйкой.

А еще я тешу себя надеждой хотя бы еще один раз встретиться с тем русским офицером, легким движением руки выписавшим мне пропуск в новую жизнь. Как ни гнала я его образ из своей памяти, у меня это не получалось. Франк уже совершенно стерся из моих воспоминаний; фактически я стала вдовой тогда, когда его забрали в вермахт. И после этого минуло четыре года… Четыре года! Моя душа с новой силой запросила любви. Я ведь уже не девочка, мне двадцать пять лет – и пройдет еще совсем немного времени, как грудь начнет отвисать, а на животе появятся первые ненужные складки. Я хочу любить и быть любимой, не меньше карьеры хочу рожать мужу детей и воспитывать их, испытывая гордость от их успехов в школе и университете. И хоть русский кажется мне немного неподходящим объектом для таких мечтаний, но мечтать ведь можно и о несбыточном. Едва ли мы с ним еще когда-либо увидимся. Я даже имени его не знаю. Так и останется он в моих воспоминаниях как символ моего спасения и начала новой жизни – голубоглазый русский офицер с одухотворенным взглядом…

Итак, получив на руки проездные документы, временный аусвайс, а также справку о реабилитации, я села в русский армейский грузовик, и он доставил меня вместе с другими репатриантками на станцию Шопрон за полчаса до того, как на ней остановится поезд Будапешт-Вена. Но прежде чем сесть в нужный нам поезд, мы увидели, как мимо станции, не останавливаясь, в обратном направлении прогрохотал русский воинский эшелон. Огромные закутанные в брезент боевые машины (вроде тех, что мы видели в ТОТ роковой день) и множество товарных вагонов: в их раскрытых дверях стояли улыбающиеся русские солдаты, на этот раз без своей массивной защитной амуниции и устрашающей боевой раскраски на лицах. Закончив свои дела в Европе, они тоже ехали домой… И тут я подумала, что господин Сталин все же реализовал мечту Гитлера о жизненном пространстве на Востоке, только вывернул ее наизнанку и значительно уменьшил число немецких мужчин.

Удивительно: с момента окончательного разгрома Третьего Рейха не прошло и месяца, а поезда по железным дорогам ходят с той же аккуратностью, что и до войны. Всего час с небольшим – и мы вышли из прицепленного в конце поезда вагона для репатриированных на Южном вокзале Вены (сейчас на этом месте расположен Центральный вокзал). Приметы прошедших боев были тут едва заметны. Во фраулагере нам уже рассказывали, что составленный из нацистских фанатиков гарнизон Вены был невелик, а потому самые ожесточенные бои шли на относительно небольшом пятачке между Дунаем и Дунайским каналом в окрестностях Северного вокзала. Большая часть немецких войск, которые по плану обороны должны были отступить в черту города, в ТОТ САМЫЙ день оказались разрезаны на части, окружены в чистом поле и разгромлены. Иначе жертв и катастрофических разрушений в моем родном городе было бы гораздо больше.

Район боев и сплошных разрушений я обошла по берегу Дунайского канала, при этом лишь издали глянув на обугленные руины собора Святого Штефана. С этим местом связаны самые страшные мгновения моей жизни, и как только я вспоминаю об этом, меня начинает трясти. Уже после того, как наш фраубатальон направили на фронт, русские при помощи своей авиации стали уничтожать одно сатанинское капище за другим, и собор Святого Штефана не избежал этой участи.

Дунайский канал я пересекла по мосту Фриденсбрюке (это название мост носил до 1941-го года и после освобождения от нацистов). Вокруг были видны многочисленные приметы ожесточенного сражения, но сам мост уцелел, несмотря на внешние повреждения. А дальше, за ним, начинался мой родной район Бригиттенау, израненный войной, но все-таки живой. Если на улице Валленштайна разрушения были весьма значительны, то на Егерштрассе, удалявшейся от центра города и эпицентра боев, следы войны становились все менее заметными. А в окрестностях площади Энгельса, которая снова носила свое прежнее донацистское название, этих следов, можно сказать, и вовсе не было, если не считать большого количества попадавшихся навстречу русских солдат и припаркованной повсюду военной техники. На Капаун-плац, являвшейся внутренним ядром нашего жилого комплекса, тоже рядами стояли русские машины – и не какие-нибудь, а большие бронированные самоходные пушки, вроде тех, что я видела в ТОТ САМЫЙ день. Уже что-то смутно подозревая, я, игнорируя многочисленных русских солдат, прошла под аркой в подъезд и поднялась на четвертый этаж, где располагалась наша квартира. И никто меня не остановил – видимо, вот такие реабилитированные немецкие женщины давно не были тут редкостью.

К моему величайшему изумлению, дверь в квартиру оказалась не заперта, а из-за нее раздавались негромкие звуки вальса Шуберта…

У нас был патефон и соответствующие пластинки, и если бы Франк был жив, я бы сказала, что это он.

Но Франк погиб в России полтора года назад. Я подумала, что, скорее всего, в домоуправлении, когда меня забрали во фраубатальон, решили, что я выбыла навсегда, и поселили в мою квартиру новых жильцов. Наверное, мне нужно было сначала уладить все формальности (ибо имеющиеся у меня документы полностью легализовали мое положение), но меня будто черт толкал вперед…

Повернув ручку, я тихонько вошла – и сразу же в прихожей нос к носу столкнулась с русским офицером. Я тут же отпрянула и невольно приложила руку к груди. Удивленно моргая, я глядела на мужчину, который тоже, замерев, смотрел на меня. Это был ТОТ САМЫЙ русский офицер! Который в ТОТ ДЕНЬ спас жизнь мне и моим товаркам, и о котором в последнее время были все мои тайные мысли. Теперь мы смотрели друг на друга с такого расстояния, что я могла бы протянуть руку и провести пальцами по его лицу… По его красивому, благородному лицу… Разве не об этом грезилось мне все эти дни?

Предательски краснея, дрожащей рукой я расстегнула нагрудный карман френча, достала свои документы и протянула ему. Больше всего я боялась, что он сейчас закричит, затопает ногами и скажет, что теперь тут живет он, а я должна убираться прочь. Впрочем, я не верила, что такое может произойти. От него исходило ощущение спокойной надежности, уверенности и защиты. Не может человек С ТАКИМ ЛИЦОМ быть грубым с женщиной. Впрочем, это стало мне понятно еще тогда, когда наши взгляды пересеклись впервые.

Пока он просматривал документы, я наблюдала за ним. Он был так близко… Я даже чувствовала тепло его тела. В неярком, падающем сверху свете электрической лампы на лице его играли тени, подчеркивая суровую мужественность его черт. Отчего-то сердце мое стало биться сильно-сильно. Я смотрела на его руки с длинными аристократическими пальцами – ах, как мне всегда нравились такие мужские руки! У Франка руки были совсем другие – «крестьянские»: квадратные, с короткими пальцами. Но в этом русском чувствовалась «порода». Высокий и стройный, широкоплечий – у него, должно быть, очень красивое тело…

Не в силах бороться со стыдными и совершенно неуместными мыслями, я закусила губу и опустила глаза.

– Ну что ж, фрау Лангердорф… – сказал он, протягивая мне мои документы и обливая меня синевой своих глаз, – все в порядке.

Он склонил голову и скупо улыбнулся мне. Его улыбка была всего лишь вежливой – ничего более. Очевидно, он не понял, что происходит со мной. И тут на меня накатило отчаяние. Еще секунду назад я боялась, что ОН ЗАМЕТИТ, но теперь… теперь я готова была на все, лишь бы он остался со мной. Еще хоть ненадолго… хоть на полчаса…

А он, пока я продолжала в растерянности стоять в прихожей, вернулся в гостиную и принялся собирать свои вещи. Совсем немного вещей – и среди них ничего, что когда-то принадлежало нам с Франком… Что же делать? Ведь он сейчас уйдет, и мы никогда больше не встретимся!

Все мое тело била мелкая дрожь. Музыка продолжала звучать – и это подчеркивало драматичность момента. Моя любимая музыка…

Я поняла, что если ничего не предприму сейчас, то навсегда потеряю этого человека, с которым судьба свела меня во второй раз… И потом буду об этом жалеть всю оставшуюся жизнь.

Застегнув свой небольшой чемоданчик, он подошел ко входной двери, где я продолжала стоять в той же позе, у стенки.

– Что же вы не проходите, фрау Лангердорф? – удивленно спросил с теми мягкими нотками, что так характерны для русского языка. – Проходите. Ведь это ваша квартира… – Он сделал приглашающий жест рукой.

Его пальцы легли на ручку двери. И тут я сделала шаг вбок и закрыла дверь спиной, раскинув в стороны руки.

– Найн… – прошептала я, мотая головой и умоляюще глядя на него, – не уходи… Я тебя не гнать…

Он, недоумевая, смотрел на меня. Сначала он разглядывал мое лицо, затем его взгляд опустился ниже, и он оглядел меня с ног до головы. Моя грудь вздымалась, и лицо горело… Проблеск понимания мелькнул в его глазах; он прищурился и склонил голову. Легкая улыбка тронула его губы – и была она такая милая и ласковая, что все мне затрепетало.

Сглотнув, я продолжила говорить тихо и жарко:

– Ты… ты меня не знать, не видеть, не замечать… Там быть много женщин, и я один из них. Но я тебя хорошо запомнить, и говорить – ты мой спаситель. Я хотеть, чтобы ты остаться. Ты остаться, пожалуйста!

От волнения мой голос дрожал. Но мои руки уже не закрывали дверь – они теребили воротник серого френча.

Он еще раз посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, а затем, поставив свой чемоданчик на пол, решительно кивнул и сказал:

– Хорошо, фрау Клара… я остаюсь. Хочется верить, что ты все понимаешь и отдаешь себе отчет в своих желаниях…

На самом деле с пониманием у меня было плохо, из его речи до меня дошли только отдельные слова. Но главным было то, каким тоном они были сказаны – спокойным, немного удивленным и умиротворяющим. Наверняка ему на войне доводилось стрелять в немецких солдат, но почему-то я была уверена, что он не мог отдать приказа убивать безоружных женщин и детей. В ТОТ ДЕНЬ он пощадил нас, но приказал своим солдатам без всякой пощады поубивать черных жрецов, и убийцы человеков в страхе бежали от разозленных железнобоких берсеркеров – разумеется, те, кто успел это сделать. Он, этот красавец русский, был настоящий герой, благородный и отважный рыцарь… Он остается. И мы оба понимаем, что это значит…

Ликование поднялось в моей душе. Все женское во мне пело и взывало, и дрожь нетерпения пронзала мое тело. Как давно у меня не было мужчины! И порой мне даже казалось, что во мне умерло всякое женское начало – на фоне творившихся вокруг ужасов, страха и безысходности это было неудивительно. Но этот мужчина пробудил во мне древний могучий зов. Все нежное и трепетное вмиг расцвело во мне с новой, сокрушающей силой – и это был настоящий зов жизни, который невозможно ни убить, ни обуздать в человеке, как бы ни топтали его душу; достаточно маленькой животворящей искры – и все возрождается, все снова тянется к свету и радости… И сейчас я чувствовала себя живой – наверное, впервые за долгое время.

Я лишь кивнула в ответ на его слова. Мы молчали, но это молчание не было неловким. На самом деле наш контакт углублялся – через жесты, взгляды, нечаянные прикосновения. Но тут я подумала, что даже не знаю его имени…

Я разулась, и мы прошли в гостиную. Остановившись у порога, я оглядывала свое жилище. Ничего не изменилось… Какое счастье – оказаться дома! Особенно после того, как попрощалась с этим домом навсегда.

Он стоял за моей спиной. Очевидно, он понимал мои чувства.

Пластинка закончилась, раздалось легкое шипение, а вскоре умолк и этот звук.

– Как тебя звать, мой милый друг? – спросила я, не оборачиваясь. Мои слова странно прозвучали в полной тишине.

– Семен Листьев, – сказал он и неуверенно добавил: – Гауптман.

– Симеон… – повторила я. В этом имени я углядела проказу судьбы: ведь перевод его с древнееврейского языка звучит так: «Он (Бог) тебя услышал». И в самом деле – я так хотела этой встречи, что сам Бог взял этого Семена за руку и привел его прямо в мою квартиру…

От близости его тела меня бросало в жар. И в какой-то момент его руки легли на мою талию… Я обернулась и положила руки ему на плечи. Он потянулся к моим губам… Но тут я выскользнула из его объятий и сказала:

– Симеон… Я прошу ждать… Я идти ванна… Это недолго, гауптман Листьефф.

Он понимающе кивнул и улыбнулся.

Я прошла в спальню. Все мои вещи висели в шкафу на плечиках, а нижнее белье было разложено на полочках, как в старые добрые времена. Нетронуты были даже задвинутые в угол костюмы Франка, хотя этот Симеон был почти одного с ним телосложения. Я выбрала домашнее ситцевое платье в синий горошек и подходящий случаю комплект французского нижнего белья. Я никогда не изменяла Франку, даже после того, как его убили русские, но сегодня он умер для меня окончательно. Вне зависимости от того, уйдет сегодня Симеон или нет, для меня начинается новая жизнь. А серое тряпье, до самого последнего момента надетое на мне, я решила выбросить.

Каким же блаженством было посидеть в ванной! Намыливая мочалку выданным мне во фраулагере натуральным мылом, я подумала: а что если мой спаситель сейчас испугается последствий и, пока я его не вижу, убежит? Наверное, это будет означать, что я сильно ошиблась, и его героическая внешность совсем не соответствует рыцарственному образу, нарисованному моим воображением…

Но он не убежал. Выходя из ванной и вытирая голову махровым полотенцем, я ощутила плывущие по квартире вкусные запахи. Они были просто божественными! И когда я вышла в гостиную, то просто замерла в изумлении: на обеденном столе возвышалась большая сковородка, на которой пыхтел и шкворчал пышный омлет из яичного порошка со свиной тушенкой… И только тут я вспомнила, что последний раз ела утром, еще во фраулагере.

– Битте, принцесс! – сказал Симеон, лукаво улыбаясь и привставая, чтобы отодвинуть для меня стул.

Это было так мило, что у меня чуть было не навернулись на глаза слезы. Надо же – он обо мне позаботился, приготовил ужин… Он вел себя так, словно мы давно влюблены друг в друга, и теперь у нас происходит романтическое свидание. Но ведь это не так… Какая любовь? Об этом не может идти и речи! Мы просто мужчина и женщина, которые знают, что сегодня лягут в одну постель… Всего лишь… Но почему он так нежен и заботлив? Я совсем к такому не привыкла. Почему он меня называет принцессой? Какая я принцесса? Мы – чужие друг другу, мы совершенно разные! Мы переспим, а потом разойдемся в разные стороны и никогда больше не увидимся… Никогда! Мне всегда нужно держать это в голове, иначе будет больно. Только секс – и более ничего… Ах этот русский! Ну почему, почему я начинаю влюбляться в него? Черт возьми! Почему они такие? Странные мужчины: они великодушны, благородны и честны, справедливость их сурова, но сердца их сострадательны. Эти русские… Они ведут себя не как торжествующие победители, и война не ожесточает их. Они видят в нас людей – таких же, как они… Но именно этим своим свойством они выше нас. Нам, пожалуй, никогда не стать такими, как они… И поэтому я и этот Симеон – два противоположных полюса. Я это хорошо понимаю. А что думает он сам по этому поводу, мне неведомо. Но не стоит сейчас заморачиваться этими думами – мне никогда не разгадать русскую душу. Я буду жить настоящим моментом… Вон, исходит аппетитный пар от сковороды, и Симеон, приглаживая рукой свой белокурый чуб, с каким-то растерянным ожиданием смотрит на меня, совершенно не понимая, что со мной происходит…

– Нихт принцесс… – сказала я наконец, стараясь избавить эту фразу от оттенка горечи, – я просто женщина, который принимать свой спаситель… – Я села и постаралась безмятежно улыбнуться. – А теперь, либер фройнд, ты тоже садиться. Битте…

30 сентября 1943 года, три часа утра. Германия, провинция Остмарк, Вена, жилой комплекс на Энгельс-плац (бывшая Петер-Абель-плац).

Гвардии капитан РККА Семен Васильевич Листьев, командир батареи штурмовых артсамоходов ИСУ-152.

Ну вот я и пережил свое «грехопадение». Я даже не понимаю, что на меня нашло… Положив коротко остриженную голову мне на грудь, спит моя принцесса Клара Лангендорф, и в моем сердце расцветает нежность. А ведь еще совсем недавно я, вспоминая свой плен, истово ненавидел всех немцев, не деля их на военных и гражданских. Первый раз моя ненависть дала трещину, когда после нашего освобождения по приговору военного трибунала повесили нашего мучителя оберста Руделя. Вот, был самодовольный сверхчеловек, только что воспринимавший нас, советских пленных, как пыль под ногами – и вот он же дергается в петле жирным червяком, пытаясь выгадать себе лишнюю секунду жизни.

Потом, после каждого сожженного вражеского танка, каждой фугасной гранаты, удачно легшей в толпу вражеских пехотинцев, я замечал, что моя ненависть к немцам вообще куда-то постепенно исчезает. Я не считал, сколько вражеских солдат было убито при моем непосредственном участии, но это количество очень велико. С немалой гордостью могу сказать, что у меня за спиной имеется немаленькое личное немецкое кладбище. Ведь я воевал сначала в противотанкистах, а потом в штурмовиках, когда ни о какой стрельбе с закрытых позиций не может быть и речи. Бой в таких случаях идет на расстоянии прямой видимости, и все успехи и неудачи всегда налицо. Если от твоего снаряда вспыхнул танк и наружу из него никто не выбрался, то это четыре мертвых ганса, которые никого больше не убьют и не ограбят, а если кому-то из них и удалось покинуть горящую машину, так на это у пехотного прикрытия позиций имеются пулеметы… С пехотой, которая бредет вслед за танками, аналогично: разрыв осколочного снаряда или сноп картечи – и ты видишь, сколько белокурых бестий упало, чтобы больше никогда не подняться.

И под Белгородом, и под Оршей я досыта накормил свое чувство мести. А когда мы ломали вражескую оборону на Карпатских перевалах, я вдруг понял, что мне даже немного жалко этих несчастных, которых послали на смерть, поманив призраком поместий с рабами. ШтурмСАУ-152 – это не «сорокапятка», с которой я начинал войну, и когда понимаешь, что способен уничтожить любую цель (если не с первого, то со второго снаряда), то обычные на войне сомнения куда-то деваются. Именно там мне впервые довелось увидеть, как шестидюймовый бетонобойный снаряд обрушивает вниз скальный уступ с выстроенным на нем пулеметным гнездом, или как морской полубронебой наизнанку выворачивает тяжелый «Тигр», который чертовы юберменши по своей глупости считали непобедимым чудо-оружием.

Так что с тех пор я не испытываю ненависти даже к немецким солдатам – разумеется, с той поры, как они побросали оружие и, задрав вверх лапки, послушно побрели куда-то на восток (как говорят товарищи с Украины, «у плен»). Там их накормят, напоят и приспособят к делу, выдадут кому лом, кому кирку, а кому лопату, с целью восстановления нашего, порушенного ими же, народного хозяйства. А уж после появления на фронте такой германской новации, как части, поголовно составленные из подростков и домохозяек, я и вовсе начал крутить пальцем у виска. Какая уж тут ненависть… Эти, с позволения сказать, солдаты женского пола выглядели до предела жалко, а Гитлер, цепляющийся за свое существование ценой их жизни – мерзко и отвратительно. И мне хотелось и хочется сейчас, чтобы все эти женщины, отбросив свои прежние заблуждения, стали нашими, советскими людьми. Ведь, как гласит новая политика нашей партии, «ты ответственен за тех, кого победил».

И вот в моей жизни случилась Клара Лагендорф. Кто она для меня, и кто я для нее, кроме того, что сегодня мы по обоюдному желанию легли в одну кровать? Она – немка-австриячка, жена (точнее, вдова) моего врага. Мы немного поговорили так как умеем – она мало-мало по-русски, я так же по-немецки – и стало ясно, что ее Франк погиб примерно там же и тогда же, где я и мои товарищи обрели спасение из немецкого плена. Не исключено, что убили его те же люди, что принесли свободу мне и моим товарищам. Для меня генерал Бережной – народный герой, а для Клары – это всадник Апокалипсиса, стоптавший Германию своими копытами. Я как мог объяснил ей, что настоящими всадниками Апокалипсиса были пышущие злобой ко всему человечеству главари нацистской партии, и первый из них – переполненное ненавистью исчадие ада по имени Адольф Гитлер. При этом генерал Бережной и его товарищи выполняли прямо противоположную задачу – остановить нашествие сил зла на нашу землю и обратить его вспять. Выслушав мои объяснения, Клара вздохнула и на ломанном русском языке сказала, что примерно то же самое им объяснял их куратор во фраулагере, некто падре Пауль, назвавший генерала Бережного, адмирала Ларионова и их товарищей Господними Воинами. Только ей пока трудно привыкнуть к такой мысли…

Зато меня Клара называет своим спасителем, не понимая, что лично я – это исчезающе малая величина, один из двенадцати миллионов советских солдат и офицеров, разгромивших Третий Рейх и предотвративших планы Гитлера по превращению нашего мира в кромешный ад на земле. Ее и других таких же спасла победоносная Красная Армия, а не я лично. Я сражался как умел, делал свое дело честно и со всем возможным тщанием, и вообще, то, что в тот момент ей встретился именно я, а не кто-нибудь еще, есть стечение случайных обстоятельств. Таким же стечением обстоятельств является наша встреча, ведь на моем месте мог оказаться любой командир Красной Армии, который покинул бы это временное жилье по первому требованию законной хозяйки. Я бы тоже покинул, да только Клара, совершенно по-русски раскинув руки, встала в дверях. И как раз в тот момент я увидел в ее глазах нечто такое, что кольнуло меня прямо в сердце… В каком-то стыдливом отчаянии она просила меня не уходить. И, будучи так близко к ней, я вдруг увидел, что она красива. Что у нее зеленые глаза с желтыми искорками, вздернутый носик, маленький шрам над правой бровью… Платок соскользнул с ее головы. С коротким ежиком светлых волос она напоминала воробушка и выглядела так мило и беззащитно, что у меня перехватило дыхание. И от этих непривычных чувств я даже немного растерялся.

До нас уже не один раз доводили приказы о строжайшей недопустимости насилия по отношению к местному женскому элементу, но ни о каком насилии в случае с Кларой не могло быть и речи. Нужно было быть полным дураком, чтобы не понять, чего она хочет от меня. Конечно, постараюсь ее утешить, сделать так, чтобы ее возвращение в родной дом стало по возможности приятным… А что будет дальше – об этом я не задумывался.

Когда Клара ушла в ванную, я даже приготовил для нас двоих ужин, пожарив банку американской свиной тушенки с омлетом из американского же ячного порошка. И я видел, как она была смущена и даже шокирована в этот момент. Мне рассказывали, что тут, даже когда местные едут в гости к ближайшим родственникам, они впереди себя высылают деньги на собственный прокорм. Нам, русским, такого низменного меркантилизма попросту не понять, а им не понять нашей широты души. А может, все не так плохо, и это потребительское отношение к людям у местных европейцев исключительно от долгой жизни в тяжелых условиях буржуазной действительности. Мне хочется верить, что после вхождения в состав Советского Союза эти люди смогут взглянуть на жизнь шире и понять, что ценность жизни не измеряется одними только шекелями, гульденами, марками, франками и песетами, что самое главное в ней – душевная теплота и обычное человеческое участие.

Я не знаю, будут ли у нас с Кларой в дальнейшем какие-либо отношения, но хочу, чтобы все у нее в дальнейшем сложилось хорошо. Ведь в числе прочего, и ради таких, как она – чистых и ни в чем не запятнанных – мы пришли в Европу, освобождая ее от ужасов нацизма-сатанизма. Но если утром она сама опять скажет мне: «Не уходи», то надо будет сразу объяснить ей, что такие вещи можно делать только в случае серьезных намерений, а потом, в случае ее согласия, пойти к нашему замполиту товарищу Гвоздеву и обрисовать ситуацию. Скрывать связь с местной жительницей для красного командира недопустимо, и в то же время, если мы все сделаем без утайки, дело будет рассматриваться в индивидуальном порядке, и при этом главную роль сыграют как чистота анкеты невесты, так и боевые заслуги жениха.

30 сентября 1943 года, восемь часов утра. Германия, провинция Остмарк, Вена, жилой комплекс на Энгельс-плац (бывшая Петер-Абель-плац).

Клара Лангердорф, 25 лет, вдова, репатриированная жительница города Вены и домохозяйка, бакалавр исторических наук.

Когда я проснулась, испытывая во всем теле чувство неги и удовлетворения, Симеон был одет, гладко выбрит и держал в руках свой маленький чемоданчик.

– Прощайте, фрау Клара, – сказал он мне, – эта ночь кончилась и, наверное, мне пора идти…

Вот и настал этот момент, которого я так боялась… Сейчас он уйдет, и мы больше никогда не увидимся. А ведь мне с ним было так хорошо… Сделав свои дела, он не отвернулся к стене и не захрапел, как это обычно делал Франк, а, прижавшись ко мне, гладил меня по груди и говорил разные ласковые слова. Чудные русские, не вполне понятные мне слова – они звучали так умиротворяюще… Так что я уснула первой, чувствуя себя в его объятьях уютно, как младенец в колыбели.

Но вот настал драматический момент, когда он стал прощаться со мной… И я, вытянув к нему руки, умоляюще сказала:

– О нет… ты не уходить… я хотеть, чтобы ты еще остаться. Хотя бы еще один раз…

Симеон посмотрел на меня внимательным взглядом, вздохнул и, отложив в сторону свой чемоданчик, присел на стул рядом с кроватью.

– Понимаешь, принцесс… – сказал он, чуть заметно вздохнув, – если я останусь сейчас, то завтра это повторится снова, а потом еще и еще… Нет, остаться я могу…

Ну вот, он не останется… Я ожидала такого ответа, и была готова к нему. Он прав: зачем углублять нашу связь, если у нас, кроме постели, не может быть ничего общего? Я для него – всего лишь приятный эпизод; сколько их у него еще будет, таких эпизодов… Он молод, хорош собой, галантен и добросердечен. Впрочем, я даже не знаю, женат ли он. Я не спрашивала, ведь это было для меня неважно. Да и сейчас не имеет значения – ведь он уходит. Спасибо тебе и на этом, Симеон, ты навсегда останешься в моей душе прекрасным воспоминанием…

Как я ни крепилась, ни старалась улыбаться, он, кажется, уловил мое настроение. Он внимательно вгляделся в мое лицо и вдруг улыбнулся и нежно провел пальцем по моей щеке.

– Нет, я, конечно же, могу остаться, принцесс… – сказал он, – но только в том случае, если у нас с тобой будут серьезные намерения.

От этих слов у меня даже пересохло в горле. Я невольно провела рукой по волосам, испытав одновременно растерянность, удивление и надежду. До меня никак не могло дойти, что он имеет в виду. Может быть, я еще недостаточно хорошо владею русским языком, чтобы правильно понять то, что он сказал? Серьезные намерения? Нет, я не понимаю… Не может быть, чтобы речь шла об этом… Какие «серьезные намерения»? Он, должно быть, шутит. Или я и вправду не понимаю всего смысла сказанного…

– О, ну тогда ты делать мне предложение? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал весело, как будто я поддерживаю шутку, хотя на самом деле сердце мое полнилось болью. – Это есть хорошо – делать предложение после один ночь любовь! – Я звонко рассмеялась – лишь бы он не заметил, как я страдаю. Как не хотелось казаться перед ним глупой, привязчивой овечкой! Он ничего не должен заподозрить…

Я разошлась:

– Это похоже как синема… Сказка! О нет – фантастиш! Я не видеть такой синема, как там постель, и сразу – как это, стать муж и жена… Значит, мы жениться, Симеон, да? – Я вновь залилась смехом, в котором уже начали звучать истерические нотки.

Но он вдруг стал донельзя серьезным. Складка залегла меж его бровей.

– Именно так, – кивнул он, выпрямившись. Голос его прозвучал твердо; он строго и вместе с тем нежно смотрел на меня, отчего мой дурацкий смех мгновенно умолк.

Он слегка прокашлялся и стал говорить тихо и веско, глядя прямо мне в глаза:

– Разве ты не видишь, что это была действительно ночь любви между половинами одного целого, а не случайная постельная встреча двух чужих людей, когда уже через два дня не помнишь лица своего мимолетного партнера? И, кроме того, я ведь не просто случайный встречный с соседней улицы, а советский командир. Одно дело, если я буду спать с тобой без всяких обязательств, что крайне аморально, и совсем другое – если ты будешь моей невестой, будущей женой, а станешь ты ею сразу после того, как закончишь свои учительские курсы и получишь права советского гражданства. Школьный учитель – это очень высокий общественный статус. В противном случае, если ты ответишь мне отказом, то нам следует расстаться, и лучше всего немедленно, чтобы не усугублять ту сердечную рану, которую мы можем нанести друг другу.

Он замолк. И смотрел на меня как-то настороженно. А я… Мне вдруг стало так стыдно… Все во мне перевернулось от его слов, сказанных с такой страстью и убеждением… Я судила о нем по другим мужчинам, я применяла к нему привычные мне критерии… А он был искренен… И говорил мне правду, даже и не думая шутить. Но это же просто невероятно… я даже и предполагать не могла, что все может быть ТАК… Я, конечно, пыталась фантазировать, как завлеку его, привяжу к себе со временем, если он будет периодически забегать ко мне… Но при этом я понимала, что это – не более чем глупые грезы. От меня здесь мало что зависело…

На моих глазах выступили слезы. Он молчал, но вся его страстная, немного сумбурная речь все еще звучала в моей голове, и я чувствовала, как неудержимо падаю в какую-то блаженную пропасть… Еще несколько минут назад все для меня было очень грустно, и я не могла даже и мечтать прожить всю жизнь с этим добрым и ласковым красавцем, каждую ночь переживать в его объятьях полет в небеса и слушать из его уст в свой адрес нежные слова, рожать ему таких же красивых и добрых детей… И вот сейчас я парю на крыльях счастья, и даже боюсь поверить, что все это происходит на самом деле…

– Ну так что, принцесса? – Он сжал мою ладонь. – Что скажешь?

– Я… я говорить да… – пробормотала я и, уткнувшись в его плечо, уже не сдерживала слез.

Словом, перед тем как уйти на службу, ему пришлось задержаться у меня еще на полчаса…

1 октября 1943 года, 09:02. Токио. Главный Штаб Объединенного Флота Японской Империи, Кабинет главнокомандующего.

Присутствуют:

Главнокомандующий объединенным флотом – адмирал Исороку Ямамото;

Офицер для особых поручений – капитан первого ранга Минору Гэнда.

Капитан первого ранга Минору Гэнда был моложе адмирала Ямамота на целое поколение. Когда молодой лейтенант Исороку Такано (фамилию Ямамото этот человек носил только с 1916 года) участвовал в Цусимском сражении, маленькому Минору еще не исполнилось и года. В 1929 году капитан первого ранга Исороку Ямамото командовал флагманским авианосцам Акаги, а лейтенант Гэнда был молодым морским летчиком, только что выпущенным из училища. Потом храбрый и умелый летчик начал делать стремительную карьеру. «Летающий цирк Гэнды», демонстрировавший в небе японских городов искусство высшего пилотажа, привлекал в авиационные училища все новых и новых рекрутов. Летчиком быть почетно, еще почетней быть морским летчиком, а на самой вершине иерархической пирамиды – пилоты палубной авиации. А все потому, что они ежедневно выполняют акробатические цирковые трюки, сажая свои самолеты на маленькую корабельную палубу.

Но этот молодой офицер, оказавшийся хорошим тактиком (о стратегических талантах речи не шло) был способен на большее, чем просто удивлять публику головокружительными воздушными кульбитами. Он не только рос в чинах, но и занимал все более и более ответственные должности. Последним местом службы капитана второго ранга Минору Гэнда перед переводом в штаб адмирала Ямамото была должность военно-воздушного атташе в Великобритании, где он был свидетелем ожесточенного воздушного сражения королевского военно-воздушного флота и германского люфтваффе. Вернулся он в Японию осенью сорокового года, сразу после завершения Битвы за Британию, и тут же попал в поле зрения адмирала Ямамото, разрабатывавшего операцию против Перл-Харбора.

Первоначальная идея адмирала заключалась в том, что самолеты стартуют с очень большой дистанции, превышающей радиус действия палубной авиации, и после выполнения задания совершат посадку на воду в том районе, где их экипажи могут подобрать эсминцы и подводные лодки. Это Минору Гэнда убедил командующего Объединенным флотом в том, что атака, подготовленная в глубокой тайне, должна производиться с неожиданного направления и такой дистанции, чтобы у японских пилотов с запасом хватало топлива и на полет туда-обратно, и на выполнение задания. Потом он много раз повторял, что не раскаивается в ударе по Перл-Харбору; ошибка заключалась в том, что был произведен только один налет, тогда как по главной американской базе на Тихом океане требовалось бить снова и снова, пока у Первого Воздушного Флота (авианосное соединение) не закончится боезапас или самолеты. Если бы командовать довелось ему, то так бы все и было.

Но к данному моменту первая атака на Перл-Харбор была уже в далеком прошлом, и сейчас разговор в кабинете у командующего шел уже о совсем других вещах.

– Минору-сан, вы храбрый человек? – полуутвердительно-полувопросительно произнес адмирал Ямамото, с непроницаемым лицом глядя на своего подчиненного.

– Да, Исороку-сама, – ответил Гэнда, – и в любой момент готов отдать жизнь за нашего Божественного Тэнно.

– Жизнь отдавать не надо, – ответил Ямамото. – Задание, которое, с ведома Божественного Тэнно, я хочу вам поручить, скорее дипломатического, а не боевого толка. Знать о сути вашего поручения будут только трое: вы, я и наш Божественный Император – на этом список посвященных исчерпывается.

– Я внимательно слушаю вас, Исороку-сама, – ответил Минору Гэнда, поклонившись, – и клянусь, что приложу все возможные усилия для того, чтобы в точности выполнить ваше поручение.

Адмирал Ямамото еще раз внимательно посмотрел на своего подчиненного и с мрачным видом произнес:

– Я собираюсь послать вас в Москву, в самый эпицентр мирового тайфуна, где со страшной силой дуют божественные ветры перемен. Ураганные порывы этого ветра сдувают в небытие царства и целые империи, и нашей стране Ниппон грозит такая же опасность. Пройдет совсем немного времени – и та сила, что только что сокрушила Германию, всей мощью развернется в нашу сторону. А мы с русскими не друзья, и даже не добрые соседи… – адмирал машинально прикоснулся к искалеченной левой руке. – С самого начала двадцатого века мы взяли себе за привычку кусать русского медведя за зад – и вот теперь, когда он закончил свои дела в Европе и оглянулся назад, пришло наше время платить за все по гамбургскому счету. Наше поражение в этой схватке неизбежно.

– Я вас не понимаю, Исороку-сама… – Минору Гэнда склонился в глубоком поклоне перед адмиралом Ямамото. – Почему вы говорите о поражении, ведь страна Ниппон сильна, а ее воины отважны?

Командующий Объединенным флотом (фактически второй человек в имперской иерархии) пристально посмотрел на собеседника и с мрачно-непроницаемым видом заговорил:

– Когда мы начинали войну против янки, я заранее знал, что она будет проиграна, и причиной этого поражения мог стать только непреодолимый перевес нашего противника в промышленной мощи. Тактически мы переигрываем американский флот по всем параметрам, но ничего не сможем сделать, если Тихий океан заполонят десятки тяжелых авианосцев под звездно-полосатыми флагами, в то время как у нас таких авианосцев только шесть, и строить корабли такого класса в ходе войны мы не имеем возможности. Панамская операция и была призвана при минимальных потерях с нашей стороны как можно дольше удерживать корабли янки вдали от наших основных оборонительных рубежей. Особый десантный корпус героически погиб, но полностью выполнил свою задачу, Панамский канал безвозвратно разрушен, и теперь его предстоит строить заново, а слова «янки» и «гринго» у населения Латинской Америки превратились в самые грязные ругательства, хотя и раньше это были далеко не похвалы.

Адмирал Ямамото сделал паузу, как бы собираясь с мыслями, и когда как увидел, что его визави готов внимать следующей порции откровений, заговорил снова:

– Но война против янки меркнет по сравнению с той угрозой, что пришла к нам с неожиданной стороны, после того, как война в Европе закончилась быстрым и страшным разгромом Германского Рейха. Американцы могли сломать нашу оборону за несколько лет тяжелой войны, а русские – они уже здесь, рядом, и чтобы смести с лица земли нашу Квантунскую армию, им понадобится всего несколько недель, если не дней. В настоящий момент их сухопутные силы превосходят нашу Госпожу Армию в численности, в качестве техники и вооружения, в уровне боевой подготовки, а также не уступают ей в готовности солдат и офицеров совершить самопожертвование ради своего императора и своей страны. Но самой сильной стороной русских является авиация, способная действовать как над сухопутными, так и над морскими театрами сражений. У вас, Минору-сан, всего один элитный 343-й кокутай (авиаполк), а у русских таких отборных пилотов – на четыре полнокровных авиакорпуса, оснащенных самой современной и проверенной в жестокой войне техникой. Германия господина Гитлера оказалась очень хорошим точильным камнем, на котором господин Сталин довел свою армию до бритвенно-острого совершенства. Таким инструментом можно рубить хоть лист дерева, плывущий по воде, хоть шелковый платок на лету, хоть вражеский меч у самой рукояти.

Адмирал расстелил на столе карту Маньчжурии с нанесенными на нее позициями Квантунской армии и предполагаемой схемой советского наступления и спросил:

– Вы же способный тактик, Минору-сан – скажите мне, на что это похоже?

– На орех в клещах, – уверенно ответил молодой офицер, бросив на карту лишь один беглый взгляд. – Даже если не учитывать численного и качественного превосходства русских, позиции Госпожи Армии выглядят весьма уязвимыми. Один решительный натиск на Гирин со стороны Монголии и Владивостока – и наших генералов не спасут никакие укрепрайоны. А наш Флот в маньчжурских степях не сумеет оказать Госпоже Армии никакой помощи.

– Нашему Флоту, – сказал адмирал Ямамото, – будет прямо противопоказано даже приближаться к эпицентру того тайфуна, который через некоторое время раскрутится над Маньчжурией и Кореей. Наиболее разумным решением в такой ситуации было бы вывести основную часть Квантунской армии в Корею и на территорию Метрополии, чтобы уберечь наших солдат от гибели в уже обозначившихся клещах. Тогда мы могли бы еще потрепыхаться некоторое время. Но ты же, Минору-сан, знаешь наших генералов. Для них такое отступление еще до первого выстрела будет неприемлемым унижением, а еще они считают себя умнее каких-то там флотских…

– А сами без толку и смысла увязли в затяжной войне в Центральном Китае, где уже непонятно, кто, кого и зачем убивает, – сказал Минору Гэнда. – И это вместо обещанного Божественному Тэнно быстрого наступления тремя дивизиями, после которого должны были последовать мирные переговоры. Но даже если бы наши генералы были умнее, чем они есть на самом деле, и сумели бы правильно перегруппировать силы, разменяв территорию на качество позиций, то при обозначившемся перевесе сил это привело бы только лишь к затягиванию сопротивления, а отнюдь не к победе.

Адмирал Ямамото кивнул:

– Точно так же, как и наш флотский великий оборонительный периметр на Тихом океане. Рано или поздно янки прорвут его на всю глубину, захватят плацдармы в непосредственной близости от Метрополии и начнут готовить свою морскую пехоту к высадке на причалах Йокосуки. Я ведь уже говорил, что эта война с самого начала была обречена на поражение. Выиграть ее можно было только в случае начала внутренних неустройств у противника или при наличии управляемого оружия, когда ракетный снаряд ценой от силы в пару сотен тысяч долларов, с гарантией топит авианосец или линкор, на постройку которого ушло три-четыре года и двадцать-тридцать миллионов[4] долларов.

– Да, – согласился Минору Гэнда, – при наличии у нас такого оружия янки бросили бы карты, но его в нашем распоряжении, к сожалению, нет. Также мы не можем рассчитывать на то, что у русских или у янки случатся внутренние неустройства. Десять лет назад американцы тысячами дохли от голода, но так и не взялись за оружие, которое в их стране так же обычно, как у нас палочки для еды. О русских при этом речь вообще не идет, господин Сталин – это далеко не их последний царь Николай, и не допустит никаких беспорядков.

Адмирал Ямамото подумал, что на государственном арсенале в Йокосуке уже начали разработку проекта пилотируемого самолета-снаряда, но даже при самой большой спешке эта работа не имеет шансов быть законченной в срок. Русские раскрутят свой тайфун над Маньчжурией гораздо раньше, чем такие аппараты войдут в строй. К тому же одно дело атаковать линкор, авианосец, ну или хотя бы эсминец и совсем другое – танковую колонну, аэродром или пехоту на марше. При атаке наземной цели таким снарядом шума будет много, а толку мало. К тому же больше половины веса этого самолета-снаряда, построенного из бамбуковых реек и рисовой бумаги, будет занимать взрывчатка, а это значит, что такой самолет-снаряд бесполезно использовать против хорошо забронированных кораблей и бетонных оборонительных сооружений. На море его законными целями должны стать небронированные легкие крейсера, эсминцы и пароходы с десантом, а на суше – беззащитные жилые кварталы крупных городов, застроенные многоэтажными домами. Но атака гражданских целей только обозлит русских, а вот этого стране Ниппон не надо, по крайней мере, до тех пор, пока Божественный Тэнно не принял решение, что Японии и японцам лучше всего будет разбиться вдребезги.

Но вслух он этого говорить не стал.

– Единственное, что нас немного успокаивает, Минору-сан, – произнес адмирал Ямамото, – это отношение пришельцев из будущего и их большевистского императора к народам и, самое главное, к свергнутым властителям побежденных стран. Кому-то из бывших власть имущих дают благополучно убежать, кого-то оставляют при власти, и только самых глупых и упрямых уничтожают под корень.

– Мы, японцы, тоже достаточно упрямы… – заметил Минору Гэнда.

– Но только не в том случае, если имеем дело со стихийными явлениями или проявлением воли богов. Никто из нас не будет пытаться переупрямить извержение вулкана, тайфун или цунами.

– Исороку-сама, – поклонившись, почтительно произнес Минору Гэнда, – вы считаете, что в случае с русскими мы имеем дело с проявлением божественной воли?

– Вот именно, – сказал адмирал, – два года назад русские изнемогали под германским натиском, отбиваясь из последних сил, и потом вдруг оправились и стали одерживать одну победу за другой. Одновременно с этим переломом в окружении господина Сталина появились новые, никому не известные люди, после чего быстро начала меняться и внутренняя политика большевиков. При этом каждая попытка Гитлера восстановить положение приводила только к новым катастрофам для Германии. Но наибольшей его ошибкой стало обращение к демонам зла, благодаря чему его оппоненты, следуя советам свыше, сумели наложить свою руку на всю Европу, где их встречали как освободителей, а не как завоевателей. Я как раз и намереваюсь послать вас к этим людям потустороннего происхождения (о которых уже известно, что они не обманывают никого и ни в малейшей степени) с задачей договориться об управляемом ведении конфликта и его границах. Нам надо, чтобы по результатам вашего визита в Москву Божественный Тэнно смог принять решение: разбиваться стране Ниппон вдребезги, а ее народу погибнуть до последнего человека, или объявить капитуляцию по формальным обстоятельствам, как только упрямство наших генералов будет сломлено неумолимым натиском русских танковых армад. Мы хотели бы заключить тайные соглашения, которые обозначат границы конфликта, формулу гуманности, а также момент предполагаемой почетной капитуляции.

Минору Гэнда поклонился своему командующему и сказал:

– Я рад выполнить любое поручение нашего Божественного Тэнно, а потому готов отправиться в Москву немедленно, прямо из этого кабинета.

– Поезжайте, и да пребудет с вами милость богини Аматерасу, – сказал адмирал Ямамото, – жизнь и смерть нашей нации зависят от того, что вы привезете нам – отчаяние или надежду. И помните: времени у нас с каждым днем становится все меньше.

Часть 34. Операция «Бетельгейзе»

8 октября 1943 года, утро. Тунис, Бизерта.

Бизерта, место позора и бесславья русского флота, последний приют белой Черноморской эскадры. Тут до сих пор доживает свои дни колония из русских моряков и их семей. Древние как Мафусаилы трясущиеся старцы и молодая поросль, которая в двадцатом году, в момент бегства из России, еще пищала в колыбелях или даже не родилась. Потом, в конце двадцатых – начале тридцатых большая часть потерявших всякую надежду команд перебралась во Францию, остальные остались здесь, дожидаться неведомо чего. И дождались: сначала позора капитуляции сорокового года, а потом ноября сорок второго, когда Петен с Лавалем без боя сдали Тунис немцам под тыловую базу Африканского корпуса. Некоторые из русских белоэмигрантов ушли отсюда воевать с немцами к Деникину, другие же подались к Краснову и Шкуро. Первые в Советском Союзе любимы и овеяны бессмертной славой, вторых русский народ проклял и приговорил к забвению по методу товарища Герострата. Не было тут таких никогда. На сухопутных фронтах русскоговорящих деятелей в немецкой форме сразу оформляли в трибунал как изменников Родины и при минимальных формальностях ставили к стенке.

Собственно, Советскому Союзу не нужна ни сама Бизерта под военную базу, ни обитающие тут обломки мира «до без царя». Советская эскадра под командованием адмирала Ларионова прибыла сюда, потому что именно здесь стартует операция «Бетельгейзе», являющаяся заключительным этапом плана «генерал де ла Рэй». До недавних пор Виктор Сергеевич об этом плане был ни сном ни духом, но три дня назад в Таранто, куда его эскадра зашла ради пополнения запасов и отдыха личного состава, комиссар третьего ранга Антонова представила адмиралу из будущего очень интересного человека.

– Знакомьтесь, Виктор Сергеевич, – сказала она, – это Пит Гроббелаар, горный инженер, герой Советского Союза, наш союзник, полковник южноафриканской армии и временный президент независимой Южноафриканской республики. Прошу, как говорится, любить и жаловать.

Вместе с этим временным президентом на причале присутствовали четыре сотни самых отчаянных головорезов, каких только можно себе вообразить. Как разъяснила адмиралу товарищ Антонова, это личный состав расформированного в Красной Армии бурского спецполка «генерал Де ла Рэй». Теперь этих людей, с использованием без толку болтающегося в Бизерте человеческого материала, предстоит переформировать в одноименную южноафриканскую дивизию, или даже корпус, после чего это соединение отправится к себе на родину наполнять ее независимость самым правильным содержимым.

Во время второй осады Тобрука, по времени совпавшей с переворотом в Британии, в плен к немецко-итальянской группировке после недолгого сопротивления сдался двенадцатитысячный гарнизон этого укрепленного пункта, в основном состоящий из частей второй южноафриканской пехотной дивизии. Обстоятельства этой капитуляции крайне туманны, ибо предыдущая осада продолжалась целых девять месяцев, а эта продлилась только три дня. С одной стороны, налицо были трудности со снабжением, ибо британское командование отказалось снаряжать высокорисковые морские конвои в осажденный город, с другой стороны, в отличие от австралийцев, державших оборону во время первой осады, южноафриканские буры не испытывали особой лояльности к чуждой для них Британской империи. А может, первый фактор наложился на второй. Британский командующий Клод Окинлек не захотел рисковать ограниченным быстроходным транспортным тоннажем ради каких-то там буров, и те поняли этот жест как оскорбительное равнодушие к их судьбе, и не стали оказывать врагу упорного сопротивления.

Собственно, на этом моменте война в Северной Африке фактически прекратилась, ибо Гитлер отозвал Лиса Пустыни со всеми его танками на Восточный фронт, где тот и сгинул, а англичане короля Георга, потеряв Метрополию, были вынуждены перебрасывать все, что возможно, в находящуюся под японским ударом Индию. И прежде не очень значительные противоборствующие силы разом усохли до ничтожных. Как, должно быть, потом жалел британский командующий о выброшенной «за просто так» целой южноафриканской дивизии, как бы она пригодилась в условиях патологической слабости противника!

И когда германо-итальянская группировка в Ливии и Тунисе наконец сложила оружие, британское командование в Египте попробовало наложить лапу на пленных буров, но получило в ответ роскошную индейскую национальную избу. Освобождали Тунис просоветские французские формирования (других на данный момент нет), усиленные ротными и батальонными тактическими группами 1-го ВДК, перед тем здорово порезвившимися на юге Франции. А потому перед бодро продвигающимися вглубь Туниса британскими подразделениями были выставлены заслоны из советских парашютистов и французских свободоармейцев, вооруженных гранатометами, реактивными огнеметами, едиными и крупнокалиберными пулеметами, прошивающими легкие британские танки и бронетранспортеры как картонные коробки. Но до стрельбы так и не дошло, потому что из Лондона британского командующего одернули рывком поводка и резким окриком: «Фу, Клод, место!». Чисто британских пленных, пожелавших репатриироваться на родину, генералу Окинлеку вернули, а остальные для него оказались табу.

За то время, пока король Георг Шестой был чисто теоретическим понятием, полный британский командующий на Ближнем Востоке привык чувствовать себя главным англосаксонским петухом в средиземноморском курятнике. Поэтому приказ регентского совета (а на самом деле сэра Джона Тови) вернуть все подчиненные ему части на египетскую территорию оказался для этого деятеля неприятно холодным душем. Во время Второй мировой войны этот человек командовал британскими войсками в трех операциях и проиграл все три сражения, так что его карьеру можно было считать завершенной. Вот и все об этом человеке, как, собственно, и о самой Британии. Солнце ее могущества закатилось окончательно и бесповоротно, хотя при последних взблесках вечерней зари со стороны британцев еще возможны различные эксцессы исполнителя.

Именно поэтому операция «Бетельгейзе», завершающая план «генерал де ла Рэй», пройдет при участии объединенной советско-итальянско-французской эскадры под командованием адмирала Ларионова. Пита Гроббелаара и его товарищей требуется не только доставить на Родину в Южную Африку (для чего в состав эскадры включены транспортные пароходы, способные принять на борт от десяти до тридцати тысяч человек), но и обеспечить максимально корректную передачу полномочий временному президенту. Линкоры и авианосцы – это весьма весомый аргумент в тот момент, когда решается вопрос, кому достанется власть, а то пойдет в дальнюю пешую прогулку.

Требование о немедленной демобилизации всех южноафриканских частей британскому командованию уже направлено, и теперь следует ожидать их исполнения генералом Окинлеком. Помимо второй южноафриканской дивизии, вляпавшейся в плен под Тобруком, тут же, в Северной Африке, в распоряжении британского командования имеется первая южноафриканская пехотная дивизия под командованием достаточно своевольного генерала Дэна Пиенаара. Товарищ Антонова рассказывала, что в нашей истории этот деятель год назад разбился в авиакатастрофе, но тут он жив, здоров и невредим. И даже, более того, получив в обход официальных каналов письмо Пита Гроббелаара, примчался в Бизерту на военно-транспортном самолете южно-африканского союза. Так сказать, знакомиться.

Еще в армии Южно-африканского союза имеется такое чисто теоретическое формирование, как третья пехотная дивизия, пребывающая в состоянии перманентного организационного кризиса, вызванного утратой доверия британцев к южноафриканским частям. После утраты Соединенным Королевством Фарерских островов это соединение отдельными частями, уже закончившими формирование, было переброшено на Британские острова и включено в состав сил Метрополии. Потом эти части приняли участие в прогерманском перевороте и сгинули в итоге в огне Восточного фронта. Вывернуться из столь неприятного положения удалось только подчиненным майора Гроббелаара, остальные почти в полном составе сложили свои головы на стороне Третьего Рейха в яростных сражениях второй половины сорок второго года.

Особенно кровопролитной была ожесточенная битва под Оршей, случившаяся во время промежутка между первой и второй фазами операции «Багратион». Из брошенного тогда в бой евросброда выжили только отдельные везунчики. На заснеженных белорусских полях полегли не только буры, но и почти вся британская регулярная армия, на момент переворота находившаяся в пределах Метрополии. А потом был Минский котел, в котором Красная армия не брала пленных, и именно там сложили свои головы последние из африканеров, сражавшиеся на стороне нацистов. И в это же время все бурские части на территории Южной Африки, которые все же успели сформировать, но никуда не отправили, по причине утраты доверия расформировали обратно. Сохранили только чисто полицейские формирования. Отдельные британские империалисты заговорили о роспуске первой дивизии, но тут воспротивился генерал Окинлек, ибо без этого соединения он оказывался почти без войск. Все остальное, более боеспособное и благонадежное, у него давно забрали и отправили в мясорубку Бирманского фронта, где колониальные британские части из последних сил сдерживают японский натиск.

Именно из-за отсутствия на территории Южной Африки регулярных воинских формирований одну или две дивизии при поддержке авианосной группировки Антонова сочла вполне достаточной воинской силой для того, чтобы утвердить на этой земле новую власть. Тем более что, исходя из анализа ситуации, совсем не исключалась лояльность к новым властям нынешнего премьер-министра Южно-Африканского Союза Яна Смэтса. Уж слишком он либеральный и антифашистский, в противовес вождям Национальной партии, которых новым властям еще придется ставить к стенке без суда и следствия, если они не хотят, чтобы на них впоследствии рассердился «дядя Джо». Как уже сказала товарищ Антонова, «маленький Южноафриканский Рейх будет сломан с той же решимостью, что и большой Германский».

8 октября 1943 года, полдень. Тунис, Бизерта, причал морского порта.

Временный президент Южно-Африканской Республики Пит Гроббелаар.

И вот я среди своих. Те четыре сотни парней (все, что осталось от второго Блумфонтейнского полка), с которыми я воевал на стороне русских, не в счет. Их я знаю как пальцы на своих руках, а тут – десять тысяч незнакомых лиц, и все это буры. И в то же время, сравнивая своих парней с этой волнующейся массой, я вижу, как разительно мы отличаемся друг от друга. Они – мягкие, я бы даже сказал, добрые – не видевшие ни настоящей войны, ни горя, ни слез, ибо сюда, в Тунис, так и не добрались черные жрецы-живорезы; а – мы жесткие, отточенные боями и походами до бритвенной остроты. Общение с русскими необратимо изменило наших парней. Нет, мы не стали коммунистами и сторонниками всеобщего братства народов, но при этом стали смотреть на мир значительно шире. Дурак и бездельник остается дураком и бездельником, несмотря на цвет своей кожи. Но еще хуже те, что говорят одно, делают другое, а думают третье.

Но тут таких нет. Все они в меру честные и чистые, в меру либеральные, в меру не любящие англичан и считающие идеологию апартеида ничуть не лучше нацистской. Но факт в том, что все эти люди пошли на войну с Гитлером добровольно; это не срез нашего общества, а скорее, его лучшая часть, меньшинство из меньшинства. С остальными нам придется очень тяжело: большая часть африканеров представляет собой несколько ухудшенную версию «этого болвана Оуэна» и думает, что если они замкнутся в своей южноафриканской раковине, то смогут пересидеть внутри все невзгоды мира. Никакой демократии с таким народом у нас не получится: большинство, настроенное следовать путем предков, на первых же выборах проголосует за Национальную партию, и все покатится по натоптанной кривой дорожке – туда, где режим апартеида рухнет и все построенное нами захлестнут волны дикости. По счастью, дядя Джо совсем не настаивает на демократии, его вполне устроит и диктатура, разумеется, если она будет наполнена правильным содержанием.

Известие о том, что наша Южная Африка получила независимость из рук «дяди Джо», всколыхнуло этих людей, и не только их. Окопавшиеся в Египте британцы хотели наложить на освобожденных из плена буров свою лапу, но русские парашютисты, взявшие контроль над Тунисом сразу после капитуляции итало-германской группировки, и их местные французские союзники быстро объяснили настырным лаймиз, куда им следует идти. Мол, сила не на вашей стороне, поэтому вернитесь в Египет и сидите на попе смирно. Зато генерал-майора Дэна Пиенаара, командира расположенной в окрестностях станции Мерса-Матрух первой южноафриканской дивизии, прилетевшего на транспортном Си-47 с опознавательными знаками ЮАС, приняли крайне вежливо, потому что он никакой не англичанин, а такой же африканер, как и все мы.

Когда быстроходный десантный корабль, на котором я и мои парни прибыли в Бизерту, ошвартовался у причала, и все мы сошли на берег, там нас уже встречали двое в генеральской форме: маленький сухонький человечек с оттопыренными ушами и молчаливый мужчина среднего телосложения примерно моего возраста. Это и были командир первой пехотной дивизии Дэн Пиенаар и командир второй пехотной дивизии Хендрик Клоппер. Положение у них было вроде бы одинаковым, да только первая пехотная дивизия находилась в строю, а вторая вместе со своим командиром числилась в плену. Наверное, поэтому минхер Хендрик старался больше помалкивать, чем говорить.

– Здравствуй, Пит, – сказал маленький человечек, пожимая мне руку, – так вот ты какой – сказочный герой, сумевший добыть независимость для нашей Южной Африки… Удивительно, как ты мог совершать такие головокружительные скачки от англичан к нацистам, и от нацистов к русским, и не сломать себе шею.

Отвечая на молчаливое рукопожатие Хендрика Клоппера, я сухо сказал:

– В первом случае, минхер Пиенаар, мои действия были вызваны прямым приказом руководства Брудербонда, искавшего все той же независимости, но на неправильной стороне, а во втором случае на другую сторону меня послала собственная совесть. Там я нашел и правое дело, за которое не стыдно сражаться, и независимость для нашей израненной Родины.

– Ах вот как! – всплеснул руками сухонький человечек. – Но только, Пит, хотелось бы знать, не обернется ли эта ваша независимость от Британии еще большей зависимостью от России? Ведь не мог же русский правитель просто так предоставить вам самостоятельность, без всякого контроля. Подумать только: бывший фронтовой майор, даже без приставки «генерал», и вдруг – временный президент…

– Не думаю, минхер Пиенаар, что речь идет о какой-то зависимости от Советов, – ответил я. – Во-первых – русские не англичане, и даже во времена их царей не были склонны хватать куски земель по всему свету. Где находится наша Южная Африка, а где их Советы? Им и проглоченной живьем Европы хватит переваривать лет на двадцать. Во-вторых – господин Сталин и его советники из числа старших братьев понимают, что их и наши треки полностью несовместимы как минимум в ближайшие сто лет. Все дело в том, что буры – это не русские, а из кафров строительный материал для создания этого их коммунизма и вовсе никакой. В-третьих – с таким майором, как ваш покорный слуга, даже маршал Рокоссовски, маршал Жукофф и маршал Конефф разговаривали вежливо, и только в деловом ключе. Они нам говорили, кого за линией фронта надо убить или выкрасть, что взорвать, а может, наоборот, захватить и удержать до подхода русских танков, а мы все это выполняли с точностью и неизменным шиком. С нашей стороны не было ни осечек, ни вранья, поэтому с самого нашего начала вступления в эту войну мы были на высоком счету у господина Сталина. Сначала мы создали себе репутацию успешных и правдивых людей, а потом эта репутация принесла нам независимость.

Немного помолчав, я оглянулся по сторонам и, понизив голос, добавил:

– И, наконец, самое главное – минхеры. С нами провели откровенный разговор и показали, что Путь Отцов ведет наш народ прямо к пропасти, и предложили подумать над тем, как нашим детям и внукам избежать ужасного конца. А может, и не детям и внукам, а нам самим предстоит испить горькую чашу цикуты, если мы не удержим в узде националистических устремлений отдельных представителей нашего народа. Маленький южноафриканский нацизм будет уничтожен русскими с той же беспощадной решимостью, как и большой германский. Уж такие они люди – присланные в этот мир самим Творцом следить за тем, чтобы все дела в мире делались согласно Божьим Заветам. Менять направление нашего движения требуется уже сейчас, потому что завтра будет поздно. Русские смогут организовать нам всеобщее разрушение с той же легкостью, как и независимость от Великобритании.

– Так-так… – сказал Дэн Пиенаар, оглянувшись по сторонам и понизив голос, – а вот о самом главном можно было бы рассказать поподробнее…

– О самом главном, Дэн, – также понизив голос, сказал я, – следует в другом месте и в присутствии людей, которые сразу смогут дать вам все исчерпывающие разъяснения. Достаточно ли у вас храбрости, минхеры, для того, чтобы лицом к лицу встретиться с тремя из четырех самых главных старших братьев русских?

Мои собеседники ошарашенно переглянулись, а генерал Пиенаар даже отвел руку за спину и сделал там пальцами «козу», будто отгоняя нечистую силу.

– Неужели они тоже здесь, Пит? – спросил он, настороженно оглядываясь по сторонам.

– Здесь-здесь, – с легкой насмешкой в голосе ответил я, – только не ищите их прямо на берегу. Также должен сказать, что у старших братьев русских нет ни антилопьих рогов на голове, ни хвостов на заду, а еще от них совершенно не пахнет серой. Они такие же люди, как и мы, только больше знают и умеют, а еще они строго уверены, что если миру дать возможность развиваться естественным путем, то ничего хорошего из этого для большинства людей не получится. А еще они очень благожелательно относятся к нашему бурскому народу и не хотят, чтобы он повторил ту судьбу, что ожидала его в их мире. В противном случае, минхеры, как вы понимаете, я бы с вами сейчас не разговаривал.

– Ну хорошо, Пит, – быстро произнес генерал Пиенаар, – если вы так считаете, то лучше нам и в самом деле пойти на эту встречу. Ведь вы же среди нас, как-никак, самый опытный человек, и знаете, что нужно делать.

– Иначе просто никак, – с мрачным видом сказал я. – Если вы не поймете, как и насколько серьезно обстоят дела, то не сможете принимать адекватных решений, путая между собой главное и второстепенное.

Два часа спустя. Тунис, Бизерта, внешний рейд ТАКР «Адмирал Кузнецов».

Временный президент Южно-Африканской Республики Пит Гроббелаар.

Даже для меня – человека, казалось бы, привычного – визит на авианосец русских из будущего был немалым потрясением, а что уж говорить о двух бурских генералах, на всю войну застрявших на глубоко провинциальном североафриканском театре военных действий. Ну чисто фермеры из глубинки, первый раз выбравшиеся на праздник в большой город, и теперь глазеющие на все происходящее с широко раскрытыми от удивления ртами. При этом Дэн Пиенаар выглядел почти адекватно, стараясь сдерживать свои душевные порывы, а вот Хендрик Клоппер в роли простака был хорош. В театр, играть главную роль в таком амплуа, я бы его взял.

Но все когда-нибудь кончается; закончилось и наше удивительное путешествие по внутренностям гигантского корабля из будущего. Дежурный офицер привел нас в помещение, именуемое адмиральским салоном, и откланялся. А там нас уже ожидали адмирал Ларионов, госпожа Антонова и, конечно же, наш добрый наставник генерал Гордеев.

– Добрый день, господа, – на правах хозяина на хорошем английском языке поприветствовал нас адмирал, – проходите, садитесь. Пит, будьте добры, исполните главную обязанность джентльмена и представьте своим товарищам всех присутствующих.

– Минхеры, знакомьтесь, – сказал я, – нашего доброго хозяина зовут адмирал Виктор Ларионов, лаймиз еще называют его Морским Лордом пришельцев из будущего, а русский вождь Сталин сделал этого человека командующим Черноморским и Средиземноморским флотом. В середине – госпожа Нина Антонова, главный политический советник господина Сталина и повивальная бабка нашей Независимости. Честное слово, я ничего не просил у русских, сами пришли и сами все предложили за верную службу. А с англичанами, сами знаете – сколько им ни служи, не получишь ничего, кроме обглоданной кости. Все награды у них исключительно для своих, а для бедных буров – только смертельно опасные задания и безымянные могилы. Рядом с госпожой Ниной – генерал Александр Гордеев, главный сталинский специалист по острым и в то же время тайным делам, а также наставник наших парней в нелегком деле убиения ближнего и дальнего. Это его команда выкрала прямо из-под нашего носа отставного короля Георга с семьей и сумела эвакуировать их с Британских островов на подводной лодке вместе с персоналом советского посольства. Для полного комплекта тут не хватает только минхера Бережного, с которым я тоже имею честь быть знакомым, но он сейчас вместе со своим корпусом находится совсем в другом месте.

– Это тот самый, которого немцы называли Генерал Смерть, и боялись так же сильно, как и мы их Роммеля? – спросил немного оживший генерал Пиенаар.

– Да, господа, это он, – подтвердила Нина Антонова. – Чтобы встретиться с этим человеком, вы еще так сильно не нагрешили.

Дэн Пиенаар настороженно спросил:

– Ваше последнее утверждение касается вероятности того, что мы, африканеры, пойдем по пути наших отцов и отгородимся от кафров и цветных непроницаемым барьером расовой сегрегации? Я не нацист, но от идеи смешения рас мне как-то не по себе.

В этот момент я подумал, что в каждом буре, даже во мне, внутри сидит – у кого побольше, у кого поменьше – «этот болван Оуэн». Мы слишком долго жили в чужеродном и враждебном окружении, чтобы вот так сразу снова принять на веру утверждение Христа о том, что нет ни эллина, ни иудея. Возможно, задача, которую перед нами поставил господин Сталин, в силу упрямства основной части нашего народа и вовсе не имеет решения, и тогда после того, как мы потерпим неудачу, в Южной Африке высадится корпус генерала Бережного со средствами усиления и сотрет наше взбесившееся государство с лика планеты. По-другому русские из будущего попросту не умеют.

Немного нахмурившись, госпожа Антонова сказала:

– Смешение – это главный инструмент Господа по созданию новых народов. Главное – знать, что и когда смешивать, а потом тщательно очищать готовый продукт. Иначе никак. Альтернативой смешению для вас может быть только изгнание с этой земли или тотальное уничтожение. Ваш маленький бурский этнос просто не выдержит давления окружающих его африканских народов, возмущенных несправедливым отношением к черной расе. При этом все остальные страны, хоть на Западе, хоть на Востоке, будут относиться к вам как к прокаженным, от которых необходимо отгородиться стеной международной блокады. Такой путь вашего развития мы наблюдали там, у себя дома, в своем мире, и кончился он весьма печально для белого населения Африканского континента. В соседних с вами странах после развала колониальной системы белое население было изгнано или убито, что вызвало глубокий цивилизационный регресс, а в вашей Южной Африке оно превратилось в осажденное меньшинство. Такой исход развития африканской истории следует предотвратить любой ценой, иначе черный континент превратится в незаживающую язву на лике нашей планеты. Голод, нищета, межплеменные войны на истребление – все это ждет Африку, если мы не справимся с поставленной задачей, и в самом низу горы черных трупов будут лежать тела ваших детей и внуков.

– И ради этой великой цели вы будете готовы забрать обратно нашу независимость так же легко, как вы ее нам подарили? – скривил губы Дэн Пиенаар.

– Это только в том случае, если вы, буры, не сумеете пройти между Сциллой и Харибдой, и создать сбалансированное общество, в котором к людям относятся в соответствии с их заслугами и потенциалом, а не исходя из цвета кожи и иных расовых особенностей, – сказал адмирал Ларионов.

– Тут, минхеры, есть еще один фактор, именуемый научным прогрессом, – сказал я. – Сейчас водитель грузовика или оператор экскаватора может считаться образованным человеком, почти инженером, но пройдет сорок или пятьдесят лет – и ручной труд полностью уйдет в прошлое, и эти профессии станут считаться чем-то вроде чернорабочих. По мере развития человеческого общества ему требуется все больше инженеров, врачей, учителей, техников и прочих высокообразованных специалистов, а у нас, буров, в том случае, если мы примем так любимую нашими националистами систему апартеида, будет очень ограниченный кадровый резерв. При этом огромное черное большинство – не только бесправное, но и бесполезное – повиснет на нашем государстве неподъемным балластом. Никто из сидящих в этом кабинете до того времени не доживет, но лично для меня это факт не имеет никакого значения. Неважно, когда случится неизбежный крах – завтра или через сто лет, такого развития мы должны избежать любой ценой.

Минхеры генералы переглянулись, после чего Дэн Пиенаар сказал:

– Я, кажется, понимаю, что вы все имеете в виду, но думаю, что многие и многие из буров будут против такого пути для нашего развития. Ведь так приятно чувствовать себя самым умным и самым главным, не ударив для этого и палец о палец, только по факту рождения от правильных родителей. Но я согласен с вами, что этот трек приведет вас в пропасть, просто не вижу способа переубедить упрямое большинство, которое на выборах непременно пойдет за Национальной партией.

– Именно поэтому, – усмехнулся генерал Гордеев, – милейшего господина Гроббеллаара возвращают в Южную Африку не одного, голого и босого, с Актом Независимости в руках, и даже не в сопровождении одних только его сослуживцев из полка специального назначения. Если наши сегодняшние переговоры приведут к успеху, то в его распоряжении будут две дивизии, составленные из людей, добровольно отправившихся на войну с нацизмом – а это весьма серьезная, по масштабам вашей Южной Африки, военная сила.

– Тут есть два пути, – добавила госпожа Антонова. – Или вы объявляете диктатуру ветеранов – мол, настоящими гражданами, которые могут принимать участие в выборах, могут быть только те буры, что добровольно отправились на войну с Гитлером, – или вы быстро разбавляете свое общество добровольными переселенцами из Европы. Очень многие вполне либерально настроенные европейцы не захотят жить в условиях советской действительности, и лучшие из лучших выберут для эмиграции как раз быстро развивающуюся Южную Африку.

– Я думаю, что два этих пути стоит совместить, – быстро сказал генерал Пиенаар. – Лет на десять ввести диктатуру ветеранов, и за это время создать условия, при которых Национальная партия никогда не сможет победить на выборах. И еще – попробуйте договориться с нынешним губернатором Южно-Африканского Союза минхером Яном Смэтсом. И хоть ваш Акт о Независимости аннулирует его должность, превращая этого незаурядного человека в политическое пустое место, идеи у него примерно такие же, как у вас, так что не исключено, что вы сможете с ним сработаться. А опыта в политических вопросах ему не занимать.

– А я хотел бы знать, минхер Гроббелаар, оставите вы меня и генерала Пиенаара при своих должностях или замените своими людьми? – спросил Хендрик Клоппер.

– У меня нет никаких особенных своих людей, пригодных для командования дивизиями, – ответил я, – так что если вы вместе со своими солдатами присягнете независимой Южно-Африканской Республике, то сохраните и звания, и должности. И насчет минхера Смэтса я тоже еще подумаю. Раньше я воспринимал этого человека как своего безусловного противника, верного слугу британского престола, но теперь мое мнение о нем не столь однозначно.

– Это у вас, Пит, от неопытности, – вздохнул Дэн Пиенаар, – знали бы вы, за что беретесь, так отказались бы, наверное, от этой затеи сразу.

– Мне не впервой браться за невыполнимые задания, – сухо сказал я, – и, как видите, я до сих пор жив и здоров, а мои враги мертвы. И вообще, не ради славы или власти я берусь за это дело, а только ради своих и ваших потомков, детей, внуков и правнуков, потому что если я откажусь или не справлюсь, то судьба их будет печальной.

12 октября 1943 года, полдень. Тунис, Бизерта, военный лагерь крепости.

Временный президент Южно-Африканской Республики Пит Гроббелаар.

Сразу после разговора с триумвиратом старших братьев русских Дэн Пиенаар сел в свой самолет и улетел в Мерса-Матрух к месту расквартирования своего соединения. А уже сегодня голова походной колонны первой южноафриканской пехотной дивизии вошла в Бизерту. А дело в том, что все ее части были посажены на полноприводные грузовики и джипы, поэтому в русской армии эту дивизию назвали бы мотострелковой, а в германской – моторизованной. Без повышенной подвижности в пустыне никак нельзя. Расстояния тут огромны, а сражаться по большому счету не за что. Вот и сейчас, никому ничего не говоря, маленький человечек увел своих солдат на соединение с южноафриканской армией, оставив британского командующего голым и босым, ведь после отправки большей части войск на Бирманский фронт это были основные силы его египетской армии. Но мы, буры, Британской империи больше ничего не должны, и ничем ей не обязаны. Все долги уплачены сполна, и теперь пепел сожженной родины больше не бьет в мое сердце.

Но перед тем как отдать приказ грузить мое воинство на пароходы, необходимо привести его к присяге на верность нашей Южноафриканской Республике. Ради этого обе дивизии выстроились на плацу военного лагеря полковыми колоннами. По приставной лесенке я поднимаюсь на крышу броневика, который должен служить мне импровизированной трибуной – и наступает тишина, так что становится слышно, как над пустыней гудит вечный бродяга ветер. Тысячи лиц, загоревших под жарким африканским солнцем, внимательно смотрят прямо на меня. Сегодня их самый главный день, когда они со службы тиранам и угнетателям переходят на службу собственному народу.

– Мои боевые друзья! – обратился я к своим землякам. – Наконец-то настал тот день, когда наша родина стала свободной. Эта свобода пришла оттуда, откуда ее никто не ждал, и тем ценнее оказался этот подарок нашему народу от человека, который все видит, все понимает и никому ничего не забывает. Теперь мы вольны сами выбирать свой трек, но горе нам, если мы совершим ошибку, ибо из множества путей только один приведет наших детей и внуков к счастью и процветанию, а все остальные заканчиваются там, где только всеобщее уничтожение, мрак и скрежет зубовный. Я это знаю. Знаю и то, что все вы, тут стоящие, находитесь на правильном пути, ибо добровольно отправились воевать против германского нацизма и итальянского фашизма. Вы, ветераны Второй Великой Войны – плоть и кровь нашего государства; вы – те, кто в жестокой борьбе завоевал его свободу и независимость, а потому в ближайшие десять или даже двадцать лет только у вас и членов ваших семей будет право определять, каким политическим курсом пойдет наша Южная Африка. А сейчас повторяйте за мной: «Я, гражданин Южноафриканской республики, принимаю присягу на верность своему государству и торжественно клянусь быть честным, храбрым, добросовестным гражданином, бдительным защитником нашей земли, строго хранить доверенные мне военные и государственные тайны и беспрекословно исполнять все законы, уставы и правительственные установления. Я всегда готов по приказу Правительства Южноафриканской республики выступить на защиту ее независимости и территориальной целостности, клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами. Если же по злому умыслу я нарушу эту мою присягу, то пусть меня постигнет суровая кара закона, а также всеобщая ненависть и презрение моих сограждан».

И мои боевые товарищи из полка имени генерала Де ла Рея произносили эту клятву вместе с солдатами и офицерами первой и второй пехотных дивизий. Едва отзвучали последние слова, произносимые на африкаанс громким речитативом, как над плацем снова воцарилась тишина. Южноафриканская республика обрела своих первых граждан. И как раз в этот момент я решил, что отныне, и пока будет стоять Южноафриканская Республика, все ее новые граждане – неважно, натурализовавшиеся иммигранты из Европы, собственная молодежь, достигшая возраста совершеннолетия, или цветные и кафры, достигшие гражданства своим усердием и талантами – все они будут приносить присягу на верность Южноафриканской республике. И нарушение этой присяги должно считаться одним из тягчайших преступлений.

Потом перед свежеиспеченными гражданами Южноафриканской республики вынесли боевые знамена нашего полка: и новенькое национального образца, и то старое, советское, под которым мы и завоевали свою свободу и независимость. И тогда я сказал, что красный цвет у этого знамени неспроста. Оно впитало в себя кровь не только тех наших соратников, что вместе с нами бились с нацизмом, но и кровь наших отцов и дедов, павших в боях за независимость нашей родины во время войн с алчными британскими захватчиками.

12 октября 1943 года, вечер. Тунис, Бизерта, причал морского порта.

Временный президент Южно-Африканской Республики Пит Гроббелаар.

Сразу после принятия присяги началась погрузка на корабли. Адмирал Ларионов сказал, что относительно хорошей погоды в северном полушарии осталось не больше чем на неделю, а потом, в шторма, корабли, конечно, не потопнут, но моим парням придется весьма несладко. В древние времена на Средиземном море в зимнее время из гаваней ни один корабль и носа не высовывал. А потому быстро заканчиваем свои дела, грузимся и отбываем домой. А вот мысль о том, что мы скоро окажемся дома, действует на наших парней как валерьянка на котов. Едва я объявил о немедленной погрузке на корабли, которые доставят нас в Кейптаун, как парни, несмотря на обычную бурскую невозмутимость, чуть не пустились в пляс.

И тут, прямо на причале, глядя, как портовые краны опускают в трюмы пароходов грузовики и джипы, а вооруженные бурские парни в форме цвета хаки длинными цепочками поднимаются на палубы, госпожа Антонова сказала мне, что здесь и сейчас мы с ней расстанемся. Пора учиться ходить собственными ногами. До Кейптауна нас доставит адмирал Ларионов, и он же постоит у нас за спиной, пока мы будем обустраивать власть у себя дома, а у нее и генерала Гордеева есть еще дела в других частях света. Возможно, когда-нибудь в будущем она прилетит к нам в Южную Африку с официальным или рабочим визитом, а сейчас нам требуется прощаться.

В ответ я сказал этой суровой женщине, что благодарен ей за все, что она сделала для наших парней и для образования бурского государства. Именно она сделала так, что большевистский вождь поверил в нас, и не стал отдавать во власть мстительных лаймиз, а вместо того решил использовать мою часть на фронте. Независимость мы завоевали сами, но вот такую возможность нам предоставила эта женщина.

Немного подумав, госпожа Антонова пожала плечами и сказала, что для нее это было не сложно. Мол, к тому моменту у нее сложилась определенная репутация, и господин Сталин прислушивался даже к самым рискованным ее рекомендациям. План «Генерал Де ла Рэй» с самого начала предусматривал предоставление Южной Африке независимости и изменение ее исторической кармы. Мол, буры на самом деле не такие плохие люди, чтобы за будущее их народа не стоило побороться.

На этом мы и расстались. Госпожа Антонова пожала мне руку и села в машину, которая доставит ее на аэродром, а я подумал, что если жена Констанция после моего возвращения на родину родит мне еще одну дочь, то я непременно назову ее Ниной – в честь той, что открыла нам, бурам, новый, неизведанный трек.

18 октября 1943 года. 23:05. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник генерального штаба – генерал-полковник Александр Михайлович Василевский;

Командующий Вторым Забайкальским фронтом – генерал-полковник Иван Данилович Черняховский;

Командующий Пятым мехкорпусом ОСНАЗ – генерал-лейтенант Дмитрий Данилович Лелюшенко;

Командующий Первой конно-механизированной армии – маршал Семен Михайлович Буденный;

Командующий Вторым авиакорпусом ОСНАЗ – генерал-лейтенант Сергей ИгнатьевичРуденко;

Командующий Первым Забайкальским фронтом – генерал-полковник Родион Яковлевич Малиновский;

Командующий Вторым Дальневосточным фронтом – генерал-полковник Леонид Александрович Говоров;

Командующий Первым Дальневосточным фронтом – генерал-полковник Александр Васильевич Горбатов;

Командующий Шестым мехкорпусом ОСНАЗ – генерал-лейтенант Павел Семенович Рыбалко;

Командующий Третьим авиакорпусом ОСНАЗ – генерал-лейтенант Иван Семенович Полбин;

Командующий Первым мехкорпусом ОСНАЗ – генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной;

Командующий Первым авиакорпусом ОСНАЗ – генерал-лейтенант Евгений Яковлевич Савицкий;

Командующий Балтийским корпусом морской пехоты – генерал-лейтенант Василий Иванович Чуйков;

Командующий Первым Воздушно-десантным корпусом – генерал-майор Александр Ильич Родимцев;

Командующий Отдельной шестнадцатой (сахалинской) армии – генерал-полковник Иван Христофорович Баграмян;

Командующий Черноморским корпусом морской пехоты – генерал-лейтенант Григорий Архипович Криволапов;

Командующий Вторым Воздушно-десантным корпусом – генерал-майор Степан Савельич Гурьев;

Командующий Четвертым авиакорпусом ОСНАЗ – генерал-полковник Сергей Александрович Худяков.

Первые послевоенные выборы во Франции, Голландии, Бельгии, Италии, Чехословакии, Югославии и Венгрии были назначены на пятое декабря, приходящееся на воскресенье, так что до момента начала Маньчжурской операции, оставалось еще более трех месяцев. Но именно в этот момент, накануне парада Победы, вождь решил собрать у себя расширенное совещание, включающее командование фронтов и действующих в полосе их ответственности механизированных, авиационных и десантных соединений ОСНАЗ. Тут собрались лучшие из лучших, гении маневренной войны и мастера таранного удара, за два года с небольшим сумевшие насмерть забить нацистского зверя. И вот теперь им предстоит последняя задача – поставить на колени японских самураев, и тем самым закончить Вторую Мировую Войну в целом. Вряд ли потом удастся без ущерба для службы собрать всех этих людей вместе, ибо на следующем этапе потребуется приводить план Василевского в исполнение, и вводить исполнителей в курс дела будет уже поздно. За кадром этого совещания из звезд первой величины остались только те генералы и маршалы, которые работают советскими наместниками и надсмотрщиками в Европе. Рокоссовский курирует страны Бенилюкса, Францию, Испанию, Португалию и Италию. Жуков опекает Германию, а Конев – Польшу, Чехословакию и Венгрию. Контроль над завоеванной Европой, пока там не устоялась местная советская власть, требует нескольких миллионов советских солдат и офицеров, а также командующих-администраторов, способных решать не только военные вопросы.

Этим людям осталось еще одно последнее усилие, еще один рывок – и на планете Земля престанут греметь взрывы и выстрелы, после чего начнется украсно украшенная мирная жизнь. А если это будет не совсем так (что вполне возможно, ибо алчность американского крупного капитала никто не отменял), то исходные позиции в противостоянии Холодной войны у окрепшего СССР будут гораздо лучше, чем в другом мире.

Тогда же и там же.

Командующий Первым мехкорпусом ОСНАЗ генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

Итак, в очередной раз меня с поля боя заманили в Москву «посовещаться». И пусть никакой войны сейчас нет, но все равно мое место не в московских кабинетах, в поле, вместе со своими бойцами. Корпус передислоцирован в Казахстан, в район Алма-Аты, а сводный «парадный» батальон и меня, родимого, доставили в Москву, как и «парадные» батальоны других ОСНАЗовских частей. Парад седьмого ноября должен был сыграть роль парада Победы в Москве, и в то же время он видится советским людям как продолжение парада седьмого ноября сорок первого года, ставшего предвестником нашей общей Победы.

Но, похоже, вся эта предпарадная суета – на самом деле только надводная часть гигантского айсберга, именуемого «подготовка к войне с Японией». А как иначе, не привлекая к себе внимания всех мировых разведок, можно собрать в одном месте лучших из лучших, отборную элиту Советских Вооруженных Сил? Это мы, пришельцы из будущего, знаем, что эту опцию нам никак не обойти, а вот местные люди находятся в некотором недоумении. Мол, только закончив одну войну, Советский Союз уже собирается ввязаться в следующую. Но мы, и те из местных советских людей, кто посвящен в Большую Тайну, знаем, что по-другому никак. Или мы разгромим Японию и поставим ее под свой контроль (обязательное условие), или в среднесрочной перспективе она превратится в угрозу нашему существованию (американский непотопляемый авианосец у наших берегов), или вернет себе статус самостоятельного и очень агрессивного игрока.

Как раз ради этой операции советский вождь и собрал в своем кабинете отборных полководцев, когорту лучших из лучших красных генералов и маршалов. Причем в задуманную Василевским операцию по укрощению Японии вся наша военная элита банально не влезла – плечи оказались широковаты. Зато какие тут люди! Один воплотивший мечту помыть копыта коней в Атлантическом океане Семен Михайлович Буденный чего стоит – единственный из всех «полководцев» Гражданской, переживший мясорубку ежовщины и не выброшенный в отходы за никчемностью подобно Ворошилову. Стоило только подсказать товарищу Сталину, как лучше использовать этого человека, как место плохого комфронтом занял превосходный командующий подвижным соединением. И в этом качестве Семен Михайлович выпил у Гитлера еще не одно ведро крови.

Впрочем, остальные присутствующие на совещании генералы были проверены и прославлены нашей историей, разве что генерал Горбатов ТАМ, У НАС, не поднимался выше армейского уровня, ибо резал в глаза правду-матку, невзирая на лица, а ТУТ он с моей легкой руки неизменно командует фронтами на главных стратегических направлениях. «У нас не так много генералов, способных навязать свою волю противнику, – сказал Верховный, когда против кандидатуры Горбатова стали протестовать некоторые деятели из ЦК. – Так что пусть будет». Вот и теперь «Партия и Правительство» доверили Александру Васильевичу Первый Дальневосточный фронт, чтобы они на пару с Черняховским раздавили, будто орех в клещах, основную группировку Квантунской армии, и тем самым поквитались с самураями за злосчастную русско-японскую войну.

– Ну вот, говорил же я вам, Вячеслав Николаевич, – приветствовал меня при встрече Горбатов, – снова нам с вами надо работать в паре – и в самом деле, привычка, однако…

– Скорее, Александр Васильевич, это признание ваших талантов и заслуг со стороны товарища Сталина, – ответил я, – ведь все предшествующие случаи нашей совместной работы были вполне успешны и победоносны.

– Да уж, – сказал Горбатов, – повоевали. От Старой Руссы до врат Берлина, а кое-кто забежал и еще дальше. Царь Николашка, наверное, в гробу от такого исхода войны перевернулся. Ведь у него из прошлой войны ничего путного не получилось. Одно разорение и позор.

– Скорее, в гробу пришлось вертеться гражданину Троцкому, – хмыкнул я. – Ведь он чего хотел – сжечь Россию как охапку хвороста. А под руководством товарища Сталина Россия превратилась в могучую сверхдержаву, одну из двух сущих в этом мире, и в будущем, если не будут наделаны глупости, имеет шанс выйти на лидирующие позиции по объему промышленного производства и благосостоянию населения. Ведь сражались мы с вами не ради славы и куража, как ландскнехты средних веков, а для того, чтобы наши люди жили в достатке и безопасности, чтобы под мирным небом смеялись наши дети, чтобы в дальнейшем ни одна тварь не посмела даже подумать напасть на нашу страну.

– Это вы правильно сказали, товарищ Бережной, – кивнул прислушивающийся к нашему разговору Сталин. – Мы совсем не хотели этой войны, но раз уж она случилась, и нам удалось победить с разгромным счетом, то необходимо сделать так, чтобы никто и никогда не мог повторить такого нападения. А теперь давайте перейдем к вопросу, ради которого мы и собрали тут всех вас. – Советский вождь обвел внимательным взглядом присутствующих и громко сказал: – Итак, товарищи, поскольку каждому солдату следует знать свой маневр, то должен вам сообщить, что нашим Генштабом разработана Маньчжурская наступательная операция, в которой каждому из вас отведена важная, если не решающая роль. И эта операция – не прихоть товарища Сталина, не блажь и не каприз, а насущная необходимость, требующая, чтобы угроза на наших восточных рубежах прекратила свое существование точно так же, как сгинула в небытие угроза с западного направления. Само поведение Японской империи, считающей, что у нее есть право нападать на своих противников вероломно и без объявления войны, диктует нам по отношении к этому соседу адекватно-агрессивную политику. Если Японию и возможно приучить жить мирно, то для этого ее надо предварительно как следует вздуть. А теперь, товарищи генералы, давайте пройдем к карте…

Последующие полчаса, или около, того Верховный вместе с Василевским объясняли нам все перипетии грядущего сражения на Дальневосточных рубежах. Не завидую я самураям: перевес в силах будет даже большим, чем в прошлый раз, а цель, которую сейчас ставит перед войсками советское командование – более радикальной. Если прикинуть на пальцах, то у товарища Сталина может получиться своя пятидневная война – разумеется, в том случае, если микадо не заупрямится настолько, что нам придется брать штурмом Токио…

И вот, в самом конце совещания, когда все уже собирались расходиться, товарищ Сталин, совершенно в стиле Мюллера-Броневого, сказал:

– А вот вас, товарищ Бережной, мы попросили бы задержаться. Есть еще один вопрос, требующий обсуждения в предельно узком кругу.

Пять минут спустя, там же.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Командующий Первым мехкорпусом ОСНАЗ – генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

Когда товарищи генералы покинули помещение, дверь в приемную снова открылась, и вошла Нина Викторовна Антонова, как уже известно всему советскому истеблишменту, пользующаяся особым доверием товарища Сталина. А это значит, что разговор пойдет о чем-то таком, чего обычным советским гражданам знать не полагается, даже если у этих граждан большие звезды на погонах и петлицах. Круг людей осведомленных о том, что в нашем личном прошлом произошло в пятьдесят третьем, пятьдесят шестом и девяносто первом годах двадцатого века, предельно узок.

Вождь первого в мире государства рабочих и крестьян уже понял, что путь, начертанный для Страны Советов «гением» товарища Ульянова-Ленина, ведет ее к пропасти, на дне которой воют голодные волки, и никакие тактические выкрутасы, то есть гениальные решения, не способны изменить главного. Рано или поздно страна, разделенная внутри себя межнациональными границами, окажется разорванной на части сепаратизмом республиканских элит, которых все больше и больше будет тяготить главенство над ними союзного правительства. Но чтобы решить эту проблему, товарищу Сталину надо прожить лет на двадцать дольше (что вполне возможно), а также за это отпущенное время постараться основательно почистить ряды соратников. Это необходимо для того, чтобы, когда страну будут разворачивать на новый курс, ни в партии, ни в государстве не возникло никакой серьезной оппозиции.

С тех пор, как мы провалились на поля Великой Отечественной, прошло уже почти три года. За это время, решая первую задачу, лучший друг советских физкультурников бросил курить и перестал устраивать у себя на Ближней Даче заполуночные застолья для членов ЦК с обильными возлияниями. А зачем вождю гробить свое здоровье на таких посиделках, вслушиваясь в пьяную болтовню? Они все и так у него как на ладони. Он знает, кто останется ему верен при любых обстоятельствах, а кто предаст его сразу же после смерти. С первыми он еще поработает до определенного предела, а вторые по одному и группами отправятся в ад вслед за клоуном Никиткой.

И этот процесс неизбежен. Некоторые из партфункционеров, делающих карьеру ради карьеры, будут против изменения политики из опасений перераспределения полномочий не в свою пользу. Другие местные политические деятели именуют себя истинными ленинцами, а на деле являются самыми отборными троцкистами (кстати, наши американские Клинтоны и Обамы – тоже троцкисты, только в их американском буржуазном варианте.) Для этих людей существование России, даже в ее советско-союзном изводе, не является хоть сколь-нибудь значимой ценностью. С превеликим удовольствием они заменили бы ее на Мировую Республику Советов, построенную на англо-германском базисе, а русский народ отправили бы в топку истории. Третьи являются местечковыми окраинными националистами (пока еще без эпитета «буржуазные») и стремятся изменить ленинскую схему в сторону конфедерализации или даже полного распада Советского Союза. А еще они видят в милейшем Кобе злобного конкурента, который подгреб под себя ресурс, который должен был бы принадлежать им всем.

Рано или поздно на территории бывшей Российской империи начнется процесс радикального сокращения числа союзных советских республик. Некоторое время назад мне казалось, что первой жертвой «величайшего тирана» станет Украина, ибо Литвы, Латвии и Эстонии уже не существует, вместо того на этих территориях имеется Прибалтийский край. Но я ошибся. Еще в ходе войны у Украины отрезали левобережье Днепра и Причерноморье, вернув их в состав РСФСР, а также территорию бывших польских Всходних Кресов, которую превратили в отдельную область союзного подчинения. После всех этих урезаний Вождь назначил в Киев главным партийным и государственным деятелем товарища Ковпака, и на том умыл руки. Сидор Артемьевич – очень серьезный дед с большим практическим опытом, так что затаившимся по углам бандеровско-петлюровским последышам придется несладко. Не ходить им теперь в двадцать первом веке факельными маршами по древнему Киеву, не орать: «Украина понад усе».

Как я понимаю, именно поэтому после долгих размышлений, Виссарионыч выбрал своей первой послевоенной жертвой… Казахстан. И тому были основания. Расхаживая по кабинету, Верховный говорил:

– Ваш корпус, товарищ Бережной, своим основным составом почти закончил передислокацию в окрестности Алма-Аты. Там вы развернете активную подготовку к боевым действиям в условиях степной и гористой местности, при глубоко отрицательных температурах. У вас, как у командующего, такой опыт сражения в зимних условиях уже имеется – требуется довести его до бойцов и командиров, участвовавших в основном в сражениях в теплое время года. Но это вам и так понятно, без наших наставлений. Боевая учеба – это только часть той задачи, которую на самом деле перед вашим корпусом ставит партия и правительство… – Сделав паузу, он крайне внимательно посмотрел мне в лицо, после чего продолжил: – Дело в том, что из района промежуточного развертывания вашего корпуса приходит множество сигналов о том, что семь лет назад мы, поднимая статус Казахской автономии до уровня союзной республики, мягко выражаясь, проявили самоуверенность, ведь доля титульного казахского населения на этой территории едва превышала одну треть. И вообще… Товарищ Ленин учил нас, что каждая нация имеет безусловное и не зависящее от так называемого «международного права» право на самоопределение, что подразумевает не только право на собственный язык, но создание административно-территориальных единиц, включающих территорию их проживания. Но вот история вашего мира, а особенно крушение советской системы, построенной по марксистко-ленинским лекалам, заставила нас сначала призадуматься, а потом схватиться за голову.

Я пожал плечами и сказал:

– Товарищ Ленин закончил полный курс гимназии, где историю Древнего Мира изучали на вполне серьезном уровне, и должен был знать, что стало с войском древнеримского коммунистического лидера Спартака, когда он вздумал разделить его по национальному признаку. Галлы и германцы отделились от главных сил и были уничтожены превосходящими силами римлян, а потом был разгромлен и сам Спартак.

– А еще, – сказала товарищ Антонова, – есть древняя мудрость о том, что царство, разделившееся внутри себя, не устоит. Эта сентенция блестяще подтвердилась еще при жизни товарища Ленина, во время распада Австро-Венгерской империи. И что самое удивительное – крах монархии Габсбургов технологически очень напоминал разрушение СССР. Не было никаких вооруженных восстаний, бунтов простонародья и штурмов Зимнего, просто группа политиканов пошушукалась в закоулках Беловежской Пущи и объявила, что с этого момента единого государства больше не существует. И население, и элита приняли этот факт спокойно, а некоторые даже с определенным удовольствием. А все потому, что окраины заедали националистические амбиции, а в РСФСР, за пределами Москвы, народ за свои зарплаты мог только посмотреть на пустые полки магазинов, ибо большая часть производимого продовольствия и промышленных товаров направлялась с целью задобрить вечно недовольные национальные республики и столицу. Неотъемлемой особенностью хрущевско-брежневской модели социализма стал дефицит самых необходимых и ходовых товаров.

– Мы все это знаем, – недовольно хмыкнул Сталин, – мы читали книги по вашей истории и обсуждали эти вопросы с вами. Но все же есть мнение, что распад многонационального Советского Союза и крах тотальной огосударствленной плановой экономики есть процессы параллельные и между собой мало связанные. Сначала мы думали иначе и считали, что достаточно отладить советскую систему в ее существующем виде, но теперь наше мнение изменилось. Центробежные устремления в стране, разделенной внутренними границами по национальному признаку, могут разорвать единое государство – и без вырождения и краха плановой экономики. Даже наоборот. Возможно, в благоприятных экономических условиях распад советского государства даже займет меньше времени, ведь с жиру люди обычно бесятся даже с большим энтузиазмом, чем от голода[5]. И только потом, в результате резкого падения уровня жизни народов из-за разрушения межреспубликанских народнохозяйственных связей, в осколках бывшего Советского Союза произойдет реставрация капитализма.

– Да, – сказал я, – все может начаться с того, что кому-то из окраинных племенных вождей покажется, что центральное правительство слишком много средств тратит на общегосударственные нужды: науку, оборону, проекты развития и так далее, другие его поддержат – и начнется…

– Вы правы, товарищ Бережной, – кивнул вождь, – нам такого развития событий тоже не надо, и не только в среднесрочной перспективе, после построения настоящего развитого социализма. В настоящий момент мы проглотили территорию Европы, чье население вдвое превышает довоенное население Советского Союза, при этом большая часть европейцев настроена несоветски и несоциалистически, и ни они, ни их предки не имеют опыта жизни в общем государстве. В этих условиях смерти подобно размывать старое советское государственное ядро, разделять наших граждан по национальным квартирам, и еще следует помнить, что такое разделение на руку только нашим врагам. Первым нашим шагом на пути восстановления государственного единства будет расформирование Казахской ССР и ее разделение на казахскую автономную республику, занимающую районы с преимущественно титульным населением и области с преобладанием нетитульных национальностей. Часть таких областей, где большинство составляют русские, отойдет напрямую к РСФСР, а часть с преимущественно узбекским населением – к Узбекской ССР.

– Все это хорошо и правильно, – сказал я, – но при чем тут я сам и подчиненный мне корпус?

– Есть мнение, – сказал Сталин, – что после обнародования такого решения на территории бывшей Казахской ССР может вспыхнуть националистический бунт (примерно такой же, как в вашем прошлом в восемьдесят шестом году), и местные власти отнесутся к этому явлению с попустительством. Вы, товарищ Бережной, как человек, которому партия большевиков и советской правительство оказали высочайшее доверие, по получению кодированного сигнала «Кречет» возьмете на себя высшую власть в Алма-Ате и ее окрестностях и подавите мятеж со всей возможной решимостью. Если будет необходимо, то можете давить националистическое отребье танками – примерно так, как это в вашем мире сделали китайцы на площади Тяньаньмэнь.

После этих слов Верховного в кабинете наступила тишина. Он ждал моего ответа, а я просто держал паузу, не испытывая при этом ни единой моральной судороги в душе. Мне все равно, какие у человека национальность, цвет кожи, разрез глаз и форма носа. Люди для меня делятся на своих, нейтральных некомбатантов и врагов. Если передо мной открытый враг – неважно, внешний он или внутренний, – я не буду колебаться ни мгновения перед тем, как вдавить его в землю гусеницами своих танков. Скрытыми врагами должно заниматься уже совсем другое ведомство.

– Да, товарищ Сталин, – сказал я, – если на территории, где расквартирован мой корпус, вспыхнет националистический мятеж, то я приму все возможные меры к наведению порядка, не останавливаясь перед применением оружия и тяжелой бронетехники.

– Я думаю, – сказала товарищ Антонова, – что сам факт пребывания в окрестностях Алма-Аты мехкорпуса ОСНАЗ удержит многих и многих от разных опрометчивых поступков. Такая уж у Вячеслава Николаевича слава и среди своих и среди чужих.

Сталин удовлетворенно кивнул и сказал:

– Мы тоже хотели бы на это надеяться, но никакая предосторожность не может быть лишней, тем более что «многие и многие» – это далеко еще не все. Но Мы знали, что товарищ Бережной – настоящий советский патриот и выполнит любой приказ партии и правительства…

– Настоящий советский патриотизм, – сказал я, – на три четверти, а может, даже и больше, состоит из так нелюбимого некоторыми большевиками русского великодержавного шовинизма. Как только советская держава перестает быть великой, потому что начался волюнтаризм, потом застой и отстой, так и патриотизм сильно уменьшается в размере, становится показным, формальным и недееспособным. И когда этот процесс завершается, это значит, что государство готово к своему краху. Ведь то же самое было с империей Романовых – все расползлось жидкой грязью, потому что последний царь профукал все, за что брался. Держава стремительно деградировала, а камарилье в Зимнем дворце до того не было дела.

– Мы знаем об этом, – после короткой паузы сказал Верховный. – Также мы знаем, что почти аналогично чувство патриотизма устроено у немцев, что позволило представителям этой нации на протяжении сотен лет служить русским царям и считать их государство своим. Мы не будем истреблять или унижать немцев, вместо того мы рассчитываем, что после короткого периода морального очищения и денацификации представители германского народа вспомнят этот положительный опыт и встанут с нами в один строй, навсегда забыв об идеях бесноватого ефрейтора. Не было еще в истории государства более великого, чем Советский Союз, чья территория раскинулась от океана до океана с запада на восток, и от полярных шапок до знойных пустынь – с севера на юг. Есть мнение, что русско-немецкий альянс – разумеется, построенный на самой правильной марксистко-ленинской основе – позволит нам создать тот железный костяк, вокруг которого в Советском Союзе будут группироваться все остальные народы.

24 октября 1943 года, 10:02. Москва. Улица Дзержинского (Большая Лубянка), дом 2, Кабинет комиссара госбезопасности третьего ранга товарища Антоновой.

Присутствуют:

Комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова;

Капитан первого ранга Минору Гэнда.

Прибыв в Москву на Транссибирском экспрессе, Минору Гэнда стал искать возможности для встречи с кем-нибудь из пришельцев из будущего или, если будет на то воля всесильных богов, даже с самим вождем-императором Большевистской России. Будь это в Америке или Великобритании, подход к нужному человеку можно было бы искать через так называемые деловые круги, которые торгуют не только зерном, хлопком, лесом, нефтью и машинами, но зачастую и интересами своей страны. Главное, чтобы была прибыль. Но Советский Союз – это совершенно особенная страна, в которой не существует никаких деловых кругов, а заявляться в НКИД и объяснять, что он направлен для ведения тайных переговоров с советским руководством, Минору Гэнда не собирался. Дипломатические ведомства во всех странах обычно кишат шпионами, и такой шаг был бы равносилен объявлению о своих намерениях на весь свет, включая Североамериканские Соединенные Штаты. И военно-морской атташе Японии в Москве капитан первого ранга Ямагучи тоже мало чем мог помочь автору атаки на Перл-Харбор, и поэтому прославленный летчик уже начал задумываться над тем, какой головокружительный кульбит он должен совершить, чтобы привлечь благожелательное внимание пришельцев из будущего.

Однако никаких экстраординарных шагов не потребовалось. Приехал тайный посланец адмирала Ямамото под своим именем, которое было на карандаше у тех, кому до всего есть дело. Минору Гэнда еще только садился в Транссибирский экспресс во Владивостоке, а в Москву уже улетела шифровка, что, мол, едет такой с дипломатическим паспортом и непонятными намерениями. На Лубянке перешерстили картотеки на японских деятелей – и обычную, и особую (с данными из двадцать первого века, когда многое тайное стало явным) после чего приготовились встречать дорогого гостя. Уж товарищу Антоновой было прекрасно известно, что направляющийся в Москву господин является одним из ближайших помощников адмирала Ямомото, и появился он в Москве только потому, что его шефу самому совершить такой визит было бы невместно. На эту встречу стоило бы пригласить адмирала Ларионова, но он сейчас ведет свою эскадру вместе с бурским десантом в Южной Атлантике, так что никак не может прибыть в Москву по срочному вызову.

Поэтому, едва только японский посланец успел привести себя в порядок с дороги, в японское посольство явился курьер с конвертом, на котором по-аглицки было написано «господину Минору Гэнда лично в руки». Передав послание, курьер растворился в пространстве, а адресат, вскрыв конверт, обнаружил внутри приглашение на беседу с товарищем Антоновой к десяти часам утра в здание на площади Дзержинского, а также пропуск, на означенное в приглашении время. Фамилия «Антонова» японской разведке была хорошо известна, времени на дополнительные раздумья уже не было (второй раз подобное приглашение пришельцы из будущего могли и не прислать), и в силу этих соображений посланец адмирала Ямамото взял посольскую машину и полетел на зов пришелицы из будущего как мотылек на огонь свечи.

И вот Минору Гэнда стоит перед женщиной, которой просто не должно быть в этом мире. – Доброе утро, Минору-сан, я вас внимательно слушаю, – по-английски сказала хозяйка кабинета, глядя на гостя серыми холодными глазами.

На мгновение японскому офицеру показалось, что на него суровым взглядом смотрит сама судьба, еще окончательно не решившая, быть или не быть стране Ниппон и самой японской нации. Разве мало в истории было великих народов, исчезнувших потом без следа? В развалинах их городов сейчас копаются археологи, а кости людей, не оставивших потомства, занесли пески времени.

– Нет, уважаемая Нина-сама, – глубоко поклонившись, сказал японский офицер, – это я вас слушаю. Человек, который меня послал, считает, что страна Ниппон сейчас стоит на распутье между жизнью и смертью. Мы или капитулируем по формальным обстоятельствам после первых же поражений от силы неодолимой мощи, или разобьемся вдребезги подобно хрупкому куску яшмы, сражаясь до последнего мужчины, женщины и ребенка. Мы спрашиваем у вас, у посланцев всемогущих богов: существует ли этот выбор, или же мы непременно должны пасть в сражениях все до последнего? Японская нация полна мужества и готова и к тому, и к другому.

Товарищ Антонова посмотрела на японского визитера с благожелательным интересом и ответила:

– Выбор, Минору-сан, имеется всегда. В отличие от некоторых, мы не кровожадные людоеды, и не стремимся истребить японскую нацию до последнего человека. Мы также не против продолжения существования японского государства, формально возглавляемого Божественным Тэнно. Только это японское государство должно быть дружественным к Советскому Союзу, и в нем должны соблюдаться права трудящихся, а также действовать партии левой направленности. Чтобы вы благополучно прошли грядущий перелом в вашей судьбе, вашему императору придется принять правильное решение в правильный момент. И не более того.

– Мы знаем, что будем не в силах победить в этой войне, – сказал Минору Гэнда. – Если бы нашим единственным противником оставались Соединенные Штаты Америки, то разгром был бы отложен в неопределенное будущее, потому что мы находимся по одну сторону Тихого океана, а они по другую, и это пространство, насыщенное оборонительными рубежами, еще следовало бы преодолеть. Построив полсотни или даже сотню авианосцев, янки смогли бы продавить наш великий периметр безопасности, да только эта операция потребовала бы нескольких лет времени и готовности американского командования к большим жертвам. Но с вами все совсем не так: Советская Россия находится не по ту сторону океана, а на другом берегу Японского моря. Оборонительных рубежей в Маньчжурии как таковых нет, конфигурация границы крайне невыгодна для обороны, а мощь, которая грозит против нас подняться, будет равносильна волне цунами. По опыту сражений в Европе мы предполагаем, что разгром нашей Квантунской армии окажется стремительным, а наступление Красной Армии – неудержимым. Потом, смахнув со стола жалкие остатки былой роскоши, ваши генералы примутся готовить десанты на острова Метрополии, а мы ничем не сможем им помешать.

– Да, это так, Минору-сан, – согласилась Антонова, – наш опыт соседства с Японской империей настраивает нас отнюдь не на сентиментальный лад. Об ударе саблей, который в юности получил в Японии последний русский император, мы сейчас говорить не будем – это был эксцесс между пьяным великовозрастным недорослем и взбешенным аборигеном, оскорбленным в своих лучших чувствах. Япония не желала того инцидента и сделала все, чтобы сгладить его последствия. Хотя я бы предпочла, чтобы Николай не отделался легким шрамом, а оказался бы разрублен от макушки до задницы. По крайней мере, так было бы лучше для России. Проблемы начались позже, и виновником их обострения была как раз Японская империя, которая сначала вступила в борьбу с Россией за сферы влияния в Дальневосточном регионе, а потом возжелала наших дальневосточных земель. Уже сорок лет мы ведем борьбу с Японией, стремящейся всеми средствами попятить нас с наших рубежей, понимая, что мы не можем верить ни одному вашему слову. Нас устроит только безоговорочная капитуляция Японии и такое положение вашей побежденной страны, при котором она стала бы частью нашей экономической и оборонительной системы. Вам нужна нефть? Нефть у нас есть, и ее поставки мы обеспечим. Прочее сырье? Пожалуйста! Рынки сбыта товаров? Да сколько угодно! Но при этом мы не должны ощущать с вашей стороны ни малейшей угрозы, потому что иначе нам будет проще разобрать ваше государство на запчасти, невзирая ни на какое сопротивление.

– В первую очередь, уважаемая Нина-сама, мы хотели бы знать, сохранится ли в Японии монархия и будете ли вы признавать божественное происхождение микадо, – сказал Минору Гэнда. – Мы, японцы, так устроены, что сначала думаем о сохранении лица, а потом обо всем остальном, в том числе и о том, чтобы на нашей земле не появились колхозы.

– Все зависит от того, на какой стадии операции ваш император согласится на капитуляцию, – ответила Антонова. – Одно дело, если это случится после первых же выстрелов, и совсем другое – когда бои уже будут идти на подступах к Токио.

– Капитуляция после первых же выстрелов совершенно исключена, – с бесстрастным лицом, на котором не дрогнул ни один мускул, ответил Минору Гэнда, – такого решения не поймут ни наши генералы, ни простой японский народ. Чтобы Божественный Тэнно пошел на такой шаг, вы должны продемонстрировать, что являетесь проявлением воли богов и силой неодолимой мощи, равной таким неумолимым явлениям природы, как землетрясения, извержения вулканов, тайфуны и волны цунами. И вот в том момент, когда Квантунская армия будет сдута в небытие первым порывом вашей священной ярости, у Божественного Тэнно появятся все основания для того, чтобы сложить оружие, ибо второго порыва божественного ветра нам лучше не дожидаться.

– Я думаю, что такие условия вполне устроят нашего Верховного Главнокомандующего, – ответила Антонова. – Со своей стороны могу гарантировать, что наша авиация не будет наносить ударов ни по императорской резиденции, ни по жилым кварталам, заводам, верфям и электростанциям. Зачем уничтожать то, что уже после короткой паузы станет частью нашей экономической мощи…

– Но кроме вас, в войне против Японии участвуют еще и янки, – заметил Минору Гэнда. – С началом войны они непременно потребуют предоставить им аэродромы на вашей территории, после чего постараются превратить нашу Метрополию во вторую Панаму.

– На этой войне место янки – на галерке, – с жесткой усмешкой сказала Антонова. – Они могут оттуда сколько угодно свистеть и улюлюкать, но не более того. Никакого вмешательства с их стороны в реальные боевые действия мы допускать не собираемся.

Минору Гэнда с горечью произнес:

– Прежде мы рассчитывали, что, покончив с Германией, вы сцепитесь с Соединенными Штатами Америки в споре за мировое господство, но теперь понятно, что это мнение было ошибочным…

– Минору-сан, вы же умный человек… – вздохнула Антонова, – подумайте – ну зачем нам такая головная боль как мировое господство? Советский Союз сейчас похож на удава, целиком сожравшего козленка: ему бы поспать двадцать лет в тишине и покое, переваривая добычу, а не воевать за мировое господство. Вами мы занялись только потому, что рано или поздно вы все равно проиграли бы свою войну янки, и тогда у наших восточных рубежей образовался бы трудноустранимый вражеский плацдарм, а в нынешней послевоенной политической конфигурации Японские острова будут уже нашим передовым оборонительным рубежом. И вообще, Минору-сан, вы еще многого не знаете о своей стране – того, что известно нам. Думаю, что в этом мире у вашей страны будет лучшее будущее, чем там, откуда мы пришли.

Минору Гэнда глубоко поклонился и сказал:

– Я рад, Нина-сама, что мы сразу достигли взаимопонимания. Мы оба знаем, что эта война не нужна ни нашему, ни вашему народу, как и то, что избежать ее тоже невозможно. Мы хотели бы установить правила гуманности при ведении боевых действий и конечные рубежи, по достижении которых вашей армией наш Божественный Тэнно издаст указ о капитуляции. Мы понимаем, что окончательное решение является прерогативой вашего красного императора господина Сталина, и готовы ждать его ответа ровно столько, сколько необходимо. На сем позвольте откланяться, ибо я сказал уже все, что хотел, и даже несколько больше.

Антонова подписала пропуск, по которому ее гостя должны были выпустить из здания, и протянула его японцу.

– Ступайте, Минору-сан, – сказала она, – когда наступит время продолжить этот разговор, то я дам вам об этом знать.

Потом, уже выходя из здания под осеннюю дождливую морось, сыплющуюся с серого неба, Минору Гэнда подумал, что адмирал Ямамото был прав, и для того, чтобы встречаться с такими людьми, которых можно счесть посланцами богов, требуется совершенно особенная храбрость. Стране Ниппон еще повезло в том, что эти люди не одержимы убийствами ради убийств, а иначе даже страшно подумать, что стало бы с его народом, да и со всем миром.

24 октября 1943 года. 22:45. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

– Так значит, товарищ Антонова, тайная дипломатия? – хмыкнул в усы вождь, выслушав доклад комиссара третьего ранга Антоновой.

– Да, товарищ Сталин, тайная дипломатия, – подтвердила та. – Этот Минору Гэнда – доверенный человек адмирала Ямамото, способный тактик и разработчик первой и, скорее всего, второй атаки на Перл-Харбор, а также, возможно, панамской десантной операции…

– А если все это… провокация? – усмехнувшись в усы, спросил Сталин. – Вы допускаете возможность такого варианта?

В ответ Антонова пожала плечами и сказала:

– Если японцы откажутся капитулировать в означенные сроки, то наша армия осуществит сначала вторую, а потом и третью фазу запланированной операции, и вот тогда о сохранении хотя бы декоративной монархии Японии лучше не мечтать. Надо будет дать знать нашим контрагентам, что в таком случае их ждет Японская народно-демократическая республика или что-то вроде того. Все имеет свою цену, и излишнее упрямство тоже.

– Ну хорошо, – согласился Верховный, – допустим, обманывать нас японцам абсолютно бессмысленно…

– Не японцам, товарищ Сталин, – поправила вождя Антонова, – а непосредственно микадо, адмиралу Ямамото и его посланцу капитану первого ранга Гэнда. Все, больше никто в эту комбинацию не посвящен. Так и у нас следовало бы сузить круг посвященных в это дело до минимума: вы, я, да еще кто-то третий, кто примет эту капитуляцию на месте. А все остальные пусть выкладываются без всяких скидок, считая, что война должна закончиться штурмом пылающего Токио и захватом императорского дворца. Иное – смерти подобно.

– Согласен, – кивнул вождь. – Если подходить к делу формально, то принимать японскую капитуляцию следует товарищу Василевскому, которого мы планируем назначить главнокомандующим на Дальневосточном театре военных действий. Но у него по политической части будет полон рот хлопот – и с китайскими товарищами, и с Маньчжоу-Го, и с Внутренней Монголией. Поэтому есть мнение, что эту задачу лучше всего возложить на плечи товарища Бережного, с расчетом сделать из него впоследствии первого главу советской военной администрации в Японии. Мы думаем, что он заслужил эту честь. И еще. Сообщите посланцу адмирала Ямамото, что если капитуляция произойдет на обозначенном рубеже, то мы будем по минимуму вмешиваться во внутренние японские дела, потребовав включения этой страны в оборонную и экономическую сферу Советского Союза, принятия прогрессивного трудового законодательства и разрешения деятельности коммунистических и социал-демократических партий. На этом, пожалуй, все. Передайте эти условия японскому посланцу, и пусть он возвращается. Посмотрим, что из этого получится.

2 ноября 1943 года, 12:15. Кейптаун. Городская ратуша.

Пит Гроббелаар и Ян Смэтс

Известие о том, что первого ноября на внешнем рейде Кейптауна бросила якорь сильная советская эскадра, включающая в себя несколько линкоров и авианосцев, а также большое количество кораблей помельче, всколыхнуло весь Южно-Африканский Союз. Зачем пришли сюда эти люди и как их визит отразится на жизни как простых обывателей, так и высокопоставленных особ, привыкших только себя считать главными петухами в этом курятнике? А вдруг британские власти в благодарность за помощь решили передать свою строптивую территорию под власть Советов?

Особенно неуютно в тот момент было вождям Национальной партии, собиравшимся учредить здесь, вдалеке от Европы, маленькое самодельное издание нацистского рейха. В свое время именно эти люди отдали приказ майору Гроббелаару содействовать пронацистскому перевороту в Великобритании – и вот теперь брошенный неловкой рукой бумеранг возвращается на их собственные головы.

Но все самое интересное началось тогда, когда из чрева больших десантных кораблей «Саратов» и «Новочеркасск», ткнувшихся носами в прибрежный пляж правее (если смотреть со стороны моря) устья реки Сартривер, по спущенным десантным аппарелям на сушу съехало несколько десятков армейских грузовых и легковых автомобилей в песчаной пустынной камуфлированной раскраске. Силовую поддержку высадившимся подвижным группам осуществляли несколько новейших на конец сорок третьего года пушечных четырехосных полноприводных бронеавтомобилей «Пума». Полк спецназначения «Генерал Де ла Рэй» приступил к захвату плацдарма. И Пит Гроббелаар находился в первых рядах своих людей.

Все делалось в строгом соответствии с учением Вождя Мировой Революции, и целями высадившихся моторизованных боевых групп стали портовые сооружения, банки, телеграф и телефонная станция, железнодорожный вокзал, здание парламента, а также городская ратуша, где разместился временный командный пункт минхера Гроббелаара. И именно оттуда он руководит процессом захвата власти. Никакой стрельбы или, не дай Бог, убийств не происходит, ни местная полиция, ни жители сопротивления вторжению совсем не оказывают. Да уж, последний раз его парни так веселились, когда свергали в Лондоне старого доброго короля Георга, но тут для них все свое, родное, и никуда уходить отсюда они не собираются. Для себя работают, а не для дяди – то есть сэра Освальда Мосли.

И только после того как бойцы спецназа заняли портовые причалы, туда стали подходить грузовые пароходы, сгружая на берег автомобили и солдат первой южноафриканской пехотной дивизии. А вот и генерал Дэн Пиенаар собственной персоной, во главе своих солдат. Спецназ спецназом, но десять тысяч серьезно настроенных бурских парней, не желающих своей Родине того будущего, что уготовили ей деятели из Национальной партии – это страшная сила. Они сражались с нацистами в Северной Африке, лили кровь и пот, теряли в бою товарищей, одерживали победы и терпели поражения – и что, только затем, чтобы теперь местная версия нацизма победила у них дома?

Ну и, конечно же, в сферу внимания бойцов спецназа и частей армейского усиления попали дома некоторых политических деятелей, членов так называемой Национальной партии, жизнедеятельность которой была признана опасной для молодого южноафриканского государства. Ни о каких расстрелах речь пока не шла, просто эту публику (между прочим, являющуюся депутатами местного Парламента) требовалось придержать руками, чтобы она не разбежалась.

Но тут тоже все было не так просто. Прежний лидер этой партии, Барри Герцог – бывший премьер-министр, германофил и почти откровенный нацист, один из тех, кто отдал командиру Второго Блумфонтейнского полка майору Гроббелаару приказ оказать содействие Освальду Мосли в свержении короля Георга Шестого – скончался за год до текущего момента, успев увидеть как торжество, так и начало краха своей затеи. К тому же его попытка инициировать пронацистский переворот в самой Южной Африке провалилась на корню, потому что Герцога не поддержал второй человек в его же собственной партии – Даниель Франсуа Малан.

Для этого кальвинистского проповедника режим Гитлера с самого начала выглядел резко антихристианским. Роль Германии в сдерживании британской алчности этот человек признавал, а вот идти на союз сначала с потенциальным, а потом и открытым Антихристом отказывался наотрез. Какой уж тут может быть переворот, когда его движущая сила расколота пополам. При этом сам он не замечал, что его собственные расистские убеждения входят в противоречие с одной из важнейших заповедей христианства. Таковы люди: здесь они помнят, а тут нет; этим глазом видят, а другим не замечают; эту заповедь исполнять будут, а вот эта вообще не про них. Яростный антикоммунист, он даже в самом страшном сне не мог увидеть, как в результате яростной схватки большевизм захватит всю Европу, а независимость его Южной Африке придется принимать из рук Сталина – вождя этого большевизма. С его точки зрения, ничего хорошего из этого получиться не могло, поэтому, узнав о появлении советской эскадры, он собирался бежать из собственного дома, но банально не успел.

И вот, когда о том, что произошло в Кейптауне, узнал премьер-министр Южно-Африканского Союза фельдмаршал Ян Смэтс, то он схватился за голову, а потом сел в самолет и прилетел туда из Претории[6], где находилась административная столица этого бывшего британского доминиона. Кстати, на данный момент премьер-министр являлся высшим должностным лицом Южно-Африканского Союза. Последний генерал-губернатор ЮАС сэр Патрик Дункан скончался на своем посту в июле 1943 года, а его преемника по известным причинам так и не назначили[7]. Правда, в Блумфонтейне, судебной столице Южно-Африканского Союза, обитал Верховный Судья Николаас Якобус де Вет, по совместительству исполняющий обязанности отсутствующего генерал-губернатора. Но «Акт о предоставлении Южной Африке независимости» фактически крест-накрест перечеркнул его дополнительные полномочия, из-за чего Ян Смэтс чувствовал себя главной лягушкой в этом болоте.

Первоначально фельдмаршал рассчитывал надавить на Пита Гроббелаара весом своего авторитета, как старший по возрасту и званию, оспорить его титул временного президента, но, едва прибыв в Кейптаун, понял, что этот номер не пройдет. В городе, занятом республиканскими войсками (именно так фельдмаршал про себя назвал солдат первой пехотной дивизии) царили идеальный порядок и дисциплина, будто это были не буры, а вышколенные дойче зольдатены. Давить на человека, имеющего в подчинении такую полностью лояльную ему боевую силу, выйдет себе дороже. Делового разговора в таком случае может не выйти вовсе. Старый мир, который был прежде, когда-то до войны, рухнул, и больше не вернется. Это же при личной встрече с фельдмаршалом в ратуше подтвердил и сам Пит Гроббелаар.

– Британская королева, минхер Смэтс, для нас теперь не госпожа и даже не авторитет, – сказал он, глядя на премьер-министра ЮАС холодными глазами профессионального убийцы. – Период нашего рабства у англичан остался в прошлом, и возврата к нему не будет. Наше государство признано одной из двух сущих мировых сверхдержав и является полностью независимым творцом своего счастья и несчастья. Если мы договоримся, то я буду совсем не против того, что вы продолжите находиться на посту премьер-министра и будете тянуть весь воз забот, который обычно связан с этой должностью, в то время как мне придется заняться разработкой нашей новой внешней и внутренней политики.

– Прежде чем мы договоримся, минхер Гроббелаар, – ответил Ян Смэтс, стряхнув с себя оцепенение, вызванное этим ледяным взглядом, – я должен знать, какую политику вы собираетесь проводить, и не случится ли так, что в результате ваших действий Южная Африка сменит британское владычество на русское господство…

– Нет, – покачал головой временный президент Южно-Африканской республики, – такого не случится. Русские хорошо нас изучили, и знают, что ничего хорошего из подобной затеи не выйдет. К тому же у господина Сталина в ближайшее время будет полно забот с Европой, и ему будет просто не до нас. Независимость нам предоставлена без всяких условий. Но если мы попытаемся устроить у себя режим расовой сегрегации, переходящей в апартеид, как мечтают некоторые деятели Национальной партии, то у нас будет только два одинаково плохих исхода: быстрый и медленный. При быстром исходе с нами поступят так же свирепо и решительно, как с государством Гитлера, не оставив от Южно-Африканской республики и камня на камне. В медленном варианте нас возьмут в полную блокаду, в результате чего мы и сами рухнем лет через пятьдесят, потому что маленькая белая община будет уже не в силах тянуть на себе огромную инертную массу черного населения, не годного ни для чего, кроме устройства погромов и мятежей. Не хотят русские и нашей деградации с растворением в господствующей черной массе, к чему может привести немедленное введение межрасового равноправия, за которое ратуют некоторые крайние либералы. Во всех остальных случаях, если мы попытаемся пройти между этими двумя крайностями, со стороны русских нам обещана моральная и материальная поддержка, ведь по нашим следам должна пойти и вся остальная Африка.

– Так значит, вы не хотите ни уничтожать систему расовой сегрегации, ни доводить наше общество до полностью раздельного проживания белой, цветной и черной рас? – спросил Ян Смэтс.

– Да, именно так, – кивнул Пит Гроббеллаар. – Господин Сталин сказал мне, что нам, бурам, следует относиться к каждому человеку не исходя из цвета его кожи, разреза глаз и формы черепа (ибо тогда мы будем не лучше гитлеровских нацистов), а исходя из его степени полезности для нашего общества, стремления учиться чему-то новому, трудиться для себя и окружающих и оставить свою землю потомкам в лучшем состоянии, чем он сам воспринял ее от родителей. Межрасовые барьеры должны быть проницаемы для тех черных и цветных, которые докажут свою дееспособность, и наглухо закрыты для остальных. Отнеситесь к этому как к долговременной задаче по селекции из общей черной массы ее вменяемых, деятельных и трудоспособных представителей. Именно их дети должны наследовать землю отцов, а рождаемость и выживание тупых бездельников нам придется каким-либо образом сокращать. И русские большевики тоже не будут против этого процесса, ибо их главный лозунг звучит так: «кто не работает, тот и не ест». Они требуют, чтобы мы снабжали всем необходимым только детей и стариков, а всем прочим следует зарабатывать свой кусок хлеба честным трудом или проваливать прямо в ад.

– Так что же, вы собираете разрешить и межрасовые браки?! – воскликнул Ян Смэтс. – Да наши старики вас просто заплюют!

– Там, в будущем, – Пит Гроббелаар поднял палец вверх, – наука установила, что процесс сотворения Господом человека из обезьяны сопровождался множеством метизаций, после чего естественный отбор Дарвина в течение десятков и сотен тысяч лет вымывал из нашей наследственности весь шлак, оставляя только лучшие свойства. Это вам на заметку как ученому человеку. К тому же прямо сейчас проблема межрасовых браков перед нами не стоит, ибо у нас еще нет дееспособных кафров обоих полов, получивших полные гражданские права. Их еще предстоит выделить из общей массы и воспитать надлежащим образом. А вот когда таковые появятся в достаточном количестве – вот тогда мы вернемся к этому вопросу. Понимаете, минхер Смэтс, в Москве не хотят, чтобы избавление от колониальной зависимости африканских территорий привело к хаосу и их цивилизационной деградации. В отличие от других колониальных держав, нам некуда отсюда уходить, а потому из нас получатся первоклассные первопроходцы, опытом которых воспользуются другие. И в силу этого же положения тех, кто разведывает путь, там будут со снисхождением относиться к нашим ошибкам и возможным политическим перегибам. Там знают не то, что мы должны делать в обязательном порядке, а то, чего нам не стоит делать ни в коем случае.

– Я вас понял, минхер Гроббелаар, – кивнул Ян Смэтс, – и обещаю подумать над вашими словами. Окончательный ответ вы получите от меня здесь, ровно через сутки.

– Договорились, минхер Смэтс. – Временный президент пожал руку старому фельдмаршалу. – Надеюсь что вы примете самое верное решение в своей жизни.

5 ноября 1943 года, утро. Московская область, неподалеку от полигона Кубинка, полевой лагерь Отдельной Штурмовой бригады генерала Деникина.

бывший штабс-капитан ВСЮР, а ныне майор РККА Петр Петрович Одинцов.

После победы над Гитлером нашу бригаду не распустили по домам, как предполагалось первоначально, а вместо того погрузили в эшелон и отправили на восток. Восточную часть Германии и запад Польши мы проехали в ночное время, рассвет застал нас в Варшаве. Ничего подобного тому тотальному разрушению, которое мы видели в Белграде, Константинополе или Загребе, в польской столице не наблюдалось. Город был изрядно ощипан, но ничего страшного с ним не произошло. Пани Варшава уже поднялась на ноги, теперь одернет юбку, отряхнется и пойдет дальше как ни в чем не бывало. А вот то, что творится восточнее бывшей советско-польской границы, иначе чем ужасом не назовешь. С момента битвы за освобождение Минска минул уже почти год, но город, как после Батыева нашествия, до сих пор выглядит обезлюдившими руинами.

Дальше на восток, от Борисова до Смоленска, наш эшелон шел мимо бесконечных полей, заставленных уже посеревшими могильными крестами, на которые кое-где были нахлобучены немецкие солдатские каски. Это – все, что осталось от германской группы армий «Центр», которая прошлой зимой полегла в этих лесах до последнего человека. Сколько их тут было: миллион, полтора или два… все они остались в русской земле, никто не вернулся. После Минской резни Красная армия на этом участке фронта совершенно не брала пленных, и все завоеватели – от генерала до рядового стрелка – обрели свой клок русской земли в братских могилах.

Я вспомнил, как наш «комиссар» товарищ Иванов читал нам отрывок из поэмы большевистского пиита Симонова о Ледовом побоище:

Углом вперед, от всех особо,

Одеты в шубы, в армяки,

Стояли темные от злобы

Псковские пешие полки.

Их немцы доняли железом,

Угнали их детей и жен,

Их двор пограблен, скот порезан,

Посев потоптан, дом сожжен.

Их князь поставил в середину,

Чтоб первый приняли напор,-

Надежен в черную годину

Мужицкий кованый топор!

Князь перед русскими полками

Коня с разлета развернул,

Закованными в сталь руками

Под облака сердито ткнул.

«Пусть с немцами нас бог рассудит

Без проволочек тут, на льду,

При нас мечи, и, будь что будет,

Поможем божьему суду!»

Послушаешь – и мороз по коже. И ведь писал свою поэму господин Симонов в тридцать восьмом году, когда не было еще никакой Великой Войны, и только предчувствие грядущей кровавой бойни витало над европейскими полями. И ведь какую способность к предвидению и какое понимание характера русского народа нужно было иметь, чтобы написать эти строки тогда, когда на польско-германской границе не прозвучал еще первый выстрел, не говоря уже о нападении германцев на Большевистскую Россию.

И в самом деле, русский человек, обычно такой добродушный и немного безалаберный, бывает страшен, если его донять. В ту германскую мы ТАК, будто это наш последний бой, не воевали. А следовало. Не было бы тогда ни февраля, ни октября злосчастного семнадцатого года. Правда, как говорит тот же господин Иванов, и царь Николай – тоже далеко не красный император Сталин. Правил бы в те годы его безвременно померший родитель, было бы совсем другое дело. Правда, и германский кайзер Вильгельм с австрийским императором Францем-Иосифом при государе-императоре Александре Третьем тоже сидели бы тихо, как мыши под веником, и никакой Великой войны просто бы не случилось…

Впрочем, и за Смоленском земли, расстилающиеся по обе стороны от железнодорожного пути, выглядели так, будто германец отступил отсюда только вчера. Пепелища, посреди которых торчали печные трубы, народ, ютящийся в землянках. А кому восстанавливать все порушенное, если мужики пали в бою с жестоким врагом или тянут солдатскую лямку за тридевять земель? Правда, в Красной Армии стали поговаривать о демобилизации старших возрастов, но как-то неуверенно, словно осталась еще какая-то недоделанная работа…

И уже здесь, во временном полевом лагере, мы узнали, в чем там было дело. Стало известно, что после участия в параде на седьмое ноября нашу бригаду перебросят на самый-самый Дальний Восток, в район славного города Владивостока.

– Помяните мое слово, господа, – сказал начштаба бригады полковник Игнатенко, – разобравшись с германцем, господин Сталин решил предъявить старые векселя японским макакам. А там совсем все плохо. Четыре года назад под Халкин-Голом их воинство ссаными тряпками гоняла довоенная Красная Армия под командованием генерала Жукова. Японцы за это время никак не изменились, да и с чего бы им меняться, а вот то, что теперь представляет собой нынешняя Красная Армия, вы видели сами…

И тут же еще один момент. В Кубинке на танковом полигоне нас разместили потому, что нашу бригаду было решено сделать по-настоящему тяжелой, усилив ее дивизионом шестидюймовых штурмовых орудий. А это еще одно подтверждение правоты полковника Игнатенко, ибо с бухты-барахты кому попало такие тяжелые «игрушки» раздавать не будут. Наверняка впереди у нас – прорыв долговременной обороны, состоящей не из деревоземляных, а из бетонных укреплений. Иначе шестидюймовая гаубица с ее немереной мощью просто избыточна. И вот теперь, на полигоне, мы учимся взаимодействовать с этими орудиями на поле боя, ходить в атаку под прикрытием непробиваемой брони и врываться в руины укреплений после того, как их разрушат тяжелые снаряды.

Кстати, о нашем участии в параде на седьмое ноября. Эту сногсшибательную идею, в прямом смысле этого слова, на самом деле способен воспринять не каждый средний ум. Подумать только: старые добровольцы, до самой севастопольской эвакуации воевавшие против красных во время Гражданской войны – и вдруг будут участвовать в параде в честь Октябрьской Революции! Ведь это же уму непостижимо, как любит говорить господин-товарищ Беленький. Вот и у некоторых наших товарищей вскипел было возмущенный этим явлением разум.

Неразрешимую с виду дилемму разрешил наш «комиссар» Иванов.

– Тихо, господа офицеры, – сказал он с легкой усмешкой, – на самом деле это противоречие только кажущееся. Вы же все пошли в добровольцы воевать по зову души за «Единую и Неделимую», а не для того, чтобы вернуть себе заводы и поместья?

Ответом нашему комиссару был всеобщий утвердительный гул. Те, кого в тот раз больше всего интересовали заводы и поместья, на этой войне оказались совсем на другой стороне, следуя принципу «хоть вместе с Сатаной, но против большевиков». Мы же все тут присутствующие, и в тот, и в этот раз стали добровольцами по зову своей души, требующей, чтобы мы встали на защиту России.

– Так вот, – сказал комиссар, – если бы не Октябрьская революция, то никакой России просто бы не было, ибо ваши «союзники» вроде как за долги договорились разделить территории покойной к тому времени Российской империи. Англичанам – север с Архангельском и Мурманском. Французам – черноземы юга России. Американцам – дальневосточное Приморье. Японцам – Забайкалье и Приамурье. Финнам – Петроград с городками. И даже занюханные всеми греки должны были получить на русских просторах свою маленькую делянку на черноморском побережье Кавказа. А потом пришел товарищ Ульянов и смешал все карты. Неужели вас не удивляло, что многочисленные антибольшевистские силы, охватившие Совдепию со всех сторон огненным кольцом фронтов, до самого конца так и не смогли выработать плана совместных действий? Да спросите хоть у Антона Ивановича – он-то как раз один из тех, кто варился в этой каше по самые уши.

Тут многие из нас ожидали, что генерал Деникин встанет и скажет, что не было ничего подобного. Но ответ нашего любимого командира был полон горечи и былого разочарования.

– Господин Иванов полностью прав, – сказал командир нашей бригады, – я уступил место Правителя Юга России генералу Врангелю, потому что не хотел играть дальше в эти игры. По ходу той войны господа союзники не столько боролись с большевиками, на которых, как оказалось, они могли оказывать значительное влияние, сколько смотрели за тем, чтобы по ходу антибольшевистской войны у нас не получилось второе издание Российской империи. А большевикам все это было на руку; они изначально были едины, а потому смогли бить белые армии порознь, в силу чего оказались победителями, а мы побежденными. Я уже говорил вам, что только существование в среде большевистского руководства таких одиозных личностей, как господин Троцкий, господин Свердлов и отчасти господин Ульянов, не позволило всем здоровым силам нации объединиться вокруг господина Сталина ради спасения погибающего Отечества. Именно большевики, а не мы, белые офицеры, сохранили единство России, и потому наш комиссар прав. Без большевистского переворота в октябре семнадцатого не было бы потом и России, ибо господин Главноуговаривающий сдал бы союзникам Россию сразу всю оптом.

На этой пессимистической ноте тот разговор был закончен и практически у каждого из нас возник вопрос: «а за что мы тогда воевали?» – не «против кого», то есть большевиков, а именно «за что». Может, нам стоило, как полковник Шапошников или штабс-капитан Василевский, пойти не в Белую, а в Красную армию? Не знаю, не знаю… выбор каждый из нас и в тот, и этот раз делал абсолютно самостоятельно. В восемнадцатом году этот выбор бросил нас в пучину поражения и изгнания с Родины, а тот выбор, который мы сделали в сорок втором, привел нас в ряды победителей, людей, совесть которых чиста. Поэтому, если господин Сталин и в самом деле пошлет нас в Маньчжурию взыскивать с макак по старым долгам, мы в очередной раз оправдаем его доверие. Не можем не оправдать, ибо трусов и предателей среди нас нет.

7 ноября 1943 года, 09:55. Москва, Красная площадь.

Конец октября и начало ноября сорок третьего года выдались на Среднерусской возвышенности мягкими, не в пример злосчастному сорок первому. Ночью подмораживало, и из низких облаков сыпался мелкий снег, а днем этот тонкий белый налет таял, превращаясь в жидкую грязь. Непосредственно перед праздником Октября погода несколько дней стояла малооблачная и сухая, ночные температуры падали до минус семи, днем синоптики обещали два-три градуса тепла при переменной облачности и отсутствии осадков. Два года назад такой же знаковый парад на седьмое ноября проходил в условиях низкой облачности и обильного снегопада, что и решило вопрос проведения парада, ибо при плохой погоде в нем не могла поучаствовать немецкая авиация.

Но, несмотря на то, что этот парад видится победным продолжением того, двухлетней давности, теперь у него совсем другая задача. Настроение у зрителей должно быть праздничным и приподнятым, ведь одержана грандиозная победа над небывало жестоким врагом. Ни один правитель России прежде даже не мечтал о том, чтобы его армии продвинули западную границу через всю Европу до самого Последнего Моря. Ни один завоеватель, прежде нападавший на Русь, включая свирепого Батыя, не нес угрозы самому существованию русского народа. За два года Красная Армия прошла тяжелый путь – от сплошных поражений лета-осени сорок первого года до размашистых операций механизированными корпусами ОСНАЗ, нарезающих Европу тонкими ломтями. И оформить эту победу требовалось как следует, а не так, как это было в прошлом иного мира, когда в день Парада Победы над Москвой хлынул проливной дождь.

Однако утром седьмого ноября солнце над столицей Советского Союза взошло в ясном небе, видимость была миллион на миллион. Прогнозы синоптиков не оправдались: от переменной облачности не осталось и следа. А дело в том, что всю предпраздничную ночь авиационная эскадрилья специального назначения рассеивала над Москвой и окрестностями кристаллы иодида серебра, в результате чего облака во время грядущего парада исключались. Из всех радиорепродукторов СССР льется песня «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля», а лучший друг советских физкультурников загадочно улыбается в усы.

Ради того, чтобы запечатлеть это грандиозное событие для истории, в Америке была закуплено большое количество кодаковской цветной кинопленки, а два десятка кинооператоров, оснащенных первоклассной аппаратурой, были расставлены во всех ключевых точках Красной площади, в том числе и на крышах зданий. Фильм, смонтированный на отснятом ими материале, будут смотреть миллионы людей в СССР и за его пределами. Как говорил основатель советского государства, «важнейшим из искусств для нас является кино». Товарищ Ленин был большим специалистом в создании и применении мягкой силы.

На самом деле все началось еще за три часа до первых проблесков рассвета. В участвующих в параде сводных частях и подразделениях сигнал подъема прозвучал еще в четыре часа утра. В шесть войска начали выступать из казарм. Расположенные в черте города – пешим порядком, дислоцированные в ближнем Подмосковье – на специально выделенных для этой цели грузовых автомашинах. В это же время назначенные к участию в параде сводные механизированные части начали заводить моторы своих боевых машин.

К десяти часам, когда ясное, будто умытое солнце уже довольно высоко поднялось в лазоревое небо, парадные расчеты (около тридцати тысяч бойцов командиров и генералов) выстроились в батальонные коробки. Главными участниками парада в этот день были сводные полки фронтов, выстроенные в том порядке, в каком они держали линию фронта – от Карелького фронта на правом фланге до Таврического (сиречь четвертого) Украинского на левом. Состав участников повторял парад Победы в Берлине под Бранденбургскими воротами, лишь за некоторыми исключениями. Из числа иностранных участников к параду допустили только тех союзников, чьи страны выказали намерение влиться в состав СССР: поляки, югославов, словаков, румын и болгар. Но их батальонные коробки не маршировали отдельно, как на берлинском параде, а входили в колонны фронтов, в составе которых они сражались против нацизма-сатанизма. Замыкал колонну боевых подразделений сводный парадный расчет военно-морского флота. Перед моряками выстроились сводные батальоны двух корпусов морской пехоты и двух воздушно-десантных корпусов, а за ними должна была следовать особая рота из состава дивизии Дзержинского. Бойцы в новенькой парадной форме брезгливо, полотнищами вниз, держали трофейные германские, итальянские, финские и венгерские знамена, которые предстояло бросить к подножию Мавзолея.

Ровно в десять ноль-ноль из ворот Спасской башни на белом коне, в сопровождении адъютанта, с непокрытой головой, выехал принимающий парад маршал Василевский – он показательно перекрестился, и только потом надел папаху. Командовал парадом генерал-полковник Черняховский – он доложил Василевскому о готовности к параду. (А все дело в том, что товарищ Сталин не счел возможным отрывать маршала Рокоссовского от дел в Испании, Франции и Италии, а Жукова[8] – от Германии: хлопот там у них был полон рот.) Начался объезд войск и приветствия. Остановившись напротив трибуны, Василевский коротко поздравил бойцов, командиров и генералов с победой, а затем передал слово Верховному Главнокомандующему.

И вот, стоя на трибуне Мавзолея, Вождь и Учитель, Лучший Друг Советских Физкультурников начинает говорить[9], и каждое его слово, разнесенное по всему миру радиоволнами, впечатывается в человеческие сердца:

«Товарищи! Соотечественники и соотечественницы!

Наступил великий день победы. Фашистская Германия полностью разгромлена Красной Армией и войсками наших болгарских, румынских, польских и югославских союзников и прекратила свое существование. Исчадие ада Адольф Гитлер был уничтожен бомбовым ударом советской авиации и вместе с ним сгинули в небытие большинство из его приспешников. Адмирал Дениц, единственный оставшийся в живых из нацистских бонз, признал окончательное поражение Третьего Рейха и от его имени подписал Акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил.

Красная Армия вступила в Европу, чтобы на своих штыках принести ее народам свободу от германской оккупации и гнета мирового капитала. Теперь мы можем с полным основанием заявить, что после окончательного разгрома гитлеровского нацизма великий советский народ одержал грандиозную победу над людоедскими, человеконенавистническими идеями расового превосходства. Никогда больше европейским народам не будет угрожать война. Никогда на европейских полях сражений не будут рваться снаряды, а разноплеменные солдаты не будут гибнуть за прибыли владельцев заводов, газет и пароходов. Вместе с бойцами Красной Армии в Европу пришел не только наш самый справедливый общественный строй, но и вечный мир. Отныне над Европой будет развеваться великое знамя свободы народов, объединенных идеей совместного труда ради общего блага и безопасности.

Начиная эту войну, Гитлер всенародно заявил, что в его задачи входит расчленение Советского Союза и отрыв от него Кавказа, Украины, Белоруссии, Прибалтики и других областей. Он прямо заявил: «Мы уничтожим Россию, чтобы она больше никогда не смогла подняться». Это было всего два года назад. Но сумасбродным идеям Гитлера не суждено было сбыться, – ход войны развеял их в прах. На деле получилось нечто прямо противоположное тому, о чём бредили гитлеровцы. Германская армия разбита наголову. После гибели своего фюрера германские солдаты сложили оружие и унылыми колоннами пошли в плен. У нас, в Советском Союзе, для них не оказалось обширных поместий с покорными рабами, а имеются только бескрайние поля, густо усеянные березовыми крестами. Советский Союз торжествует победу, но он не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию. Нам предстоит перевоспитать заблудший немецкий народ в правильном духе интернационализма и солидарности. Теперь нам осталось только одно дело – судить открытым справедливым судом тех, кто привел Гитлера к власти, а также тех, кто торил германской армии путь на восток, способствуя разжиганию новой Мировой войны. Этот суд установит и публично огласит все обстоятельства заговора, приведшего к величайшей мировой трагедии.

Некоторые, в том числе и за рубежом, могут сказать, что наша победа была достигнута за счет наших внуков, пришедших из будущего и вставших в общий строй, но это совсем не так. Никакая эскадра адмирала Ларионова, никакая бригада полковника Бережного ничем не смогли бы помочь Красной Армии, если бы она сама не нашла в себе силы опомниться после вероломного нападения, обернуться навстречу жестокому врагу и дать ему бой не на жизнь, а на смерть. Не на высоте оказались некоторые наши генералы, в душе так и оставшиеся царскими унтерами; зато рядовые бойцы и их командиры дрались с врагом яростно, даже, можно сказать, самозабвенно. Мы победили бы и без помощи из будущего, но эта победа стоила бы нам дополнительных лет войны на истощение, миллионов погибших солдат и мирных жителей, огромных разрушений, а самое главное, нам пришлось бы пойти на поклон к нашим злейшим врагам, британским и американским капиталистам, разделив с ними Европу. А потом все началось бы сначала, только по ту сторону фронта были бы уже не германские нацисты, а стремящиеся к мировому господству англосаксонские империалисты.

Как известно, в иностранной печати уже не раз высказывались утверждения, что советский общественный строй является «рискованным экспериментом», обречённым на провал, что советский строй представляет «карточный домик», не имеющий корней в жизни и навязанный народу органами Чека, что советское многонациональное государство представляет «искусственное и нежизненное сооружение». Они утверждали, что достаточно небольшого толчка извне, чтобы этот «карточный домик» разлетелся в прах, что в случае каких-либо осложнений Советский Союз ждёт судьба Австро-Венгрии, потому что его развал якобы неотвратим.

Теперь мы можем сказать, что война опрокинула все эти утверждения как беспочвенные. Война показала, что наше многонациональное социалистическое государство является вполне жизнеспособной и устойчивой формой организации общества, выросшей из недр народа и пользующейся его могучей поддержкой. Более того. Теперь речь идёт уже не о том, жизнеспособен или нет социалистический общественный строй, ибо после наглядных уроков войны никто из скептиков не решается больше выступать с сомнениями насчёт жизнеспособности нашего общественного строя. Теперь речь идёт о том, что социалистический общественный строй оказался лучшей формой организации общества, более устойчивым, чем любая форма капиталистического общественного строя. Наша победа означает, что наше многонациональное социалистическое государство выдержало все испытания войны и доказало свою жизнеспособность.

В связи со всем вышесказанным мы должны сделать для себя серьезные выводы. Слишком дорого могла нам обойтись глупость и нераспорядительность некоторых функционеров, прикрывавшихся, будто фиговым листком, густой марксистско-ленинской фразеологией. Но мы-то видим, где у нас дела, а где лишь трескучие фразы. Недопустимо такое положение, когда за трескучими, идеологически выдержанными фразами мы не видим отсутствия реальных дел. В ближайшее время, товарищи, я вам обещаю – положение с управлением в советском государстве радикально улучшится, и весь наш советский народ почувствует, что жить ему стало лучше, жить стало веселее.

Итак, товарищи! Период войны в Европе кончился. Начался период мирного развития и бурного научного и промышленного роста. Каждое последующее поколение советских людей будет жить лучше, веселее, интереснее, чем предыдущее.

С победой вас, мои дорогие соотечественники и соотечественницы!

СЛАВА НАШЕЙ ГЕРОИЧЕСКОЙ КРАСНОЙ АРМИИ, ОТСТОЯВШЕЙ НЕЗАВИСИМОСТЬ НАШЕЙ РОДИНЫ И ЗАВОЕВАВШЕЙ ПОБЕДУ НАД ВРАГОМ!

СЛАВА НАШЕМУ ВЕЛИКОМУ НАРОДУ, НАРОДУ-ПОБЕДИТЕЛЮ!

ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ, ПАВШИМ В БОЯХ С ВРАГОМ И ОТДАВШИМ СВОЮ ЖИЗНЬ ЗА СВОБОДУ И СЧАСТЬЕ НАШЕГО НАРОДА!»

Как только эхом прозвучало последнее слово и стихло троекратное «Ура» выстроенных к параду войск, как сводный военный оркестр заиграл Гимн СССР (на музыку Александрова), а кремлевские орудия отсалютовали армии-победительнице пятьюдесятью залпами. И вот под звуки горна пошли линейные[10] и прозвучали слова генерала Черняховского:

– Парад, смирно! К торжественному маршу, побатальонно! На одного линейного дистанция! Первый батальон прямо, остальные направо. На плечо! Равнение направо! Шагом марш!

Под барабанный бой пошли первые сводные батальоны: Карельский фронт, Ленинградский фронт, Прибалтийский фронт, Первый и Второй Белорусские фронты, четыре Украинских фронта; за ними – сводные батальонные коробки корпусов морской пехоты и воздушного десанта, отметившихся на минувшей войне множеством славных дел. Потом прошли сводные батальоны Северного, Балтийского и Черноморского флотов, прошагали бойцы особой роты НКВД, швырнувшие штандарты разгромленных вражеских дивизий к подножию Мавзолея, и пошли колонны военно-учебных заведений – от академии имени Фрунзе до сводных батальонных колон суворовских училищ.

Потом, после двухминутной паузы, на Красную площадь вступили сводные эскадроны конно-механизированных корпусов. Прославленная красная кавалерия, вооруженная до зубов и смертельно опасная, артиллерия на конной тяге (пушки ЗиС-3), самоходные гаубицы М-30 на шасси БМП-42, зенитные установки и прочая техника, превращающая конно-механизированные армии в непревзойденные подвижные соединения легкого класса. Их функция – войти в готовый прорыв и превратить маленькое и аккуратное отверстие в широкую рваную рану, не дать врагу закрыть дыру в фронте, вспороть тылы, создать хаос и, обходя узлы сопротивления, рвануться вперед – туда, где у врага вообще нет войск и где их вообще никто не ждет.

А позади кавалеристов и машин их качественного усиления уже рычит и лязгает гусеницами по-настоящему тяжелая мощь механизированных корпусов ОСНАЗ. Трибуны для почетных гостей полны иностранных корреспондентов: пусть все, и особенно японцы, видят ту тяжкую мощь, которая смогла вдавить в прах Третий Рейх. И особый сигнал господам из Вашингтона, мечтающим о мировом господстве: «По нашу сторону трех великих океанов вам ничего не светит. Любая попытка влезть на нашу территорию закончится для вас плохо».

Не успели пройти по площади последние самоходные орудия, как над ней низко, лишь чуть выше куполов храма Василия Блаженного, оставляя за собой белые курчавящиеся следы, пронеслись четыре пары истребителей: две – Як-3 и две – Ла-5. Потом они стрелой взметнулись в ярко-синее небо и принялись крутить над Москвой фигуры высшего пилотажа. Начался воздушный парад. И уже в самом его конце, когда восторженные зрители насладились зрелищем пролетающих в безупречном порядке истребительных и бомбардировочных формаций, им показали тот самый ни на что не похожий экспериментальный бомбовоз Б-4, который сбросил на голову Гитлера сверхтяжелую именную бомбу. На этом программа парада, продолжавшегося больше трех часов, завершилась; вечером Москву ожидали праздничный салют и народные гуляния.

8 ноября 1943 года. 23:15. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Председатель Совнаркома и Нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова;

Глава Советской Военной Администрации в Черноморских Проливах – старший майор госбезопасности Османов Мехмед Ибрагимович;

Командующий первым мехкорпусом ОСНАЗ генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

Отшумели в Москве праздничные торжества, отгремели залпы победного салюта, закончился торжественный банкет в Кремле, на котором товарищ Сталин, конечно же, поднял тост за великий русский народ, вынесший на своих плечах невероятную тяжесть войны. Но едва гости разошлись, как снова потекли тяжелые послевоенные трудовые будни. Именно послевоенные. Грядущая война на Дальнем Востоке при этом не в счет, ибо она не должна была затронуть всех советских людей так, как затронула их Великая Отечественная.

И хоть масштабы разрушений в западной части страны были скромнее, чем в другой истории, жертв бомбежек городов, блокады Ленинграда и германской оккупации оказалось значительно меньше, но все равно западную часть страны требовалось восстановить из руин усилиями всего советского народа. Однако одного восстановления было недостаточно. Следовало переустроить Советский Союз таким образом, чтобы не смогли повториться не только трагические дни конца июня сорок первого года, но и позорные эпизоды года девяносто первого. Основывая первое в мире государство рабочих и крестьян, Ленин закопал под его фундаментом бомбу, в пятьдесят шестом Хрущев поджег фитиль, а рвануло аж в девяносто первом.

Но это была только половина правды. Вторая же заключалась в том, что социалистическая система, построенная неутомимым трудоголиком Сталиным «под себя», может быть уязвима даже при сохранении национального единства на территории бывшей Российской империи. Достаточно одному дураку, случайно очутившемуся у кормила власти, начать разбрасывать камни – и в силу партийной дисциплины и так называемого демократического централизма никто не будет в силах ему помешать. А дураков в высшем эшелоне партийной демократии и на подходе к нему имеется предостаточно. Чтобы сделать карьеру в этой среде, достаточно иметь способности говорящего попугая, а также уметь заучивать трескучие фразы из «первоисточников» и бросаться ими при каждом удобном случае. Практической же работы такие люди избегают, поскольку не имеют к ней врожденных способностей, и даже, более того, из идеологических предубеждений способны завалить даже дело, успешно начатое другими.

– Троцкизм, – сказала Нина Антонова, – это строго научная теория о том, как вести дела самым быстрым и неправильным способом, добиваясь в итоге не искомого, а прямо противоположного. Хрущев, уничтожая личные подсобные хозяйства, укрупняя колхозы, а также истребляя с лица советской действительности кустарей-одиночек и артельно кооперативное движение, стремился за двадцать лет прийти к коммунизму, а вместо того добился обратного результата. Через двадцать лет после начала его экспериментов советская система уже задыхалась под гнетом тотального дефицита нужного и избытка ненужного, а еще через десять лет скончалась от этого геморроя под рев голодных толп. И все попытки партийных и государственных деятелей СССР выправить положение в экономике вели только к его ухудшению…

Выслушав это краткое сообщение, вождь только хмыкнул. Обсуждать такие вопросы в кругу старых соратников было немыслимо. Самостоятельных фигур среди членов ЦК, с которым партия встретила начало войны, было крайне мало, и те, что имелись, попали туда либо по ошибке, либо его, Сталина, волей, а остальные из-за готовности колебаться вместе с линией партии напоминали флюгер. Какая уж тут гарантия о неизменности курса после его смерти… Скорее, все было бы наоборот, и сработал бы принцип «кто первый встал, того и тапки». И то, что Никитка догадался застрелиться, пустив себе пулю в лысую башку, по большому счету ничего не меняет. Любой из так называемых «верных ленинцев», оказавшись на посту руководителя коммунистической партии и советского правительства, действовал бы точно так же, если не хуже. И даже товарищ Жданов, прежде казавшийся вернейшим соратником, при ближайшем рассмотрении изрядно поблек и пошел трещинами. Наличие в его окружении зачатка группировки, предназначенной для схватки за власть после его, Сталина, смерти не может быть признано позволительным явлением. Так можно нечаянно из Ленинграда на Чукотку переехать, и не только в качестве первого секретаря.

Именно поэтому уже почти два года в Советском Союзе идет тихая и незаметная «чистка рядов», основанная на информации, полученной от пришельцев из будущего. Высшую партийную и государственную бюрократию шерстят на предмет успехов на практической работе и соответствия нормам партийной жизни, после чего особо выдающиеся персоны расстаются с мандатами членов ЦК и кандидатов и назначаются на малозначащие должности в глубинке. А кое-кого и вовсе выносят за скобки, правда, по уголовным, а не политическим статьям. Но никто не паникует, ведь для рядовых советских граждан жизнь кажется тихой и гладкой. И все это потому, что не проводится никакой кампании по охоте на врагов народа, никто не гонится за количественными показателями, а делом фрондеров занимается спецотдел под личным руководством Сталина. И только сам вождь принимает решение, кого и на какую позицию перемещать при расчистке поляны.

Зато вместо этих людей на высокие посты назначаются те, которые иначе там никак не могли оказаться. Теперь членами ЦК являются товарищ Антонова, генерал Бережной, адмирал Ларионов, генералы Василевский и Рокоссовский, товарищи Громыко и Машеров, а также некоторые другие, делом доказавшие как преданность делу Ленина-Сталина, так и умение заниматься практической работой. Благодаря этой работе положение в советских верхах радикально изменилось. Теперь две трети состава ЦК – это активные сторонники сталинского курса на построение советской сверхдержавы, и только одна треть является пережитком прошлой эпохи.

И иногда его решения оказываются воистину парадоксальными. Например, Ворошилова, как особо заслуженного мастодонта и ветерана революционного движения, направили представителем Советского Союза во временную столицу китайских коммунистов город Яньань. И всем стало хорошо. Китайские товарищи довольны, что к ним в качестве полномочного представителя прислали столь прославленного и уважаемого коммунистического функционера. Сам Ворошилов рад, что он снова при деле, и к тому же период гражданской войны – как раз его стихия. Сталин вполне удовлетворен тем, что сумел засунуть одного из крупнейших фрондеров туда, где тот не сможет причинить никакого вреда, и для этого даже не потребовалось учинять потрясающий основы очередной процесс века. Это Булганина или «прославленного» маршала Кулика можно замести под шконку без особого шума – мол, не было таких никогда; Ворошилов – это один из краеугольных камней советской идеологической системы, и его дискредитация крайне негативно сказалась бы на ее будущем.

– Мы все это знаем, товарищ Антонова, – после затяжной «мхатовской» паузы сказал Верховный, – а чего не знаем, о том догадываемся. Не первый раз у нас случается головокружение от успехов, а также спешка, когда необходимо брать больше и кидать дальше, потому что работу, на которую у других стран ушло сто лет, нам требовалось проделать за десять. Теперь, когда положение радикально изменилось, и нам уже не надо никуда торопиться, подобная погоня за стопроцентными показателями следует признать неуместной и даже вредной.

– Неуместными или даже вредными могут быть даже сами стопроцентные показатели, – ответила Антонова, – в каждом деле есть такой максимальный процент охвата, выше которого общая эффективность процесса перестает расти, и даже снижается. Иногда, как в случае с тотальным огосударствлением экономики и поголовной коллективизацией, дело кончается общим крахом, а иногда все ограничивается пересмотром порочной политики…

– Товарищ Антонова, – возмутился Молотов, – ни Маркс, ни Ленин в своих трудах не писали ничего подобного!

– Товарищ Маркс социалистического государства не строил, а только о нем рассуждал, по большей части отвлеченно, – парировала та. – Он вообще считал этот общественный институт ненужным и был уверен в его скорейшем отмирании. Что касается товарища Ленина, то он собственным лбом напоролся на несоответствие практических результатов своей деятельности постулатам марксистской теории, отреагировав на это несоответствие новой экономической политикой, но в теоретических построениях ничего менять не стал. Может, не захотел, потому что посчитал этот случай частным, а может, и просто не успел.

– Нина Викторовна, насчет Маркса вы немного ошибаетесь, – поправил старшего товарища Мехмед Османов, – государством нового типа, которое пытались построить по лекалам классического марксизма еще при жизни основоположника, была Парижская Коммуна. Но Маркс даже не заметил, что вместо построения идеально справедливого общества у него получился пшик на палочке.

– К марксизму, чтоб вы знали, товарищ Османов, Парижская Коммуна имеет весьма опосредованное отношение, – хмыкнул Сталин. – По большей части это было стихийное восстание широких слоев парижского общества – от пролетариата до мелкой буржуазии – которые изнемогали под тяжестью прусской осады и были возмущены тем безразличием к их нуждам со стороны буржуазного правительства, удравшего от войны в город Бордо. Большинство вождей коммуны составляли последователи Прудона, в нынешней политической терминологии называемые анархистами – а это еще те фрукты. И в то же время «пшик на палочке», как вы выразились, товарищ Маркс заметил, но отнес его на счет отсутствия революционной пролетарской партии в руководстве Коммуны, а также недостаточной решимости коммунаров в сломе старой государственной машины. Мы, большевики, хорошо выучили все уроки Парижской Коммуны, а потому наша собственная Октябрьская революция поставленные перед ней задачи выполнила: власть мы взяли почти мирно, при поддержке пролетариата и безразличии всех остальных, – и лишь потом начались непредвиденные явления, не описанные теорией марксизма. При этом наши товарищи умудрились повторить некоторые ошибки Парижской Коммуны и добавить к ним свои.

– Дело это прошлое, – вздохнула Антонова, – но должна заметить, что главной вашей ошибкой был слишком быстрый и решительный демонтаж старой государственной машины. Разрушение старого мира до основания погрузило страну в хаос и сделало вашими врагами всех тех, кто раньше эту государственную машину составлял. А уж вполне анархистская идея разложить страну на множество мелких автономных республик, каждая из которых будет сама по себе, и тем самым уничтожить чрезмерную централизацию имперского типа, и вовсе выглядит измышлением враждебного разума. Такой мелкий фарш из карликовых республик, каждая из которых сама по себе – идеальная пища для западных держав, к тому моменту уже мысленно разделивших территорию бывшей Российской империи, будто жирного гуся, запеченного в духовке. Если бы ваши враги не были столь торопливы и дали бы Свердлову и Троцкому, пользовавшимся полной поддержкой Ленина, довести это начинание до конца, то на этом история первого в мире государства рабочих и крестьян была бы закончена раз и навсегда, как и история России. Не думаю, что англо-французские колонизаторы были бы намного гуманнее их германских коллег. А североамериканцы при этом замечательны еще тем, что во время их Гражданской войны подвергали ограблениям и издевательствам своих же собственных сограждан-южан.

– Вы, товарищ Антонова, – с нарочито грузинским акцентом произнес Верховный, – говорите об этом так уверенно и со знанием дела, как будто сами были участницей тех событий. В ваших книгах история Октябрьской революции освещается гораздо более поверхностно, или я чего-то тут недопонимаю…

Пришельцы из будущего переглянулись между собой.

– Вы же знаете, товарищ Сталин, – ответила Антонова, – что все мы, уроженцы двадцать первого века, одновременно существуем в четырех, нет, даже в пяти мирах, и все эти копии некогда единых личностей неким образом связаны между собой. И если «из дому» приветы лично ко мне еще не долетали, то о других вариантах истории, в которых нам довелось действовать, кое-что уже известно…

– Для нас, людей, откопированных в разные временные слои, сны – это не всегда просто сны, а иногда еще и обмен мнениями с другими вариантами своего Я, – сказал Мехмед Османов. – Зачастую мы помним то, что происходило не с нами, и это касается не только событий тысяча девятьсот семнадцатого года…

Теперь пришло время переглядываться уже Сталину, Молотову и Берии.

– Вот даже как… – хмыкнул лучший друг советских физкультурников, – так все же, товарищи, откройте нам тайну – с кем вы были в роковой час октябрьских событий?

– Все с теми же, товарищ Сталин, что и здесь, – сухо кивнула Антонова, – плюс товарищ Ленин, который согласился с тем, что будет несколько неумно разжигать в стране Гражданскую войну после того, как большевики уже взяли власть в свои руки. В итоге все сложилось наилучшим образом. Вы, товарищ Сталин, стали председателем Совнаркома, товарищ Ленин – председателем ВЦИК и лидером большевистской партии, товарищ Дзержинский и Фрунзе – теми же, кем они и были в вашей истории, а Свердлов с Троцким удостоились «чести» стать вождями первого в истории антисоветского мятежа, в результате чего сошли со сцены, даже не успев пукнуть. Семнадцатый год в одном экономичном флаконе соединился с тридцать седьмым, и сразу после революции без всяких пауз Советская Россия приступила к построению социализма, минуя при этом этап Гражданской войны…

– Ах вот даже как… – протянул Верховный, – ну что же, запомним и этот момент. Но продолжайте, товарищ Антонова, вы очень интересно рассказываете.

– Но сейчас, товарищ Сталин, – сказала специальный консультант вождя, – я хотела бы поговорить с вами о другом, ибо знание о том, что произошло в другом мире, представляет для нас только отвлеченный интерес, да и владеем мы им весьма отрывочно. Помнится, вы, товарищ Сталин, сами говорили, что без теории нам смерть. Но к настоящему моменту научной теории о социальном устройстве общества, объясняющей все явления человеческого общежития от первобытнообщинного родоплеменного строя до будущего развитого коммунизма, у нас нет, а есть некий набор непререкаемых догм, некогда изреченных основоположниками, под которые подгоняется наблюдаемая картина мира. Товарищ Сталин, когда надо, такие догмы умеет игнорировать, зато остальные путаются в них как мухи в тенетах. Девяносто первый год – это ведь не только момент наибольшей экономической слабости Советского Союза, но и время полного идеологического бессилия коммунистических вождей, не способных правильно объяснить ни одно из окружавших их социальных явлений, а следственно, не сумевших найти верных ответов на брошенные вызовы. Стратегически идеи Маркса и Ленина являются правильными, а вот их практическое применение вылилось в изощренное издевательство над здравым смыслом, чего быть не должно. В настоящей науке, когда практика жизни показывает несоответствие теоретическим построениям, меняют теорию, невзирая на именитость ее авторов, но в марксизме считается, что его теория неколебима, и ее основоположников можно только дополнять, а не исправлять…

– Так все же, товарищ Антонова, какие догмы, изреченные товарищами Марксом, Энгельсом и Лениным, вы хотели бы отменить? – спросил Верховный.

– Во-первых, – ответила та, – уже набивший оскомину тезис о неизбежном отмирании государства при коммунизме. По мере развития человеческого общества при переходе от формации к формации государственные структуры становятся все более развитыми и, можно сказать, всеобъемлющими. Государственные функции при этом, разумеется, изменятся, но общий объем полномочий только увеличится. Во-вторых – следует забыть о праве наций на самоопределение и построение собственного государства. Если в головах у этой нации, то есть в ее этнокультурном коде, записан родоплеменной строй или рабовладение, то никакого социализма вы с ней не построите. В лучшем случае будет поверхностная имитация, которая слезет с этих народов в тот момент, когда они воспользуются эти самым правом на самоопределение. Вы можете попытаться изменить или даже сломать неправильную с точки зрения социализма этнокультурную доминанту, но при этом надо понимать, что народ, подвергшийся такому исправлению своего самосознания, утратит необходимость в самоопределении и собственном государстве, превратившись в часть единого советского народа, у которого уже есть свое государство…

– Вы говорите об этом на основании опыта вашего мира? – с интересом спросил Сталин.

– Именно так, товарищ Сталин, – ответила Антонова. – Задаче построения единого советского народа противоречит повседневная политическая практика, которая не объединяет, а разделяет народы, входящие в состав СССР. И в каждом из этих народов, за исключением русского, растет и усиливается так называемая национальная интеллигенция, чьей целью и задачей является отрыв своего народа от общего советского государства и его дальнейшее развитие в соответствии с той самой этнокультурной доминантой. А это так плохо, что подобно смерти. Заигрывание с любым национализмом, вне зависимости от степени его левизны и временной лояльности, следует признать абсолютным злом. Вы сами видели, как некоторые народы почти в полном составе перебегали на сторону гитлеровских нацистов, стоило только поманить их идеями незалежности и самостийности…

– И вообще, товарищ Сталин, – сказал Мехмед Османов, – необходимо всячески избегать положения, при котором теоретические построения противоречат друг другу или повседневной жизненной практике. Если мы опять приведем наше государство к тому положению, когда говорить с официальных трибун будут одно, делать другое, а думать третье, то грош тогда цена всем нашим трудам.

– Мы вас поняли, товарищ Османов, – кивнул вождь, – и полностью с вами согласны. Товарищ Антонова тоже произнесла вслух вещи, которые давно назрели и перезрели. Сейчас, когда только закончилась война, самое время переставить мебель в большом советском доме таким образом, чтобы его жильцы, ходя из комнаты в комнату, не натыкались на столы, стулья и табуретки. Нас только интересует, почему молчит товарищ Бережной? Быть может, он себе на уме и имеет какие-то соображения, которые не хочет высказывать вслух?

– Я буду драться за Советский Союз при любых обстоятельствах, – сказал Бережной. – Но при этом хотелось бы ясного неба над головой, крепкого тыла и уверенности в будущем своих детей и внуков. Каждый солдат должен знать не только свой маневр, но и его смысл, и чтобы военная целесообразность не противоречила политическим установкам. Иначе – поражение и гибель.

– Понятно, товарищ Бережной, – сказал Верховный, – ваша позиция вполне достойная уважения. Мы все хотим того же, а еще как можно больше верных соратников, не только беспрекословно выполняющих все указания, но и понимающих смысл выполняемой задачи. Должен сказать, что пока у нас кое-что получается. Но этого мало. В полном соответствии со всем вышесказанным нам необходимо изменить не только внутреннее национально-территориальное деление Советского Союза, но и саму марксистско-ленинскую идеологию – так, чтобы ей были не страшны никакие идеологические кризисы. И если первое можно проделать довольно быстро, то второе потребует работы не на один день.

– На местности товарищ Ленин был мастером политического маневра, – меланхолически заметил Османов, – и в силу того цитатами из его трудов, написанных в различные исторические периоды, можно обосновать почти все. Когда-то неграмотный погонщик верблюдов Мухаммед, чтобы не вникать в тонкости бушевавших тогда споров о природе Христа, основал собственное исповедание, лишенное, как ему казалось, ключевых недостатков христианской религии.

– Нет, товарищ Османов, – покачал головой Сталин, – такой путь нам не подходит хотя бы потому, что сектантство еще никого не доводило до добра. Это я говорю вам как почти дипломированный специалист. Вот и вашему Мухаммеду вместо мирной проповеди и пропаганды пришлось вбивать свои истины в упрямые головы при помощи кривых сабель, и с тех пор для всех окрестных народов ислам ассоциируется не с миром и процветанием, а с войной, резней и насилием. Нет, все должно быть проделано так тихо и аккуратно, чтобы никто ничего не понял, а насилие в отношении самых упрямых фундаменталистов было как можно более точечным и незаметным. Мы уже наделали ошибок в тридцать седьмом году, раскрутив кампанию по борьбе с врагами народа, и отрыжка того периода будет нам икаться еще долго… На этом, пожалуй, все, товарищи. Все свободны, а вот товарищей Бережного и Антонову я попрошу немного задержаться.

9 ноября 1943 года. 01:35. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова;

Командующий первым мехкорпусом ОСНАЗ генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

После того как Молотов, Берия и Османов вышли из сталинского кабинета, вождь мягкой походкой прошелся туда-сюда по кабинету и задумчиво произнес:

– А вот теперь, товарищи, давайте поговорим серьезно, как взрослые люди. Есть вещи, которые не стоит произносить вслух при Вячеславе или даже Лаврентии. Первый из них слишком ограничен, мы и так наговорили при нем слишком много, а второй все же в душе остается националом. Мы знаем о его внутренней политике после нашей смерти в вашем мире, и, возможно, клоуну Никитке еще стоило бы поставить памятник за то, что тот вовремя убрал Лаврентия и не допустил распада Советского Союза на тридцать лет раньше, в шестьдесят первом, а не девяносто первом году… Это мы говорим с горечью, потому что товарищей в ЦК, на которых можно возложить ношу и они ее потащат, не так уж и много, и Лаврентий один из них…

– А вы сами, товарищ Сталин, кем себя ощущаете – националом или, как говорил ваш земляк, князь Багратион, русским генералом? – спросила Антонова.

– Хороший вопрос, товарищ Антонова, – улыбнулся в рыжеватые усы вождь. – Мы ощущаем себя советским человеком и верховным главнокомандующим, вождем русского и всех других народов Советского Союза.

– А это, товарищ Сталин, потому, что вы эту страну создали, вложили в нее свою душу и из-за этого полностью отождествляете ее с собой – сказала Антонова. – Именно поэтому все пошло наперекосяк в тот момент, когда бразды правления попали в руки другого человека, не понимающего вашего замысла и, более того, отрицающего вашу модель развития Советского Союза.

И в этот момент генерал Бережной неожиданно прервал свое молчание.

– Я думаю, – сказал он, – что вам необходимо объявить СССР высшей фазой развития Российской империи, и тем самым соединить то, что было разорвано в семнадцатом году. Мол, династия Романовых была свергнута потому, что последний император в грубой форме отрицал социальный договор между властью и народом, в силу чего возмущение самых широких масс дошло до точки кипения.

– Вы это серьезно, товарищ Бережной? – спросил вождь. – А то, как вы знаете, я шюток не люблю.

– Вполне серьезно, товарищ Сталин, – ответил Бережной. – В Древнем Риме, когда Республика находилась в опасности, Сенат вручал одному из полководцев так называемый империум, делая его полномочия неограниченными. Вместо Сената у нас тут, в Советском Союзе, имеется ЦК ВКП(б), а во всем прочем совпадения стопроцентные. Именно такую страну, лидер которой имеет неограниченные полномочия и такую же неограниченную ответственность перед Историей, вы и создавали последние двадцать лет. А иначе было никак. Я, знаете ли, человек чисто военный, а потому глубоко практичный, в силу чего являюсь категорическим противником всяческого коллегиального управления и парламентаризма. Если в стране есть яркий лидер, то парламент играет декоративную роль и раз за разом послушно утверждает его решения; если такого лидера нет, то любое представительское учреждение становится источником политического хаоса и деструктивной политики, когда несколько политических сил борются как лебедь, рак и щука. И неважно, сколько в таком органе будет депутатов – пятьдесят или пятьсот…

– Мы знаем, – медленно произнес Сталин, – что многие ваши товарищи называют Советский Союз Красной Империей, не вкладывая в эти слова никакого отрицательного смысла, а даже наоборот, считая, что тем самым делают нам комплимент. Но почему так? Ведь в нашей памяти слово империя олицетворяет что-то отсталое, с нищетой для большинства населения и немыслимой роскошью для тонкого слоя аристократов и нуворишей.

– Наверное, потому, – сказала Антонова, – что мы воспринимаем понятие "Империя" строго в рамках политологического словаря: "Империей обозначается крупное государственное образование, объединяющее несколько стран и народов вокруг единого политического центра под эгидой универсальной идеи цивилизационного, религиозного, идеологического, иногда экономического характера…" Наш двадцать первый век изрядно удален и от вашего времени и от времен значительно более великих, чем царствование Николая Последнего. С такой временной дистанции героизм бойцов Красной Армии на полях Великой Отечественной Войны и доблесть из предков на Полтавском поле, во времена Екатерины Великой, на Бородинском поле, на Шипке и при обороне Порт-Артура выглядят одинаково священными. На наш взгляд, важны не цари и их приближенные (если это не Петр Великий или князь Потемкин-Таврический), а те, кто прокладывал дороги, строил города, защищал Россию от иноземных захватчиков и раздвигал мечом границы. А как же иначе маленькое Московское княжество, по территории равное какому-нибудь Лихтенштейну, который разглядишь не на всякой карте, примерно за пятьсот лет превратилось в крупнейшую мировую державу?

– Вы это серьезно, товарищ Антонова? – удивленно и немного раздраженно спросил Верховный.

– Совершенно серьезно, – ответила Антонова. – Вы уже прославили Петра Великого, Александра Невского, генералиссимуса Суворова, Федора Ушакова и других героев былых времен, вернули в армию погоны. Теперь пора реабилитировать и то государство, которому служили эти герои, отделив его от правящей династии. Поймите, страна без исторической преемственности – это как дерево без корней. Меняются правители и формы правления, а народ, составляющий основу государства, остается все тем же… И тут проявляется еще одна ошибка товарища Маркса. Европейский пролетариат категорически не приспособлен ни к совершению социалистической революции, ни к жизни в условиях социализма, ибо каждый порядочный европейский пролетарий готов приложить все возможные усилия для того, чтобы выбиться в ряды мелкой или даже крупной буржуазии. Главное требование европейских рабочих к владельцам заводов, газет пароходов: «делитесь, гады, а то сделаем вам как Ленин в Октябре». И это при том, что никто ничего делать и не собирался, лишь бы гады поделились сверхдоходами, полученными в результате эксплуатации колоний. Пролетариат в Российской империи, напротив, оказался настроен до предела серьезно, и в момент наибольшей слабости старой системы сумел под руководством партии большевиков совершить социалистическую революцию и защитить ее завоевания. Отсюда следует вывод, что именно Россия должна стать ядром мировой социалистической системы, поскольку ее этнокультурная доминанта имеет для этого все необходимые свойства. И точно так же, как Советский Союз является высшей фазой развития Российской империи, советский народ является высшей фазой развития русского народа, объединяющего и возглавляющего все остальные народы на пути к светлому будущему.

– Быть может, вы, товарищи, и правы, – после некоторых размышлений сказал Сталин. – Прежде считалось, что мы должны сломать и уничтожить русскую национальную идею, насадив вместо нее нечто новое, выдуманное из головы, но теперь мы видим, что это троцкизм чистейшей воды и путь к краху первого в мире государства рабочих и крестьян. Этой ошибочной идеей был дезинформирован Гитлер, который думал, что наши бойцы уже ничего не помнят о былом величии их предков, и Советский Союз рухнет от малейшего толчка. Но, как говорят некоторые ваши товарищи, факир был пьян и фокус не удался. Советская власть и партия большевиков на самом деле не уничтожили свойства, изначально присущие русскому солдату на поле боя, а только придали ему дополнительную силу и стойкость. Поэтому есть мнение, что русскую национальную идею следует не уничтожать, а усиливать и улучшать при помощи самого верного в мире марксистско-ленинского учения. – Немного помолчав, он добавил: – А вот господам Романовым прощения нет и не будет. После Екатерины Великой ни о ком из этого семейства нельзя сказать ни одного доброго слова. Первый был безумцем, второй – прекраснодушным мечтателем, третий – держимордой, четвертый – недалекой посредственностью, пятый – до упора закрутил гайки реакции, а шестой – пустил дела на самотек, в результате чего монархия в России закончилась раз и навсегда.

– Не судите так строго людей, которых с детства никто и не учил драться насмерть, – вздохнул генерал Бережной. – Сравните себя в детстве и этих маменькиных сыночков, с которых прислуга сдувала пылинки, а учителя не имели права задавать им самостоятельные задания и проводить опрос. Другое дело – император Петр Великий, возмужавший в жестокой борьбе с боярскими кликами, императрица Елизавета, большую часть своей жизни прожившая в режиме лишней наследницы, которую в любой момент могли уморить по-тихому, и нищую германскую принцессу Фике, готовую зубами и ногтями вцепиться в брак с откровенным придурком, лишь бы вырваться из тесной и затхлой Германии на русский простор. А потом началось: «все лучшее детям» – в результате чего из Павла и его потомков стало вырастать такое, что глаза бы мои не глядели…

– Ваш Путин, насколько я помню, тоже произошел не из благородных семейств… – хмыкнул вождь. – Ну что же, товарищ Бережной, аргумент засчитан. Жизненная закалка, если есть характер, который можно закалить, играет немаловажную роль в формировании личности будущего вождя…

– Не стоит забывать, – сказала Антонова, – что именно во времена правления династии Романовых был создан тот многонациональный политический и экономический фундамент, который потом лег в основание первого в мире государства рабочих и крестьян. Если бы вы проводили свой социальный эксперимент в стране меньшего размера, то окружающие вас буржуазные державы сожрали бы вас и не поморщились, как это случилось в девятнадцатом году с Венгерской Советской Республикой. А если бы другой была этнокультурная доминанта базового народа, то пламя из искры, раздутой Ильичом, никогда не смогло бы разгореться, как не разгорелось революционное движение во Франции, Великобритании или Германии. Успех коммунистической идеологии именно в России был обусловлен, во-первых, интернациональным принципом формирования русского народа, а во-вторых, изначальным стремлением русского человека к справедливому устройству общества. Но нас беспокоит то, что за двадцать шесть лет существования советской власти Советский Союз почти не продвинулся в направлении создания единого советского народа, ограничившись лишь пустыми декларациями, не обеспеченными практической политикой.

– Причины тому нам всем хорошо известны, – сказал Верховный. – Сейчас надо думать о том, как нам с наименьшими потерями выбраться из этого крайне неприятного положения, куда нас завела ленинская национальная политика, в значительной степени обусловленная наущениями месье Троцкого.

Антонова вздохнула и сказала:

– Если бы свежий труп Троцкого всплыл не в сороковом году, а где-нибудь в двадцатом, то вам было бы гораздо легче работать с Владимиром Ильичом. Но это дело прошлое, а сейчас, чтобы запустить обратный процесс национальной интеграции, вам необходим веский повод или хотя бы формальный предлог…

В ответ Верховный прошелся туда-сюда по кабинету и сказал:

– Мы решили начать с Казахстана – потому что в ЦК уже имеется целый ворох тревожных сообщений с мест о творящихся в этой республике безобразиях. Из-за бытового национализма, непотизма, управленческого аппарата, пронизанного родоплеменными связями, понятие «советская власть» в этой республике стало чисто условным. На поверхности тишь да гладь, а внутри – махровый феодализм и родоплеменные отношения. И в других национальных республиках положение не лучше, но там титульные нации хотя бы являются таковыми не только по названию…

Немного помолчав, Сталин хмыкнул и добавил:

– Кстати, и по поводу родной для нас Грузии мы не испытывали ни малейших иллюзий. Ведь даже сейчас интернационализмом на территории Грузинской ССР даже не пахнет. Доходило до того, что в конце двадцатых руководство в Тбилиси официально выдвинуло лозунг «Грузия для грузин». Сколько сил приложил Лаврентий для того, чтобы привести в чувство тамошнее руководство, но как только на нас напали немцы, в Грузинской ССР тут же начались неустройства. Участились случаи дезертирства из армии, уклонения от призыва, антисоветских выступлений. А все виной эта, как вы ее называете, этнокультурная доминанта, которая торчит поперек советского пути развития. И вот теперь, когда мы победили самого жестокого врага в нашей истории, наконец пришло время для настоящих репрессий. А все потому, что такое положение будет продолжаться и усугубляться до тех самых пор, пока детей в школах учат люди, уже зараженные вирусом национализма.

– А есть ли там другие? – с горечью спросила Антонова. – Человек может всю свою жизнь носить маску, прикидываться настоящим коммунистом, лояльным советским гражданином и патриотом, а потом, когда уже можно, эта маска с него спадает, и мы видим яростно рычащего зверя, истово ненавидящего все советское. Такая метаморфоза случилась с великим советским и грузинским артистом и певцом, всенародным любимцем Вахтангом Кикабидзе.

– Есть, – с серьезным видом кивнул Сталин, – да только этих людей среди грузинской интеллигенции значительно меньше тех, кто готов повторять лозунг «Грузия для грузин». Мы, знаете ли, ничуть не удивились существованию таких одиозных персон, как Звиад Гамсахурдия и Михаил Саакашвили. И хоть большинство трудового грузинского народа их не поддерживает и не может поддерживать, они плоть от плоти и кровь от крови любой национальной образованщины. Если бы не это, то мы бы еще с вами поспорили, но итог эксперимента с созданием союзных национальных республик неумолим – практиковавшаяся у нас национальная политика является питательной средой и инкубатором для самого жуткого буржуазного национализма, местами ничуть не лучшего, чем нацизм покойника Гитлера. Шаг за шагом мы должны вскрыть и вычистить все нарывы, потому что на следующем этапе развития внутренняя территория СССР должна стать несокрушимым монолитом, и чем быстрее мы этого добьемся, тем лучше.

– Кстати, о следующем этапе развития, – сказала Антонова. – Адмирал Ларионов сообщил, что план «Де ла Рэй» достиг промежуточного успеха. Премьер-министр ЮАС Ян Смэтс признал Пита Гроббеллаара временным президентом Южно-Африканской республики. В стране провозглашена диктатура ветеранов борьбы с нацизмом, Национальная партия объявлена вне закона, а ее лидеры подверглись интернированию.

– Ну, это же очень хорошо! – повеселел Сталин. – Будем надеяться, что теперь мир будет избавлен от самых вопиющих и античеловечных явлений – таких как апартеид. Хотя надо признать, что задачи, стоящие перед товарищем Гроббелааром, будут не из легких. Нам необходимо подумать, какую помощь мы сможем ему оказать, ведь, пока он выполняет свою часть договора, мы должны исполнять свою.

Антонова сказала:

– Пит, то есть товарищ Гроббелаар, просил разрешения вербовать в Германии и вообще в Европе тех ее жителей, которые не хотят жить при социализме, и в то же время не совершили никаких преступлений…

– Пожалуй, мы можем ему это позволить, – после некоторых размышлений ответил Сталин, – так, пожалуй, будет лучше и для нас, и для него. Мы уже понимаем, что не всех людей можно переделать на социалистический лад, и с теми, для кого это невозможно, нам лучше расстаться по-хорошему. А теперь я хотел бы поговорить с товарищем Бережным – до начала японских событий это наша последняя личная встреча. Товарищу Василевскому мы поручаем Китай, а вот вы, товарищ Бережной, будете нашим личным спецпредставителем по Японии. Имейте в виду, что, как только император Хирохито запросит пардону (а он его непременно запросит), именно вы примете у него почетную капитуляцию, а потом станете главой нашей военной администрации на Японских островах. Мы рассчитываем, что на этом посту вы проявите весь свой ум, такт и искусство маневра, обратив их во славу Великого Советского Союза.

– А если не запросит? – спросил Бережной.

– Тогда мы дадим в ваше распоряжение такую мощь, что вы сможете не оставить в этой Японии и камня на камне, – сказал Сталин. – На наших восточных границах нам не нужно ни логово жестокого хищника, с легкостью устраивающего массовые убийства женщин и детей, ни американского непотопляемого авианосца. Еще чего не хватало – дарить янки такую удобную позицию для нападения на СССР. Так что ступайте, товарищ Бережной, и вместе с другими вашими товарищами – генералами, офицерами и бойцами – принесите нам последнюю победу в этой войне.

11 ноября 1943 года, около полудня. Южно-Африканская Республика, недалеко от Блумфонтейна, семейная ферма семьи Гроббелаар.

Начало ноября в Южной Африке – самый расцвет весны. Зимние (июльские) холода уже отступили, солнышко с обычно ясных небес светит уже по-весеннему, и время от времени на иссохший вельд проливаются долгожданные дожди, ибо зима в этих краях не только самое холодное, но и самое сухое время года.

И вот в один из таких весенних дней, после утреннего дождичка в четверг, на ведущей к ферме дороге показались быстро приближающиеся два легковых джипа и два больших грузовика-вездехода в песчаной пустынной армейской раскраске.

Первыми это явление заметили лениво ковыряющиеся во дворе работники-кафры – они тут же забегали и закричали, будто обитатели курятника, почуявшие присутствие капского черноспинного шакала. На этот шум сначала выглянул Геерт-старший, и сразу за ним вышел удивительно похожий на отца семнадцатилетний Пит-младший, держа в руках старую, но все еще вполне дееспособную винтовку Маузера образца достославного девяносто восьмого года. При этом через плечо у него был переброшен набитый обоймами патронташ. Во времена англо-бурской войны именно здесь, в Южной Африке, это прославленное оружие прошло свое боевое крещение, и множество англичан, сраженных его остроконечными пулями, пало на пыльную землю Южной Африки. Геерт-старший был уже слишком стар для того чтобы метко стрелять. Хоть его руки еще крепко держали оружие, но зрение в последнее время стало подводить.

Увидев, что это всего лишь военные, заехавшие на их ферму по какому-то делу, старик прикрикнул на работников, чтобы те перестали галдеть, и твердым шагом пошел навстречу нежданным гостям, а его внук опустил ствол оружия к земле. Заехав во двор, машины остановились, и из правой передней двери одного из джипов вышел человек, при виде которого и у старого, и молодого представителя семьи Гроббелааров перехватило дыхание.

Год назад из Англии на их семейную ферму пришло сообщение, что майор Пит Гроббелаар и сержант Геерт Гроббелаар пропали без вести – скорее всего, погибли, сражаясь на Восточном фронте за Великую Германию. Потом Гитлер обратил Третий Рейх в сатанизм, и связи между Южной Африкой и бывшей Метрополией оказались разорваны, ибо даже вожди Национальной партии не пожелали поддерживать контакты с исчадием ада. Поэтому, когда по радио сообщили о перевороте в Кейптауне и объявлении диктатуры ветеранов, никто из Гроббелааров не подумал, что временным президентом (нет ничего более постоянного, чем временное) стал их сын, муж и отец. Они подумали, что это случайное совпадение (как будто в Южной Африке есть еще один Пит Гроббелаар) или даже мистификация русских, давших своему агенту имя их покойного родственника. Ведь настоящий Пит ни за что не связался бы с большевиками, которых, хоть они пока не сделали бурам ничего плохого, в Южной Африке не любили лишь чуть меньше чем англичан. Британские завоеватели были злом привычным, давно известным, и в сравнении с большевиками, желающими уравнять между собой буров и кафров, казались почти своими.

Но все это разом померкло, когда перед обитателями фермы встал тот, кого они совсем недавно считали покойником, и улыбнулся во все тридцать шесть зубов.

– Отец! – выкрикнул Пит-младший, и с этого момента все вокруг завертелось.

На этот крик на крыльцо дома выскочили мать внезапно объявившегося потеряшки Астрид, супруга Констанция, держащая на руках трехлетнего бутуза Алекса, и застенчивая десятилетняя дочь Сильвия. И, о чудо, среди солдат, одетых в незнакомую обитателям дома форму, еще один оказался Геертом-младшим, а несколько других были опознаны как парни с соседних ферм, завербовавшиеся во Второй Блумфонтейнский полк и сгинувшие безвестно вместе с майором Гроббелааром. На фоне всей этой суеты почти незамеченным прошло появление премьер-министра Южно-Африканского Союза фельдмаршала Яна Смэтса и еще одного человека в военно-морском мундире иностранного адмирала.

– Вот видите, мистер Ларионов, – со вздохом по-английски сказал Ян Смэтс своему спутнику, – на радостях о нас совсем забыли.

– Это хорошо, что на радостях, мистер Смэтс, – ответил его собеседник. – Приятно смотреть на чистое неподдельное счастье тех, кто уже мысленно похоронил близких людей, а потом обнаружил их живыми и здоровыми.

– Это они еще не знают о головокружительной карьере минхера Пита из фронтовых майоров во временные президенты, – хмыкнул Ян Смэтс. – И как это вам только в голову пришло – выдвигать в первые ряды человека без всяческого политического опыта?

– Политический опыт – дело наживное, – парировал адмирал Ларионов, – а вот лидерские качества у нашего друга Пита имеются от рождения. Он способен повести за собой людей не только в бой, но и через ту грань бытия, что отделяет зло от добра. Для вашей несчастной страны это сейчас предмет первой необходимости. Век сейчас не восемнадцатый, и даже не девятнадцатый, уровень технологического развития и международная обстановка меняются быстро, и если ваша страна пойдет «путем отцов», то лет через шестьдесят крах ее будет неизбежен.

Фельдмаршал Смэтс пожал плечами и произнес:

– Когда минхер Пит сказал, что ваш вождь Сталин добился у короля Георга предоставления нам независимости без всяких условий со своей стороны, то я ему сначала не поверил. А как же наши золото и алмазы, которые манили к себе англичан как кота валерьянка? Неужели это такая роскошная плата за то, что четыре сотни бурских парней год отвоевали под вашими знаменами? За англичан на протяжении почти четырех лет воевали двадцать тысяч африканеров, но если бы не особые обстоятельства, они в нашу сторону даже бы не почесались. А тут все и сразу.

– Золото и алмазы у нас есть свои, – пожал плечами адмирал Ларионов, – вашему государству для поддержания штанов они нужнее. Хотя я бы посоветовал вам на вырученные деньги развивать собственную индустрию, и не надеяться на то, что алмазное счастье будет вечным. Люди вы, буры, неглупые, к тому же трудолюбивые и не боящиеся браться за то, что другим покажется невыполнимым. Со своей стороны, мы можем подсказать, чего делать нельзя ни в коем случае, а вот нащупывать правильный путь вам придется самостоятельно. В таких условиях накладывать на вас какие-то путы и ограничения, вроде обязательности «демократического пути развития», было бы смерти подобно. Если люди в своей массе предубеждены негативным образом, как немцы перед пришествием Гитлера к власти, то так называемые «свободные выборы» могут привести в ад, из которого уже не будет выхода.

– Именно поэтому вы посоветовали ввести у нас так называемую диктатуру ветеранов? – хмыкнул Ян Смэтс. – Вам не кажется, что это возврат в девятнадцатый или даже восемнадцатый век, когда определять политику государств позволялось только сливкам общества?

– Сливки сливкам рознь, – парировал адмирал Ларионов. – Иногда на поверхность общественной жизни всплывает совсем не тот продукт, который хотелось бы видеть на обеденном столе. Ветераны – это ведь не самые богатые и не самые знатные, а те, кто больше других сделал для существования и развития вашей страны. И вообще, диктатура – это явление временное, по мере смягчения народных нравов будет меняться и политика внутри страны.

Пока фельдмаршал Смэтс с адмиралом мило беседовали, из второго джипа вылезли три американских литературных дарования (спецкоманда президента Рузвельта по организации Совладения) и тихонько встали рядом с главными персонами. И хоть сомнения в осуществимости этой затеи, причем с обеих сторон, были достаточно велики, работа в этом направлении не останавливалась ни на секунду. В этой поездке Роберт Хайнлайн и его товарищи хотели посмотреть, как русские из будущего и их большевистские подопечные будут взаимодействовать с младшими партнерами некоммунистического толка. Это был очень важный момент. По всем их расчетам выходило так, что если дядя Джо успешно завершит то, что уже начал, то США очень быстро, в пределах пары десятилетий, потеряют возможность играть в соревнование двух систем на равных условиях. А все потому, что советская многоукладная экономика, сочетающая достоинства плановой и рыночной, будет все время обходить оппонента на поворотах. Но пока что отчеты, которые Роберт Хайнлайн отсылал в Белый Дом, были достаточно положительного толка. Дополнительную важность этим изысканиям придавало сходство этнокультурных доминант буров и белых американцев англосаксонского вероисповедания.

И тут адмирал Ларионов заметил существование своих американских друзей.

– Роберт, а каково твое мнение по обсуждаемому вопросу? – строго спросил он, как преподаватель у талантливого, но нерадивого студента. – Ведь ты же у нас закоренелый демократ…

– Это я-то демократ? – воскликнул Хайнлайн. – Да ни в коем случае! До тех пор, пока не изжиты демагогия, воинствующее невежество, агрессивное сектантство, пещерный национализм и прочие общественные пороки, чистая, ничем не замутненная демократия раз от разу будет приводить к власти таких отъявленных уродов, что нормальным людям останется только бежать из страны или бороться против их власти с оружием в руках. Тут, мистер Ларионов, я на вашей стороне и на стороне мистера Гроббелаара. Возможность заниматься политикой должна быть не правом каждого, а привилегией достойных, а иначе вы будете иметь такую же картину, как у нас в Америке, когда президент не может провести через демократически избранный Конгресс необходимые для страны законы…

В этот момент дискуссии на политические темы неожиданно прервалась, потому что Пит подвел Геерта-старшего к своим гостям.

– Знакомься, отец, – сказал он по-английски с затаенной гордостью, – это наш премьер-министр фельдмаршал Ян Смэтс, а это русский адмирал Ларионов – один из тех, кого иногда зовут «старшими братьями», а иногда «господними посланцами». Именно эти люди помогли господину Сталину низвергнуть в прах нечестивую империю Адольфа Гитлера и убедили своего вождя добиться от короля Георга предоставления независимости нашей Южной Африке.

– С Яном Смэтсом я был знаком еще в старые добрые времена, когда он еще не был британским фельдмаршалом, – скрипучим голосом ответил Геерт-старший. – Тогда мы вместе сражались за свободу нашего народа, в то время как теперь наши места по разные стороны баррикад. Увы, сейчас я не могу ни пожать руку этому человеку, ни пригласить его в свой дом. Твой второй гость гораздо интереснее. Тогда, сорок лет назад, многие русские добровольно приезжали сражаться за нашу свободу, и не их вина, что победа тогда осталась за британцами. С тех пор я слышал о русских и хорошее, и плохое, но если они, как ты говоришь, вывернули руки британскому королю, чтобы тот отпустил нас, буров, на свободу без всяких обязательств, то тогда любой из них будет желанным гостем в моем доме. Сегодня у нас большой праздник: наши сыновья, которых мы с мефрау Астрид уже считали мертвыми, вернулись домой, под отчий кров, живыми и здоровыми.

– Погоди, отец, – сказал Пит Гроббелаар, – прошу тебя, смени гнев на милость. Фельдмаршал Смэтс не предавал нашего народа и его свободу, он просто не хотел, чтобы мы все до последнего погибли в безнадежной борьбе с бесчеловечной Британской империей. Сейчас мы с ним снова одна команда, которая должна пройти по лезвию бритвы из прошлого в будущее, когда шаг вправо или шаг влево одинаково смертельны.

– Британская империя теперь осталась в прошлом не только здесь, но и везде, – сказал адмирал Ларионов. – Ее флот потрепан и изношен, армия сгорела в боях, сражаясь за Третий Рейх. Год назад поля под Оршей были завалены десятками тысяч трупов в британских мундирах. Перейдя на сторону Гитлера, король-узурпатор Эдуард Восьмой сделал самую проигрышную ставку в британской истории. После таких потерь не исключено не только отпадение колоний и доминионов, но и распад самой Метрополии – на собственно Англию, Шотландию и Уэльс. Если это случится, то плакать никто не будет.

Пит Гроббелаар добавил:

– Господин Сталин сказал, что мы уже отомстили, окунув британцев в выгребную яму, полную продуктов их же собственной жизнедеятельности, и что теперь пепел нашей растоптанной Родины может уже не стучать в наше сердце. Пришло время думать о будущем, а не о прошлом, и фельдмаршал Смэтс – это тоже часть этого будущего.

– Постой, сын… ты, что встречался с самим Сталиным? – удивленно спросил Геерт-старший.

– Встречался, и не единожды, – подтвердил Пит Гроббелаар, – один раз – на частной аудиенции, когда решалось, быть или не быть нашей независимости, и еще один – на церемонии подписания документов, когда короля Георга заставили прилюдно совершить акт ритуального самоунижения. Тогда я остро жалел, что эту картину не видите вы с мамой…

– Ладно, сынок, – утирая рукой непрошенную слезу, растроганно произнес Геерт-старший, – хватит этих разговоров, добро пожаловать в дом. И тебя, Ян, это тоже касается. Если Пит говорит, что ты все делал правильно, то значит, так тому и быть. Он среди нас самый умный – не чета нам, простым фермерам. И вы, молодые люди (это Хайнлайну и компании), тоже проходите и узнайте, каково оно, бурское гостеприимство.

Часть 35. Канун последнего рывка

25 ноября 1943 года, 11:35. Бывшая Казахская ССР, город Алма-Ата, Красная площадь, Дом Советов.

Командующий первым мехкорпусом ОСНАЗ генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

Любая операция начинается с разведки, даже если эта операция контртеррористическая или даже политическая. Иначе никак. А данные разведки, полученные мной после прибытия в пункт временной дислокации, говорили о том, что волнения на национальной почве в городе, маловероятны. Не желая обжигаться лишний раз, товарищ Сталин дует на воду. Европейское население Алма-Аты, после того как город принял поток эвакуированных, зашкаливает за восемьдесят процентов, а казахское городское меньшинство по большей части уже ассимилировано в русскоязычную среду, и таким образом выпало из системы родоплеменных отношений. Правда, это касается лишь рядовых граждан: стоит казаху выбиться в начальники, ему сразу напоминают, какого он племени и какого рода и чьи карьеры должен поддерживать. И это тоже в местных кругах не секрет, и чтобы получить такие сведения, не нужно захватывать языков, а потом их пытать. В очередях на отоваривание продовольственных карточек вам расскажут и не такое. Хорошо хоть вождь вовремя понял, что любая «коренизация» – это путь к распаду Советского государства, а «русский великодержавный шовинизм», с которым так любят бороться национальные деятели – это основа для советского патриотизма.

Но, как говорится, если суслика не видно, то это не значит, что его нет совсем. Те, чьи интересы ущемит ликвидация Казахской ССР и урезание территории национальной автономии, могут доставить в Алма-Ату националистически настроенный контингент из сельских районов. Насколько я помню истории националистических мятежей в позднем СССР, за ними всегда стояли люди, способные организовать для своих боевиков автотранспорт, импровизированное оружие, спиртное, наркотики и прочее, что может потребоваться для того, чтобы отвоевать себе еще немного личной власти. Правда, товарищ Сталин – это не Горбачев: в случае подобных событий по шапке получат и рядовые исполнители (вполне вероятно, со смертельным исходом), и организаторы, и те, кто потворствовал и не принимал мер. Так что не знаю, что и сказать. И если местный нарком госбезопасности товарищ Бабкин ни мне, ни товарищу Санаеву совершенно не глянулся (какой-то он из себя весь вторичный), то в случае беспорядков из Москвы приедет следственная группа и быстро выведет виновных на чистую воду и раздаст всем сестрам по серьгам. Никакого нового мышления тут нет и в помине.

По этой же причине и нам самоуспокаиваться тоже нежелательно. Раз в сто лет может выстрелить и незаряженное ружье… Путь решения был найден простой. Танковые и артиллерийские подразделения корпуса остались на полигонах и в полевых лагерях совершенствовать боевое мастерство, а мотострелковые подразделения я решил развести по блокпостам, чтобы в час «Ч» никого не впускать и не выпускать из города, а также отсечь доступ к центру со стороны окраин. А там будет видно. Времена сейчас суровые: если человек «при исполнении» говорит: «стой, стрелять буду», – то лучше стоять и не возмущаться, ведь ни один даже самый строгий суд не осудит человека с ружьем, если тот всего лишь неукоснительно выполнял уставы, а также приказы вышестоящих командиров и начальников.

По ходу подготовки к операции прояснилась еще одна местная проблема, которая, с одной стороны, нас впрямую не касалась, а с другой, это еще как сказать. В городе и окрестностях свирепствовал самый махровый криминал, причем совсем не местного происхождения. Как оказалось, в эвакуацию подались не только заводы и фабрики, а также партийно-административные начальники, но и разного рода воры, бандиты, карманники и домушники. Вот вам и сказка о самом идеальном в мире «сталинском порядке»… Форточники лезут в окна средь бела дня, карманники тянут у людей продуктовые карточки прямо в очереди за хлебом, после наступления темноты людей грабят чуть ли не прямо под окнами Дома Советов.

Если днем порядок в городе еще как-то контролировали постовые, то ночью советская власть в Алма-Ате отсутствовала напрочь. В то время когда взрослые мужчины призывного возраста должны быть либо в армии (ибо демобилизацию еще даже не начинали), либо в цехах заводов и фабрик, Алма-Ата была заполнена праздношатающимися здоровыми лбами, и у каждого в кармане имелась справка, что данное существо страдает тяжелой и неизлечимой болезнью. Нельзя сказать, что с этой публикой не боролись, но в связи с войной штаты рабоче-крестьянской милиции пребывали в значительно урезанном виде, и ловить эту публику было практически некому. Когда товарищ Санаев пришел в местный наркомат внутренних дел представляться и предъявлять свои полномочия «копать от забора и до обеда», об этом ему рассказал нарком Богданов.

Впрямую местные товарищи помощи не просили (да и ничем мы не могли им помочь, ибо мотострелки и танкисты плохо подготовлены к борьбе с бандитизмом), однако Колю Бесоева эта ситуация раззадорила. Так ведь и киношный Шарапов тоже был его коллегой, фронтовым разведчиком.

– Истребить это явление совсем мы не сможем, – сказал он генералу Богданову, – такое не в наших силах. А вот изрядно проредить бандитов, ликвидировать самых дерзких и заставить остальных потерять кураж – вполне возможно…

И тут мы узнали, что за то время, пока мы на фронте ломали Третий Рейх, тут, в тылу, тихо и незаметно скончалась еще одна троцкистская заморочка, в свое время изрядно попившая крови у законопослушных советских граждан. Я имею в виду сказку о «классово близких» уголовниках. Теперь участие в организованных преступных сообществах – это статья подрасстрельная, но гораздо чаще наравне с пленными эсэсовцами, галицийскими и прибалтийскими «борцами за свободу», изменниками родины и прочими крайне неприятными людьми суды выписывают организованному уголовному элементу по пятнадцать лет «особо строгого» режима, что означает каторжные работы на особо неприятных рудниках. А если кого-то из них пристрелят, застигнув на месте преступления, то никаких последствий для того, кто стрелял, это не влечет. Дикие предки наших правозащитников сейчас лес пилят или работают расхитителями социалистической собственности, а после все равно пилят лес, но уже по уголовной статье.

В основном наши парни занялись ночной «ловлей на живца». Впереди по темной улице бредет какая-нибудь соблазнительная приманка: влюбленная парочка или там подвыпивший богатенький буратино, а чуть позади, скрываясь в тени дерев и избегая освещенных мест, тихо, как призраки, идут ловцы. Обычно это один местный опер для соблюдения блезиру, и две пары корпусных разведчиков, обученных скоротечным огневым контактам. У любителей ночного гоп-стопа не оставалось шансов. Выживших в скоротечных столкновениях бандитов подвергали жесткому военно-полевому допросу с применением спецпрепаратов, после чего по выявленным адресам и явкам в сопровождении сотрудников внутренних дел выезжали группы автоматчиков со штурмовой подготовкой. А с этими ребятами даже спорить смертельно опасно, а не то что вступать в драку. В дневное же время наши разведчики работали по тем местам, где обычно пасутся карманники, ибо у настоящего разведчика глаз – алмаз. И дневная охота приносила тот же неизменный успех, что и ночная.

После того как было разгромлено несколько «малин», местные бандиты сначала притихли, а потом стали покидать это гиблое место. Помимо понятного желания очистить место своей дислокации от преступного элемента, мы лишали наших потенциальных оппонентов в грядущем споре за будущее страны возможности использовать криминальный ресурс в своих интересах. А то среди местных начальников еще не вымерли динозавры ленинского разлива, которые сидели вместе с уголовными по царским тюрьмам и каторгам, и в силу того замаранные связями с криминалитетом. Старые большевики, итить их за ногу, воспринимающие бандитов как таких же борцов с проклятым царизмом. А Сталин, значит, этот отживший режим возрождает – а потому «ату его, ату».

Дни летели за днями, и вот из Москвы от «товарища Иванова» пришел предварительный сигнал «Приготовиться», а потом грохнуло совместное постановление Верховного Совета СССР и Совнаркома о внесении изменений в Конституцию 1936 года по части национально-территориального деления СССР. И первым таким изменением «по многочисленным просьбам трудящихся» стало упразднение Казахской ССР, которая разделялась на казахскую автономию (столицей которой снова была назначена Кызыл-Орда) и области с преимущественно русским населением, присоединяемые к территории РСФСР. В тот же день в Алма-Ату из Москвы прилетела команда усиления во главе с всесильным Лаврентием Павловичем, но процесс ликвидации имитации государства обошелся без эксцессов.

Люди, которые могли бы предпринять хоть какие-то действия, были запуганы как нашей мрачной славой на полях сражений, так и предыдущими жесткими действиями по очистке города от криминала, поэтому, увидев на улицах БМП и автоматчиков в камуфлированных зимних полушубках, втянули языки в задницу и послушно переместились куда было указано: кто в Кызыл-Орду, в состав Совнаркома новой автономии, а кто, в качестве подследственных – в подвалы местного управления НКВД. А то местным казахским наркоматом госконтроля заведовал ценный национальный кадр с дипломом журналиста и опытом партийной работы, и как только московские товарищи начали трясти его хозяйство, из него полезло несуразное, и не только по части местечкового национализма. Так что у местных товарищей все приключения еще впереди, и те деятели, которые думают, что легко отделались, еще пожалеют об этом заблуждении. Но это уже не наше дело.

29 ноября 1943 года, 11:15. Токио. Главный Штаб Объединенного Флота Японской Империи, Кабинет главнокомандующего.

Присутствуют:

Главнокомандующий объединенным флотом – адмирал Исороку Ямамото;

Офицер для особых поручений – капитан первого ранга Минору Гэнда.

Вернувшись из вояжа в Советский Союз, Минору Гэнда сразу же отправился на доклад к адмиралу Ямамото. Все его путешествие до Москвы, а потом обратно, заняло без малого два месяца – это была почти половина того срока, который главком японского флота отводил на подготовительный предвоенный период. И вот он снова в том кабинете, откуда когда-то отправился в путь. Произнесены все ритуальные приветствия и отбиты все положенные в подобных случаях поклоны…

– Исороку-сама, – сказал Минору Гэнда, протягивая своему главнокомандующему тонкую черную папку, – вот тут послания и от большевистского императора Советской России господина Сталина, и от госпожи Антоновой, главного политического советника пришельцев с той стороны времени.

На лице адмирала Ямамото, как и положено настоящему японцу, не дрогнул ни один мускул.

– Вы, Минору-сан, встречались с ними лично? – спросил он у своего посланца.

– С госпожой Антоновой я действительно разговаривал лично, – ответил Минору Гэнда, – а для господина Сталина встреча со мной оказалась неинтересна. Ведь я всего лишь посланник, курьер без права собственного голоса, который привез в Москву предложение нашего Божественного Тэнно и должен был доставить обратно ответ. Зато я задержался, чтобы лично посмотреть их так называемый Парад Победы, и по поводу увиденного у меня имеются отдельные соображения.

Адмирал бегло просмотрел написанные по-английски послания, в которых, как ему представлялось, излагалась воля всемогущих богов. По мере чтения бумаг он все отчетливее понимал, что все складывается даже лучше, чем можно было желать. Необольшевистская Россия (ибо правят в ней уже совсем не те большевики, что два года назад) совсем не желает разрушать страну Ниппон и истребить весь японский народ. Такие иррациональные порывы скорее были свойственны покойному Адольфу Гитлеру, недавнему союзнику Страны Восходящего Солнца по антикоминтерновскому пакту. По замыслу советских стратегов, Япония должна капитулировать, не понеся значительных потерь мирного населения, и без разрушения ее промышленной мощи – и тогда для японцев вообще и Божественного Тэнно в частности возможны самые благоприятные варианты развития ситуации.

И в то же время в обоих посланиях перечисляются причины, мешающие русским обойтись без войны с Японской империей. И из них две имеют решающее значение. Первая – для советского руководства неприемлемо соседство с государством, вероломно, без объявления войны, нападающего на своего оппонента, а потом устраивающего кровавые инциденты в стиле Нанкинской резни. В убийстве безоружных и беззащитных, военнопленных, стариков, женщин и детей нет ничего доблестного и героического, а солдат, запятнавший себя такими деяниями, превращается в бандита. Вторая причина – уже идущая война с Соединенными Штатами Америки, которая неизбежно закончится поражением Японской империи, и тогда экзистенциальный противник Советского Союза получит у его границ плацдарм, и его будет невозможно устранить без большой войны. И если неизбежность поражения была ясна адмиралу Ямамото, когда война начиналась, то тем более она очевидна ему и сейчас. Операция по отвоеванию Гавайев начнется не раньше, чем через год, когда янки накопят силы, а через два года их морская пехота будет уже высаживаться на островах Метрополии. И если русские видят в японцах таких же людей, то для янки жители Страны Восходящего Солнца не более чем умные говорящие животные, которых желательно приручить, но можно и истребить до последнего человека.

– Очень хорошо, что у страны Ниппон теперь есть выбор, – сказал Ямамото, отложив документы и невидящим взглядом посмотрев куда-то мимо собеседника. – Теперь вы, Минору-сан, как человек, побывавший там, где меняется мир, скажите – какой из двух путей нам следует выбрать? Разбиться вдребезги как ваза из яшмы, которую с размаха бросили на пол, или пойти путем капитуляции перед силой неодолимой мощи?

– Разбить вазу вдребезги легко, но потом будет невозможно даже собрать все осколки, не говоря уже о том, чтобы восстановить из них наш народ, – ответил Минору Гэнда. – Те, кто ведут русских большевиков путем побед, совсем не жаждут стереть наш народ с лица наших островов. Встречаясь с госпожой Антоновой, я видел, что у нее, как у всякого существа демонической природы, имеется более чем один облик. Она может быть полна любви и милосердия к ближнему, и одновременно беспощадно жестока к врагам. Сущности остальных пришельцев из будущего гораздо проще. Почти все они являются людьми меча, несущими смерть тем, на кого укажет их Повелитель. В войне Советского Союза против Германии именно они были острием того оружия, которое в кратчайшие сроки повергло них до того непобедимую германскую армию. Нет, сами по себе русские тоже хороши, только без помощи свыше у них на эту работу ушло бы гораздо больше времени, и Германия была бы повергнута в тот момент, когда янки уже высаживали бы десанты на островах нашей Метрополии.

Адмирал Ямамото на некоторое время задумался, а потом сказал сухим безжизненным голосом:

– Я согласен с вашими выводами, Минору-сан, и доложу о них Божественному Тэнно, присовокупив к ним и свое мнение. С такими соседями, как посланцы богов, лучше жить в мире и дружбе, или не жить вообще. По счастью, второй вариант развития событий нам не грозит вовсе, ибо русские – это не германские нацисты, против союза с которыми я протестовал изо всех сил, и не янки, готовые ради пары лишних долларов продать на живодерню родную мать. И как только всемогущие боги терпят на лике планеты эту мерзость?

– Судя по происходящему в России, – ответил Минору Гэнда, – терпение богов подошло к концу, и они решили переделать этот несчастный мир по новому образцу. И делать они это будут не тихим словом проповеди, а огнем и броней механизированных армий, нарезающих континенты на аккуратные ломти. Германские нацисты уже канули в небытие; очередь за янки, испытывающих алчное вожделение в отношении мировых богатств.

Адмирал Ямамото бросил беглый взгляд на лежащие на столе бумаги, в которых заключалась жизнь и смерть страны Ниппон, и произнес тихим равнодушным голосом:

– Мы, японцы, тоже далеко не ангелы, и сделали в своей истории много того, чего делать не стоило вовсе. И даже если авторы тех ошибок принесут все положенные извинения нашему Божественному Тэнно, это ни в малейшей степени не сделает бывшее небывшим и не уменьшит тяжесть греха, лежащего на нашей нации.

– Единственное, о чем из прошлого я жалею, – сказал Минору Гэнда, – это о том, что, восходя на гору Ниитака[11], адмирал Нагумо не совершил второго и третьего налета на Перл-Харбор. И хоть потом эта недоработка была исправлена, добей мы тогда американский Тихоокеанский флот прямо в его логове, вся дальнейшая война пошла бы совсем другим путем.

– Возможно, вы и правы, Минору-сан, – ответил адмирал, – а возможно, и нет. Отсутствие в базе двух американских авианосцев делало риск внезапного ответного удара недопустимо большим, и с каждым новым налетом он только бы увеличивался. Американцы прямо в ходе войны могут построить себе необходимое для победы количество авианосцев и линкоров, а Японская империя лишена такой возможности. Утрата хоть одного крупного боевого корабля была бы для нас невосполнимой потерей. И так в каждом сражении, когда янки могут позволить себе риск крупных потерь, а мы нет. Понимаете?

Когда Минору Гэнда вышел, адмирал Ямамото подумал, что сложившаяся ситуация в какой-то мере его даже устраивает. Госпожа Армия пусть отдувается за себя, а вот Флот выйдет из этой войны непобежденным. И в тоже время его радует, что вожди нового большевизма умеют договариваться со всеми, кто имеет такое желание, и держат свое слово, пока вторая сторона держит свое. А все дело в том, что Господин, приславший в этот мир своих Посланцев, не терпит лжи и суеты и жестоко карает за отступление от своих правил. А это значит, что негласное и нигде незарегистрированное соглашение, которое он через Минору Гэнда заключил с пришельцами из иного мира и господином Сталиным, будет исполнено с такой же неукоснительной точностью. Требовалось собирать бумаги и ехать во дворец Кодзё, ибо только Потомок Богов мог принять окончательное решение о жизни и смерти японской нации.

1 декабря 1943 года. 22:45. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

Из Алма-Аты Берия вернулся мрачный как сама смерть. Следственные действия на трупе разоренной Казахской ССР еще продолжались, но уже сейчас было очевидно, что вскрыт серьезный нарыв, на протяжении одного-двух поколений грозивший первому в мире государству рабочих и крестьян идеологическим развоплощением и политической гибелью. Сначала Берия относился к предупреждениям товарища Антоновой без всякой серьезности и даже с толикой определенного раздражения, ибо сам был сторонником новой коренизации, но к тому моменту спецконсультант Антонова набрала в глазах вождя такой политический вес, что открыто противодействовать ей было уже немыслимо. И не открыто тоже.

Лучший друг советских физкультурников уже выбрал для страны новый курс и вел по нему государственный корабль твердой рукой. Одни победы на фронте сменялись другими, Красная Армия все дальше углублялась в Европу, и становилось очевидно, что Советский Союз – на пороге грандиозного триумфа и такого же грандиозного кризиса (что со всем этим богатством делать). Идти по пути формирования в Европе так называемых «стран народной демократии» вождь не хотел. Этот прием применялся в прошлом иного мира, и результаты у него были скорее отрицательные. А при включении европейских государств в состав Советского Союза по образцу стран Прибалтики и Молдавии вопрос национально-территориального деления вставал поперек пути магистрального развития СССР.

Что бывает, когда у крупного многонационального государства (империи) отсутствует национальное ядро, показала судьба распавшейся без остатка Австро-Венгрии. Население Европы почти вдвое превышает население СССР, в составе которого стержневая русская нация имеет только условное большинство, едва превышающее половину. Потеря устойчивости и ускоренный распад были вполне вероятны на протяжении ближайших десяти-пятнадцати лет, и это если не учитывать влияния повсеместно выдвигаемых вперед национальных кадров, как правило, отличающихся повышенным самомнением и пониженным уровнем квалификации и социальной ответственности.

Все началось в значительной степени вынужденно, после того как в конце января застрелился Хрущев. Тогда потомки фактически еще ничего не успели сделать, только вошли, их информация по части политических процессов была не проверенной, а влияние на управляющие процессы в СССР – незначительным. Но Никитка уже в тот момент почувствовал, что все хорошее для него закончилось, и поэтому при попытке вызвать его в Москву (с чего в СССР обычно начинались дела о врагах народа) пустил себе в висок пулю, чем фактически признал, что совесть у него была нечиста. По этому поводу, конечно же, началось следствие (ведь не каждый день при вызове в Москву стреляются первые секретари республиканских организаций), и первые же результаты этого процесса показали, насколько все неладно в Датском, то есть Советском, королевстве.

Одновременно с этими процессами возникла пренеприятнейшая организационная коллизия. Второй секретарь ЦК КП(б)У Михаил Бурмистренко погиб еще двадцатого сентября сорок первого года при попытке выхода штаба Юго-Западного фронта из Киевского котла, и тогда же без вести пропал секретарь ЦК КП(б)У по идеологии (третье лицо в республиканской партийной организации) Иосиф Лысенко. Таким образом, товарищ Хрущев на момент своей смерти был един в трех лицах, что на первых порах вызвало у товарища Сталина определенное смятение в вопросе, кого же назначить на место самоубийцы. Бесспорных кандидатов не было, а те, кто занимал этот пост после Хрущева в другой истории, и в тот раз не оправдали доверия партии и народа. Потом вождь подумал и решил, что поскольку почти вся территория Украины находится под властью немецких оккупантов, то и новый ЦК КП(б)У необходимо формировать из прославленных партизанских командиров и героических подпольщиков – как людей, делом доказавших верность делу Ленина-Сталина.

В результате после некоторой кадровой утряски первым секретарем ЦК КП(б)У стал Сидор Артемьевич Ковпак, а ряды украинского ЦК в качестве вторых, третьих и так далее секретарей составили такие же люди дела, а не артисты разговорного жанра, умеющие только красиво трепаться перед публикой. Эти люди продолжили работать с украинской парторганизацией, вычищая из нее националистический душок, так что к концу войны в русле новой национальной политики вполне естественным путем возникла идея о возвращении к концепции триединого русского народа и слиянии трех советских славянских республик под эгидой Москвы.

Но то, что вскрылось в Алма-Ате, с украинскими делами не шло ни в какое сравнение. В Киеве подавляющая часть местных кадров, вне зависимости от того, на какой слог заканчиваются их фамилии, являются искренними советскими патриотами и кристально чистыми коммунистами, ибо зараза, пришедшая из Галиции, еще не успела в значительном количестве проникнуть в партийные ряды. Гнилыми там были только бывший первый секретарь и некоторые люди из партийного аппарата. В Казахстане все оказалось совсем по-другому. На поверхности тишь да гладь, а под ней притаились самые отборные черти. И если в головах у украинских самостийников тоже сидело государство (только не русско-советского, а европейского толка), то в головах представителей кочевых народностей нет ничего, кроме родоплеменной орды.

Все началось с ареста наркома госконтроля бывшей Казахской ССР, в ведомстве которого обнаружились несуразные накладки, после чего дело стало разрастаться как снежный ком – да так, что это уже напоминало достославный тридцать седьмой год.

– Все полностью подтвердилось, и даже более чем полностью, – в сердцах сказал Берия Сталину, бросив на знаменитый стол папку, до отказа набитую бумагами. – Я не верил товарищу Антоновой, а оказалось, все гораздо хуже, чем она говорила. Пять лет назад мы состригли только вершки, а корни этого явления сохранились в неприкосновенности.

– Вы, товарищ Берия, – тихо сказала Антонова, – судили этих людей по себе и думали, что они так же будут рвать жилы ради общей страны, а выяснилось, что подобные желания им неведомы, а добро, которое делали для этих людей сначала Российская империя, а потом Советский Союз, давно забыто. Есть там, в Средней Азии, такая поговорочка – мол, вчерашнего хлеба брюхо не помнит.

– Мы уже поняли, что судить других по себе для крупного руководителя – это всегда ошибка, – с хмурым видом произнес Сталин, просматривая доставленные Берией бумаги. – Все люди разные, и судить о других надо по тем, кто похож на них образом мыслей и действий. И вообще, Лаврентий, куда там смотрели твои люди, почему у них под носом творилось такое, а они об этом ни сном, ни духом? Они тоже замазаны в этом деле или просто дураки? Мы думали, что просто производим рядовую перестановку мебели в нашем общем доме, потому что с этой комнаты начать проще всего, а из этих бумаг выходит, что нам срочно требуется капитальный ремонт, в том числе и в твоем ведомстве. Это еще хорошо, что вместо тебя я не послал туда товарища Мехлиса – вот тогда бы у нас сейчас не осталось и камня на камне…

Берия только развел руками, как бы признавая свою вину в том, что не доглядел и согласен принять за это положенную кару.

– Ну да ладно, – сказал Сталин, – сейчас не время вдаваться в рассуждения о том, кто из нас в чем виноват. Кто бежал – тот бежал, кто убит – тот убит. В других местах в Средней Азии и на Кавказе обстановка, скорее всего, не лучше, а ведь в тех республиках преобладает как раз коренной, а не русский национальный элемент, поэтому действовать придется гораздо аккуратнее…

– Начинать преобразование Советского союза надо со школьного образования, – сказала Антонова. – Дело в том, что уже сейчас представители национальных советских элит предпочитают отдавать своих детей не в национальные, а в русские школы, потому что качество образования в них выше, и по их окончании имеется возможность поступать не только в местные национальные, но и в общесоюзные вузы. А национальные школы – это для детей простонародья, которые выше тракториста или полевого бригадира не поднимутся. Русский язык там тоже учат, но на таком уровне, что потом в армии сержанты вынуждены проводить обучение заново, приводя новобранцев к общепонятному состоянию. Вот и получается, что в глухих аулах и кишлаках русский язык является секретным языком взрослых мужчин, ибо его не понимают ни женщины, ни дети. А еще наивные дети природы верят, что Всевышний не понимает по-русски, а потому матерятся на нем напропалую…

– И что вы, товарищ Антонова, в связи с этим предлагаете? – пряча улыбку в рыжеватые усы, спросил вождь. – Запретить националам материться по-русски?

– Отнюдь нет, – ответила та, – пусть себе матерятся, только негромко. Я предлагаю чисто национальной оставить только начальную школу, и главной ее задачей сделать подготовку к дальнейшему обучению ребенка на русском языке. Если нам предстоит сломать различные местные национально-культурные доминанты, заменив их одной общесоветской, то школа является наилучшим местом для этой ответственной работы. Результат наступит не скоро, лет через двадцать или даже сорок – но он будет радикальным, и Советский Союз после такого переустройства простоит еще многие сотни лет, а не всего лишь полвека.

– Пожалуй, вы правы, товарищ Антонова, – немного подумав, сказал Верховный, – мы и сами собирались предложить нечто подобное, только вы сформулировали это раньше. Поэтому так мы и сделаем, а те, кто будет противиться этому решению, пусть сами винят себя в своих же несчастьях.

7 декабря 1943 года. 22:45. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

Пятого декабря в Норвегии, Дании, Голландии, Бельгии, Франции и Италии прошли выборы в учредительные собрания будущих советских республик. И два дня спустя, как только из кабинета Сталина вышел Василевский, который доложил график движения эшелонов, везущих на Дальний Восток все необходимое для проведения Маньчжурской наступательной операции, туда с тоненькой папкой вошла товарищ Антонова. Нельзя сказать, что Верховный доверял ей абсолютно (настолько он не верил и самому себе), но пока ее рекомендации приносили одну политическую победу за другой, к ним каждый раз неизменно прислушивались.

Двадцать три месяца назад, узнав о крахе, который постиг Советский Союз и коммунистическую идею, Верховный поставил перед собой три задачи. Первая – выиграть войну с таким результатом, чтобы соревнование двух систем проходило бы в более-менее равных условиях. Вторая – скрепить Советский Союз нерушимым внутреннем единством, превратив конгломерат наций, находящихся на разных этапах общественного развития, в единый советский народ. Третья – превратить марксизм-ленинизм из подобия религии с непререкаемыми догмами, пророками и прочим чисто религиозным понятийным аппаратом в полноценную социальную науку, способную объективно описать как жизнь отдельного человека, так и функционирование сложных общественных формаций. Если это не удастся сделать, то его, Сталина, последователи потеряют возможность адекватно реагировать на изменения экономической и общественной обстановки.

В настоящий момент первая задача уже выполнена. Красная Армия прочно стоит в Европе, и нет в мире такой силы, которая могла бы ее оттуда сдвинуть. Прошедшие два дня назад выборы – это только легитимация достигнутого состояния, без всякого риска неудачи, ибо от избирательных процессов были отстранены все силы, замеченные в политике умиротворения агрессора в довоенный период и в пособничестве местным фашистам и германским нацисто-сатанистам во время войны. Собственно, Сталин мог бы подождать с выборами еще пару лет – до тех пор, пока ситуация в этих странах окончательно не устаканится, но легитимные просоветские правительства нужны ему были, как говорится, «еще вчера». Это Германия – побежденная страна, которая вошла в состав СССР на основании акта о безоговорочной капитуляции и ликвидации преступного нацистского государства. Остальные страны Европы должны проделать этот путь добровольно под руководством законно избранных властей. А уж потом от лица советского правительства Японская империя получит ультиматум, требующий возвращения колониальных владений, принадлежавших Франции и Голландии, а заодно и ассоциированной с СССР Великобритании. Можно, конечно, объявить войну Японской империи (просто потому, что «так хочется»), но гораздо полезнее будет сделать все «по правилам».

С первого же взгляда на Антонову вождь понял, что в Европе все прошло без особенных накладок. С таким видом не докладывают о неудаче – с таким видом начальству приносят отрубленную голову злейшего врага. Европа, еще не пришедшая в себя после пережитого ужаса нацизма-сатанизма, упала в советские объятия вся и сразу. Самый высокий результат Народный фронт получил во Франции, где за него проголосовало почти три четверти пришедших на избирательные участки. Чуть хуже результат был в Италии – около семидесяти процентов голосов у альянса коммунистов и популяров. Две трети избирателей проголосовали за союз коммунистов и центристов в Бельгии и Голландии, и по пятьдесят пять процентов – в Дании и Норвегии. В Швеции, Испании и Португалии, а также в странах Восточной Европы, утративших свою прежнюю государственность, выборы пройдут через два года, как раз к сорок пятому году. Официальное членство этих территорий в Советском Союзе для Сталина сейчас отнюдь не предмет первой необходимости.

Кстати, перед войной в скандинавских странах были сильны социал-демократические партии, но Сталин не считал этих деятелей правильными борцами за права трудового народа. Даже снаружи эти люди выглядели не красными[12], а лишь слегка розоватыми, социалистической фразеологией они, будто фиговым листком, прикрывали свою неприглядную буржуазную сущность. Собственно, по этому поводу никто не удивлялся: ни местные товарищи, ни пришельцы из будущего – недаром же товарищ Ленин в свое время костерил идейных предшественников современной социал-демократии как политических пгоституток и «пгодажных девок импегиагизма». За прошедшие годы ситуация не улучшилась, империализм окончательно заматерел, а сервильные способности псевдосоциалистических лидеров развились до максимума. Дошло до того, что до самого освобождения в оккупированной Дании у власти оставалось довоенное социал-демократическое правительство. И теперь социал-демократические деятели, ранее входившие в состав шведского и датского правительства, стараются объяснить следователям из ведомства Лаврентия Берия, как они дошли до жизни такой…

Просмотрев представленные документы, Вождь сказал, что это тоже победа – ничуть не меньшая чем та, что была достигнута летом сорок второго года на Курско-Белгородской дуге, только на этот раз победить удалось без единого выстрела и без пролития капли крови.

Антонова чуть искоса посмотрела на вождя и ответила:

– Результат этих выборов, товарищ Сталин, это всего лишь монетизация в политическом поле предыдущих военных побед, одержанных Красной Армией: от контрнаступления под Москвой до последней операции «Прометей», поставившей точку в существовании Третьего Рейха. Все вместе – это и есть обретающая сейчас политические контуры та самая Большая Победа, которую весь советский народ как мог приближал все два года тяжелейшей войны. Теперь нам осталось обустроить восточный фасад, а потом усиленно заниматься национально-политической интеграцией и развитием Советского Союза, ибо, несмотря на все приложенные усилия, совершенно непонятно, в какой момент североамериканской буржуазии надоест дружить и она решит пойти на конфликт с первым в мире государством рабочих и крестьян. И Рузвельт ничем не сможет помешать такому развитию событий. В крайнем случае, самый популярный президент за всю историю Соединенных Штатов скоропостижно скончается либо от сердечного приступа, либо от пули, выпущенной в упор каким-нибудь маньяком-одиночкой.

В ответ на это Сталин хмыкнул и сказал:

– В грядущем году надо будет очень внимательно присмотреться к персонажам, которых перед выборами будут пропихивать Рузвельту в вице-президенты вместо товарища Уоллеса. А вдруг среди них мелькнут знакомые вам лица, и вообще – такая замена будет означать, что старика Фрэнки уже списали с политического баланса…

– На ЭТОТ РАЗ Америке не удалось добиться политических триумфов ни в Токио, ни в Берлине, – сказала Антонова, – правда, приобретенная на этой войне Канада – тоже весьма весомый приз, который внезапно упал американцам на головы, как некогда яблоко Ньютону. Сейчас американская буржуазия занята пережевывание этого жирного куска, но когда он закончится, с ее стороны следует ожидать истерики. Возможностей нагадить нам сейчас у них совсем немного, все наши поставки по ленд-лизу и за живые деньги были рассчитаны до весны сорок четвертого года, но возможное желание определенных американских кругов, и в этом мире устроить нам некое подобие Холодной войны следует иметь в виду.

Вождь, скрипя сапогами, с задумчивым видом прошелся туда-сюда по кабинету.

– Благодаря некоторым особенностям НАШЕЙ истории, – сказал он, – Европа досталась нам почти целенькой, с работоспособной промышленностью и без существенных потерь в рабочей силе. И мы уже знаем, кого за это следует благодарить. И пусть с момента освобождения прошло всего несколько месяцев, многие европейские заводы и фабрики уже приступили к работе, поставляя свою продукцию как на местный рынок, так и по заказам наших государственных органов. Мы решили не изымать по репарациям станки и оборудование с итальянских, германских, шведских и венгерских заводов, а использовать его на месте и с местным персоналом. Новые станки, трактора и паровозы нам нужны уже сейчас, а не через несколько месяцев, необходимых, чтобы произвести монтаж-демонтаж, перевозку оборудования и обучение нашего собственного персонала, которого у нас, кстати, остро не хватает.

– Германская промышленность – это почти адекватная замена американской, – сказала Антонова, – а по интеллектуальному уровню в чем-то ее даже превосходит. Янки ведь так и не додумались ни до ракетных технологий, ни до реактивных самолетов, да и атомная программа стала возможна только благодаря гениям, понаехавшим из Европы. Своими в Манхэттенском проекте у них были только администраторы.

Верховный снова прошелся по кабинету туда-сюда и сказал:

– Нам известно, что у нас в Советском Союзе уже встал на крыло первый турбовинтовой самолет, причем полетел он достаточно давно и весьма успешно. Теперь мы хотели бы знать, как развиваются наши собственные ракетная и атомная программа, насколько далеко мы продвинулись в том, чтобы не ждать милостей от природы, а брать их у нее столько, сколько потребуется…

– И там, и там работы идут полным ходом, – сказала Антонова. – В атомной программе заканчивается строительство первой собственной установки для запуска цепной реакции, а в ракетной программе закончились испытательные мероприятия с образцами трофейной немецкой ракеты, и теперь идут работы по изделиям второго и третьего поколения.

– Третье поколение – это, насколько мы понимаем, знаменитая «семерка»? – хмыкнул вождь,

– Именно она, товарищ Сталин, – кивнула Антонова, – за счет имеющейся у нас форы, в том числе и за счет контроля над европейской промышленностью, мы планируем принять это изделие в эксплуатацию с опережением графика относительно нашей истории на пять-семь лет. Самое главное заключается в том, что и в атомном, и в ракетном проектах приоритетным является именно гражданские направление развития, ибо нам прямо здесь и сейчас не грозит немедленное вооруженное противостояние с численно превосходящим и беспощадным врагом, расположившимся по периметру наших границ. Атомные реакторы как сухопутного, так и морского назначения и космические ракеты-носители для нас сейчас гораздо важнее, чем межконтинентальные баллистические ракеты и ядерные боеголовки. Вы уже, наверное, знаете, что попытка американцев запустить свой физический реактор при неполной относительно нашего мира команде мало того что состоялась почти на год позже относительно нашей истории, но и привела к катастрофической неудаче. Начавшуюся цепную реакцию не удалось вовремя остановить, произошло расплавление материала и тепловой выброс, в результате чего участники эксперимента получили различные дозы облучения, а Чикагский стадион, где американцы устроили свой испытательный полигон, превратился в Чернобыль в миниатюре. Испытания были секретными, так что официально нам о них ничего не известно, и из-за этого мы даже не можем высказать Рузвельту свои соболезнования. А жаль.

– Не любите вы американцев, товарищ Антонова, – хмыкнул вождь, – ой не любите…

– А за что их любить? – спросила Антонова. – Кто они нам – любимые племянники, сватья-братья и женихи с невестами? Волки они кровожадные, людоеды, на которых клейма негде ставить. Попадаются, конечно, среди них приличные люди, но это скорее исключение, а не общее правило. И дальше будет только хуже. Нация, в основе которой лежит геноцид, добром кончить не может. Проверено историей.

– Ну ладно, – произнес Сталин после некоторой паузы, – получится с американцами по-хорошему, пусть будет по-хорошему. Мы люди незлые, и согласны на сосуществование двух систем. А если не получится, то пусть они пеняют на себя: мы сделали для мирного развития ситуации все, что возможно. А теперь давайте перейдем от высоких материй к хлебу насущному. Некоторые наши пока еще товарищи пишут на вас жалобы, что вы затираете молодых советских ученых и укрываете от возмездия осужденных судом врагов народа…

– Знаем мы этих «пока еще товарищей», – ответила Антонова, – и о жалобных письмах в ЦК, и предложениях «всех расстрелять» нам тоже известно. Ведь речь идет о так называемом «академике» Лысенко, не так ли, товарищ Сталин?

– Именно так, товарищ Антонова, – сказал Сталин, – и хоть нам уже известно, что проклинаемая товарищем Лысенко генетика оказалась отнюдь не лженаукой, но мы никак не можем отрицать заслуг товарища Лысенко в обеспечении продовольственной безопасности Советского Союза…

– Приняв к повторному рассмотрению дело академика Вавилова, мы первым делом не могли пройти мимо того, с чего оно началось, – резко отчеканила Антонова, – то есть доноса в компетентные органы со стороны научных оппонентов подследственного. Я понимаю, что вы, как и всякий человек, попавший в тяжелую ситуацию, были готовы поверить в обещанное чудо, но на самом деле чудес не бывает. Знали бы вы, сколько в наше время было таких вот Лысенко, только именовали они себя не биологами и агрономами, а экстрасенсами и целителями. Так что у людей нашей формации на тех, кто обещает чудесный результат, к завтрему имеется серьезный иммунитет. Мы тщательно расследовали научную и исследовательскую деятельность обеих сторон научного конфликта, а также результаты практического применения их рекомендаций, и теперь можем сказать, что научный багаж товарища Лысенко состоит только из широко надутых щек, и больше не из чего. Я знала, что в ближайшее время это вопрос может подняться во весь рост, а потому постоянно ношу с собой краткий доклад по этому вопросу. – Она достала из своей папки пачку сколотых скрепкой бумажных листков с машинописным текстом и протянула их вождю. – Вот, товарищ Сталин, читайте. Тут самый краткий катехизис, где излагаются все вопросы «про» и «контра». Если хотите знать мое мнение, то я вам скажу, что никто, кроме как академик Лысенко, не сделал так много для того, чтобы в итоге Советский Союз начал закупать пшеницу и мороженое мясо в Канаде и США…

Верховный взял бумаги из рук своего спецконсультанта и, склонившись над столом, стал перелистывать страницы. Со стороны казалось, что Сталин только бегло просматривает заголовки, но Антонова знала, что именно так выглядит скорочтение, позволяющее вождю советского народа поглощать огромное количество информации.

– Ну что же, – сказал наконец Сталин, отложив бумаги в сторону, – из наркомата земледелия нам об этом докладывали в несколько ином разрезе, смягчая и прикрашивая, а у вас тут материала хватит хоть на смертный приговор… Но я хочу спросить о другом. Неужели раньше, до вас, никто не мог подойти к нам и сказать, что товарищ Лысенко – это шарлатан и лжеученый, занимается ерундой, морочит нам головы и ставит Советский Союз в катастрофическое положение?

Антонова пожала плечами и ответила:

– Это у нас, как у пришельцев из будущего, имеющих опыт мира, уже прошедшего через тяжелые испытания, есть естественное, так сказать, право, низвергать дутые авторитеты и восстанавливать поруганную честь истинных героев. Академик Вавилов, кстати, после того как пройдет процесс реабилитации и освоит все профильные для него знания нашего мира, еще сможет сделать для Советского Союза немало полезного. А вот товарищ Лысенко – совсем другое дело. Все гипотезы, которые он высказывал, оказались неверными, и каждая его практическая рекомендация также была бесплодной. Бурьян вместо хлеба – совсем не то, что нужно нашей стране на полях. Как сказал один умный человек, «этот персонаж всю отечественную биологию поставил на карачки, тридцать с лишним лет занимался глупостями, и при этом не только развалил всю нашу биологическую науку, но ещё и вытоптал всё окрест, руками малограмотных следователей НКВД уничтожив всех лучших генетиков СССР, начиная с Вавилова…». Бойтесь тех, кто начинает говорить о какой-то особой марксистской науке в противовес науке буржуазной – такие люди идут по следам покойника Гитлера, который считал, что есть арийские и неарийские науки…

– Мы теперь тоже так думаем, – после некоторых размышлений произнес Сталин, – и непременно встретимся с товарищем Вавиловым после того, как он закончит перенимать ваш опыт. А бывшего товарища Лысенко мы отдаем вам, делайте с ним что хотите. Мы умываем от этого дела руки и даем вам разрешение на самое жестокое возмездие. Мы помним, что вы говорили о строго научно обоснованном троцкизме, и думаем, что к этому человеку оно тоже подходит.

10 декабря 1942 года, 11:05. Алма-Ата. Пассажирский вокзал.

военврач 2-го ранга (майор медицинской службы) Алена Лапина-Бережная, жена и мать.

Я еду к мужу в Алма-Ату. У меня имеются документы на месячный отпуск по семейным обстоятельствам, а потом мне предписано прибыть для прохождения службы в формирующийся во Владивостоке тыловой госпиталь 1-го Дальневосточного фронта. Уже пятнадцатого января военврач Лапина-Бережная будет представляться новому начальству. Дело в том, что после завершения войны с Германией наш Особый госпиталь в Евпатории постепенно опустел. Все наши пациенты выздоровели и отправились в свои части, а новых не поступало. И тогда меня вызвал главный врач нашего госпиталя полковник Сергачев и вручил мне отпускные документы и предписание. Он же сообщил, в каком именно городе я смогу найти своего мужа, если немного потороплюсь, а также намекнул, что служить дальше мы будем хоть и не вместе, но поблизости друг от друга…

Не раздумывая ни минуты, я собралась и отправилась в путь.

Все время своего путешествия я испытывала ни на минуту не проходящее волнение. Неужели мы наконец увидимся? Я уже отвыкла от своего мужа. Шутка ли – два месяца знакомства и совместной жизни, а потом год и девять месяцев мы были в разлуке… Но этот период не был для меня мучительным. Наоборот: я жила радостным предвкушением встречи… Я чувствовала своего супруга рядом, ведь мы постоянно переписывались. Да и частичка его души осталась со мной, и это чувство согревало меня и поддерживало в трудные минуты. Это поймут только те, кому повезло встретить «своего человека» – тогда, что бы в твоей жизни ни происходило, ты точно знаешь, что человек мыслями всегда с тобой.

Но супруг мой оставил мне не только частичку души, но и частичку себя – наших детишек. Мои чудесные близняшки! Машутка и Ванятка – так он их ласково называет. И когда приходили от него письма, я всегда читала их детям вслух, укладывая их спать… И хоть они еще совсем несмышленыши, они словно чувствовали папку своего, его любовь – и внимательно слушали, после чего засыпали, сладко посапывая милыми носиками…

Мне, конечно, не хватало мужа рядом во время беременности, да и после – но я не роптала, совсем нет. Я же все понимала. Мой милый делает важное дело – дело, от которого зависит очень многое. У меня было главное: спокойствие и уверенность. Я всегда знала, что наша разлука – временная, и она закончится, и мы будем вместе с моим супругом навсегда.

Время разлуки подходило к концу – наш поезд мчался сквозь заснеженные казахские степи… Дети, утомившиеся от долгого путешествия, часто принимались капризничать. Я тоже изрядно устала за эту почти неделю, проведенную в поездах, где условия для мамы с двумя малышами нельзя было назвать комфортными. Хорошо, что среди попутчиков, ехавших со мной в одном купе, оказалась одна чудесная старушка – просто классическая Арина Родионовна: худенькая, но крепкая, шустрая, говорливая, с острым взглядом светло-голубых глаз. Одета она была причудливо: в какое-то старинное залатанное пальто и расшитую цветами застиранную шерстяную юбку, ноги ее были обуты в валенки, тоже с какими-то узорами. Голову ее украшал некогда роскошный, но сейчас изрядно потрепанный платок, и из-под него выбивались на лоб совершенно белые пряди. Лицо у нее было приятное, все в добрых морщинках, а руки – смуглые, иссохшие, с узловатыми пальцами: очевидно, ей пришлось много трудиться на своем веку… Я с удивлением отметила, что у нее довольно хорошие зубы, и это навело меня на мысль, что она не столь стара, как можно подумать. Звали ее Авдотья Прокофьевна. Она ехала к своей дочери, которая сейчас проживает в Алма-Ате. Эта милая бабулечка с удовольствием возилась с моими детьми и помогала мне за ними ухаживать. Ее помощь была очень кстати, словно послала мне ее сама судьба. «Иии, милая! Отчего дитев-то не понянькать – я с дитями-то управляться умею! – говорила она с приятным распевным приволжским говорком. – То ж ангелочки светлые, чистые, не то что великовозрастные иные…» Говорила, и косилась на другого попутчика – толстого лысого дядьку с вечно недовольным выражением лица и черными (крашеными, что ли?) усами, который за всю дорогу не сказал и слова, а только мрачно пялился в окно и нервно потирал пальцы. Я подумала, что этот холеный, как будто и не было тяжелой войны, мужчина – из племени советских партответработников. Очевидно, он чем-то проштрафился перед начальством, провалил какое-то важное дело – и теперь его с понижением ссылают из Москвы на окраину, превращая из полубога в обыкновенного смертного. Его ужасно раздражало все вокруг, а особенно мои дети. Он постоянно морщился, когда они начинали плакать, и требовал их успокоить. И только моя военная форма, да орден Отечественной войны, которым меня наградили за участие в боевых действиях под командованием моего мужа, заставляли Василия Гавриловича соблюдать по отношению ко мне этикет. Будь я в гражданской одежде – ох и наслушалась бы я от него разных резких слов.

Четвертым обитателем (точнее, обитательницей) нашего купе была довольно красивая женщина лет тридцати пяти; она тоже не отличалась разговорчивостью и почти все время лежала на своей полке, время от времени принимаясь шептать что-то невнятное. «Блаженная, что ль?» – тихо говорила Авдотья Прокофьевна и мелко крестилась под негодующе-брезгливым взглядом усатого толстяка.

Когда до конечной станции остался последний перегон, я разволновалась не на шутку. Меня просто трясло, и я ничего не могла с этим поделать. Мало того, я вдруг подумала: а достаточно ли хорошо я выгляжу, чтобы встретиться с мужем после долгого расставания? А что если он найдет меня не столь привлекательной, как прежде? Я, конечно, поправилась немного… совсем чуточку… я старалась хорошо питаться, ведь я до сих пор давала детям грудь – и, слава Богу, они росли здоровенькими и крепенькими. Но себя я что-то и вправду запустила… Я до того и не думала, по правде говоря, о том, как выгляжу – дети и заботы о них отнимали все мое время и все мои мысли. Я даже косу не помню когда заплетала, просто по-быстрому скручивала волосы на затылке и подкалывала шпильками… Словно бабка какая-то… Как же быть? Самым страшным было бы увидеть в глазах любимого разочарование. Он, конечно, виду не подаст, но я-то почувствую, я ведь женщина…

Я принялась лихорадочно рыться в своей дорожной сумке. Где-то там было зеркальце. Его в последний момент сунула туда Варя, помогавшая мне собираться, со словами: «Не вздумай это забыть!». И вот теперь оно мне очень пригодилось: маленькое, с ладошку, зеркальце на ручке и в костяной оправе…

Как хорошо, что дети спали… Они сладко посапывали, лежа «валетиком» на нашей нижней полке. Василий Гаврилович, как обычно, мрачно пялился в окно. Наша милая няня полусидя дремала около него. «Блаженная» тихо бормотала над моей головой… Было чуть за полдень. За окном сыпал мелкий снег…

Я поставила зеркальце на столик, оперев его о какой-то сверток. Мое отражение явственно выдавало усталость последних дней. Затем стянула с головы форменный берет и вынула из волос шпильки. Эх, а ведь волосы давно не мыты… Они все пропитались пылью и паровозной сажей. Надеюсь, я не подцепила никаких насекомых – в поездах это, как известно, дело нехитрое…

Я грустно вздохнула, достала из кармана полушубка гребешок и провела по волосам, глядя в зеркало. Светлые пряди упали на плечи, обрамляя лицо – оно сразу стало казаться нежнее.

– Богатые у тебя волосы-то, – сказала Авдотья Прокофьевна, открывая глаза. – Наградил тебя Господь, красивая ты. И нрав у тебя добрый, и сама ты справная; поди, муж-то дюже соскучился – ото ж обрадуется… А дитев-то увидит – так и вовсе сомлеет… – Она улыбнулась, и я сразу же почувствовала себя увереннее и улыбнулась ей в ответ.

– Не сомлеет, баб Дуня! – сказала я. – Они у меня знаете какой… Он… он… скала! Ну, очень добрая скала… Он – воин и настоящий мужчина! Вот я сейчас косу заплету… да вокруг головы уложу… – И я принялась за дело.

– Счастливая ты… – вздохнула старушка. – Береги счастье-то свое… То, что Бог соединил, человек да не разделит… Смотрю на тебя, на дитев твоих – и душа радуется… Вижу я – благословение Господне над семьею над вашею, светлый путь Он вам начертал…

И тут Василий Гаврилович обернулся к нам и сказал с чрезвычайным раздражением:

– Да что ты, бабушка – все Бог да Бог! Нет никакого Бога! Что ты девке мракобесие свое вбиваешь? Почему твой добренький Бог допустил эту войну? Почему он не защитил людей, которые погибли под пулями фашистов, под бомбами? Почему твой Бог допускает страдания и смерть, если он такой добрый? Ведь Бог не может быть злым? А если он злой, то это не Бог, а значит, его нет!

Я от неожиданности даже не смогла сразу осадить этого грубияна. О Боге я знала несколько побольше иных прочих, потому что именно Он направил на помощь Советскому Союзу моего мужа и его товарищей, напутствовав их словами: «поступайте по совести». Баба Дуня же выпрямилась и смотрела на него с таким выражением, словно его жалела. Сначала я подумала, что она выдаст ему хорошую отповедь, но потом до меня дошла, что она вообще не собирается ему отвечать – даже мне было понятно, что с его примитивной логикой доказывать ему что-либо бесполезно. А он вновь отвернулся к окну и, качая головой, принялся бубнить: «Бог… этим темным старухам никогда уже не стать разумными людьми… еще и вещают повсюду про свою религию…»

И тут вдруг случилось неожиданное… Женщина с верхней полки подала голос.

– Есть Бог! – сказала она звонким, юным, сильным голосом. – И именно Бог подарил мне чудо! Когда-то я сдала в детдом своего сына… а потом этот детдом эвакуировали в Казахстан, и поезд попал под бомбежку… Я думала, что мой сын погиб, и очень каялась… я молила Бога о прощении. Я полностью изменила свою жизнь. А потом мне пришла весть, что сыночек мой жив! Слышите – жив! И теперь я еду, чтобы увидеться с ним и забрать его! И все время я благодарю Бога за то, что он подарил мне эту радость! И прошу Его о том, чтобы все было хорошо! Не думайте, что я сумасшедшая! Я просто… просто боялась расплескать эту радость… наткнуться на какого-нибудь бестактного хама… Но тут я не выдержала… – Она метнула в сторону Василия Гавриловича гневный взгляд, а потом залилась слезами – видимо, ее прорвало, и она принялась сумбурно, взахлеб рассказывать нам все подробности случившегося чуда.

На хама уже никто не обращал внимания. А он только изредка кидал в нашу сторону презрительные взгляды, явственно говорившие: «Бабы с ума посходили!»

К концу пути мы втроем крепко подружились. Катя – так звали счастливую мать отыскавшегося сына – помогла мне уложить косу и даже поделилась рассыпчатой пудрой, которая хранилась у нее в красивой коробочке. Стоило мне чуть припудрить лицо – и я стала нравиться себе гораздо больше… Я сказала Кате, где она сможет найти меня в Алма-Ате. Баба Дуня, в свою очередь, приглашала ее и меня в гости к своей дочери.

И вот поезд начал замедлять ход… Пассажиры засуетились. Дети проснулись, я быстро одела их. В окно был виден заполненный людьми перрон. Где-то там, среди них – и мой любимый, ненаглядный супруг… Сердце мое сладко билось в предвкушении долгожданных объятий и слез радости…

Когда поезд остановился, и проход стал заполняться готовящимися к выходу людьми, наш противный попутчик со своим громоздким чемоданом хотел выйти из купе первым. Но Катя, грозно зыркнув на него своими зелеными глазами, сказала:

– Только после женщин и детей, уважаемый! Совсем совесть потерял. А будешь толкаться – я тебе как врежу вот этим по сытой морде! – И она красноречиво приподняла свой небольшой саквояж. – И жалуйся потом в милицию, что тебя побила баба за неуважение к женскому полу.

Тот возражать не осмелился и с унылым видом опустился на свое привычное место у окна.

Катя и баба Дуня помогли мне с детьми сойти на перрон. Дети жались ко мне, настороженно и с любопытством озираясь по сторонам. Я то и дело поправляла берет на голове.

– Ты не боись, – сказала баба Дуня, – сдадим тебя с рук на руки твоему благоверному…

– Аленушка, ты отлично выглядишь! – подбадривала меня Катя.

И тут я услышала: «Аленааа! Алена!» – и увидела моего генерала. Он быстро шел по перрону мне навстречу и махал рукой. А следом за ним едва поспевал адъютант и несколько солдат – наверное, он взял их для того, чтобы тащить мой багаж. Глупый, сам же учил, что путешествовать следует без излишеств… Главные мои сокровища при мне… А теперь к ним добавилось еще одно – мой любимый, ненаглядный муж… Он почти не изменился за эти полтора года – такой же прямой и резкий… Мой герой, мой отважный, благородный рыцарь…

У меня вдруг закружилась голова, а сердце забилось часто-часто. И он, подбежав, подхватил меня, и я повисла на его шее, тыкаясь губами в его лицо, жадно вдыхая его запах – такой родной, забытый…

– Какая же ты красивая… Как же я скучал… – звучал его в моих ушах его шепот, срывающийся от волнения.

А потом Слава обнял наших малышей и поднял их обоих на руки. И – странно – они не испугались, а доверчиво прижались к нему. И тут Ванятка как закричит:

– Папа! Папа!

А Машутка потянулась и стала трогать кокарду на его папахе. И тут муж, как ни крепился, не смог сдержать слез радости. Он по очереди целовал детей и что-то говорил им, нежное и смешное. Эта сцена была такой трогательной, что проходящие мимо люди улыбались, глядя на это.

На прощание я обняла бабу Дуню и Катю, которые с радостью и умилением смотрели на воссоединение нашей семьи, и мы с мужем пошли… пошли в нашу новую счастливую жизнь.

15 декабря 1943 года, Полдень. Соединенные Штаты Америки, Вашингтон, Белый Дом, Овальный кабинет.

Присутствуют:

Президент США Франклин Делано Рузвельт;

Военный министр Генри Стимсон.

Когда комиссар третьего ранга Антонова докладывала Сталину о Чикагском инциденте, она несколько преуменьшала масштаб случившегося. Сообщение агента было отрывистым и неполным. Деятельность советской разведки еще в самом начале вырвала из рядов участников Манхэттенского проекта сразу три ключевые фигуры. Генерал Лесли Гровс – гениальный организатор, в нашей истории сыгравший роль повивальной бабки американской атомной бомбы – разбился в автокатастрофе, подстроенной людьми Судоплатова. Нет человека – и нет проблемы. С Робертом Оппенгеймером и Лео Сциллардом поступили гораздо гуманнее: их «пригласили» для сотрудничества в советском атомном проекте, и они, конечно же, не смогли отказаться. Оба они были готовы отдать правый глаз и левую почку в придачу ради того, чтобы взглянуть на серийный атомный реактор подводной лодки «Северодвинск» и пообщаться с обслуживающей его командой.

Кстати, в нашей истории в создании первого американского физического реактора (проект «Поленница»[13]) ключевую роль сыграл как раз Лео Сциллард, а вот в мире, где случился Крымский Излом, конструированием реактора занимался Энрико Ферми. Первоначально считалось, что наилучшим делящимся материалом для создания цепной реакции является металлический природный уран, с получением которого имелись определенные проблемы. В прошлом нашего мира, когда экспериментаторов подстегивала неуемная энергия Лесли Гровса, к декабрю сорок второго года в распоряжении команды Манхэттенского проекта имелись только пять с половиной тонн металлического урана, остальные тридцать семь тонн делящегося материала были представлены прессованными брикетами из диоксида урана – примерно такими же, что используются в современных твелах.

Но в мире, где произошел Крымский Излом, процесс разработки физического реактора затянулся, а темпы производства металлического урана не менялись, так что к тому моменту, когда Ферми начал строить свою «Поленницу», металлический уран составлял в ней почти две трети от общей массы делящегося материала, благодаря чему реактор у Ферми получился более компактным, при большем коэффициенте размножения нейтронов[14]. Имейся у этого реактора система охлаждения и автоматическое управление, без участия человека изменяющее положение регулирующих стержней, никакой особой беды не случилось бы. Чернобыль потому и случился, что криворукие украинские экспериментаторы[15], имитируя перебои в электроснабжении, грубо вмешались в работу автоматики. Но в реакторе Ферми только система глушения цепной реакции была автоматической, зависящей от нейтронного потока. Если излучение превосходило некий опасный уровень, она вертикально роняла в центр реактора глушащий стержень из бариевой стали. Еще один такой стержень располагался горизонтально, и его использовали для ручного запуска реактора. Если хотя бы один из этих двух стержней был вставлен до конца, то коэффициент размножения нейтронов становился меньше единицы, и цепная реакция оказывалась невозможной. Остальные стержни имели только регулирующее значение и были не в состоянии полностью прервать цепную реакцию.

Когда реактор был окончательно собран и Ферми начал свои эксперименты, выяснилось, что защита настроена слишком строго и глушит реактор, не давая ученым возможности довести процесс до конца. Едва приборы начинали фиксировать начало цепной реакции, как глушащий стержень падал вниз, не позволяя поиграть с управляющими стержнями. Тут бы господам экспериментаторам возблагодарить Всемогущего Господа за то, что тот отводит их от беды – но нет, Ферми посылает своих инженеров перенастроить систему защиты, чтобы увидеть «самое интересное». Увидел. Во время шестого по счету эксперимента, поначалу выглядящего весьма благоприятно, общая мощность реактора превысила десять киловатт (у «Поленницы» нашего мира это показатель составлял только двести ватт).

И вроде все было хорошо: получив все необходимые данные, Ферми уже собирался было отдать распоряжение начинать глушить реактор при помощи управляющих стержней – как вдруг случилось непредвиденное. В центре конструкции температура поднялась выше семисот пятидесяти градусов по Фаренгейту, вследствие чего произошло воспламенение деревянных элементов экспериментального реактора. Кубическая деревянная решетка – это идеальная конструкция для распространения огня, практически мгновенно охватившего всю «Поленницу». Аварийный стержень, упавший в реактор просто потому, что огонь пережег удерживающую его веревку, уже не был способен предотвратить тяжелых последствий. Тепло, выделяемое горящим деревом, многократно превысило мощность карманной цепной реакции.

Пожар в замкнутом помещении – это страшно: ревущее пламя, неистовый жар, как от внезапно открывшейся доменной печи, заполняющий все вокруг удушливый белый дым. При этом ручные огнетушители, имевшиеся в распоряжении команды экспериментаторов, против разгулявшегося пламени были не полезней, чем зубочистки против разъяренного слона, тем более что от деревянной решетки огнем занялся графитовый замедлитель. Через некоторое время пылающая конструкция «Поленницы» стала рушиться внутрь себя, но этого уже никто не видел. Те из экспериментаторов, что уцелели – сбежали, а оставшимся в помещении под трибунами Чикагского стадиона было уже все равно. Среди тех, кого история этого мира таким способом вынесла за скобки, оказался и несостоявшийся отец водородной бомбы Эдвард Теллер.

Прибывшие по вызову пожарные несколько часов боролись с огнем, и по ходу своей работы разворотили полстадиона; сами не ведая того, они нахвались рентген и уничтожили все следы, которые могли подсказать, было это возгорание случайным или тут имел место злой умысел. Агентам ФБР, военной контрразведки и УСС, прибывшим на место происшествия, оставалось довольствоваться только показаниями очевидцев и обследованием обгорелого хлама (что прежде был управляющей аппаратурой), оплавленных урановых слитков и непрогоревших остатков графитового замедлителя. Лет через десять и позже в этом происшествии непременно нашли бы советский/российский след, но тут дело до такого еще не дошло. Вывод, сделанный в результате следственных действий, гласил, что авария произошла из-за беспечности и самонадеянности руководителя эксперимента Энрико Ферми, тем более что этот человек не являлся гражданином США[16], а потому не имел права принимать участие в работе над сверхсекретным проектом.

Но это было далеко не все. Несмотря на то, что серьезного радиоактивного заражения в результате чикагского инцидента не образовалось (слишком недолго шла цепная реакция), американская пресса – от желтых газетенок местного значения до солидных общенациональных изданий – запестрела паническими заголовками: «Опасные игры яйцеголовых», «Атомный зверь вырвался на свободу», «Урановый кошмар в Чикаго», «Миллионы долларов налогоплательщиков выброшены на ветер». Одновременно проповедники многочисленных протестантских конфессий, которых в Штатах больше, чем блох на барбоске, принялись на все голоса проклинать праздное любопытство разных умников, считающих себя учеными – ведь подобное нечестивое деяние однажды уже погубило строителей Вавилонской башни.

Люди, курировавшие Манхэттенский проект после смерти генерала Гровса, не нашли ничего лучшего, как сделать из Энрико Ферми козла отпущения. Иммиграционная служба аннулировала его вид на жительство, ее агенты схватили ученого и его жену, посадили их на пароход, идущий в Италию, и помахали вслед ручкой. Евреев[17] у вас на родине больше не преследуют, так что скатертью дорожка в родную маму-Италию. И все это было проделано так быстро и так тихо, что до Белого Дома эта информация дошла только тогда, когда менять что-то было уже поздно. Два дня назад в Неаполе, прямо на причале, Ферми и его жену встретил Лео Сциллард, а также сопровождающие его люди Антоновой. Короткий разговор – и все. Что к дяде Джо попало, то пропало. Теперь Энрико Ферми покажется на публике только после снятия с советского атомного проекта грифа секретности.

Рузвельт, благодаря своему положению осведомленный о важности урановых исследований несколько более прочих, узнав о таком афронте, пришел в величайшее негодование и вызвал к себе военного министра, по ведомству которого и проходил Манхэттенский проект. После того как Сталин переманил у Америки Сцилларда и Оппенгеймера, из ученых-исследователей первого класса в американской атомной команде оставались только Ферми и Теллер. Теллер погиб во время Чикагского инцидента, остался Ферми – и вот теперь какой-то дубиноголовый чиновник решает избавиться и от него, отправив последнего физика мировой величины прямо в объятия Советов. А дядя Джо – не Гитлер: разбрасываться бриллиантами не будет, а вместо того не упустит возможности дополнительно усилить свою атомную команду. Зато американский проект после последней неудачи лежит в нокдауне и не собирается подниматься, ибо пресса готова поднять ужасный крик, если на это проклятое направление будет выделен еще хотя бы цент.

И это в то время, когда Роберт Хайнлайн предупреждает, что контроль над атомной энергией в ее мирном изводе – это ключ к быстрому развитию страны. За все прочие источники энергии требуется платить – либо затопляемыми землями в случае постройки гидроэлектростанций, либо загрязнением атмосферы и кислотными дождями при эксплуатации теплостанций, а атомные станции при аккуратном обращении почти безвредны.

– Как так могло получиться, Генри, что ты оставил это дело на усмотрение мелких чиновников? – спросил Рузвельт. – Почему нельзя было спустить это дело на тормозах, направить гнев прессы на какого-нибудь малозначительного исполнителя, которого легко заменить? Почему козлом отпущения стал один из тех гениальных людей, что двигают вперед прогресс?

– Мистер президент, – развел руками Генри Стимсон, – скажу честно, мы пытались сделать все возможное, но обстоятельства были неумолимы. Этот самый Ферми и в самом деле был главным виновником случившейся катастрофы, преднамеренно отключив всю предохраняющую аппаратуру. Еще немного – и пресса начала бы копать, каким образом сомнительный иностранец получил доступ к работам, связанным с военными контрактами. И тогда точно полетели бы головы, и, кроме того, меньше чем через год состоятся президентские выборы, и эта история обязательно ляжет в копилку ваших противников…

– Выборы, Генри, это последнее, о чем я думаю в данный момент, – с горечью сказал Рузвельт. – Голова мистера Ферми стоила для Америки гораздо больше, чем головы всех чиновников вместе взятых, а вы так бездарно отдали ее дядюшке Джо… Ну да ладно, попробуем поработать с тем, что осталось – и на этот раз в каком-нибудь месте, максимально удаленном от газетных писак. Переносите всю свою деятельность в Лос-Аламос, и чтобы за пределами этого маленького городка ни одна собака даже не подозревала, чем таким особо секретным вы там будете заниматься.

17 декабря 1943 года, полдень. Москва, аэродром ЛИИ ВВС Кратово.

Солнечный морозный день с безветренной погодой и ясным небом как нельзя лучше подходил для показа начальству различных достижений народного хозяйства. Самолет, представленный сегодня высокому начальству, не был ни истребителем, ни штурмовиком, ни даже дальним бомбардировщиком, как его старший брат. Огромный белоснежный красавец, с элегантно скошенными назад крыльями – совместное изделие КБ Мясищева и Туполева – предназначался для мирных пассажирских перевозок. Советскому Союзу необходима такая машина, которая, в зависимости от класса, возьмет на борт от пятидесяти до восьмидесяти пассажиров и без посадок перевезет их на десять-двенадцать тысяч километров со скоростью в семьсот пятьдесят километров в час. И таких самолетов гражданскому воздушному флоту требуется много: крупные города Дальнего Запада и Дальнего Востока нужно связать с центром в Москве и между собой густой сетью пассажирских трасс. А еще такая машина будет незаменима на межконтинентальных маршрутах: Москва – Нью-Йорк, Москва – Лос-Анжелес, Москва – Мехико, Мадрид – Буэнос-Айрес и так далее… Полет в Америку через полюс, который для Чкалова и его товарищей был верхом беспримерного героизма, для летчиков следующего поколения прямо на глазах превращается в повседневную обыденность.

Сталин сначала долго стоял и смотрел, задрав голову, на устремленный вперед силуэт пассажирского лайнера, на сдвоенные соосные винты и огромное хвостовое оперение с нанесенным на него изображением советского флага. Потом он посмотрел на сопровождавшего его генерала Хмелева и спросил:

– Товарищ Хмелев, скажите, а в вашем мире был аналог такого самолета?

– Пожалуй, нет, – покачал тот головой, – прямого аналога этой машине у нас не было. Ту-70, являвшийся гражданской версией нелицензионной копии американского стратегического бомбардировщика Б-25, был разработан в конструкторском бюро Андрея Николаевича Туполева, но в серию так и не пошел. Во-первых, Советский Союз, завершив одну тяжелую войну и столкнувшийся с необходимостью немедленно готовиться к следующей был не в состоянии выделить ресурсы на постройку парка тяжелых авиалайнеров. Подходящие для этого промышленные мощности и сырьевые фонды были задействованы для производства бомбардировщиков. У нынешнего Советского Союза уровень внешних угроз в разы ниже, и ему не требуется немедленно строить армады стремительно устаревающих тяжелых бомбардировщиков…

– Погодите, товарищ Хмелев, – сказал Сталин, – почему вы назвали тяжелые бомбардировщики стремительно устаревающими?

– А это вторая причина, по которой самолет этого типа не имело смысла пускать в серию, – ответил тот. – Стремительно устаревали не сами самолеты, а поршневые двигатели, под которые строились. Товарищ Люлька сделал большое дело, когда на основе переданной нами информации сумел построить имеющий хорошую тягу первый в мире турбовинтовой двигатель вполне приемлемого веса и габаритов. Это наш большой плюс и рывок вперед, лет на десять опережающий все остальные страны. Этот самолет сможет оставаться на трассах еще как минимум лет двадцать до начала эры по-настоящему реактивной авиации.

– А почему вы, товарищ Хмелев, порекомендовали товарищу Люльке делать турбовинтовой, а не, как вы сами выразились, по-настоящему реактивный двигатель? – спросил вождь.

– Для пассажирской, военно-транспортной и даже бомбардировочной авиации сейчас более актуальны турбовинтовые самолеты, как более экономичные. Например, наш сегодняшний герой по габаритам и массе соответствует реактивному лайнеру Ту-104, но при этом он медленнее его на сто километров в час, несет меньше пассажиров, но за счет выдающейся топливной эффективности[18] турбовинтовых двигателей имеет впятеро большую дальность. Двигатель для перспективного реактивного истребителя КБ Микояна и Гуревича сейчас тоже разрабатывается, но без особой спешки, ибо закончить эту войну можно и нужно на машинах существующих типов, ну а потом будет видно, стоит ли строить тысячу аналогов нашего МиГ-15, или в ближайшее время это будет неактуально.

Сталин немного подумал и спросил:

– А почему тогда там, у вас, в вашем мире, авиация все же отказалась от использования турбовинтовых двигателей и перешла на турбореактивные?

– Главный недостаток пассажирских турбовинтовых самолетов – высокий уровень шума и вибраций в салоне от работы винтов, – ответил генерал Хмелев. – Но здесь люди пока непривередливые и способны потерпеть некоторые неудобства ради того, чтобы за восемь часов пересечь Атлантический океан или за двенадцать-тринадцать часов – Евразийский континент. По счастью, у нас сейчас есть возможность в корне придавить всех потенциальных конкурентов, первыми предложив такую возможность, и тогда мелочью покажутся и шум винтов, и вибрации. И только потом по мере совершенствования турбореактивных двигателей, увеличения их мощности и топливной эффективности, а также уменьшения уровня шума, они начнут отвоевывать себе место под солнцем.

– Возможно, вы и правы, – хмыкнул Сталин, – если для Советского Союза отсутствует непосредственная угроза развязывания следующей мировой войны, то и нам не стоит торопиться тратить средства на ненужные вооружения, а вместо того взяться за развитие гражданского воздушного флота. Советские граждане с каждым днем должны жить все лучше и веселее, иметь возможность быстро и за доступную плату перемещаться по всей территории своей страны. Спасибо товарищу Антоновой, которая без единого выстрела выигрывает для Советского Союза время и геополитическое пространство для прогресса и развития.

– Дипломатические триумфы – это только эхо военных побед, – назидательно произнесла Антонова. – Чем дальше Красная Армия продвигалась на запад, чем больше слабел избиваемый вермахт, тем внимательней прислушивались к нашим словам люди, которые в любом другом случае заняли бы прямо противоположную сторону. Но, в любом случае, война с германским фашизмом закончена, наступил мир, и теперь требуется закрепить полученный результат, связав территорию Советской Евразии сетью авиационных трасс и перешив все европейские железные дороги на широкий советский стандарт.

– Есть мнение, что вы правы, – сказал Вождь. – Без военных побед дипломатия оказывается бессильной, но в то же время без дипломатии победы, скорее всего, пропадут даром, будто вода, ушедшая в песок. Но об этом мы поговорим в другое время, а сейчас давайте посмотрим ваш чудесный самолет изнутри…

Полчаса спустя Сталин в сопровождении генерала Хмелева и товарища Антоновой вышел из самолета и стал спускаться по трапу, а там, внизу, его ожидали конструкторы и инженеры, создавшие этот прекрасный, опережающий свое время самолет. И не только они.

– Товарищ Антонова, – спросил он, – скажите, это самолет похож на те, что были в ваше время, или нет?

– Ну, товарищ Сталин, – ответила та, – можно сказать, что он больше похож на самолеты конца двадцатого века, чем на все предыдущие модели вместе взятые, на которых мне тут довелось летать. Герметичный отапливаемый салон с мягкой обивкой, удобные кресла, иллюминаторы с двойным остеклением и прочие детали, которые навевают те же ощущения, что и самолеты времен моего детства…

Остановившись у подножия трапа, вождь внимательным взглядом окинул собравшихся и сказал:

– Товарищи Туполев и Мясищев молодцы, приблизили наше светлое будущее в меру своих возможностей. Но мы хотели бы знать, чем нас порадуют товарищи из других конструкторских бюро. Вот вы, товарищ Ильюшин – ведь нам известно, что там, в другом мире, вы строили очень хорошие гражданские самолеты…

– В нашем КБ, – сказал тот, – ведется работа над среднемагистральным турбовинтовым самолетом, оснащенным теми же двигателями, что и данное изделие КБ Туполева. Наша машина будет способна взять вдвое больше пассажиров и перевезти их на вдвое меньшее расстояние со скоростью шестьсот километров в час. В настоящий момент строится первый экземпляр для наземных испытаний. Дело идет не так быстро, как у Андрея Николаевича, потому что у нашего КБ, в отличие от его команды, нет почти готового четырехмоторного бомбардировщика, пригодного к переделке в пассажирский самолет.

Генерал Хмелев вполголоса пояснил вождю:

– Аналог Ил-18 нашего мира – в свое время это тоже была неплохая рабочая лошадка, побывавшая во всех уголках Советского Союза и даже в Антарктиде.

– Кроме того, товарищ Сталин, – добавил Ильюшин, – мы ведем работу над глубокой модернизацией ближнемагистрального самолета Ли-2, ставим его на трехточечное шасси и оптимизируем конструкцию.

– В этом вопросе товарищ Ильюшин тоже идет правильным путем, – сказал Хмелев. – Самолеты типа Ил-12, а потом и его модификация Ил-14, верно служили Советскому Союзу на протяжении более полувека. Еще должен сказать о конструкторском бюро товарища Антонова, который отсутствует на этом совещании, поскольку в настоящий момент в Киеве на авиационном заводе налаживает серийный выпуск своего транспортно-пассажирского биплана Ан-2. Проект нужный, чрезвычайно полезный, и в то же время не требующий больших затрат. В ближайшее время без этого самолета нельзя будет представить себе ни сельхозработ с опылением поля гербицидами и пестицидами, ни Крайнего Севера и нефтяных скважин в сибирской тайге. Но помимо Ан-2, КБ товарища Антонова в настоящий момент работает над двух- и четырехмоторными моделями военно-транспортных самолетов, позарез необходимых как Красной Армии, так и наркомату по чрезвычайным ситуациям.

– Очень хорошо, товарищ Хмелев, – сказал вождь, уже увидевший и услышавший все, что ему было нужно. – Мы рассчитываем, что самолет, который мы сегодня увидели, будет только первой ласточкой, и за ним последуют другие, такие же нужные и важные. Работайте, товарищи инженеры и конструкторы, а партия с правительством и наш великий советский народ вас не забудут.

Он пожал руки конструкторам, сел вместе со своими сопровождающими в машину и уехал.

20 декабря 1943 года, Утро. Калужская область, окрестности станции Обнинское, Спецобъект «Лаборатория В» (будущий физико-энергетический институт).

Энрико Ферми, профессор, член-корреспондент АН СССР.

Последний месяц оказался для меня ужасно суматошным. Сначала была лихорадочная подготовка к запуску нашего первого экспериментального графит-уранового реактора. Потом случился пожар деревянных конструкций реактора, вспыхнувших из-за того, что в ходе экспериментальной цепной реакции температура в центре установки превысила точку воспламенения. И это была катастрофа. Каким-либо образом бороться с мгновенно вспыхнувшим огнем было невозможно. Мои помощники схватили меня за шкирку и буквально выволокли из подтрибунного помещения, где проходил эксперимент. А те немногие герои, что бросились с огнетушителями гасить вспыхнувший огонь, задохнулись в дыму и сгорели заживо. Я сам потом долго не мог отдышаться и кашлял, успев наглотаться едкого дыма.

А потом началось то, что оказалось страшнее любого пожара. Меня сделали главным виновником случившейся аварии. Чего только я не прочитал в газетах о своей скромной персоне! Но показания моих сотрудников были однозначны: именно я приказал перенастроить автоматику так, чтобы она не обрывала важный научный эксперимент. Нет, неконтролируемой цепной реакции с расплавлением урановых элементов, как опасались некоторые, не произошло. Реакция была вполне управляемой, и до той поры, пока мы не почуяли запах первого дыма, я пребывал в полной уверенности, что эксперимент достиг цели. Но я не предполагал, что причиной неприятностей окажется воспламенение деревянных конструкций. Уже потом, когда я рассказал эту историю Лео Сцилларду, тот отругал меня со всей нашей итальянской экспрессией. Оказывается, я допустил несколько грубых ошибок, и главная из них – игнорирование мер безопасности. Цепная реакция – это очень жестокий и опасный зверь, и тот, кто пренебрегает предосторожностями, легко может стать его жертвой.

Таким образом, выяснив, что во всем виноват только один человек (то есть я), следственная комиссия под давлением общественного мнения вынесла воистину соломоново решение. Привлекать к ответственности за порчу городского имущества меня не стали, вместо того иммиграционная служба аннулировала наши с Лаурой виды на жительство и посадила на пароход, идущий в Неаполь. При этом мне сказали, что я еще легко отделался, все могло сложиться гораздо хуже, чем сейчас. Если бы в Италии до сих пор правил Муссолини, то нам с супругой, пожалуй, не поздоровилось бы. Но, по счастью, еще весной этого напыщенного павиана взяли за шиворот русские большевики, и с тех пор его больше никто не видел. Говорят, что после войны будет большой суд, и этого паяца и шута приберегают для роли самого главного подсудимого, раз уж его приятелю Гитлеру удалось сбежать от возмездия на тот свет.

Одним словом, возвращения в Италию я не боялся, только не представлял, что я там буду делать. Я думал, что вряд ли в разоренной войной стране существуют университеты, в которых я мог бы преподавать и заниматься при этом исследовательской работой…

Но все сложилось даже лучше, чем я мог мечтать. На причале в Неаполе нас с Лаурой встретил Лео собственной персоной, и еще несколько хмурых, коротко стриженых парней, в которых за километр можно было признать государственных агентов. Так как я знал, что Лео добровольно вызвался отправиться в Россию и служить дяде Джо, то и эти агенты должны были принадлежать русскому НКВД. Как оказалось впоследствии, я ошибся. Служба, в которой состояли эти люди, проходила по ведомству военной разведки. Но на самом деле это было неважно. Прямо там, на причале, Лео предложил мне участвовать в атомном проекте русских, продвинувшемся гораздо дальше американского. Немного подумав (а на самом деле совсем не раздумывая), я согласился.

После того как я, будто невеста перед алтарем, сказал «да», нас с Лаурой посадили в машину и повезли на аэродром, где с уже прогретыми моторами стоял двухмоторный транспортный самолет, а следом отправился и наш багаж. Потом был шестичасовой перелет через Адриатическое море, Балканы, Румынию и Украину до города Киева. Но это был еще не конец маршрута. Там нас отвезли в гостиницу, где мы могли поужинать и провести ночь в относительно комфортных условиях, в то время как за окнами стояла температура минус двадцать градусов по Цельсию и валил снег. У нас в Италии зимой такая погода бывает только на перевалах в Альпах, а тут она везде. Утром мы снова направились на аэродром, к тому времени уже расчищенный после ночного снегопада, и вылетели к конечному пункту назначения.

Как сказал мне Лео, тут, неподалеку от Москвы, для тех, кто работает над русским атомным проектом, строится целый город. Тут будет первая в мире электростанция, вырабатывающая энергию за счет цепной реакции распада атомов урана. Тут будет физический институт, который будет заниматься не только вопросами деления ядер тяжелых элементов и термоядерного синтеза, но и вообще устройством Мироздания, ибо тот способ, каким в нашем мире людно и оружно объявились потомки русских из будущего, недвусмысленно намекает, что оно не такое простое, как нам мнилось прежде. И самое главное, о чем мне к моменту прибытия успел рассказать Лео – это что русская программа вся целиком и без остатка направлена на разработку мирных источников атомной энергии, подразумевающих только косвенное применение в военных целях.

Русским было проще, ведь начинали они не на пустом месте. Вместе со всем прочим из будущего в наш мир попала подводная лодка с ядерным двигателем. Сам я на ней не бывал, а вот Лео и Роберт (Оппенгеймер) проделали на ней путь от Нью-Йорка до Мурманска. Они говорят, что команда, обслуживающая реактор, составлена из хорошо подготовленных инженеров, и не более того. Теперь наша задача и задача наших русских коллег, господина Курчатова и других, как настоящих ученых – взять информацию, которую они могут предоставить, и в кратчайшие сроки воспроизвести технологию атомной энергетики в полном объеме. Но, как уже говорил Лео, атомный зверь опасен даже в укрощенном виде: если расслабиться и перестать соблюдать меры предосторожности, он может нанести ужасающие разрушения и стать причиной огромных жертв. И это знание – едва ли не самое ценное из тех, что принесли нам потомки русских из будущего. Реактор и мы, и русские уж как-нибудь разработали бы – справились в другом мире, справились бы и сейчас. Но знание о том, чего нельзя делать ни в ком случае, можно получить только путем проб и горьких ошибок, приводящих к человеческим жертвам, и мы должны быть благодарны русским из будущего за то, что этих жертв удалось избежать.

А сегодня я имел разговор с госпожой Антоновой, курирующий наш проект со стороны русских из будущего. В этой женщине неопределенного возраста, которой можно дать и сорок лет, и все шестьдесят, был явно виден железный стержень, позволяющий с достоинством нести на плечах нелегкую ношу. И вот эта дама, гордо несущая на своей груди вместе с большевистскими наградами крест ордена Гроба Господня Иерусалимского, сделала мне весьма неожиданное предложение.

– Вы, синьор Энрико – один из самых величайших ученых современности, – сказала она по-немецки, – и это не комплимент, а констатация факта. Мы думаем, что товарищи Курчатов, Сциллард, Оппенгеймер и другие построят первый физический реактор в самом ближайшем времени, и ваше подключение к этой работе лишь незначительно ускорило бы ее завершение. Вместо этого мы хотим поручить вам теоретическую проработку модели общего устройства мироздания. Могу вас заверить, что это не менее интересно, чем физика элементарных частиц.

Думал я недолго. Цепной реакцией в настоящий момент занимается целая куча народу, а вот собрать всю информацию по вопросу перехода из одного мира в другой, а потом систематизировать ее до состояния научной гипотезы, доверено только мне.

– Да, синьора Нина, я возьмусь за эту работу и постараюсь сделать ее наилучшим образом, – ответил я. – Ведь если что-то произошло один раз, то никто, даже сам Господь Бог, не гарантирует от того, что это не повторится снова.

Госпожа Антонова посмотрела на меня каким-то особенно пронзительным взглядом и сказала:

– Вы даже не представляете, насколько вы правы, синьор Энрико. В последние дни войны крупная германская группировка вместе с детьми, женщинами и прочими некомбатантами вместо того, чтобы капитулировать как все порядочные люди, провалилась куда-то в тартарары или к черту на кулички. А такие вещи настораживают. Поэтому вашей работе будет присвоен наивысший приоритет. Дерзайте, и ваше имя войдет в историю наряду с именами Джордано Бруно и Коперника.

И тут я вспомнил, что Джордано Бруно в основном сожгли за утверждение о существовании множества обитаемых миров. До сих пор все предполагали, что великий мятежник от науки говорил о других планетах под светом иных звезд. Но вдруг он имел в виду миры, лежащие совсем рядом снами, но в тоже время так далеко, что это трудно даже вообразить?

25 декабря 1943 года, 9:45. Бывшая Казахская ССР, Алма-Ата. Пассажирский вокзал.

Командующий первым мехкорпусом ОСНАЗ генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

Гугукнул паровоз, лязгнули вагонные сцепки, в вагонном окне поплыло назад здание вокзала. Штабной эшелон тронулся в путь. Вот так, тихо, только под стук колес, без музыки оркестров и бравурных речей, корпус отправился на вторую русско-японскую войну. И бойцы, и командиры понимали, что мы идем на наш последний и решительный бой, после которого возле Советского Союза в шаговой доступности вообще не останется врагов.

С одной стороны, это означает конец моей военной карьеры. Здесь, в этом мире, я реализовался как командир мехкорпуса ОСНАЗ, мастер таранного удара и гений маневренной войны, и после последней победы эта армейская специализация по факту станет невостребованной. И хоть товарищ Сталин и обещал мне должность советского наместника в Японии и Корее, сложно даже представить, что я смогу быть таким же хорошим политиком, каким был полководцем. Не знаю, не знаю… Моей жене в этом смысле гораздо легче, ибо хорошие врачи-хирурги, тем более с опытом работы в Евпаторийском госпитале, нужны не только в армии, но и в гражданской жизни. Не исключаю, что в ближайшее время мне предстоит превратиться в военного пенсионера, автора мемуаров о боях и походах, мужа знаменитого профессора Лапиной, светила медицинской науки.

С другой стороны, это все же будет окончательная победа, обеспечивающая долгий и прочный мир, за который мы так жестоко и кроваво сражались кто два, а кто и все два с половиной года. В нашем мире победа в Маньчжурской операции привела только к тому, что на дальневосточных рубежах японских самураев сменили американцы, не менее лютые и подлые. Но тут все будет совсем не так. Янки нервно курят на балконе, наблюдая за тем, как мы вертим Землю в нужном нам направлении, так что в этом мире грядущая победа и в самом деле будет окончательной и бесповоротной. А это, как мне кажется, достаточный повод попробовать сменить профессию. И Алена со мной согласна. Она поедет за мной куда надо, и как настоящая жена офицера будет ждать меня столько, сколько потребуется.

И вот позади нас осталась заснеженная и притихшая Алма-Ата – исконно русский город, которому, думается, в скором времени вернут изначальное название Верный. Так уж получилось, что мы приняли в судьбе этого города немалое участие: проредили беспредельничающий криминал и постояли у истоков имперского разворота в советской истории. После событий месячной давности понаехавшие в бывшую столицу Казахской ССР люди Лаврентия Павловича уже замучились отгребать дерьмо лопатой, а оно все не кончается. Правда, до репрессий по национальному признаку дело не доходит: местные кадры, которые в результате проверки остались чисты, остаются на своих местах, честь им и хвала, а остальные едут осваивать урановые месторождения в Зеравшане и алмазные в Якутии, и далеко не в качестве начальников.

Сказав свое слово в местной политике, в дальнейшем мы по большей части оттачивали в местных степях и предгорьях боевое мастерство – и тут же в наш корпус пришло пополнение. В частности, наш штат был расширен артиллерийской самоходной артбригадой особой мощности, включающей тридцать шесть местных аналогов САУ «Пион» (гаубицы Б-4, поставленные на шасси танка Т-42). Оружие в буквальном смысле страшной мощи, предназначенное для взлома долговременных укреплений, в том числе и прямой наводкой. Артиллерия фронта, конечно, сметет перед нами японские пограничные укрепления, но и этот тяжелый молоток в рейде не помешает, а то мало ли какие опорные пункты противника могут нам встретиться в предстоящем прорыве во вражеский тыл. Но, сокрушив Третий Рейх, мы готовы и ко всему тому, что для нашего корпуса могут припасти японские самураи.

Нет, это не шапкозакидательство, а просто осознание своей боевой мощи и уровня подготовки. После того, как был сокрушен вермахт, Красная Армия стала самой многочисленной и самой боеспособной армией этого мира, а ОСНАЗ – это самые подготовленные, хорошо вооруженные и боеспособные части Красной Армии. Я тут мало-мало почитал все, что у местных коллег имеется по японской армии, и сделал вывод, что во всем, за исключением боевого духа и физической подготовки, ее положение намного ниже плинтуса. Эта армия была заточена на войну с многочисленными, плохо вооруженными и неорганизованными китайцами, а в боях против британцев и голландцев имела дело с аналогично вооруженными колониальными частями.

Но при этом надо иметь в виду, что японцы в любом случае будут стоять насмерть там, где немцы стали бы отступать, а разные там французы с итальянцами просто сдались бы. Броситься под танк с гранатой или там с миной, привязанной к бамбуковому шесту – это как раз в японском национальном характере. Правда, и наши бойцы тоже далеко не институтки. Германский вермахт был им хорошим учителем, и японская армия уступает ему в классе на пару рангов. При этом среди моих бойцов и командиров нет никого, кто воевал бы в первую русско-японскую войну. Сорок лет – это чертовски большой срок. Из отдельных ветеранов той войны в строю остались считанные единицы, и то в старшем комсоставе. С одной стороны, на ум приходит Антон Иванович Деникин, а с другой – Семен Михайлович Буденный. И все. Армейские биографии прочих военачальников начались в Первую Мировую или Гражданскую войну.

Правда, Порт-Артуром, Вафангоу и Мукденом история русско-японских сражений не исчерпывается. Бои на озере Хасан и сражение у реки Халхин-Гол были совсем недавно, в историческом масштабе почти «вчера». Среди бойцов как мне кажется, участников тех событий нет вовсе, а вот среди командиров-танкистов таковые имеются. И я с ними, конечно же, поговорил. На легких БТ, без сопровождения пехоты, отставшей от танков на сто километров, они прорвали японский фронт и поставили вражескую группировку в безвыходное положение. Потери были страшные, но они все равно победили. Теперь, как они говорят, нынешняя Красная Армия на две головы превосходит саму себя времен Хасана и Халхин-Гола, а вот японцы остались прежними, ибо ни с кем серьезней частей китайского Гоминдана и коммунистических партизан не воевали. Те японские солдаты, что ушли на Бирманский фронт, сейчас не в счет, ибо оттуда еще никто не вернулся обратно.

Я стою, смотрю в окно на пролетающую мимо заснеженную степь и думаю о своем, военном, а Алена как верная жена стоит рядом, прижимаясь к моему боку. Наше с ней счастье оказалось уж слишком прерывистым и мимолетным. Короткий фронтовой медовый месяц, потом почти два года разлуки, за ними – пролетевшие пулей две недели в Алма-Ате… и вот мы вместе едем во Владивосток, где опять расстанемся. И кто знает, быть может, даже навсегда – ибо на войне, бывает, убивают даже генералов.

Но прочь грустные мысли. Я обнимаю свою жену за плечи и шепчу ей на ухо:

– Я люблю тебя, милая…

– И я тебя тоже очень люблю… – так же тихо отвечает она, – очень-очень… Я жить без тебя не смогу…

– Да нет уж, – говорю я. – Если со мной что-нибудь случится – обязательно живи. Ради наших с тобой детей, чтобы они выросли честными, чистыми и добрыми людьми. Все, что я делаю, это только ради их будущего и будущего таких же, как они. Ради того, чтобы никто и никогда не посмел больше пойти на них войной, я готов разнести в труху весь остальной мир. И риск погибнуть в бою для меня лично – это нечто вроде профессионального заболевания. Вернуться на щите, честно пав в бою – это так же почетно, как и вернуться со щитом.

– Ладно, мой милый, – отвечает она, – в дальнейшем я учту твои пожелания. А сейчас, я прошу, давай забудем обо всем и станем надеяться, что все скоро кончится, отгремит последний и решительный бой, ты вернешься ко мне живой и здоровый, и мы заживем все вместе мирно и счастливо!

– Хорошо, Алена, – сказал я, – давай помечтаем о счастье после победы…

Заголовки и краткое содержание советских и европейских коммунистических газет 30 декабря 1943 года.

Правда (СССР): «Сегодня исторический день: великая семья советских народов пополнилась новыми членами. Героическая Красная Армия принесла европейским народам не только свободу от германской оккупации, но и навеки освободила трудящихся от гнета мирового капитала»

Известия (СССР): «Верховный Совет СССР в соответствии с поступившими просьбами Учредительных собраний Нидерландской, Фламандской, Валлонской, Французской, Итальянской народных республик единогласно утвердил закон об их вхождении в состав Союза Советских Социалистических Республик»

Юманите (Франция): «Наконец-то наша Милая Франция освободилась от нацистско-сатанинского кошмара и вошла в большую семью свободных и равных народов, созданную великим и могучим русским народом!»

Унита (Италия): «Русский солдат спас Италию от того, что хуже смерти. Теперь мы имеем возможность из ужаса фашизма прийти прямо в рай социализма!»

Трибуна (Нидерланды): «Ради вечного мира и спокойствия на своей израненной земле народ Нидерландов решил присоединиться к самой сильной мировой державе»

Роде Ваан (Фламандия): «Мы не голландцы, и мы не бельгийцы, а фламандцы – и наш народ недвусмысленно сказал об этом на плебисците о государственном устройстве. Да здравствует Фламандская Народная Республика, равноправная часть Великого Советского Союза!»

Драпо Руж (Валлония): «Как сказал Великий Ленин, прежде чем окончательно объединиться, требуется предварительно размежеваться. Наш народ решил, что Бельгийского королевства больше нет, а есть Валлонская и Фламандская народные республики, которые стали неотъемлемой частью Советского Союза. Правда, столица у нас одна на двоих, но мы как-нибудь справимся!»

Daily Worker (Великобритания): «Старый мир на Континенте рухнул окончательно. Теперь Советский Союз у нас не где-то далеко, а прямо за Каналом. То ли еще будет, когда первые послевоенные выборы пройдут у нас в Великобритании?»

Ризоспастис (Греция): «Семья свободных народов пополнилась новыми членами. Радуйтесь, греки – ваша очередь следующая. При советском строе многие отсталые окраины бывшей Российской империи, стали стремительно развиваться и процветать, и Греция не будет исключением. Выборы в Учредительное собрание состоятся девятого января 1944 года, приди и проголосуй за общее светлое будущее!»

Работническо дело (Болгария): «Полгода назад Болгария и Румыния вступили в состав Советского Союза, став первыми в истории социалистическими монархиями, и теперь нашему примеру последовали новые страны. Огромное пространство без пограничных постов и таможен сулит всем живущим на нем народам просто невиданное процветание»

Сабад неп (Венгрия): «В этой войне, начатой по инициативе господина Хорти, Венгрия понесла тяжелые потери. Хортистский режим рухнул под ударом Красной Армии, но венгерский народ сохранился и теперь, после трагедий и разрушений, жаждет спокойной мирной жизни в семье братских народов. Недалек тот час, когда закончится очищение нашей страны от фашистских и националистических элементов, после чего пройдут выборы в Учредительное собрание, и в Будапеште будет провозглашена Венгерская Народная Республика!»

31 декабря 1943 года. 13:45. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник генерального штаба – генерал-полковник Александр Михайлович Василевский;

Председатель Совнаркома и Нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

– Итак, свершилось то, что раньше некоторые считали невозможным! – сказал Сталин, от волнения в его голосе больше обычного звучал кавказский акцент. – Освобожденные народы Европы добровольно присоединились к великой семье советских народов. Теперь граница между миром социализма и миром капитализма проходит точно по середине Атлантического океана.

– Я бы не сказала, что это присоединение было совсем добровольным, – парировала Антонова. – В нашу сторону европейцев погнал пережитый ужас оккупации нацизмом-сатанизмом и изрядная толика вооруженного насилия, примененного Красной Армией при освобождении от этого кошмара. В противном случае европейцы упирались бы против этого шага всеми четырьмя копытами. Мы уже неоднократно говорили о том, что надо понимать как неизбежность и безальтернативность такого шага, так и все связанные с ним сложности. Пройдет совсем немного времени, и те же самые европейцы, которые сегодня благодарны нам за спасение, будут толпами рваться из социалистического лагеря на свободу. Старая довоенная жизнь покажется им милее и комфортнее, ведь, в отличие от других мест, в тридцатых годах за счет ограбления колониальных территорий Европа жила вполне благополучно и зажиточно. Капиталисты умеренно делились с рабочим классом своими прибылями, и тот был этим доволен.

– Что есть, то есть, – хмыкнул Верховный. – Чтобы сделать из европейцев настоящих советских граждан, нам с Лаврентием еще немало придется постараться. Но, в любом случае, это никак не отменяет стоящих перед нами больших геополитических задач. Вячеслав, сейчас, когда для этого сложились все условия, твои люди готовы выдвинуть Японской империи претензии по поводу принадлежности Французского Индокитая и Голландской Ост-Индии?

– Соответствующие бумаги давно составлены и готовы для предъявления японскому послу Сато, – сказал Молотов. – Мы можем это сделать в любой момент, как только на то будет соответствующее решение ЦК и Ставки Верховного Главнокомандования.

– Решение ЦК у вас непременно будет, – ответил Сталин. – Есть мнение, что для окончательного решения этого вопроса нам будет необходимо собраться второго числа вечером, а уже третьего утром ты сможешь вызвать японского посла в НКИД для предъявления ультиматума. Товарищ Василевский, а вы что скажете по поводу готовности Красной Армии к началу Маньчжурской операции? Вы успеете к назначенному сроку, или нам придется переносить дату начала наступления?

– Нет, товарищ Сталин, переносить сроки наступления не придется, – ответил тот. – Графики перевозок и вывода войск на исходные позиции составлены с запасом по времени в две недели, а упреждающий удар семисоттысячной Квантунской армии мы были готовы отразить и до того, как начали формировать ударные группировки. Войска в приграничных укреплениях по большей части укомплектованы обстрелянными бойцами с опытом сражений на советско-германском фронте.

– Ну, раз так, значит быть посему, – сказал Вождь. – Девятого февраля, ровно в сороковую годовщину начала русско-японской войны, в четыре часа утра местного времени наши войска приступят к завершению Второй Мировой войны, так сказать, в целом. Еще одно последнее усилие – и можно будет приступать к мирному социалистическому строительству и осуществлению полномасштабного технологического рывка. Все возможности для этого у нас уже есть.

– Да, Коба, – сказал Молотов, – у нас уже готов пятилетний план восстановления, модернизации и дальнейшего развития народного хозяйства на сорок четвертый – сорок девятый годы. В первую очередь стоит задача перевести на мирные рельсы нашу промышленность, которая сейчас в огромных количествах производит все необходимое для войны. Заводы Германии, Италии, Франции, которые нам удалось захватить в более-менее работоспособном состоянии, тоже необходимо перепрофилировать на выпуск гражданской продукции. Вместо истребителей, бомбардировщиков, танков и пушек нам нужны пассажирские и транспортные самолеты, грузовики, трактора, станки, химическое и буровое оборудование. Почти все, что для атомного и ракетного проектов нам откажутся поставлять американцы, мы сможем произвести на немецких заводах. Возможностей германской промышленности для этого хватит. Если бы мы решили демонтировать европейскую промышленность и перевезти оборудование в СССР, то не добились бы и половины ожидаемого экономического эффекта.

– Товарищ Антонова, особо предупреждала нас, чтобы мы не поддавались элементарному желанию раскулачить европейские заводы с целью немедленного восполнения утраченного советского промышленного потенциала, – хмыкнул Берия. – А то некоторые товарищи уже потирали руки, воображая, как они будут отчитываться о количестве экспроприированных станков и прочего оборудования. Ломать – не строить. И вот теперь, хоть торговые связи с американцами пока не разорваны, в настоящий момент мы за счет освоения европейских промышленных мощностей в случае необходимости можем обойтись без помощи из-за океана. Но выигрыш от сохранения дееспособной германской промышленности заключается не только в ускорении нашего послевоенного восстановления. Когда люди заняты созидательным трудом, получая при этом зарплату и рабочий паек, с ними гораздо легче работать с целью денацификации и всеобщей советизации.

– Очень хорошо, Лаврентий, что вы думаете не только о материальном, но о людях, – сказал Верховный. – И пусть эти люди пока не совсем наши, или совсем не наши, необходимо приложить все возможные усилия, чтобы они стали нашими. А иначе грош нам цена как большевикам. А теперь хотелось бы послушать, что нам скажет молчащая с таким загадочным видом товарищ Антонова…

– Вот, товарищ Сталин, только что получено из Яньани, – сказала спецконсультант Вождя, положив на стол Сталину тоненькую папку. – Со вчерашнего дня товарищ Мао нам больше не товарищ. Пленум ЦК КПК снял его со всех постов, подвергнув огульной критике по обвинению в бонапартизме, отклонении от программных установок марксизма-ленинизма, левотроцкистском уклоне и преднамеренном шельмовании товарищей по партии. Насколько я понимаю, в местных условиях такие политические диагнозы медициной не лечатся. Теперь на лидирующие позиции в китайской компартии выходит товарищ Чжу Де.

Сталин, Берия и Молотов переглянулись. Уж этим знатокам верхушечной внутрипартийной грызни была прекрасно известна цена подобным обвинениям. Не так давно множество «старых большевиков» ушло в небытие, получив хотя бы одно обвинение из тех, что товарищи из китайской компартии предъявили своему несостоявшемуся Великому Кормчему.

– А вы, товарищ Антонова, опасный человек, – хмыкнул вождь. – Расскажите, пожалуйста, как у вас получилось так обработать китайских товарищей, чтобы они с потрохами съели своего вождя?

– Ничего сложного, – пожала та плечами, – немного переговорила с товарищем Чжоу Эньлаем, познакомила его с товарищем Бережным, они пообщались как мужчина с мужчиной – и результат налицо.

– А что, товарищ Бережной имеет в Китае большой авторитет? – со скепсисом спросил Берия.

– Ну как вам сказать, Лаврентий Павлович… – ответила Антонова. – Среди старых китайских бойцов, всю жизнь проведших в боях и походах, у товарища Бережного, как ни странно, имеется довольно высокий авторитет. Товарищ Чжоу Эньлай сам попросил свести его с «Вестником смерти» для обмена боевым опытом. Все знают, кто мы такие и откуда взялись в этом мире. А это тоже плюс к карме успешного военачальника. Мы лишь намекнули – а дальше китайские товарищи уже действовали сами. Никому не хочется оказываться во власти беспринципного интригана, для которого все едино: что воробьи, что люди. Также ни для кого в Яньане не секрет, что Транссиб от Оренбурга до самого Владивостока в настоящее время буквально забит эшелонами с войсками и материальным имуществом. Не надо воровать документы нашего Генштаба, чтобы понять, что это мы всерьез идем убивать Японию, и в связи с этим китайским коммунистам необходимо срочно принимать решение. А еще я думаю, что совпадение даты приема в СССР европейских стран и антимаоистского пленума ЦК КПК – совершенно не случайно.

– Вы считаете, что Чжу Де, Чжоу Эньлай и другие китайские товарищи руководящего уровня будут для нас более надежными партнерами, чем бывший товарищ Мао? – спросил вождь.

– Я в этом уверена, товарищ Сталин, – ответила Антонова. – Трудно быть более ненадежным и неумным партнером, чем Мао. Ну а дальнейшее зависит уже он нас. Будем мы совать пять пальцев в рот или поступим с китайскими товарищами по-товарищески и по-братски. Китай – это такая страна, в которой подавляющее большинство населения составляет чрезвычайно нищее, и в то же время сплоченное крестьянство, а рабочий класс находится в самом зачаточном состоянии. И это надо иметь в виду. В Европе крестьянские повстанческие движения обычно склонны к махновщине и последующему разложению и поражению, но Китай – это совсем другое дело. Там не раз и не два лидер крестьянского возмущения садился на трон с помощью своих последователей и становился основателем династии. И это не хорошо и не плохо, это надо принять к сведению. Нам нужно только то, чтобы победитель в гражданской войне оказался вменяемым человеком, способным на чувство благодарности, и не превратился бы в проблему для СССР через десять-пятнадцать лет.

– Ну что же, товарищ Антонова, ваша позиция понятна, – сказал Верховный. – У кого-нибудь еще есть сомнения, возражения и вопросы?

Вождь выдержал паузу в несколько минут и, не дождавшись реплик с мест, завершил разговор:

– Ну что же, товарищи, раз вопросов или предложений по китайскому вопросу нет, то я вас больше не задерживаю. Как-никак впереди праздник. А у товарища Сталина на сегодня есть еще одно важное дело – записать новогоднее радиообращение ко всему советскому народу. Учти, Лаврентий, мы рассчитываем, что с новым, тысяча девятьсот пятидесятым годом, мы будем поздравлять наших людей уже по телевизору.

8 января 1944 года. Токио. Дворец императора Японии Хирохито, Зал приемов.

Присутствуют:

Император Хирохито;

Премьер министр – адмирал Сигэтаро Симада;

Министр иностранных дел – Маммору Сигэмицу;

Министр армии – генерал Корэтика Анами;

Командующий объединенным флотом Японии адмирал Исороку Ямамото.

Эта встреча микадо со своими министрами проходила в тяжелой, гнетущей атмосфере, навеваемой предчувствием неизбежного разгрома. За окнами императорского дворца сгущалась тьма, выл ветер, а громыхания приближающейся грозы перерастали в оглушительное крещендо. Война, еще совсем недавно полыхавшая на просторах европейского континента, вдруг обернулась на восток своей оскаленной зубастой мордой. Советские войска на Дальнем Востоке сосредотачивались почти открыто. Транссиб гудел как басовая струна от проходящих по нему эшелонов, и всем присутствующим в этом кабинете было очевидно, что в самом ближайшем будущем Госпожа История выставит японской нации окончательный счет за весь процесс экспансии, начиная с японо-китайской войны 1895 года и до сего дня.

– Господа, – глубоко поклонившись, произнес министр иностранных дел Маммору Сигэмицу, – несколько дней назад стране Ниппон был предъявлен ультиматум, требующий передачи бывших французских и голландских владений под власть Советского Союза, вывода наших войск с территории Китая, а также начала мирных переговоров с Британской империей, после известных всем событий неожиданно превратившейся в советского вассала. Кстати, от нас тоже потребуют вернуть британские колонии. В случае нашего отказа от выполнения этих требований Сталин грозит разорвать советско-японский Пакт о Ненападении и поручить своим генералам решить все вопросы с Японской империей Путем Меча.

– Армейская разведка установила, – в наступившей тишине отчетливо проговорил министр армии Корэтика Анами, – что Советы перебрасывают на Дальний Восток и в Монголию самые отборные из своих ударных соединений. В узких кругах армейских ценителей воинского мастерства широко известны такие полководцы, как господа Бережной, Лелюшенко, Рыбалко, Буденный, Чуйков и многие другие. Эти люди научились у германских генералов всему, что те могли им преподать, а потом и превзошли своих учителей, вдребезги расколотив германский вермахт всего за два года войны.

– Поправка, Корэтика-сан, – сказал адмирал Ямамото, – господина Бережного надо ставить отдельно от этой прославленной когорты. Он – вещь в себе, пришелец извне нашего мира, тяжелый бич в руках всемогущих богов, до смерти забивший Третий Рейх. Скорее, это он учил других русских генералов тому, как следует правильно воевать, чем они сами учились у немцев. Никто из их русских оппонентов не наводил на наших германских коллег такого леденящего мистического ужаса, как этот господин.

– Я принимаю вашу поправку, Исороку-сама, – вежливо поклонившись, ответил Корэтика Анами. – Частично вы правы, и еще год назад господин Бережной был наиболее опасным из всех русских генералов. Потом командование Советов очень долго держало его в резерве, но, несмотря на это, от вермахта на всех фронтах продолжали лететь пух и перья, а темп наступления нисколько не уменьшился. Мы думаем, что этот, как вы выразились, пришелец извне уже выполнил свою главную функцию – обучить других русских генералов военному искусству своего мира, и теперь он является одним из многих военных гениев Советов, которые будут противостоять нашей армии в грядущих сражениях за Маньчжоу-Го. К сожалению, нам пока неизвестны фамилии командующих фронтами и главнокомандующего всей операцией, ибо этих господ невозможно связать ни с одним русским соединением, и на театре военных действий они появятся под чужими именами в самую последнюю очередь.

– А так ли это важно – знать фамилии русских командующих фронтами? – с горечью спросил премьер-министр Сигэтаро Симада. – Ведь вы же, мой дорогой Корэтика-сан, не будете спорить с тем, что любой из русских генералов фронтового, так сказать, уровня, превосходит в классе ваших подчиненных как минимум на две головы. Сорок лет назад все было совсем наоборот – японские генералы значительно превосходили в классе русских, которые вели себя как ленивые увальни.

– Должен добавить, – сказал адмирал Ямамото, – что, по мнению наших флотских специалистов по сухопутной войне, конфигурация государственных границ Маньчжоу-Го крайне неблагоприятна для организации обороны. Они считают, что при нанесении одновременных встречных ударов механизированными частями со стороны Монголии и Владивостока Квантунская армия окажется в безнадежном положении и будет разгромлена за считанные дни. В Европе сначала немцы, а потом русские применяли подобный прием с неизменным успехом, и Маньчжурский театр военных действий тоже не будет исключением.

После этих слов прославленного адмирала, произнесенных крайне уверенным тоном, в зале приемов наступила тишина. Слово «разгром» было сказано – и теперь его следовало осознать. Вид у участников совещания был ошарашенный, и только император Хирохито выслушивал речи своих подчиненных с той невозмутимостью, которая и должна быть присуща потомку богов.

– Исороку-сама, вы уверены в точности своего прогноза? – немного дрожащим голосом спросил премьер-министр Сигэтаро Симада.

– Уверен! – отрубил Ямамото. – На европейских полях кровавый танец с мечами продолжался больше двух лет. Времени на то, чтобы наблюдать и делать стратегические и тактические выводы, более чем достаточно. В вопросе стратегии вывод такой: даже когда побеждающей стороной была Германия, опасность для страны Ниппон была не меньше, а даже больше, чем сейчас. В то время как русские большевики сражаются за торжество идей интернационализма, во имя того, чтобы все народы на земле жили в дружбе и согласии, господин Гитлер ставил себе целью уничтожение или порабощение всех иных народов, кроме германского. В случае его победы нам пришлось бы биться с Третьим Рейхом не на жизнь, а на смерть ради продолжения существования нашего народа. Русские большевики и их покровители из другого мира сражаются за политический результат, и по его достижении оставят японскую нацию в покое. Как это бывает, можно видеть по тому, как русские поступили с побежденной Германией и ее союзниками. Тех, кто причинил им зло, они будут судить и непременно казнят, а всех остальных решено перевоспитать.

– Но мы не можем позволить того, чтобы длинноносые варвары перевоспитывали наш народ, превращая его в свое подобие! – воскликнул Маммору Сигэмицу. – Уж лучше нам разлететься вдребезги, подобно куску хрупкой яшмы, рухнувшей на мраморный пол!

– В первую очередь, – сказал адмирал Ямамото, – мы не можем допустить истребления нашего народа, который должен продолжить свое существование. Мы знаем, что японцы никогда не смогут стать русскими – так же, как кошка не может научиться гавкать, – и покровители русских большевиков не глупее нас с вами. Они хотят чуть подправить наш национальный характер, сделать нас выдержанней и дружелюбней к чужакам. Представители нашего народа должны прекратить совершать немотивированные жестокости; и мотивированные, впрочем, тоже. Нанкинская резня, как и многие другие инциденты, совершенные нашими солдатами на покоренных землях, оставили на репутации японской нации большое несмываемое грязное пятно. До тех пор, пока японский национальный характер такой, какой он есть сейчас, рядом с нами спокойно не сможет существовать ни один народ. И это есть одна из двух причин, по которым русские не могли пройти мимо страны Ниппон, оставив ее наедине с ее собственными проблемами.

Ответом главнокомандующему Объединенным флотом было всеобщее молчание. Первую и самую главную причину присутствующие знали и без дополнительных подсказок. У тех, кто занимает наивысшие посты в имперской иерархии, нет никаких иллюзий – неважно, какие сказки рассказывает населению военная пропаганда. Война с Североамериканскими Соединенными Штатами, в настоящий момент дугой охватившая Тихий океан, ввиду неравенства экономических потенциалов противоборствующих сторон рано или поздно закончится сокрушительным поражением Японии, и господа министры осознают это так же четко, как то что вода мокрая, а огонь обжигает… И вот теперь их «успокоили», сообщив, что от рака мозга через три года они не умрут, потому что голову им отрубят уже через месяц.

Адмирал Ямамото помолчал, будто ожидая вопросов и прочих реплик с мест, но так ничего и не дождавшись, продолжил:

– А теперь, господа, перейдем к тактическим расчетам…

– Не надо тактических расчетов, Исороку-сама, – тихо сказал премьер Симада, – мы и так знаем, что вы всегда оказываетесь правы. Но скажите, что же нам делать, если война проиграна еще до ее начала, но и отступить без боя мы тоже не можем, ибо потеря лица для нас хуже поражения?

Император чуть заметно кивнул – и адмирал Ямамото понял, что пора говорить главные слова дня.

– В случае если отступление невозможно по политическим соображениям, – сказал он, – нам надо готовиться не к обычному поражению, как в инциденте под Номонканом (битва у реки Халхин-Гол), а к полному разгрому и уничтожению. Квантунская армия – это наш последний резерв живой силы, не связанный боями, и его потеря поставит страну Ниппон на грань катастрофы. Как вы знаете, ополчение на Островах Метрополии вооружено огнестрельным оружием в самой минимальной степени, и по большей части вынуждено полагаться на бамбуковые копья с привязанными к ним шестовыми минами. Немыслимо допустить, чтобы враг ворвался на улицы наших городов и в свойственной ему манере слепого и неистового зверя превратил их в дымящиеся головешки. Те, кто мне не верят, могут прочитать описание штурма Стамбула, где русские щедро взыскали с турок по всем прошлым долгам.

– Мы поняли вас, Исороку-сан, – прервал свое молчание император, до того безмолвно взиравший на происходящее, – и сообщаем, что отдадим приказ нашим вооруженным силам капитулировать, как только положение на фронте в Маньчжоу-Го станет безнадежным и возможность наших войск к сопротивлению будет целиком исчерпана. Мы уверены, что в таком случае Империя Восходящего Солнца сохранится, а изменения, которые затронут ее жизнь, будут самыми минимальными. До тех пор я попрошу всех присутствующих неукоснительно выполнять свои обязанности. Даже тонуть следует на ровном киле и с гордо поднятым на мачте флагом.

– О Божественный Тэнно, – склонился перед императором Корэтика Анами, – дозвольте мне отправиться в Гирин и возглавить там сопротивление русскому вторжению. Исороку-сама прав, и после разгрома Квантунской армией мне по большому счету уже некем будет командовать. В таком случае я предпочел бы пасть в бою и не замарать своей чести позором капитуляции.

– Езжайте, Корэтика-сан, – кивнул император, – и да пребудет с вами милость богини Аматерасу.

16 января 1944 года, около полудня. Германия, провинция Остмарк, Вена, жилой комплекс на Энгельс-плац.

Клара Лангердорф, 25 лет, жительница города Вены, невеста советского офицера, бакалавр исторических наук и с недавних пор школьная учительница.

Мое счастье с Семеном было недолгим. Не успели мы привыкнуть друг к другу, как стало известно, что его часть перебрасывают на Дальний Восток.

– А где это? – наивно спросила я. – Наверное, где-то за Уралом?

– Урал, – ответил Семен, – раза в два ближе к Вене, чем к Дальнему Востоку. Дальний Восток потому и называется дальним, что он расположен на Тихоокеанском побережье Евразийского континента – там, где седые волны с размаху бьют в скалы Камчатки.

– Так значит, это очень далеко? – полуутвердительно-полувопросительно произнесла я.

– Очень-очень далеко, принцесс, – ответил Семен. – У вас в Европе тысяча километров – это вся Германия от восточной до западной границы, а у нас в Сибири такое же расстояние – это совсем рядом, все равно что сосед за забором. Советский Союз и раньше был очень большой страной, а сейчас стал еще больше.

– От Лиссабона до Владивостока, да? – произнесла я фразу, вычитанную мной в одной из газет.

– Примерно так, принцесс, – улыбнулся Семен.

Я подумала, что теперь, заполучив себе всю Европу, Советский Союз стал непобедим. Война закончилась совсем недавно, но жизнь уже определенно налаживается. Тогда, еще при старой гитлеровской власти, нам говорили, что сразу, как придут русские, все немецкое население начнут вывозить в Сибирь, где стоят такие холода, что птицы замерзают на лету. Но этого не происходит. Семен говорит, что тотальная месть всему немецкому народу – это не их метод. Русские признают только возмездие в отношении тех, кто хоть в малой степени виновен в том, что Европа от края и до края оказалась залита человеческой кровью. Разыскивают, арестовывают, судят и иногда публично казнят только членов и низкоранговых функционеров нацистской партии, СС и храмовников. Как нам сказали, все высокоранговые особи этого сообщества покончили с собой или сошли с ума сразу после смерти Гитлера.

Бригиттенау – это рабочий район. Я вижу, как тут один за другим начинают работать заводы и фабрики, как люди, прежде слонявшиеся по улице бессмысленными тенями, теперь заняты делом, получая за свою работу денежную зарплату и продовольственный паек. С едой в Вене не так хорошо, как было до войны, но гораздо лучше, чем сразу после освобождения от нацизма. С востока по железной дороге в эшелонах непрерывным потоком везут хлеб и сырье для оживающей промышленности. Хлеб – это самое главное. Русские сами понесли от этой войны значительные потери, еще не все поля в России заново распаханы и приносят урожай, но они делятся с побежденными тем, что у них есть. Этим они в корне отличаются от нацистских властей, которые все только забирали на оккупированных территориях, не задумываясь над тем, как будут жить и что есть те, кого они ограбили и разорили.

Потом, когда все заводы и фабрики заработают как и прежде, обратно от нас на восток отправятся машины, станки и прочие товары, необходимые в повседневной жизни. Но это случится еще нескоро. Слишком многое из разрушенного надо восстановить, а самое главное – найти людей, которых война разбросала по разным углам. А иногда для возвращения к полноценной жизни люди должны найти сами себя и свое место в новом, ни на что не похожем мире… Мне справиться с этим помог Семен, его любовь, ласка, а также то, что мужчина и женщина делают вдвоем, оставаясь наедине. Но ведь к каждой вдове или девушке, оставшейся бобылкой, потому что ее жених убит на Восточном фронте, не приставишь в женихи по русскому офицеру или солдату. Во-первых, это слишком экстравагантно, а во-вторых, из многих голов еще не выветрились геббельсовские бредни, и при одном взгляде на русского солдата таких людей начинает трясти крупной дрожью.

Да и не очень-то это и поощряется самими русскими. В их армии подобные вопросы решают политические комиссары, отчасти выполняющие функции армейских капелланов. Когда мы с Семеном решили, что у нас будут серьезные отношения, то он сразу взял меня за руку и отвел к своему комиссару. Вопреки расхожему мнению, что эту должность может занимать только крючконосый брюнет, комиссар оказался голубоглазым блондином вполне арийского облика. Выслушав Семена, он внимательно просмотрел мои документы, в том числе характеристику из фраулагеря и направление на учительские курсы, а потом начал задавать мне вопросы личного толка. Но я была к этому готова. Как рассказал Семен, по поводу таких, как я, немецких женщин, желающих выйти замуж за русских офицеров, существует отдельная инструкция. Если такое желание проистекает из веления сердца, то это разрешено и даже поощряется, потому что таким образом старые земли объединяются с новыми. А если причиной интриги являются чисто меркантильные соображения невесты, то брак признается нежелательным и недопустимым.

Сначала я думала, что когда я расскажу свою историю, надо мной просто посмеются, но ничего подобного не произошло. Постукивая карандашом по столу, комиссар посмотрел на меня каким-то особенным испытующим взглядом – так, что у меня по коже побежали мурашки.

– И так тоже бывает, фройляйн Клара, – сказал он, убористым шрифтом заполняя какую-то бумагу и шлепнув на нее большую круглую печать.

– Понимаете, – сбиваясь от волнения, на ломаном русском языке сказала я, – когда я пришла домой и увидела там Семена, то поняла, что это моя единственная возможность. Если бы он тогда ушел, то я жалела бы об этом всю оставшуюся жизнь.

– Да понимаем, мы, понимаем, вы только не волнуйтесь, – сказал комиссар, протягивая мне документ, который только что заполнял.

Я глянула в него и обомлела. Там черным по белому, на двух языках, русском и немецком было сказано, что Семен Листьев, командир Красной Армии и Клара Ленгендорф, жительница Вены и слушательница учительских курсов, заключили предварительный брачный договор, который вступит в силу после того, как фройляйн Лангендорф закончит обучение на курсах и обретет права советского гражданства. Все честь по чести, как в церкви. Впрочем, и в церкви мы тоже побывали. Старенький падре, чудом переживший время сатанизации (не иначе его прятал у себя кто-то из прихожан) прочел предоставленную ему бумагу и, не говоря ни слова, провел обряд обручения, даже не спрашивая у Семена, верит ли он в Бога и каким образом. Когда я, ведомая извечным женским любопытством, спросила у него, почему так, святой отец ответил, что неважно, как и во что веруют Господни Воины, главное, что сам Господь верит в них настолько, что доверил этим людям очищение нашего мира от накопившейся скверны. Вот именно так, и не иначе – мой муж святой, и я должна ценить этот факт.

Уезжая вместе со своей частью так далеко, что отсюда это кажется совсем неправдой, Семен оставил мне не только адрес своей полевой почты, на который я могу писать ему письма, но и свой денежный аттестат. Это значит, что деньги, которые советское правительство платит ему как командиру Красной Армии, с того момента начали приходить мне. А это неплохое подспорье в полуголодной послевоенной Вене. Но я их стараюсь не тратить, а откладываю на черный день, потому что через некоторое время после отъезда моего мужа я узнала, что наша с ним недолгая совместная жизнь не прошла для меня даром. Я беременна. Скорее всего, мой бравый артиллерист подстрелил меня первым же залпом, в ту самую нашу первую ночь.

И вот теперь я сижу у окна в своей квартире, снова ставшей мне родной, и вывожу своей рукой непослушные русские буквы: «Мой дорогой Симеон, береги себя и возвращайся скорей. Нам очень и очень тебя не хватает. Нам – это мне и нашему малышу, который родится ровно через девять месяцев после нашего знакомства. Любящая тебя жена Клара Листьефф-Лангендорф».

И никаких мыслей о Франке. Он теперь – прошлое, такое далекое, что уже почти неправда, а Семен – это будущее. Я верю, что мы будем жить с ним долго и счастливо, родим много детей, а потом умрем в один день, после чего вознесемся на небеса…

21 января 1944 года. 18:15. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Биолог и генетик – профессор Николай Иванович Вавилов;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

Год назад суровые люди, подчиняющие главному разведуправлению Генерального Штаба РККА, извлекли умирающего академика Вавилова из Саратовской тюремной больницы (надо сказать, в последний момент) и перевезли в лечебное учреждение непонятного назначения, расположенное в Евпатории. Сам Николай Иванович к тому моменту был настолько плох, что почти ничего не соображал. Ему запомнилось только испуганное, белое как бумага, лицо бегущего рядом с носилками начальника тюрьмы, во владения которого вторглись чужие непонятные люди, предъявившие документы, подписанные даже не Берией или Василевским, а самим Отцом Народов. Ну а как же иначе, ведь благую весть в Саратовскую тюрьму принес главный сталинский головорез генерал Гордеев.

Самому Вавилову при этом никто ничего не объяснял. Санитарная автомашина доставила ученого на товарную станцию Саратов-II, где его перегрузили в спецвагон, оборудованный как реанимационная ВИП-палата на колесах. Свистнул паровоз, и короткий литерный эшелон с максимально возможной скоростью отправился в сторону Евпатории. Большую часть пути профессор банально проспал, находясь под капельницей, а потом, в пункте назначения, лечебные мероприятия продолжились в отдельной палате. Именно там, уже отступив от края небытия, он впервые встретился с женщиной неопределенного возраста, представленной ему как товарищ Антонова. Увидев в своей палате комиссара третьего ранга НКВД, профессор, измученный предыдущим общением с представителями этого ведомства, в первое мгновение пришел в ужас. Ему показалось, что сейчас все круги ада начнутся сначала – мол, дотянулся своими костлявыми руками злобный мизерабль Лысенко. Но товарищ Антонова вежливо сообщила Вавилову, что его статус изменился. Идет проверка всех обстоятельств его дела, и до ее завершения он гость этого места, куда не посмеет сунуться ни один следователь Хват.

Где-то далеко гремели сражения завершающего этапа Великой Отечественной Войны, мехкорпуса ОСНАЗ вспарывали фронт, кромсая в лохмотья вражеские корпуса и армии, высаживались воздушные и морские десанты, закручивались головокружительные интриги, целые страны сдавались без единого выстрела, а профессор Вавилов был занят двумя задачами. Во-первых – он выздоравливал после крупозного воспаления легких, осложненного общим истощением организма. Во-вторых – поглощал всю возможную литературу по генетике, которую ему мог подобрать персонал госпиталя из будущего, ибо представления об этом вопросе в конце тридцатых – начале сороковых были сугубо эмпирическо-идеалистическими. И хоть большинство материалов, имевшихся в распоряжении врачей из будущего, касались генетики человека и смежных областей (получение человеческого инсулина от бактерий) профессор Вавилов экстраполировал эти знания на интересовавшие его вопросы генетики растений. Чтобы двигаться дальше, были нужны лаборатории, люди, финансирование и прочие вещи, необходимые для приведения дела в практическую плоскость, но с этим пока было велено не торопиться. Мол, еще не срок.

В то же самое время шаг за шагом шло расследование деятельности Лысенко. Чтобы товарищ Антонова могла положить на стол Верховному особую папочку, необходимые материалы еще требовалось собрать, а потом угадать правильный момент, чтобы представить их самому высокому начальству. А это вопрос особой государственной важности – ведь дело плохо, если вместо борьбы за продовольственную безопасность Советского Союза имеет место имитация бурной деятельности и тупое разбазаривание средств. И в разы меньший ущерб советских наркомов отправляли на нары или мазали им лоб зеленкой. В нашей истории этот грандиозный обман покрывался всеми советскими структурами – от НКВД и ВАСХНИЛ до наркомата земледелия и наркомата зерновых и животноводческих совхозов (был и такой). Вместо дела Вавилова, само собой, негласно стало раскручиваться дело Лысенко. Все подельники этого мистификатора от науки и соучастники грандиозного обмана были обречены после того, как Отец Народов перечитал предоставленные ему материалы и поставил на них свою визу.

И вот почти через год ожидания состоялся вызов в Москву, прозвучавший для опального в прошлом профессора неприятным ощущением в области сердца. А вдруг он снова не будет понят и принят, и все мытарства начнутся сначала? По понятным причинам Вавилову не сообщали о том, что гражданина Лысенко уже зажевали зубья государственной репрессивной машины, и из этих смертельных объятий тому уже никогда не вырваться, ибо никакой практической ценности для Советского Союза этот персонаж собой не представляет. Все те, кто несколько лет назад топил Вавилова и уже приготовился плясать на его могиле, в итоге сами пошли по тому же пути. Вот и все об этих людях, отныне и присно и во веки веков.

Вопреки опасениям, вождь встретил ученого приветливо, попросил присесть, и даже извинился за допущенные в отношении него перегибы.

– Вы, товарищ Вавилов, – сказал он, – должны понять, что партия большевиков и советское правительство были введены в заблуждение бандой ловких фальсификаторов и мистификаторов, обещавших нам в кратчайшие сроки горы зерна, но вместо того засадивших поля самым отборным бурьяном. Но теперь все встало на свои места. Невинно пострадавшие реабилитированы и будут вознаграждены, а виновники трагедии -изобличены и жестоко наказаны. Мы надеемся, что вы, товарищ Вавилов, нас поймете и простите, после чего с полной отдачей включитесь в битву за обеспечение продовольственной безопасности СССР. Нам нужны не просто новые наиболее продуктивные сорта, нам нужна новая система земледелия, опирающаяся на мощную промышленность, способную дать сельскому хозяйству все необходимое для эффективной работы. Война закончилась, и теперь пришло время перековывать мечи на орала. Вместо танков, пушек и взрывчатки советская страна остро нуждается в тракторах, комбайнах, самолетах сельхозавиации, минеральных удобрениях, гербицидах и пестицидах. Но сами по себе все эти вещи ничто – сваленный беспорядочной грудой набор деталей вместо автомобиля; нам нужен строго научный проект, как употребить все, что может дать промышленность, наилучшим образом, и путем индустриализации сельского хозяйства навсегда отогнать от советских людей извечный призрак голода.

Выслушав эту небольшую речь вождя, Вавилов некоторое время лишь оторопело молчал.

– Так вы считаете, что нам не нужно заниматься селекцией новых сортов, а вместо того следует сосредоточиться на процессе индустриализации? – спросил он наконец.

– Ви меня нэправильно поняли, – ответил Сталин, – выводить новые сорта нужно и очень важно, только вы сами говорили, что если делать это правильно, то нужно десять, а может, и двадцать лет. А у нас, как и до войны, такого времени в запасе просто нет, нам хлеб нужен сегодня, а желательно еще вчера. Индустриализация должна сработать гораздо быстрее, и только потом ее должны догнать новые сорта, которые смогут давать большие урожаи при меньших расходах минеральных удобрений, гербицидов и пестицидов. И при этом стоит помнить, что не только хлебом единым, то есть зерновыми, бывает сыт человек. Другие культуры – например кукуруза и картофель – тоже могут быть важны не меньше, а может, и больше, чем пшеница и рожь. На первом этапе задачей вашего института, параллельно с селекцией, будет определение того, сколько нужно, так сказать, «вешать в граммах» при применении тех или иных уже существующих сортов, чтобы вносить удобрения и прочие химикаты не по принципу «кашу маслом не испортишь», а ровно в тех количествах, которые необходимы – ни больше, ни меньше. Во-первых, возможности индустрии по производству тоже не безграничны, особенно на первом этапе, а во-вторых, неумным применением химии можно так отравить землю, что на ней в обозримом будущем не сможет расти что-нибудь полезное. Возможно, вопрос стоит поставить так, что прежде чем выводить новые сорта, следует понять, какие из уже существующих способны дать наибольшую отдачу при применении к ним индустриальных методов сельского хозяйства. Ну что, товарищ Вавилов, вы согласны? И если да, то обращайтесь к товарищу Антоновой – она организует вам все необходимое для плодотворной работы. А о важности генетики для развития народного хозяйства вы нам можете не рассказывать. Мы об этом уже знаем, а потому выделяем это направление как стратегически важное для дальнейшего развития СССР.

В этот момент Вавилов понял, что аудиенция закончилась, а потому согласился на все предложения. Потом встал, вежливо откланялся и вместе с не проронившей ни слова товарищем Антоновой вышел из кабинета вождя.

А тот после ухода своего гостя сделал для себя пометку, что наряду с атомным, ракетным и другими стратегическими проектами, в СССР начинаются перспективные работы по генетике. И пусть практические результаты от сегодняшней встречи будут еще не скоро, но они обязательно будут, а его, Сталина, не запишут в число виновников постоянного продовольственного дефицита в СССР.

28 января 1944 года. 16:45. Первый Дальневосточный фронт, окрестности Владивостока, район сосредоточения первого мехкорпуса ОСНАЗ в районе ж.д. станции Гвоздево.

Командующий мехкорпусом генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

Район сосредоточения нашего корпуса находится во втором эшелоне частей Первого Дальневосточного фронта. Ближе нас к границе стоят отдельные механизированные саперно-штурмовые бригады и гаубичные артполки РВГК, которым на первом этапе предстоит взламывать укрепленные рубежи японской обороны. Но гость сегодня в моем штабном кунге особенный – капитан РККА Ким Ир Сен[19], командир 1-го стрелкового батальона 88-й стрелковой бригады. Эта бригада – совершенно особенное формирование, укомплектованное корейскими и китайскими просоветскими партизанами, гражданами СССР корейской и китайской национальности, а также нивхами, нанайцами и прочими представителями малых народов Дальнего Востока. Последних в состав бригады включили, скорее всего, «до кучи», чтобы создать впечатление большой численности.

Но с сегодняшнего дня батальон Ким Ир Сена прикомандирован к нашему корпусу, вот он и пришел представляться по поводу прибытия. Да уж, не ожидал, что судьба сведет меня еще и с этим историческим персонажем – автором идей чучхе, создателем карликового, самоизолированного, но тем не менее задиристого корейского государства, жители в котором не умирают с голоду только потому, что к ним поступает международная продовольственная помощь. Сложно даже предположить, что этот улыбчивый круглощекий человек сумел построить одну из самых закрытых тоталитарных диктатур. Сначала я думал, что в таком развитии событий виновен персонаж, известный под прозвищем Кукурузный Хрущ – мол, он и только он подорвал просоветские режимы в Европе и рассорил СССР с Китаем, Албанией и Северной Кореей. А вот и нет. Товарищ Ким тоже оказался еще тем гусем с перьями – если и лучше, чем товарищ Мао, то ненамного. Мол, вы, советские, сделайте нам красиво, а потом ступайте прочь. Мы самые древние, самые умные и самые красивые. С первым и последним пунктом спорить сложно. По древности с корейцами могут спорить только вымершие к нашему времени египтяне и китайцы, да и кореянки красотки хоть куда.

А вот насчет самых умных – тут уже вопрос. Понятно возникновение идей чучхе в ситуации враждебного окружения, когда ты маленький и слабый, с одной стороны от тебя лютые враги, а с другой – люди, поддерживающие тебя только для того, чтобы не допустить американцев к своим границам. Роль буфера в истории обычно тяжела и незавидна. Но настаивать на принципе «самостоятельного характера революции в каждой стране» в ситуации, когда все твое существование зависит только от советской помощи, по-моему уже слишком. Аналитическая записка по корейскому вопросу, составленная товарищем Антоновой, утверждала, что товарищ Ким и его единомышленники – это не более чем корейские националисты-консерваторы в красной упаковке.

Тут, на Дальнем Востоке, вообще принято закрываться от внешнего мира. Из ближайших соседей Кореи к такой тактике прибегал Цинский Китай и Япония во времена сёгуната. Правда, кончилось это для них плохо. Китай со временем впал в ничтожество, а Япония в результате революционных преобразований превратилась в агрессивное империалистическое государство квазиевропейского типа, взвалив на себя ношу не по силам. Безудержная экспансия во всех направлениях подорвала силы относительно немногочисленного японского народа, и теперь нам осталось только отыграть последний акт этой драмы и опустить занавес истории. Правильно сказал товарищ Сталин: такие беспринципные и кровожадные соседи на Дальнем Востоке нам не нужны. Пока не будет решена проблема японских самураев, Советский союз не сможет спать спокойно.

Корея в этом списке дальневосточных государств тоже не исключение. Корейские государства со времен монгольского нашествия ни разу не были по-настоящему независимыми. Вассальная зависимость от монгол сменилась господством Китая, в котором правила маньчжурская династия Цин, ну а потом, в конце девятнадцатого века, господствующее положение в Дальневосточном регионе заняла набирающая силу Японская Империя. На территории Кореи велись боевые действия, там сражались китайцы, японцы и русские, но сами корейцы не имели к этим войнам никакого отношения, за исключением ущерба, который терпит мирное население, когда через его землю проходят иностранные войска. В связи с этим понятно желание корейцев закрыться от всего мира, спрятаться «в домик», чтобы никто и никогда их не потревожил… но, к сожалению корейцев, эта мечта недостижима. Мир стремительно раскалывается на две противостоящих системы, и кто не с нами, тот против нас.

Это мы с товарищем Брежневым и Исой Санаевым и постарались объяснить товарищу Киму. Ну не совсем же он тупой? Сумел же как-то не только построить свое государство, но и устоять в войне против «всего цивилизованного мира» в то время как СССР и Китай оказывали ему только опосредованную помощь «добровольцами», не включаясь в войну на полномасштабном уровне. Но ТУТ У НАС картина совсем другая. Американцы просто не рискнут соваться в нашу зону ответственности, ибо это чревато. Но и независимых, пусть даже коммунистических, государств нам тоже не надо. Корейская Народная Республика в составе СССР, по мнению товарища Сталина, будет оптимальным итогом нашей наступательной операции. Китай, кстати, совсем другое дело – слишком уж он большой и неудобный, к тому же несет внутри себя историческое наследие Поднебесной империи, регулярно переваривающей побеждающих ее варваров.

– Поймите, товарищ Ким, – сказал я, – операцию по освобождению Корейского полуострова от японских оккупантов планировали настоящие специалисты, набившие руку на препарировании Третьего Рейха. И главное. По данным разведки, за линией укрепрайонов японских войск в Корее практически нет, все резервы сосредоточены в Маньчжурии. Две территориальных дивизии стоящих гарнизонами по городам и весям при этом не в счет, ибо рядовой состав там по большей части корейский, не желающий воевать. Все будет проделано быстро, брутально и по возможности бескровно – как для наших бойцов, так и для мирного корейского населения.

– А что при этом должны делать корейские коммунисты? – спросил товарищ Ким. – Мы тоже хотим принять участие в освобождении нашей родины.

– Ваша главная задача, – сказал товарищ Брежнев, загасив в пепельнице докуренную до конца папиросу, – путем агитации и пропаганды исключить крайне нежелательные для нас инциденты, когда корейские солдаты по команде японских офицеров пойдут умирать за чужое и чуждое им государство. Никакого серьезного ущерба они нам не причинят, потому что наши парни два года учились мотать вермахт на гусеницы, а вот сами могут пострадать очень тяжело, вплоть до летального исхода.

– Советское командование хотело бы избежать во время этой операции всех и всяческих жертв, даже среди японцев, – добавил Иса Санаев, – если бы солдаты и офицеры императорской армии сложили оружие и сдались на милость победителя.

– А вы уже считаете себя победителями? – спросил Ким, сверкнув черными глазками из-за круглых щек.

– Более того, – хмыкнул я, – согласно данных разведки, победителями нас считают уже сами японцы. Единственное, что не позволяет им капитулировать еще до начала боевых действий, это самурайская гордость и страх потерять лицо. Участь японских правящих кругов в таком случае будет весьма незавидна. Разочарованная творящимся «предательством» японская нация, отвергая капитуляцию, в порыве гнева просто разорвет этих людей в клочья, и даже микадо может не усидеть на своем троне, или усидит, но превратится в марионетку закулисного диктатора. Шесть лет эти люди воевали за свою Великую Сферу Азиатского Сопроцветания, терпели лишения и несли серьезные людские потери – и вот теперь все закончится так быстро и бессмысленно? Осознание смысла происходящего к народным массам придет потом, когда мы разнесем все вдребезги на Континенте и вторгнемся на Острова, но тогда будет уже поздно. Разъяренные ненужными потерями и гибелью людей, которые подписали с нами соглашения, мы разнесем всю Японию, не оставив там и камня на камне. Поэтому, несмотря на предрешенный итог этой войны, придется все делать по порядку. Сначала – молниеносный разгром японской армии в Маньчжурии и Корее, чтобы стороннему наблюдателю могло показаться, что ее просто сдуло одним порывом ураганного ветра, и только потом – капитуляция Японской империи, против которой уже никто не будет возражать, ибо глупо бороться с явлениями непреодолимой силы.

– Да, – немного подумав, сказал товарищ Ким, – скорее всего, вы правы. Японцы, они такие. Гордые и самоуверенные, когда с ними разговаривают как с равными, но зато, если хорошенечко отходить их палкой, они тут же становятся очень вежливыми и послушными. Только нам, корейским коммунистам, хотелось бы знать – что будет с нашей родиной после того, как закончится война?

– Постановление Исполнительного Комитета Коминтерна о построении на основе Советского Союза единой социалистической системы вам известно, – буркнул Брежнев. – Если вы с ним не согласны, то поезжайте в Москву и спорьте там по этому вопросу с товарищем Сталиным. Если же у вас нет такого самоубийственного желания, то давайте работать вместе в имеющихся условиях. Процветание вашей родине, счастье корейскому народу, а также почет и уважение вам лично мы обеспечим. Выбор за вами.

Товарищ Ким думал недолго.

– Хорошо, – сказал он, – я согласен. Будем делать все так, как решил товарищ Сталин!

Часть 36. Убиение дракона

9 февраля 1944 года. 00:30. Обстановка на Дальневосточном Театре Военных Действий.

К моменту наступления сороковой годовщины начала первой русско-японской войны по обе стороны границы в напряжении застыли сотни тысяч солдат и офицеров, десятки тысяч артиллерийских орудий и минометов, тысячи танков и боевых самолетов. Советский план не предусматривал никакого вероломного нападения. Сначала Верховный Совет СССР в связи с отказом японской стороны исполнять требования Советского Правительства по передаче французских и голландских колоний денонсировал советско-японский Пакт о Ненападении, потом то же самое требование было предъявлено в виде категорического ультиматума, срок которого истекал по токийскому времени в ноль часов девятого февраля 1944 года. Еще полтора года назад в Токио поняли, что война в Европе может закончиться быстро и внезапно. Дополнительные фортификационные работы на приграничных рубежах начались весной сорок третьего года, и продолжались до глубокой осени. В дополнение к железобетонным укреплениям, которые возводились на протяжении двадцати лет, вся приграничная полоса оказалась изрыта траншеями полного профиля и ходами сообщения, предназначенными для войск полевого наполнения.

Японское командование рассчитывало, что наступление начнется с рассветом, около восьми часов утра, под это все и велись все приготовления. Но у советских генералов планы были совершенно другие. Первые разведывательные саперно-штурмовые группы, пользуясь наступившим полнолунием, выдвинулись на исходные позиции около полуночи. В Приморье стояли двадцатиградусные морозы, в Приамурье и Забайкалье столбик термометра опустился до минус тридцати. Но для советских бойцов мороз помехой не был: некоторые из них дрались еще на Зимней войне против белофиннов, а остальные прошли на советско-германском фронте как минимум две зимние кампании. Ночное светило, иначе еще именуемое «солнцем мертвецов», давало им достаточно света. Но еще до начала выдвижения штурмовых групп с советских аэродромов в небо поднялись высотные разведчики, дирижеры войны. Свою рабочую высоту они наберут еще над советской территорией, а потом, недоступные для зенитного огня и истребителей, с разных сторон войдут в сопредельное воздушное пространство, и дальнейшие события будут протекать под их внимательными взглядами и чутким руководством.

Первыми, еще до часа «Ч», назначенного на два часа ночи, на японской стороне умерли пограничные дозоры. До этого момента в полосе УРов по советской инициативе не происходило вообще ничего. Даже отряды китайских партизан, уходя от преследования, пытались прорываться на советскую сторону где-нибудь в других, более безопасных местах. И теперь за японскими пограничными сторожами, привыкшими к спокойной и размеренной жизни, пришли фронтовые профессионалы высшей пробы: почти бесшумные хлопки спецназовских винтовок и пистолетов с интегрированным глушителем, а потом такая же тихая работа ножами. И все – больше никто никуда не идет, потому что все умерли. Потом рывок к первой траншее пехотного заполнения, почти беззвучные хлопки выстрелов, тонкий звон разрезаемой колючей проволоки – и все сначала. Спрыгнув в траншеи, на еще не остывшие трупы немногочисленных часовых, бойцы советского саперно-штурмового ОСНАЗа взорвали бронированные двери долговременных оборонительных сооружений и ворвались внутрь.

Несмотря на то, что японские гарнизоны по большей части оказались застигнуты врасплох, и мало кто сумел добраться до боевых постов в дотах и дзотах, огрызались они яростно, как загнанные в угол дикие коты, до последнего вздоха и капли крови. Но это сопротивление, по большому счету, было бессмысленным и бесполезным, потому что по проходам в проволочных заграждениях[20], проделанным передовыми группами, к первому рубежу вражеской обороны уже подтягивались советские подкрепления. Горбатые от своих панцирей, бежали бойцы штурмовых батальонов, за ними трусила матушка-пехота и лязгали гусеницами штурмовые самоходные орудия и машины разграждения. А вот тут без вариантов. Даже если гарнизон дота успевал добежать до своих боевых постов и задраить за собой бронированную дверь, шестидюймовый ствол, смотрящий прямо в пулеметную амбразуру, не оставлял противнику никаких шансов. Один, максимум два, фугасных снаряда прямой наводкой, внутренний разрыв – и полная тишина.

При этом плотность японских оборонительных сооружений была крайне неравномерной. Самая сильная оборона имела место в полосе Первого Дальневосточного фронта, от озера Ханко до залива Посьета: УРы, смыкающиеся между собой флангами, а позади них, примерно в сотне километров – еще один заблаговременно заполненный войсками оборонительный рубеж. В полосе Второго Дальневосточного фронта, проходящего по руслам рек Уссури и Амур, УРы перекрывали только самые главные дороги, ведущие вглубь Маньчжурии, а дальше на запад долговременные сооружения располагались очагами. Сахаляньский УР – напротив Благовещенска, Чжаланор-Маньчжурский – напротив станции Даурия (переход с Забайкальской ЖД ка КВЖД), Халун-Аршанский – напротив того места, где несколько лет назад разыгралось сражение на реке Халхин-гол (в японской историографии именуемое «инцидентом у Номонкана»). И все. Сплошной обороны нет, УР блокирует только шоссейную или железнодорожную магистраль; в остальном же степь широка, ничуть не уже, чем во времена Чингисхана. В таких местах штурмовые бригады наваливались на УРы только с целью разблокирования транспортных артерий, а механизированные части, кавалерия и даже пехота двигались в обход узлов сопротивления вглубь вражеской территории. В частности, с первых же часов вышли на оперативный простор и стали наматывать километры входящие в состав Второго Забайкальского фронта мехкорпус ОСНАЗ Лелюшенко и конно-механизированная армия Буденного. При этом Лелюшенко двигался на Гирин, а Буденный на Пекин.

Артподготовка началась точно по расписанию, но гаубичные снаряды летели не по первому рубежу вражеской обороны, где уже орудовали боевые группы саперно-штурмовых бригад, а по второй, значительно более мощной полосе укреплений. А где-то в тылу, форсируя моторы на взлетный режим, поднимались в небо полки пикирующих бомбардировщиков Ту-2 и Пе-2. Краснозвездные бомбовозы появятся над своими целями через сорок минут после взлета, гаубичные артполки на какое-то время прервут свою сокрушительную канонаду, после чего под светом высоко стоящей в небе полной луны пикировщики один за другим начнут переворачиваться через крыло, закручивая знаменитые полбинские вертушки. Часть туполевских пикировщиков за счет короткого плеча несли бетонобойные бомбы массой в две и две с половиной тонны. Такой крупный калибр способен как консервным ножом вскрыть практически любое железобетонное фортификационное сооружение. Но таких объектов в японских укрепленных районах не особо много, поэтому остальные Ту-2 и все «пешки» были загружены бомбами по пятьсот и двести пятьдесят килограмм, предназначенными для поражения открыто расположенной полевой артиллерии и деревоземляных укреплений.

Глубокое пикирование, истошный вой сирены («мир вашему дому»); пантограф выводит тяжелую бомбу из самолетного чрева… Свист рушащейся с небес смерти, тяжкий удар закаленного металла о фортификационный железобетон – и почти сразу сокрушающий грохот взрыва выворачивает сооружение наизнанку. И тут же рядом, чуть раньше или чуть позже – такие же меткие прицельные удары, поражающие объекты помельче. Как только работа пикировщиков закончится, по обработанным ими японским позициям снова ударит советская артиллерия, мешая восстановительным работам и усиливая сумятицу и переполох. В то же время советские штурмовики и их истребительное прикрытие свирепствовали над вражескими аэродромами, а часть бомбардировщиков, не задерживаясь над приграничной полосой, шла дальше, в глубокий японский тыл – на Цыцикар, Харбин, Гирин, Чаньчунь, Мукден (он же Шеньян).

В Чаньчуне, среди прочего, под раздачу попал штаб Квантунской армии. Весь японский военный бомонд, разбуженный неурочным переполохом на границе, как раз успел прибыть на совещание, когда завыли сирены воздушной тревоги, и господам генералом пришлось спускаться в бомбоубежище, оборудованное тут же в подвале здания. При обычной бомбежке «с горизонта» попадания в отдельно выбранное здание можно добиться только случайно или когда тысячи «летающих сверхкрепостей» засыпают городские кварталы густым бомбовым ковром, стирая их в пыль. Но тут работали пикирующие бомбардировщики, экипажи которых точно знают свои цели. Первая же бомба массой в одну тонну пронизала здание насквозь через все этажи, пробила два метра фортификационного железобетона и взорвалась как раз там, где и требовалось. Никакой случайности, только точный расчет.

Помимо множества чинов помельче, ликвидации подверглись командующий Маньчжурской армией полный генерал Ёсидзиро Умэдзу, начальник штаба армии генерал-лейтенант Юкио Касахара, а также полный генерал Корэтика Анами, сам себя назначивший представителем императора. Последний, кстати, не хотел спускаться в бомбоубежище, так что его пришлось уговаривать. Правда, результат получился по принципу «что в лоб, что по лбу» – летальный исход был гарантирован и в том, и в другом случае. В результате этого удара централизованное управление ведением боевых действий с японской стороны было утрачено в самом начале операции, поскольку командующие армиями и так называемыми «фронтами» остались наедине со своим местным пониманием складывающейся обстановки.

К рассвету стало ясно, что увертюра к наступательной операции удалась на все сто процентов. В полосе Первого Дальневосточного фронта (генерал-полковник Александр Васильевич Горбатов) бои за первую линию обороны в основном уже завершились, и войска закреплялись на достигнутых позициях, кое-где подавляя остаточное сопротивление. В то же время штурмовые бригады второго эшелона, свернутые в походные колонны, прошли через уже захваченную у противника территорию и под чутким контролем высотных разведчиков, перемежающих штурмы с тяжелыми артиллерийскими налетами, вступили в бои за овладение изрядно разрушенными оборонительными сооружениями второго рубежа обороны. Если какое-то сооружение оказывается слишком прочным и не поддается огню артиллерии, то на вызов могут прилететь пикировщики Ту-2 с «подарками» особо неприятного калибра. А если этого будет недостаточно, то в небе появятся Пе-8 с корректируемыми пятитонными ОДАБами. Мощнее этого оружия может быть только ядрен-батон. Тут, на направлении главного удара, не до сантиментов; рубеж из Пограничненского, Дунинского, Дунсиньчжоуского, Хуньчуньского УРов, сплошной полосой протянувшегося с севера на юг на двести пятьдесят километров, должен быть прорван в самые кратчайшие сроки, а потом в полосе наступления корпуса Бережного Красной Армии предстоит ломать расположенный в глубине обороны Кэнхынский УР.

Войска Второго Дальневосточного фронта (генерал-полковник Леонид Александрович Говоров) двумя узкими клиньями прорвали приграничную оборону противника и начали наступательную операцию на окружение 5-й японской армии в Сунгарийском выступе. На южном фасе удар был нанесен западнее озера Хасан, в разрыв между Пограничненским и Мишаньским УРами, где под каток советского наступления попала 135 пехотная дивизия. На северном фасе Сунгарийского выступа советские войска по льду форсировали Амур в районе поселка Амурзет, сбили со своих позиций части 7-й пехотной бригады, захватив на противоположном берегу плацдарм пять километров по фронту и полтора километра в глубину. Когда наступающие клинья сомкнутся восточнее Малого Хингана в районе города Шуаньшень, штаб 5-й японской армии в местечке Линькоу (если вообще уцелеет в сутолоке отступления) окажется отрезанным от своих основных сил, дислоцированных в Фуцьзиньском, Сунгарийском, Жаохейском, Хутоуском и Миньшаньском УРах.

Первый Забайкальский фронт (генерал-полковник Родион Яковлевич Малиновский) двумя ударными группировками проводит наступательные операции на Хайларском и Цицикарском направлениях. Вот там все обстоит «по-взрослому»: через границу, завывая низким басом, летят морские фугасы двенадцати и четырнадцатидюмового калибра, тяжко харкают огнем «сталинские кувалды» восьмидюймовые гаубицы Б-4 и одиннадцатидюймовые мортиры Бр-5. Вермахт, в связи с относительно скоротечностью войны в Европе, так и не построил ни одной укрепленной полосы, для прорыва которой потребовали артиллерийские аргументы такой мощности, и вот теперь эти орудия наконец оправдывают средства, затраченные на их изготовление. В Чжайланор-Маньчжурском Уре на Хайларском направлении, а также Сахаляньском и Сунуском УРах Цицикарского направлениях, расположенных в непосредственной близости к границе, под ударами тяжелых снарядов летят во все стороны куски бетона и смерзшегося грунта. И даже сама земная твердь содрогается от этих ударов, меняющих ее ландшафт. И в то же время подвижные советские соединения форсировали Амур и Аргунь в районах, почти не охраняемых японскими войсками, и начали локальные операции на окружение узлов сопротивления. На Хайларском направлении удар наносится из района Староцурухатуй на Якэши, а на Цицикарском наступление ведется из района станции Поярково с целью охватить с юга Сунуский УР и перерезать дорогу Сахалянь (Благовещенск) – Цицикар.

То же самое, только без применения железнодорожных транспортеров и особо крупных калибров, творится в полосе Второго Забайкальского фронта (генерал-полковник Иван Данилович Черняховский), где главные ударные группировки просто обошли узлы сопротивления и рванули вглубь Маньчжурии, проходя за час от пяти (кавалерия) до пятнадцати километров (механизированные части). В роли убийцы Халун-Аршанского УРа выступили бомбардировщики и штурмовики второго авиакорпуса ОСНАЗ, засыпая его с воздуха тяжелыми фугасными бомбами и начисто выстригая все, что не закопано в землю. Собственно, для Красной Армии взятие этого УРа само по себе не играет особо важной роли, и нужен он был японцам только в качестве базы для вторжения в дружественную СССР Монголию. Самое главное, чтобы дислоцированные в нем японские войска не нанесли в тыл наступающей советской группировке какого-нибудь контрудара. Вот и старается советская авиация, чтобы ни один японец не посмел высунуть носа из своих убежищ.

На Сахалине тоже все шло своим чередом. Шестнадцатая отдельная армия (генерал-полковник Иван Христофорович Баграмян) при поддержке четвертого авиакорпуса ОСНАЗ с ходу взломала укрепления Харамитогскрого УРа, отбросила от границы части 88-й пехотной дивизии противника и начала развивать наступление в южном направлении. Корабли с десантом для высадки одной бригады морской пехоты в районе Торо (Углегорск) уже в море, а еще через некоторое время в районе Тоехара (Южно-Сахалинск) планируется высадить планерно-парашютный десант.

9 февраля 1944 года, 13:20. Воздушное пространство Южным Сахалином (Карафуто).

Старший лейтенант ОСНАЗ летчик-истребитель Иван Никитович Кожедуб.

Первый вылет во второй русско-японской войне на штурмовку японского аэродрома Кэтон[21] мы совершили на самом рассвете. Да, все это воспринимается нами именно так, мы пришли сюда заплатить по долгам наших дедов и вернуть себе то, что бездарно профукал режим царя Николашки. В те темные времена царская Россия была не в состоянии обеспечить себя современным вооружением, крейсера и линкоры строились по всему миру «с бору по сосенке», генералы и адмиралы по большей части были самой отборной дрянью, какую только можно вообразить. И в результате все сражение были проиграны, флот разгромлен, корабли или потоплены, или сдались в плен. Во всем мире поняли, что Россия настолько ослабла, что проигрывает войны вчерашним дикарям, а внутри страны, как протест против существующих порядков, началась Первая Русская Революция.

В наше время все совсем иначе: Советский Союз выдержал вероломное нападение гитлеровской Германии и, несмотря на поражения первого этапа войны, сумел обратить войну вспять. Сейчас мы сильны как никогда, и не японским самураям бросать нам вызов. Красная Армия воюет оружием, изготовленным на советских заводах, и только небольшая его часть получена по ленд-лизу из Америки в те тяжелые дни, когда против Советского Союза в едином строю стояла вся Европа. Но мы сломали эту вражескую силу, разметали ее в прах, и теперь пришли к старым врагам, чтобы взыскать с них долг, на который наросли солидные проценты. Ведь одной русско-японской войной наша вражда с империей восходящего солнца не исчерпывается. Самураи пытались оккупировать нашу Сибирь в Гражданскую войну, а когда это не удалось, то принялись пакостить нам изо всех сил. Сначала они пытались засылать на советскую территорию вредителей и диверсантов, а когда это не помогло, два раза устроили крупные военные провокации, сначала поблизости от Владивостока на озере Хасан, а потом в Монголии, возле реки Халхин-Гол и горы Баин-Цаган.

Оба раза Красная Армия нанесла самураям тяжелые поражения, поэтому в третий раз они решили поискать себе счастья где-нибудь в другом месте и напали на американцев, голландцев и англичан. А мирно жить, чтобы ни на кого не нападать они, значит, не могут? Наверное, все же нет, поэтому товарищ Сталин с целью окончательно обеспечить безопасность советского народа приказал устранить последнее фашистское государство на наших границах. Ведь это как со зверем-людоедом – никогда не угадаешь, когда он придет тебя сожрать. Комиссар сказал, что после всего, что мы узнали о японском государстве за последние сорок лет, лучше, пока у нас есть отмобилизованная армия военного времени, во избежание проблем разобрать его на запчасти, и только потом объявлять демобилизацию. Силища, говорят, на Дальнем Востоке собрана неимоверная, так что врагу не устоять.

Взлетели плотной группой еще до восхода солнца. Низкая облачность, серый неверный свет, а на земле белый снег да присыпанные им зеленые сосны. Проходя над линией фронта, видели, что люди там заняты серьезным делом: наша артиллерия грохотала еще с глубокой ночи, и теперь на полуразбитых вражеских позициях идет штурмовой бой. Там фыркают струями пламени огнеметы, летят огненные плевки реактивных гранат, а мелкие, будто игрушечные, фигурки советских бойцов перебежками продвигаются вперед. Думаю, когда выявятся какие-нибудь узлы обороны, которые не смогла разрушить советская артиллерия, в воздухе над линией фронта появятся пикировщики нашего корпуса и объяснят самураям политику нашей партии. Но нами особенно некогда любоваться на эту красоту; картина мелькнула под крыльями и осталась позади.

Подойдя к цели, мы увидели, что на японском аэродроме царит нездоровая суета. Японские техники и вооруженцы уже закончили метаться возле самолетов, и теперь те с подвешенными бомбами пара за парой выруливали на взлет. А это значит, что мы успели вовремя, можно сказать, в последнюю минуту. Японцев подвела суета с подвеской бомб, иначе они были бы уже в воздухе. Головная пара наших «лавок» опустила носы и брызнула навстречу взлетающим японцам залпами эрэсов. Расчета попасть в самолет, разумеется, не было: конус рассевания у ракетного снаряда значительно больше, чем у пушки, и летит он только примерно в направлении цели. Но зато в залпе у двух машин таких снарядов сразу двенадцать штук, и как минимум восемь из них легли прямо перед разбегающимся по полосе головным истребителем. Удар под острым углом к поверхности, веер осколков и взрывная волна буквально сметают в сторону взлетающий истребитель ведущего; он, нелепо подпрыгнув (наверняка пилот от неожиданности машинально дернул ручку на себя), переворачивается через левое крыло и врезается в снег за краем полосы. Запоминаются по-дурацки растопыренные в воздухе стойки шасси, а потом на этом месте вспыхивает ком оранжевого бензинового пламени. Отлетался птенчик микадо… Его ведомый, не успев оторваться от земли, обеими «ногами» влетает в воронку, ломает стойки шасси, шлепается на брюхо, пару-тройку секунд беспомощно скользит по земле, молотя по ней винтом, а потом с оглушительным грохотом взрывается на подвешенных бомбах.

Но любоваться на эту картину некогда, надо работать. Чуть вздергиваю нос и пускаю свои эресы куда-то в конец полосы, где столпились (не подберу другого слова) самолеты, пилоты которых не знают, что теперь делать. Вокруг аэродрома сплошной лес, направление для взлета только одно, и как раз прямо на полосе зияют воронки от эресов и пылают обломки взорвавшегося истребителя.

На взлет идет еще одна японская пара, но что с ней случится, мне уже не увидеть: место, где они предположительно найдут свой конец, уже прямо подо мной. Мои эрэсы ложатся среди выруливающих на взлет японских истребителей, там взрывы, огонь, японские пилоты покидают кабины и пытаются спастись по способности. Где-то внизу и позади грохочет взрыв: обернувшись, успеваю увидеть взметывающийся в небо большой клуб черного дыма, и тут же прямо над кабиной проходит очередь трассирующих снарядов. Бросаю взгляд направо. Малокалиберный зенитный автомат. Ужасная мерзость, придуманная против таких, как я. Первой очередью он промахнулся, сейчас возьмет прицел поточнее и… ничего. На штурмовку самолетных стоянок и позиций МЗА зашла вторая эскадрилья, и следующей очереди просто не случилось. Расчет зенитки то ли накрыло эрэсом, то ли он благополучно спрятался в щель, предпочтя спасение смерти за своего микадо.

Расстреляв эрэсы, мы еще немного попинали это несчастный аэродром из пушек, постаравшись его если не съесть, так хоть основательно понадкусать. Когда командиру это занятие изрядно надоело, да и боекомплект был расстрелян на две трети, он приказал нам, собиравшись в полковую формацию, возвращаться домой. Пересекая линию фронта, мы наконец увидели воздушный бой: полк «яшек» крутит воздушный вальс с прорывающимся к фронту стадом японских бомбардировщиков. Издали это напоминает грозовую тучу, из которой к земле то и дело срываются молнии горящих самолетов. Хочется надеяться, что это падают исключительно японцы, а наши товарищи бьются и побеждают. Ведь они такой же ОСНАЗ, как и мы.

9 февраля 1944 года, 16:05. Первый Дальневосточный Фронт, 25-я армия,отдельная штурмовая реэмигрантская бригада генерала Деникина.

Бывший штабс-капитан ВСЮР, а ныне майор РККА Петр Петрович Одинцов.

Такой укрепленной полосы, как здесь, мы еще не видели ни на той, ни на этой войне. Поговаривают, эти укрепрайоны строили более пятнадцати лет подряд. Сначала, после так называемого инцидента на КВЖД (1927 год), фортификационные работы тут проводили китайские милитаристы генерала Чжан Цзолиня, а потом их дело продолжила японская армия – после того, как захватила Маньчжурию в 1931 году. Наворотили господа фортификаторы такого, что в прошлую войну этот рубеж считался бы неприступным. Реки крови были бы пролиты, и без всякого толку. Германская армия почти год возилась со штурмами Осовца и положила под его стенами кучу народу, но, несмотря на такое изуверство, как применение отравляющих газов, ничего не могла поделать, а потому русский гарнизон отошел по приказу, когда продолжение обороны сочли бессмысленным.

А тут на одном только участке укреплений хватит на несколько таких крепостей, как Осовец, но на прорыв этого рубежа обороны у Красной Армии ушел всего один день. Не скажу, что штурмовать японскую оборону было легко (на войне вообще не бывает легких задач), но в Загребе, Стамбуле, и тем более в Белграде, нам было не в пример сложнее. Там у нас под ногами мешалось неисчислимое множество гражданских, и, бросив в подвальное окно «контрольную» гранату, ты рисковал обнаружить там не трупы немецких или турецких солдат, а истекающих кровью гражданских, баб и ребятишек, которые в Белграде к тому же были для нас еще и «своими». Сербы, православные славяне, дружественно настроенные ко всем русским, были, скорее всего, единственным народом в Европе, кто по-человечески отнесся к беглецам с нашей препаскуднейшей гражданской войны. И если кто-то из белградцев случайно становился жертвой уличных боев, было ужасно осознавать, что ты стал причиной смерти тех, кого пришел спасти.

Зато здесь ничего подобного не было. Любая мелькнувшая тень, любой шорох или шевеление выдавали затаившегося врага, которого следует убить, а потом искать следующего. И вообще, при этом штурме впервые за все время нашего участия в боях на стороне Красной Армии главными людьми в этом деле были не мы, штурмовики-гренадеры, а поддерживающие нас артиллеристы-самоходчики и летчики. Вот дорогу нашей бригаде преграждает гигантский многоамбразурный форт, искусно врезанный в склон холма. Артиллерийская подготовка шестидюймовыми снарядами смогла только частично разбросать земляную обсыпку и кое-где поцарапать бетонный монолит, совершенно не повредив сооружение, стены которого могут достигать толщины нескольких метров. Пулеметы стригут так, что не поднять головы, мертвых мест нет, у японцев тут пристреляна каждая щель и лощинка.

Самоходчики пытаются давить эту мерзость, но амбразур у этого долговременного оборонительного сооружения много, подступы увиты спиралями колючей проволоки, да гарнизон не меньше батальона – а потому дело продвигается туго. Тяжелые снаряды крошат старый бетон, во все стороны летят пыль и мелкие осколки, но японские пулеметчики закрывают обстреливаемые амбразуры бронированными заслонками и переходят на запасные позиции. К тому же в некоторых подземных капонирах вместо пулеметов установлены противотанковые пушки, пытающиеся подбить нашу артиллерийскую поддержку. В лоб этими мелкими пукалками тяжелую штурмовую самоходку не взять (когда этот УР строили, в природе существовали только легкие танки), но все равно стоять со сбитой гусеницей под вражеским огнем – приятного мало.

И вот по цепи сообщают: летят пикировщики. Передний край в таких случаях обозначают сигнальными шашками черного дыма, цель – красными ракетами и дымовыми минами из пехотных минометов, чтобы пилоты в кабинах видели, где враги, а где свои. Большие двухмоторные самолеты прилетают тройками, у каждой из которых своя цель. Головной краснозвездный бомбардировщик (кажется, это Туполев-второй, а не более субтильный Петляков) переворачивается через крыло и под вой сирены устремляется к земле. Кажется, что он падает прямо на наши позиции. Самые впечатлительные затыкают руками уши и закрывают глаза, но я продолжаю наблюдать – и вижу, как от самолета отделяется большая бомба и со свистом рушится вниз. Непроизвольно шепчу: «Спаси и сохрани, Царица Небесная!» Тяжкий удар об землю, ощущаемый всем распростертым на каменистой почве телом, после чего грохочет сокрушительный взрыв не меньше чем тонны тротила, от которого все вокруг подпрыгивает в воздух. Над гребнем холма взметывается столб дыма и пыли, вокруг меня, стуча, на землю падают комья смерзшегося грунта и куски бетона. Один такой больно бьет меня по ноге. Машинально думаю, что теперь, скорее всего, останется синяк, и в это время в пикирование входит второй самолет. Все повторяется сначала: вой сирены, пробирающий до костей, свист тяжелой бомбы и удар со взрывом – все это звучит более приглушенно, чем в первый раз, зато из всех явных и тайных амбразур выхлестнули струи огня, дыма и пыли. Ой-вей, как говорил в позапрошлой жизни один старый одесский еврей; кажется, вторая бомба, угодив точно в воронку от предшественницы, пробила ослабленный свод каземата и взорвалась внутри. Третий бомбардировщик не идет в атаку, а вместо того закладывает вираж, будто высматривая, чего еще там можно разбомбить, а это значит, что нам пора атаковать. И почти сразу же на японских позициях перед соседями справа так замечательно бумкнуло, что в небо взметнулся грибовидный клуб огня, а земля под ногами снова заходила ходуном. Похоже, что это накрыли подземный склад боеприпасов. Зеленую ракету в небо и – за Веру, Царя и Отечество… тьфу ты, за Родину и за красного императора Сталина – батальон, вперед, в атаку марш!

Узел обороны мы взяли – хоть и не без потерь, но и без того сверхнапряжения, когда после боя часть положено отводить с фронта на отдых и пополнение. Хотя мы и потеряли много хороших бойцов, но особенно страшного не было – Бог миловал. Несмотря на то, что отдельные казематы, где выстояли внутренние бронированные двери, продолжили отстреливаться с чисто самурайской яростью, общая система огня была разрушена, что позволило давить такие очаги сопротивления по отдельности. Начинали дело самоходчики, которые брали под обстрел оживающие амбразуры, потом в бой вступали огнеметчики, из мертвых пространств заливая врага липкими струями жидкого огня, а если не помогало и это, то саперы подрывали особо упорное сооружение мощными зарядами взрывчатки. Даже оказавшись в безнадежной ситуации, самураи дрались за своего микадо яростно: погибали, но не сдавались. За весь день у нас не было ни одного пленного, да и трупы в основном остались под руинами.

И вот над развалинами форта водружено наше боевое знамя, а грохот боя удалился еще дальше на запад. С гребня холма, где каменная крошка перемешана с глыбами взорванного железобетона, прекрасно виден затянутый дымом и пылью китайский городок Хунчунь, считающийся сердцем одноименного укрепрайона. Там свежая штурмовая бригада, пройдя через захваченные нами позиции свернутыми колоннами и внезапно ударив на врага, сражается за последний, третий рубеж обороны, после захвата которого вражеский фронт будет считаться полностью прорванным. На мой командирский взгляд, заостренный опытом трех войн, дело у них идет туго, и действия врага описываются словами «бессмысленное сопротивление». А у нас тут наступила относительная тишина, нарушаемая только резкими ударами металла о метал, да звуками нашей родной нецензурной речи, издаваемой самоходчиками, ставящими на место сбитую гусеницу. Самоходчики у нас все «советские», но никакого отчуждения между ними и добровольцами нет. Русские же все люди, и делаем одно дело, тем более что прежде нам уже приходилось принимать в свою среду людей, впитавших большевизм с молоком матери. Быть может, так и начинается врастание нас, вчерашних эмигрантов, в новую советскую действительность, тем более что жить в России от Лиссабона до Владивостока будет очень престижно, даже если эта Россия – Красная.

И в тот момент, когда я размечтался о новой послевоенной жизни, на наших позициях появилось большое начальство. Ну точно как в прошлый раз, в Константинополе. С тыла к командному пункту бригады по дороге, идущей между двумя холмами-фортами, подъехала легковая машина-вездеход, вся изляпанная белыми камуфляжными пятнами, и гусеничная боевая машина пехоты с охраной, небрежно рассевшейся поверх брони. Моему опытному взгляду видно, что солдаты на бронемашине бывалые, как бы не из ОСНАЗа, и сопровождать в поездках генералов для них отнюдь не главное занятие. Из машины выходят трое, и навстречу им – Антон Иванович. Поручкались они, значит, и все четверо направились по тропе в сторону моего НП – обозреть, стало быть, окрестности. А охрана осталась на месте разминать затекшие с дороги ноги.

Однако, доверяет нам господин-товарищ Горбатов, старый противник по препаскуднейшей Гражданской войне… С тех пор унтера и фейерверкеры Великой Войны, взводные, ротные и эскадронные командиры Красной Армии, выросли до генеральских чинов, а мы так и остались престарелыми поручиками и штабс-капитанами. Из старых командующих с красной стороны в строю остался только Буденный, которого большевистская пропаганда чтит как нового Дениса Давыдова, а из белых генералов, не утративших верности Отчизне, на слуху только Антон Иванович Деникин. И все; те, что пошли за Гитлером, оказались такими мелкими мразями, что люди, служившие с ними когда-то в одних полках, теперь стыдятся этого факта.

– Знакомьтесь, господа-товарищи, – сказал Антон Иванович, когда гости вскарабкались на наши верхотуры, – ранее штабс-капитан, а ныне майор Одинцов Петр Петрович – героический офицер, прошедший с нашей бригадой весь путь от изначального евпаторийского сидения через Болгарию, Белград, Константинополь и Загреб до сей позиции на взятой с боя японской укрепленной высоте.

От таких речей можно и загордиться, тем более что, кроме комфронта генерала Горбатова, моим гостем оказался командующий первым мехкорпусом ОСНАЗ генерал Бережной. Об этом человеке раньше я был только премного наслышан, и вот теперь увидел его своими глазами. На первый взгляд господин Бережной скорее похож не на типичного большевистского генерала, а на одного из нас, старых добровольцев, но это впечатление обманчиво. Он, как и сопровождавший его офицер кавказской наружности в чине полковника, не то и не другое. Ходят упорные слухи, что они пришли к нам из какого-то ужасного мира будущего, чтобы исправить самые очевидные ошибки и, как говорят большевики, сделать сказку былью. Впрочем, в долгие разговоры господин Бережной с нами не вступал, осмотрел в бинокль нижележащую местность, вполголоса пообщался со своим спутником и засобирался обратно. Мы свое дело, значит, сделали, а его работа только начинается. Помнится, кто-то говорил, что первоначально нашу бригаду планировалось включить в состав его корпуса, но красный император Сталин решил по-другому. Мол, не стоит использовать старых добровольцев на территории Советской России и будить тем самым призраки паскудной гражданской войны. И правильно. И призракам лучше оставаться там где они лежат и боевая слава у нас своя собственная, заработанная пролитой кровью, а не чужая, пусть даже такая громкая, как у механизированного ОСНАЗа генерала Бережного.

10 февраля 1944 года, 10:45. Первый Дальневосточный Фронт, полоса входа в прорыв Первого мехкорпуса ОСНАЗ, городок Хуньчунь.

Командующий мехкорпуса генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

Укрепрайоны, которые со всем возможным тщанием строились в течении пятнадцати лет Красная Армия вскрыла всего за одни сутки. При этом особое внимание наша авиация и артиллерия оказали Пограничненскому Уру, где сейчас входил в прорыв на Харбин Шестой мехкорпус ОСНАЗ генерала Рыбалко, и Хуньчуньскому УРу, через который на Корею должен наступать мой корпус. Расположенные в промежутке Дунинский и Дунсинчжоуский УРы обрабатывались авиацией с меньшим приоритетом, поэтому там, на позициях, до сих пор имелись определенные недоделки: кое-кто еще шевелится и даже пробует потихоньку оказывать сопротивление. Нет, наши солдаты там тоже воюют вполне по-взрослому, со всей пролетарской ненавистью, просто вчера пикировщики на вызовы для подавления узлов сопротивления к ним прилетали не сразу, и значительно меньшими группами, чем в местах прорывов механизированных соединений, где от японских укреплений осталась только бетонная крошка. И это неудивительно, ведь над тем, чтобы открыть путь танкам и мотопехоте, работают, помимо подчиненной командованию фронта 9-й воздушной армии, сразу целых два авиакорпуса ОСНАЗ. Прорыв мехкорпуса Рыбалко обеспечивает авиакорпус Полбина. А действия моего корпуса «по старой памяти» сопровождает авиакорпус генерала Савицкого. Для подчиненных он – великий и ужасный «Дракон», а для меня – просто Женя, молодой советский генерал и прославленный пилот-ас, который до сих пор поднимает в небо своего «яшу», чтобы схватиться в бою с японскими самураями.

Японская 79-я пехотная дивизия, занимавшая позиции в Хуньчуньском УРе, была не просто разгромлена, а вбита в прах бомбовыми ударами пикировщиков Ту-2 из его корпуса. На то, чтобы после их работы расчистить дорогу от бетонных глыб и битого камня, а также чтобы навести мосты через реки Хуньчунь и Туманная, у саперной бригады разграждения ушла вся ночь и большая часть утра. При этом разные мелкие недоделки на рубеже вражеской обороны устранили бойцы штурмовых бригад. Вчера, в ходе рекогносцировки, я побывал на взятых с бою японских позициях, и оказалось, что дорогу через японский укрепрайон для нас прокладывала знаменитая в узких кругах реэмигрантская штурмовая бригада генерала Деникина. Я об этом экзотическом формировании был премного наслышан, но лично до этого момента с господами офицерами не сталкивался. Впечатление у меня сложилось весьма благоприятное: господа офицеры и их молодняк, добровольно пошедший на войну, выглядели вполне бодро, а их командир над огромной, еще дымящейся воронкой, оставшейся от вражеского форта, в сердцах сказал мне:

– Знаете, Вячеслав Николаевич, только ради того, чтобы поучаствовать в этом деле, стоило идти на службу к господину Сталину. Ведь подумать только: сначала этот человек сторицей вернул все долги германцам, а потом решил рассчитаться с теми, с кого все и началось. Как говаривал генералиссимус Суворов, «мы русские – какой восторг!»

Я пожал плечами и ответил, благо нас никто не слышал:

– Служим мы, Антон Иванович, не товарищу Сталину, и даже не партии большевиков, которая сегодня сильна и могуча, а через пятьдесят лет может впасть в ничтожество. Наблюдал я этот процесс в своем мире. Служим мы с вами матушке-России, которая будет стоять так же вечно, как небо над головой и земля под ногами. И наш долг – обустроить ее наилучшим способом, победить ее врагов и встать на страже, чтобы и мысли ни у кого не возникло хоть в чем-то угрожать России. Я для себя все решил в самом начале. Голову оторву любому обормоту, и скажу, что так и было.

– Вот в этом вы правы, – вздохнул Деникин, – большевики – они такие: вчера они были одни, сегодня с Божьей помощью стали другими, а завтра их может и вообще не быть, а России стояла и будет стоять вечно, отныне и присно и во веки веков.

На этой оптимистической ноте мы тогда и расстались. Я увидел то, что мне было надо, и, коротко переговорив с Колей Бесоевым, вернулся в расположение своего корпуса, чтобы отдать команду готовиться к маршу, а Антон Иванович Деникин вместе с господами офицерами остались на занимаемом рубеже. А сегодня они снова идут в бой, который грохочет к западу от населенного пункта Хуньчунь, где наспех собранные японские резервы пытаются преградить нашим войскам путь к Кэнхынскому Уру, прикрывающему узел железных дорог. Там в воздухе непрерывно висят бомбардировщики и штурмовики, грохочет артиллерийская канонада, и штурмовые бригады идут в атаку, чтобы добыть себе славу, а всему советскому народу – Великую Победу. А мы, как и всякие нормальные герои, пока идем в обход. Эту дорогу через Тумэнь с возможность подвоза всего необходимого железнодорожным транспортом тоже разблокируют, но на два-три дня позже, и без нашего непосредственного участия. Мы к тому моменту уйдем далеко вперед, превращая поражение Квантунской армии в полный разгром всей Японской империи.

Если не считать Тайвань, Корея была первой японской колонией на материке; отсюда самураи сосали кровь и трудовой пот, здесь набирали в свои походные бордели женщин для утешения. Товарищ Ким на ломаном, но вполне понятном русском языке много чего рассказал нам с Леонидом Ильичом о привычках и обычаях «солнечных человеков», когда им не надо соблюдать европейские правила приличия. Одно дело читать такое в книжках, написанных профессиональным историками сухим академическим языком и совсем другое – слушать рассказы непосредственных свидетелей и участников событий. С одной стороны, мороз по коже, а с другой – желание вдавить эту мерзость гусеницами танков в местную землю, чтобы не было ее нигде и никак.

Посоветовавшись с Ильичом, мы решили правильно сориентировать бойцов, для чего устроили товарищу Киму и тем из его бойцов, кто хоть чуточку лепетал по-русски, цикл выступлений на политинформациях на общую тему «Кого мы идем воевать». Успех был ошеломляющий. Русский человек вообще отзывчивый, когда надо повоевать за справедливость, и к тому же в бойцах и командирах еще не остыла память о том, как мы давили такую же мерзость европейского разлива. Так что вперед и только вперед – до самого Пусана, конечного пункта нашего рейда.

И вот у нас все готово для того, чтобы на корню пресечь японские безобразия в Корее. Разведбат сбил японский заслон за рекой Туманной, саперы навели надежные мосты, по которым могут пройти тяжелые ИСы и восьмидюймовые штурмовые артсамоходы, а посему корпус входит в прорыв. Ревут моторы танков и БМП, по мерзлому каменистому грунту лязгают траки гусениц. Товарищ Ким сидит рядом со мной на броне командирской машины и крутит головой по сторонам. Пролом в японском УРе, учиненный для нас пикирующими бомбардировщиками и штурмовыми бригадами, приводит его в состояние непонимания и изумления. Корейским там, или китайским, партизанам с винтовками, ручными гранатами и в лучшем случае легкими минометами тут делать было нечего, а вот тяжелые штурмовые бригады при мощной артиллерийской и авиационной поддержке прорвали этот оборонительный рубеж всего за день.

– Понимаешь, – говорю я будущему лидеру союзной нам коммунистической Кореи, – то, что для маленькой группы людей представляется невыполнимой задачей или делом, требующим предельного напряжения сил, большая страна может решить с неимоверной легкостью, будь это военная задача или мирное строительство. Новая коммунистическая система, которую мы огнем и мечом строим под руководством товарища Сталина, должна будет сделать Землю маленькой, а всех советских людей могучими. Нет на этой планете таких задач, которые были бы не по плечу настоящим большевикам.

– Да, – сказал Ким, – я это понимать. Товарищ Сталин мудрый вождь, а Советский Союз великая страна. Японцы думать, что они тут самый сильный, но они ошибаться. Самый сильный – это вы, который сначала сломал Германия, а теперь ломать Япония.

Сказал и замолчал, потому что как раз в этот момент голова нашей колонны подошла к ледовой гати через Туманную. По обе стороны от переправы бдят зенитные установки (численностью не меньше чем у самоходного зенитно-артиллерийского полка), там же складированы штабеля пиломатериала для возможного ремонта и в полной готовности находятся тягачи. Зенитчикам с утра явно пришлось пострелять, на достаточно большом расстоянии от переправы видны воронки от упавших бомб и обломки двух сбитых бомбардировщиков с красными кругами на плоскостях. На этой стороне реки находится Маньчжурия, которая пока еще даже не Китай, а на той – уже Корея. Исторический, можно сказать, момент, особенно для товарища Кима. Для нас это обычное форсирование водной преграды в зимних условиях, а для него – начало освобождения Родины от японских захватчиков, которые властвовали там долгих сорок лет. А потому вперед, и только вперед. Мы много чего уже сломали в этом мире, что мешало мирному счастью народов, и много чего сломаем еще.

10 февраля 1944 года. около полудня. Северная Корея, порт Сейсин.

Командир гвардейской, ордена Ленина, штурмовой бригады морской пехоты ОСНАЗ Гвардии полковник Василий Филиппович Маргелов.

Десантирование в Сейсин происходило в типичной для нас манере, сочетающей безудержную лихость и точный расчет. Районом сосредоточения нашему корпусу определили Посьет (точнее, Посьетский залив), замерзший по зимнему времени, так что японское командование с этой стороны не ожидало никаких неприятных сюрпризов. Однако нашим водолетам от наличия ледового покрова было ни холодно, ни жарко, поэтому как раз мы были спокойны. Лед в заливе – не толстый, больших торосов не образующий. Ветер в Приморье, в зимнее время преимущественно юго-западный, так что с высадкой на подветренный берег, да еще и прикрытый от господствующих ветров близкими горами, проблем у нас быть не могло.

Первоначально предполагалось высаживать десанты последовательно: сначала в порту Расин, у самой границы, потом в Сейсине, Ким-Чхэке, Хыннаме, Вонсане, Канныне, Пхохане и Пусане. Но потом Расин из списка решили исключить, и поэтому первой целью для десантирования у нас стал сразу Сейсин. Это город в глубоком тылу, где у японцев вовсе нет войск, зато имеется стратегически важный порт, необходимый для подвоза резервов, а также железная и шоссейная дороги, ведущие на основной театр военных действий в Маньчжурии. А охраняющая «корейский» участок советско-японской границы 127-я пехотная дивизия, со штабом в Расине, при господстве в воздухе нашей авиации не сможет ни выйти оттуда по суше или по морю, ни оказывать сколь-нибудь длительное сопротивление атакующим ее частям Красной Армии[22].

Кстати, названия в Корее такие, что едва выговоришь, язык сломать можно. Хотя это, может быть, с непривычки. Вон и словечко «Стокгольм» в прежние времена русские люди не могли нормально произнести, называя этот городишко Стекольной. А сейчас мы нормально выговариваем европейские географические названия – Стокгольм, там, Париж, Берлин или Лондон. Некоторые из них уже стали полноправными республиками в составе СССР, другие территории, пока еще не самоуправляемые, а контролируемые оккупационной администрацией, в союзные республики превратятся в среднесрочной перспективе.

Это я к тому, что в далеком шведском городе Хельсинборг меня ждет женщина выдающихся достоинств по имени Герта, к которой я непременно собираюсь вернуться по окончанию войны, чтобы жить с ней долго и счастливо. И вообще, перед началом этой операции у всех у нас было чувство, что это будет, как поется в песне, наш последний и решительный бой, после которого большие войны уже будут невозможны, и нам останется только жить-поживать, да добра наживать. Военно-морской флот, ВВС, воздушный десант и морская пехота, скорее всего, сохранятся, и даже получат дальнейшее развитие, ибо буржуазные Соединенные Штаты Америки по ту сторону Атлантики никто не отменял, а вот массовая сухопутная армия, перемоловшая в муку Третий Рейх, скорее всего, будет сокращена или даже упразднена. И это к лучшему. Кому-то служить, защищать завоевания системы социализма, а кому-то восстанавливать разрушенное, пахать и сеять, плавить металл и строить новые города.

Перед самой высадкой десанта наша авиация произвела на Сейсин налет штурмовиками и истребителями, но не с целью что-то там разрушить (ибо портовые сооружения, железнодорожная станция и металлургический завод понадобятся нам самим), а исключительно, чтобы занять гарнизон интересным, и при этом абсолютно бесполезным занятием. Но кое-что пошло не совсем так, как планировалось. Еще на подходе, когда сама цель нашего десантирования была еще закрыта от нас далеко вдающимся в море гористым мысом, мы наблюдали в воздухе над целью определенную воздушную толкотню, как будто стая двухмоторных Бостон-ганшип с воинственными криками клевала какого-то неповоротливого и не особо опасного врага.

Обогнув мыс, мы увидели, в чем там дело. Три быстроходных транспорта и эсминец сопровождения пытались прорваться к порту с южного направления (очевидно, чтобы высадить подкрепления гарнизону), а наши штурмовики из авиакорпуса ОСНАЗ изо все сил стремились им помешать. По штурмовикам, в свою очередь, лупили зенитные батареи в порту и все, что могло стрелять на транспортах и эсминце. Несмотря ни на что, японцы упорно перли вперед, и перед нами маячила перспектива вместо тихой высадки в глубоком тылу иметь после десантирования встречный бой как минимум со свежей пехотной бригадой. Не самая приятная, надо сказать, перспектива, потому что в таком случае нормальное развертывание средств поддержки с тяжелых водолетов будет невозможно.

Дело решили торпедоносцы Ил-4 из минно-торпедного авиаполка Тихоокеанского флота. Скорее всего, эти самолеты, полностью заправленные, с подвешенными авиаторпедами, с самого начала войны находились на аэродроме в готовности номер один в ожидании, что в радиусе их действия появится подходящая цель. Экипажи торпедоносцев и топмачтовиков[23] – тоже лихие ребята: выпрыгнуть с парашютом с самолета, летящего над самыми гребнями волн, практически нереально. Но и угроза от торпедоносцев гораздо больше, чем от штурмовиков, потому едва только японцы заметили эти мчащие низко над водой серо-голубые тени, то сразу перенесли на них весь зенитный огонь.

Но было поздно. Торпедоносцы уже легли на боевой курс, да и Бостон-ганшипы (те еще самоходные мясорубки) с удвоенной яростью навалились на японские корабли. Потом под Илами стали появляться невысокие всплески, означающие, что торпеды уже в воде; несколько десятков секунд – и последовали слитные гулкие взрывы, разламывающие транспорты на несколько частей. Кому-то досталась одна торпеда, а кому-то сразу две. Круги на воде и плавающие обломки вперемешку с человеческими головами. Температура воды – градусов пять, время совместимого с жизнью пребывания за бортом – не больше восьми минут. А если кто и выберется живым на берег, то позавидует тем своим приятелям, что просто утонули, потому что у местных к бывшим угнетателям счет длиннее, чем кильватерный след у торпедного катера. А вот и эсминец – тонет как железный лом, встав почти вертикально…

Но нам некогда любоваться на эту красоту, потому что присыпанный снегом берег уже близко и пора готовиться к десантированию. Средств противодесантной обороны, береговых батарей или же заграждений нигде не видно, – да и зачем они в таких условиях, когда на море японцы до самого последнего момента имели подавляющее преимущество над нашим Тихоокеанским флотом; мысль о возможности советских морских десантов никому просто не приходила в голову. Но потом с германского фронта сюда пришел механизированный, морской и воздушный ОСНАЗ, и все изменилось с точностью до наоборот. Теперь мы будем делать то, что требуется для Победы, а японское командование сможет от нас только вяло отбиваться.

Моя бригада высаживалась на правом фланге, в районе металлургического комбината при полном отсутствии вражеского противодействия, если не считать спорадического огня опустивших стволы зениток. Возможно, сумей японцы высадить подкрепления или отвести сюда с фронта оказавшуюся в мешке 127-ю дивизию, у нас возникли бы какие-нибудь проблемы при высадке, но операция развивалась настолько стремительно, что ни того, ни другого противнику сделать не дали. Теперь наше дело – подготовиться к обороне на случай попытки прорыва вражеских окруженных частей или подхода японских резервов по суше, подготовить порт к приему пароходов со стрелковыми подкреплениями и ждать выхода в район Сейсина мехкорпуса ОСНАЗ товарища Бережного, прорвавшего фронт в самый канун высадки нашего десанта.

15 февраля 1944 года, полдень. СССР, Зона Черноморских Проливов, Константинополь, резиденция главы Дома Романовых.

Временная глава Дома, Бывшая русская Великая Княжна, дочь русского императора АлександраIIIи внучка датского короля ХристианаIX, Ольга Александровна Романова.

Уже шесть дней семейство Романовых-Куликовских не отходит от радиоприемника «Телефункен», исправно кочующего вместе с ними по городам и весям, из Копенгагена в глухие Ивановские леса, а оттуда в Константинополь. И все это время данное устройство было для семьи бывшей принцессы источником новостей о большом и ужасном внешнем мире, дни в котором текут по желанию господина Сталина, как у своего рода нового царя Соломона. Дочь, сестра и внучка царей вместе с близкими ей людьми, содрогаясь, наблюдает за тем, как один за другим сходят с политической сцены враги Советской Державы и ее вождя.

Сначала закончился Муссолини, а заодно с ним скончалась и вся Савойская династия. Если враг вовремя не сдается, то его уничтожают. Потом Красная Армия походя, как ненужную дрянь, смахнула с карты Европы как вполне респектабельную, с точки зрения Ольги Александровны, Венгрию, так и совершенно омерзительный коллаборационистский режим французского маршала Петена. Нет больше таких, ищите их в помойном ведре. Следом за Петеном ветры перемен смели режим британского короля-сатаниста Эдуарда Восьмого. Самого дважды экс-короля расстреляли те, кому тот взялся служить, а его жене, американской мультимиллионерше, черные жрецы попросту перерезали глотку. Ольге Александровне этот обормот приходился двоюродным племянником, как, собственно, и его брат Георг Шестой.

Впрочем, после реставрации на троне король Георг тоже процарствовал крайне недолго, скоропостижно скончавшись от прободения язвы желудка. Был король Георг Шестой – и вот вместо него правит королева Елизавета Вторая, которой едва исполнилось семнадцать лет. И скандал века – помолвка юной королевы с сыном Сталина. Только бывшая принцесса из Дома Романовых ничуть не удивилась такому повороту событий. С ее точки зрения, все было правильно, ибо таков теперь дух времени. Так же, в соответствии с духом времени, тихо ушли в «отставку» испанский диктатор Франко и его португальский подельник Салазар. Последним, прямо в его железобетонном логове, красные прибили Гитлера, словно таракана тапком, после чего измученная Германия сдалась на милость победителя и вся целиком вошла в состав Советской России. И это был последний большевистский аккорд в европейском концерте, после чего на какое-то время наступила тишина, прерываемая только сообщениями о том, что та или иная страна решила добровольно войти в состав СССР. На эдакую дерзость – присоединить к российским пределам всю Европу – не замахивался ни один российский монарх из дома Романовых.

И вот настал момент, когда включенный в урочный утренний час радиоприемник поприветствовал семейство Романовых-Куликовских словами:

«От Советского Информбюро. ЗАЯВЛЕНИЕ СОВЕТСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА ПРАВИТЕЛЬСТВУ ЯПОНИИ

После разгрома и капитуляции гитлеровской Германии Япония оказалась единственной великой державой, которая все ещё стоит за продолжение агрессивной империалистической войны.

Требование трех держав – Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Великобритании – о прекращении боевых действий на индо-тихоокеанском театре военных действий, а также очищении всех оккупированных территорий и начале мирных переговоров было отклонено Правительством Японии. Тем самым Пакт о ненападении между Советским Союзом и Японской империей теряет всякую почву.

Учитывая отказ Японии выполнить разумные и законные требования, Советское Правительство приняло решение денонсировать Пакт о ненападении с Японской империей и включиться в войну против японской агрессии, тем сократив сроки окончания войны, уменьшив количество жертв и содействовав скорейшему восстановлению всеобщего мира.

Советское Правительство считает, что такая его политика является единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страданий и дать возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германией после её отказа от безоговорочной капитуляции.

Ввиду изложенного Советское Правительство заявляет, что с ноля часов по токийскому времени 9-го февраля сего года Советский Союз денонсирует Пакт о ненападении с Японской империей и считает себя в состоянии войны с Японской империей…»

А дальше, под грохот артиллерийских залпов – перечисление участвующих в наступлении фронтов и соединений, а также прямые репортажи собственных корреспондентов с полей сражений. Если учесть разницу во времени, то к тому моменту, когда в Европе началось утро и вышли газеты и выпуски новостей, война на Дальнем Востоке шла уже почти двенадцать часов. Записи репортажей передавались в студию на Шаболовке по линиям ВЧ, обрабатывались и дозированно выдавались в эфир.

И так каждый день. Слова Левитана «В Добрый Час!» и перечисление разгромленных и уничтоженных японских соединений, прорванных оборонительных рубежей, освобожденных населенных пунктов, количества сбитых самолетов, захваченных и уничтоженных орудий и минометов, убитых и плененных японских солдат. Шесть дней семейство Романовых-Куликовских втыкало в Карту Маньчжурии цветные булавки, отмечая перемещение линии фронта. Время от времени (где-то раз в месяц, или около того) в гости к благородному семейству на правах старого знакомого заходил наместник Зоны Проливов старший майор[24] госбезопасности Мехмед Османов. И чем дальше шло дело, тем более понятным для заинтересованных лиц становился стремительный, размашистый замысел Маньчжурской операции. И вот сегодня, когда на карте Маньчжурии обозначилось окончательное и бесповоротное поражение Квантунской армии, к Романовым-Куликовским в гости снова зашел их старый знакомый.

Старший майор Османов отдал в руки прислуге свои шинель и фуражку, галантно приложился к ручке хозяйке и прошел в гостиную, где на накрытом столе уже пыхтел исходящий паром самовар. Самое то – испить горячего чайку по зимней погоде, которая в Константинополе не столько снежная, сколько дождливая.

– Добрый день, Николай Александрович, – вежливо поздоровался он с изнывающим от нетерпения экс-полковником Куликовским. – Как поживаете?

– Добрый день, Мехмед Ибрагимович, – ответил престарелый супруг бывшей великой княжны. – Вашими молитвами поживаем как в сказке – чем дальше, тем интересней. Кто бы двадцать лет назад мог подумать, что при большевиках Россия наведет свои порядке в Европе, твердо встанет обеими ногами в Черноморских проливах, а потом еще взыщет с макак по старым долгам.

– Должен сказать вам, Николай Александрович, – сказал Османов, усаживаясь за стол, – что не стоит именовать японцев макаками. Не к лицу это русскому человеку. Я бы предпочел именовать их «самураями», что наиболее точно описывает их свойства и возможности. К тому же в пренебрежительном отношении к противнику кроется недооценка его возможностей. Помните, было сорок лет назад? Сначала грозились забросать Японию казачьими шапками, а потом при американо-британском посредничестве подписывали позорнейший Портсмутский мир. Наше наступление в Маньчжурии потому и развивается такими темпами, что к его подготовке советское командование отнеслось без всякой легковесности. Противник был абсолютно трезво взвешен, оценен, и в соответствии с этой оценкой был выделен наряд сил и средств, гарантирующий его полное уничтожение.

– Да уж, Мехмед Ибрагимович, – вздохнул Куликовский, – уели вы меня по полной программе. Недооценка противника и кичливый пренебрежительный тон и в самом деле не принесли Российской империи ничего хорошего. Но ведь и ваши большевики тоже перед нападением Гитлера собирались побеждать врагов одной лишь марксистско-ленинской теорией, которая, по их мнению, сама по себе являлась всесильным оружием…

– Не совсем так, Николай Александрович, – парировал старший майор Османов, – материальной составляющей в ходе подготовки к грядущей войне тоже было уделено первостепенное внимание. Но ваш шурин и тезка, а также грянувшая по его падению Гражданская война оставили после себя такое наследство, что новой советской власти требовалось за десять лет пробежать путь, на который у других стран уходил целый век. Ведь уже в ноябре восемнадцатого умным людям было очевидно, что грядущий Версальский договор будет не о вечном мире, а о перемирии на двадцать лет, которые понадобятся на то, чтобы в Германии выросло новое поколение солдат, а гауптманы и майоры стали генералами и маршалами. Половину этого срока большевики потратили на междоусобную грызню и восстановление разрушенного, а вторая половина была посвящена гонке индустриализации. Это было страшное время. С одной стороны, имели место страхи не успеть развить военную промышленность к моменту начала новой Великой войны, а с другой, техника развивалась так стремительно, что уже произведенное оружие быстро устаревало. То, что в тридцать пятом году было последним писком военной моды, к сороковому превращалось в отсталый хлам. Советский Союз почти успел: к моменту нападения Германии основные типы будущего оружия победы были разработаны и уже пошли в серию.

– Но первые полгода войны, господин майор, Красная армия терпела от германцев сплошные поражения, – не утерпев, возразил Гурий. – Вермахт вплотную подошел к Москве и Петербургу, и только чудо тогда спасло большевистский режим от краха.

Куликовский-старший раздраженно шикнул на отпрыска, чтобы тот не влезал в разговор серьезных людей, но Мехмед Османов, не моргнув глазом, назидательным тоном сказал:

– Великий Кутузов Москву Наполеону сдал, но войну все равно выиграл. И спасло советскую власть не чудо, а народ, который встал за нее стеной, при том, что вермахт за полгода ведения боевых действий полностью утратил свой пробивной потенциал.

– А потом, – сказала хозяйка дома, скрестив на груди руки, – из своего мира пришли вы и оказали господину Сталину такую поддержку, что с вашей помощью он смог поставить на уши весь мир. Я, конечно, рада, что слава России взметнулась на недосягаемую прежде высоту, но мне не очень нравится, что это сделали большевики, и именно с вашей помощью…

Старший майор Османов веско и решительно произнес:

– Советская власть и партия большевиков – это реальность, данная нам в ощущениях как единственная сила, через которую советский, то есть русский народ в настоящий момент выражает свою волю. Именно поэтому он встал за нее стеной на фронте и до изнеможения добровольно трудился в тылу. Именно эта сила принесла победу Советскому Союзу, а мы только ее слегка направили, позволив избежать самых очевидных ошибок. Да и сами мы, плоть от плоти и кровь от крови этого народа, пошли на эту войну так, как будто всю жизнь только и мечтали о такой возможности, а потому были приняты этим народом как свои. Сказано же нам было Всевышним: поступайте по совести, – и мы так и сделали, ничуть об этом не жалея.

После этих слов Мехмеда Османова в гостиной наступила гробовая, какая-то даже испуганная, тишина. Доселе такие фундаментальные вопросы семейство Романовых-Куликовских с наместником Советов в Зоне Проливов не обсуждало. Просто не было повода. А тут, слово за слово, и тема вдруг встала ребром.

– Да ладно вам, Мехмед Ибрагимович… – смущенно кашлянул Николай Куликовский, стряхивая всеобщее оцепенение, – все это мы понимаем, не маленькие. Вы лучше скажите нам, что там дальше будет с Японией? Мы тут внимательно следим за сводками с Маньчжурского фронта, и, мягко выражаясь, не понимаем того что там творится.

И он указал гостю на большую настенную карту, где красной шерстяной нитью и английскими булавками была зафиксирована линия фронта на утро пятнадцатого февраля, в соответствии с сообщениями Совинформбюро.

– А чего тут может быть непонятного? – удивился полуобернувшийся старший майор Османов. – Обстановку вы нанесли верно. Оборона Квантунской армии в нескольких местах прорвана на всю глубину стратегического построения. Резервов для парирования нашего наступления у вражеского командования нет. Каждая японская группировка изолированно пытается сопротивляться неизбежному, а Сахалин и вовсе очищен от всяческого присутствия неприятеля. Еще несколько дней, и падут Цицикар, Харбин, Гирин, Мукден и Пусан, после чего настанет время готовить десанты на территории Японских островов. Ни пролив Лаперуза между Сахалином и Хоккайдо, ни Цусимский пролив между Кореей и островом Кюсю препятствием для нашей морской пехоты не являются. Вы сами были свидетелями тому, как оно все бывает. Раз-два, одна нога здесь, другая там. Командованию в Токио и самому императору о том тоже ведомо. И вот тогда безнадежность положения Японской империи станет понятна даже самому упертому генералу или министру, потому что, насколько нам известно, непосредственно на территории островов японских войск почти нет, большая часть японской армии или сражается на Бирманском фронте, или размазана по оккупированным территориям. Конец Второй Мировой войны, господа, виден уже невооруженным глазом.

– Мехмед Ибрагимович, вы думаете, что Япония просто выйдет из войны и капитулирует, не вступая в решающую схватку на своей территории? – спросил Куликовский.

– Мы не просто так считаем, – ответил Османов, – мы это знаем. Японский микадо – это не Гитлер, и воевать до последнего своего подданного он не будет. Почетная капитуляция перед силой неодолимой мощи входит в базовый культурный код японского народа.

Ольга встала и размашисто перекрестилась.

– Господи! – сказала она, воздев очи горе. – Благодарю тебя за то, что дал мне дожить до этого момента и увидеть, как будут отомщены все жертвы Цусимы и руины Порт-Артура…

17 февраля 1944 года. 22:45. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник генерального штаба – генерал-полковник Алексей Иннокентьевич Антонов;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

После того как Василевский убыл на должность главкома Дальневосточно-Тихоокеанского направления, на его место в Генеральном штабе был назначен генерал-полковник Алексей Иннокентьевич Антонов, прежде (с начала июня 1942 года) занимавший должность начальника Оперативного Управления Генштаба. Если Генштаб – это мозг армии, то его Оперативное Управление можно сравнить с лобными долями, в которых сосредоточен весь армейский интеллект. Прежде чем занять этот пост, генерал Антонов выполнял обязанности начальника штаба Юго-Западного направления (операция «Полынь») и Представителя Ставки на Брянском фронте во время проведения Брянско-Орловской наступательной операции. Вот это была настоящая синекура: Горбатов и Бережной все сделали сами, и Представителю Ставки оставалось лишь своевременно осведомлять Верховного Главнокомандующего о ходе событий.

А дальше, уже в должности начальника Оперативного отдела Генштаба, генерал Антонов принимал непосредственное участие в разработке всех стратегических операций советско-германского фронта – от плана «Орион», осуществившего коренной перелом в ходе войны, до операции «Прометей», поставившей жирную точку в существование Третьего рейха. И Маньчжурскую наступательную операцию разрабатывал тоже он, а потом, заняв высший пост в армейской иерархии, с первого дня осуществлял непосредственный контроль за ее проведением. Начиная с девятого февраля, генерал Антонов каждый вечер приезжал в Кремль с докладом о текущих изменениях обстановки. С самого начала все пошло именно так, как и задумывалось, а кое-где наступление осуществлялось даже с опережением графика.

В центре полосы ответственности Второго Забайкальского фронта мехкорпус ОСНАЗ генерала Лелюшенко в первый день войны пересек фактически неохраняемую границу в районе н.п. Нобон-Сумэ, и, не имея перед собой значительных сил противника, сразу же вышел на оперативный простор. Охранявшую границу с Монголией 2-ю японскую кавалерийскую дивизию при попытке отступить настигли передовые подвижные отряды на БМП-42 и при поддержке с воздуха полностью ее уничтожили. Уже к исходу одиннадцатого числа (то есть через двое суток после начала операции) передовые бронегруппы сбили японские заслоны на перевалах через хребет Большой Хинган и установили за ними полный контроль. И сразу же за танкистами и мотострелками по проложенным в промерзшей степи путям походными колоннами на американских грузовиках «Студебеккер» двинулись вперед войска 53-й армии. К исходу четырнадцатого февраля ее стрелковые дивизии развернулись в боевые порядки на линии Байчен, Тюцюань, Лубэй, Линдун, а механизированные части корпуса Лелюшенко, остановившиеся на этом рубеже на дозаправку и техосмотр, рванули дальше, к следующим рубежам и грядущим победам. На втором этапе наступления половиной своих сил[25] мехкорпус Лелюшенко наступал в направлении на Чаньчунь-Гирин, а второй половиной- на Шэньян (русскому читателю более известный как Мукден).

Одновременно с мехкорпусом Лелюшенко на правом фланге Второго Забайкальского фронта монгольскую границу пересекла конно-механизированная армия Буденного, усиленная двумя дивизиями монгольских цириков, а следом за ней по проторенным путям в походных колоннах двинулась вперед 17-я армия, к четырнадцатому числу развернувшаяся в боевые порядки на рубеже Линдун, Лунчси, Долоннор. В сражениях на перевалах южного Хингана советско-монгольская конно-механизированная группировка при поддержке авиации нанесла поражение 1-й японской кавалерийской дивизии, отбросив ее остатки к опорным пунктам в городах Кайлу и Чифын.

При этом на правом фланге, в окрестностях города Долоннор, советско-монгольские авангарды столкнулись с кавалерийскими частями, подчиняющимися правительству марионеточного «монгольского» государства Мэнцзян[26], и после хорошей трепки отбросили их в сторону Калганского УРа. Дело решило массовое применения на советской стороне легкой самоходной артиллерии и боевых машин пехоты в качестве средств огневой поддержки, при том, что в составе прояпонских марионеточных войск, предназначенных для подавления крестьянских бунтов, полностью отсутствовало любое тяжелое вооружение и артиллерия.

Вследствие этого боестолкновения в армии Мэнцзяна произошел бунт, и большая ее часть перешла на сторону китайской народно-освободительной армии, части которой с началом советского наступления также двинулись в северо-восточном направлении из советского района Шэнси-Ганьсу на Пекин. В том же направлении после короткой перегруппировки и отдыха конского состава выступили части советско-монгольской конно-механизированной группы. Именно в Пекине должны были произойти историческая «встреча на Эльбе» союзников по антияпонской коалиции и одновременно провозглашение претензий коммунистического правительства на власть во всем Китае. Никакого продолжения гражданской войны на территории великого южного соседа послевоенные планы товарища Сталина не предусматривали. Американцы в момент разборки Японской империи на запчасти находятся очень далеко, а потому господину Чан Кайши дали понять, что ему лучше по-хорошему собирать манатки и уматывать в эмиграцию в любом угодном ему направлении, ибо так решили Коминтерн и советское правительство.

На левом фланге Второго Забайкальского фронта в тылу наступающих войск остался Халун-Аршанский укрепрайон, с первого дня операции подвергавшийся ударам советской авиации. В дальнейшем, в течение трех суток с начала операции, этот УР был полностью блокирован стрелковыми и штурмовыми частями 39-й армии, фланговые ударные соединения которой, замыкая кольцо окружения, соединились в городке Улан-Хото (Ванъемяо). Полная ликвидация окруженной японской группировки завершилось уже к утру тринадцатого февраля, а утром четырнадцатого походные колонны высвободившихся советских стрелковых дивизий приступили к совершению рокадного маневра в общем направлении на Шэньян (Мукден) и далее на Порт-Артур…

На правом фланге Первого Забайкальского фронта, в полосе ответственности 36-й армии, уже к вечеру одиннадцатого февраля вокруг японских войск в Хайларском выступе сомкнулось кольцо окружения. В то же время в течение первых трех суток операции приграничный Чжайланор-Маньчжурский УР был разбит артиллерией особой мощности вдребезги, взят штурмом и зачищен. По прошествии пяти дней, понадобившихся в основном на ремонт железнодорожных путей и подтягивание транспортеров с морскими орудиями особой мощности, такая же судьба постигла и Хайларский УР, где на утро семнадцатого февраля еще велись бои за отдельные оборонительные сооружения (но все это уже бессмысленное трепыхание). Советские войска полностью подавили организованное сопротивление частей японского гарнизона, идет зачистка территории штурмовыми бригадами, гарантирующими, что после них японцы будут только мертвыми или пленными. Основные силы 36-й армии после перегруппировки на рубеже, сбив с позиций на перевалах войска 119-й пехотной дивизии, продолжают наступление в общем направлении на Цицикар, взятие которого ожидается к вечеру семнадцатого числа – то есть это город уже должны были взять, только эта информация до Кремля пока не дошла.

Со стороны Благовещенска так же в направлении на Цицикар продвигаются войска 2-й Краснознаменной армии того же фронта. Артиллерия особой мощности и пикирующие бомбардировщики вдребезги разбили Сахалянсчкий и Сунусский УРы, а саперно-штурмовые бригады последовательно взяли их укрепления штурмом и добела зачистили в течение пяти дней с начала операции. Одновременно наступающие советские войска в ожесточенных боях разгромили 149-ю пехотную дивизию, составлявшую полевое заполнение на данном участке фронта, которая в дальнейшем организованного сопротивления больше не оказывала. При допросе пленных выяснилось, что обе эти дивизии не имели тяжелого вооружения, разведывательных и инженерных частей, а количество пехотных полков в их составе было сокращено с трех до двух, в силу чего самими японцами их боеспособность оценивалась в 15 % от номинального уровня. Ненасытный Бирманский фронт сожрал все что смог.

Аналогичная картина складывалась в полосе Второго Дальневосточного фронта. Расположенная в Амурско-Уссурийском выступе 5-я японская армия (124-я, 126-я, 134 и 135-я пехотные дивизии) имела только половину штатного тяжелого вооружения и значительный некомплект личного состава. Положение Японской империи к тому моменту было намного хуже губернаторского. Кровавая рубка в бирманских джунглях с полупартизанскими восточноафриканскими дивизиями Британской империи, а также необходимость держать под контролем значительные оккупированные территории, привели к полному исчерпанию мобилизационного потенциала. У японской империи просто не было солдат, которых можно было бы послать для прохождения службы в Маньчжурии. Положение с вооружением исправить было невозможно, а вот нехватку солдат попытались восполнить мобилизацией в японскую армию местного корейского и китайского населения. Результат получился, мягко выражаясь, сомнительным: численность пехотных полков, конечно довели до нормативов, однако их боеспособность от этого даже понизилась. Японские солдаты не доверяли местным, а те в ответ смотрели на них волками, как на своих угнетателей и поработителей.

Войскам Второго Дальневосточного фронта противостояли 134-я (северный фас выступа) и 126-я (южный фас выступа) пехотные дивизии. Удары и на севере и на юге фронт наносил в полевую оборону, заполняющую промежутки между УРами, и эти рубежи удалось прорвать еще к полудню в первый день операции. Заполнявшие эти позиции японские подразделения частью стали беспорядочно отступать, а частью сдаваться в плен. Одновременно началась обработка авиацией и тяжелой артиллерией соседствующих с участками прорывов Синьшаньженского, Фуцзиньского (северный фас) и Мишаньского (южный фас) УРов.

Мишаньский УР, непосредственно прилегающий к границе у озера Ханка, «отымели» в первую очередь и со всей пролетарской ненавистью. Помимо приданной фронту артиллерии РВГК и авиации 10-й воздушной армии, на второй день операции в интересах Второго Дальневосточного фронта начали работать пикирующие бомбардировщики авиакорпусов ОСНАЗ генерала Полбина и Савицкого, высвободившиеся в полосе ответственности Первого Дальневосточного фронта. После того как на направлении главных ударов удалось сломить сопротивление противника, а Пограничненский и Хуньчуньский УРы прекратили свое существование, вследствие чего мехкорпуса Бережного и Рыбалко вышли на оперативный простор, появилась возможность оперативно переключить высвободившиеся полки пикирующих бомбардировщиков на те направления, где в их работе еще имелась определенная нужда. В результате японские УРы, представлявшие помеху наступающим советским частям, за неделю непрерывной работы превратились в лунный пейзаж: кратер на кратере, – а кольцо вокруг группировки противника в Амурской уссурийском выступе замкнулось, после чего войска фронта начали перегруппировываться для наступления в направлении Харбина.

Оставшиеся в глубоком советском тылу Сунгарийский, Жаохейский и Хутоусский УРы добивали уже в рабочем порядке. Так, например, оборону в Хутоусском Уре, дальнобойная артиллерия которого имела возможность обстреливать советскую железнодорожную станцию Иман (ныне Дальнереченск), сломали при помощи извлеченных со складов хранения реактивных снарядов системы «Жупел». Оружие это неуклюжее, громоздкое, требующее длительной подготовки к применению, но очень уж мощное, можно даже сказать, брутальное. От действия ужасного русского оружия японских солдат не спасли ни толстые бетонные станы, ни бронированные двери казематов. Когда рассеялись дым и пыль, японские укрепления внешне выглядели целыми, но их гарнизоны по большей части внезапно умерли, а те, что пока остались живы, пребывали в состоянии глубокой контузии.

В полосе Первого Дальневосточного фронта события протекали так же стремительно и брутально, как и на противоположной стороне клещей. В течение первых суток на направлениях главных ударов удалось взломать приграничные укрепрайоны, и на следующий день, десятого числа, два мехкорпуса ОСНАЗ вошли в проделанные для них прорывы. В полосе действия мехкорпуса Рыбалко под удар попала вторая половина 5-й японской армии. В первом эшелоне стояла 124-я пехотная дивизия, на втором рубеже обороны – 135-я. Удар советских частей, наступающих за огневым валом, создаваемым тысячами орудий, был так страшен, что после прорыва УРов японские полевые части просто смело с позиций. Уже к двенадцатому числу, пробив все рубежи обороны, мехкорпус Рыбалко овладел городом Муданзян, где разделился на две боевые группы. Одна после четырнадцатого числа продолжила наступление в направлении Харбина с целью скорейшего разблокирования трассы КВЖД, а вторая повернула на юг в направлении Дуньхуа-Гирина. Каких-либо значительных японских резервов или оборонительных сооружений перед стремительно наступающими советскими войсками не имелось. Еще несколько дней – и советские войска достигнут конечных пунктов своего наступления, после чего Маньчжурскую операцию де-факто можно будет считать завершенной.

Южнее, в полосе прорыва мехорпуса Бережного, сразу же повернувшего на юг в направлении Кореи, к двенадцатому числу войска 25-й армии овладели полностью разрушенным Кэнхынским УРом, а механизированные авангарды «Вестника смерти», сбив японские заслоны на горных дорогах, вошли в удерживаемый советским морским десантом Сейсин-Ранан. Дальше начались лягушачьи прыжки вдоль побережья Японского моря, когда советская морская пехота захватывала ключевые пункты на побережье, после чего их успех закрепляли танки и мотопехота. При этом продвижению частей Бережного местные части, укомплектованные по большей части корейцами, реального сопротивления не оказывали, а мирное население демонстрировало проходящим через их селения советским танкам и мотопехоте восторженный прием. Цветов, правда, было маловато, потому что даже в Корее, еще именуемой «Страной вечной весны», в феврале для них еще банально не сезон, но прочих выражений положительных эмоций было больше, чем достаточно, тем более что следующие вместе с советскими колоннами бойцы товарища Кима регулярно устраивали в освобожденных городах приветственные митинги. Вечером шестнадцатого числа советские танки и мотопехота вошли в город Вонсан, и в тот же день днем в соседнем Пхеньяне был выброшен планерно-посадочный десант. Сначала штурмовики на бреющем отработали по аэродрому – не всерьез, а так, чтобы прижать местную публику к земле. Потом, пока местный японский гарнизон лежал и боялся, на посадку зашли два десятка тяжелых десантных планеров, из которых вылезли злые советские парашютисты. И уже в самом конце на посадку стали заходить Ли-2, чтобы выгрузить ветеранов битвы за Париж. Однако драться за Пхеньян им не пришлось, потому что, несмотря на то, что император Хирохито еще не издал указа о капитуляции, ощущение нависшей над головами волне цунами в японских мозгах уже сформировалось. Теперь в сознании больших и малых начальников господствовали только два нарратива – бежать и сдаваться. При этом их корейским подчиненным бежать со своей земли было некуда, поэтому они, завидев советских солдат, при первой же возможности мирно поднимали руки.

На Сахалине к семнадцатому числу бои уже полностью завершились. Войска отдельной шестнадцатой армии при поддержке корпуса морской пехоты и воздушного десанта разгромили японскую 88-ю пехотную дивизию, вбили ее в прах и заставили капитулировать жалкие растрепанные остатки. Но одним Сахалином планы советского командования на этом участке фронта не ограничивались. После короткой перегруппировки советские воздушные и морские десанты высадились на Курильских островах. Пока в Маньчжурии советские танки мотали на гусеницы километры мерзлой степи, на тихоокеанском рубеже шла своя война: пикировщики авиакорпуса Худякова меткими ударами разносили опорные пункты, после чего на вражеские морские базы и аэродромы высаживались планерные и морские десанты. В настоящий момент сражение за Курилы было в самом разгаре, но даже малосведущему в военном деле человеку (а Сталин таким не являлся) было очевидно, что японцы проиграли сражение за небо еще во время боев за Южный Сахалин, и теперь, лишившись воздушной поддержки, безвозвратно теряют один остров за другим.

Но одно дело слушать доклады начальника Генерального Штаба, а совсем другое – увидеть все своими глазами. Три дня назад в Кремль доставили фотографии разрушенных японских укрепрайонов, через которые вглубь Маньчжурии прорывались войска Красной Армии. В эпоху интернета они попали бы в Кремль мгновенно, а так пришлось подождать, пока из Хабаровска и Читы до Москвы долетят транспортные Ли-2 с правительственной почтой.

С чувством глубокого удовлетворения вождь сначала отсмотрел на шестнадцатимиллиметровом кинопроекторе съемки фронтовых кинооператоров, а потом со всем возможным тщанием принялся перебирать фотокарточки изображениями взорванных бетонных укреплений, разбитых бронеколпаков, а также закопченных руин, из которых остатки японских гарнизонов пришлось выкуривать при помощи огнеметов. Были там картинки и не для слабонервных: японский полк из состава 139-й пехотной дивизии, перебрасываемый к месту прорыва по голой промерзшей степи, попал под внезапный штурмовой удар с бреющего полета двух десятков беспощадных бостон-ганшипов, которые истребили самураев почти до последнего человека. Обычное, в общем-то, дело для советско-германского фронта, где с середины сорок второго года было известно, что кружащий высоко в небе «дирижер войны» может оказаться предвестником больших неприятностей, накликивая на локальные концентрации вражеских войск артиллерийские и воздушные удары. Так этих японцев и нашли сутки спустя передовые части мехкорпуса Рыбалкоко на пути к Дуньхуа – окровавленными и лежащими на земле почти в том же порядке, как они шли навстречу громыхающему фронту.

И сегодня генерал Антонов доставил Верховному последние самые свежие известия.

– Уже в течение завтрашнего, максимум послезавтрашнего дня, – сказал он, – конечные рубежи операции будут достигнуты в течении одного-двух дней. Сегодня войска 36-й армии вошли в Цицикар, в течение завтрашних суток наши танки и мотопехота будут в Чаньчуне, а послезавтра в Гирине и Мукдене. Еще немного – и первая фаза операции будет завершена в намеченные сроки и при потерях даже меньше запланированных.

– Потери меньше плановых – это хорошо, товарищ Антонов, – хмыкнул Сталин, – но скажите нам, что по поводу завершения операции думает противник? Наверняка у него на этот счет имеется свое мнение.

– Противник по этому поводу может думать все что ему угодно, – парировал генерал Антонов, – все равно никаких валентных резервов, способных переломить сложившееся положение, у него не имеется. В ненаучную фантастику превратилось даже отступление остатков Маньчжурской армии в Корею, которое раньше рассматривалось японскими штабистами как вполне вероятный шаг при поражении в маньчжурской кампании. Некуда теперь отступать, да и некому.

Вождь переглянулся с Лаврентием Берия и Ниной Антоновой, после чего с некоторой иронией в голосе спросил:

– И что, неужели все уже кончилось, товарищ Антонов? Мы уже победили, враг бежит или сдается в плен?

– Да нет, товарищ Сталин, – покачал головой генерал, – закончилось еще далеко не все, а только лишь Маньчжурская наступательная операция. Для полного завершения задуманного необходимо высадить десанты на Японских островах, разгромить остаток японских вооруженных сил и поднять над разбитым вдребезги Токио флаг нашей победы. Или, в крайнем случае, сделать так чтобы японский микадо Хирохито сам издал указ о безоговорочной капитуляции и вышел к нашим войскам с повинной головой. А он этого делать пока не спешит.

– Это очень хорошо, товарищ Антонов, что вы не пытаетесь забегать вперед, – хмыкнул Сталин, – а то могло как-то несерьезно получиться. Тем более что японцы, судя по вашим же докладам, хоть и отступают куда глаза глядят, но сдаваться в плен нашим войскам пока особо не торопятся.

– Чтобы они начали сдаваться в плен, необходим указ микадо о капитуляции, – сказала комиссар третьего ранга Антонова, – а он пока думает, дошло японское общество до необходимой грани отчаяния или еще нет.

– Так что же нам теперь, вместо американцев атомные бомбы сбросить на Хиросиму и Нагасаки, превратив их в радиоактивную труху? – деланно рассердился Сталин. – Или их микадо хочет, чтобы мы всей массой авиации, высвободившейся от боевых действий в Маньчжурии, начали совершать массированные налеты зажигательными бомбами на японские города, построенные из бамбуковых реек и рисовой бумаги? Или для того, чтобы принудить Японию к капитуляции, нам надо вдребезги разбомбить дворец самого микадо и убить его и всех его близких? Может, тогда японское общество дойдет до необходимой грани отчаяния?

– Нет, товарищ Сталин, – покачала головой Антонова, – ничего подобного делать не стоит, по крайней мере, в данный момент. Мы не совершали массовых убийств мирного населения, когда воевали с Германией, не стоит нам этого делать и сейчас. Конечные рубежи нашего наступления еще не достигнуты, и чтобы выполнить все задачи первого этапа войны, потребуется не один-два дня, а как минимум неделя. Потом следует произвести перегруппировку и подготовку к десантной операции, на что уйдет никак не меньше двух недель, – и только в том случае, если к концу первой декады марта микадо не придет к определенному решению, нам придется поторопить его какими-нибудь радикальными методами. У меня, как и у большинства советских граждан, тоже нет никакого желания устраивать убийство японской нации, штурмуя их острова, но я готова принять такой исход, если нас к нему вынудят.

– Если японские солдаты не хотят сдаваться в плен, – добавил Берия, протирая стекла пенсне, – то их следует уничтожить и не морочить себе голову излишним гуманизмом.

– Ну хорошо, – немного успокоился Сталин, – пусть будет так. Армия должна делать свое дело, а мы, политики, свое. Если все идет по плану, то не стоит его менять и торопиться забежать вперед. Есть мнение, что вопросы радикального принуждения японской нации к миру мы должны обсуждать только в тот момент, когда в этом возникнет насущная необходимость. На этом все; вы, товарищ Антонов, можете быть свободным, а вот товарища Берию и товарища Антонову я пока попрошу задержаться.

Пять минут спустя, там же.

Когда за начальником генерального штаба закрылась дверь, Сталин прошелся туда-сюда по кабинету, хмыкнул в усы и сказал:

– Товарищи, скажите, а не пора ли нам вплотную заняться так называемым императором Пу И, а также руководством, не побоюсь этого слова, одиозного «отряда 731»? Не думаю, что эти господа станут спокойно дожидаться прибытия наших танкистов, а не попытаются замести следы и пуститься в бега.

Берия и Антонова переглянулись, пришелица из будущего чуть заметно кивнула, после чего Берия не спеша произнес:

– Да, Коба, ты прав, сейчас как раз самое время прихватить этих господ на горячем. Отряды десантного ОСНАЗа готовы, и только ждут твоей команды. Что касается «отряда 731», то мы считаем, что живыми и здоровыми необходимо брать всех обитателей этой клоаки зла, и особенно нас интересуют господин Сиро Исия и его заместитель Масадзи Китано. Мы, конечно, сами не собираемся разрабатывать ничего подобного вирусному или бактериологическому оружию, но поскольку такое оружие не обладает никакой избирательностью, разрабатывавшие его японцы одновременно должны были заниматься и разработкой вакцин, чтобы от порожденных ими болезней не пострадало собственное население или военные.

– А еще, – дрожащим от ярости голосом сказала Антонова, – необходимо сделать так, чтобы ученые-людоеды, ставившие смертельные опыты над живыми людьми, среди которых были женщины и дети, в том числе граждане СССР, никогда не бы смогли смыть с себя это клеймо, стать уважаемыми и состоятельными людьми, владельцами частных клиник и родильных домов, лауреатами международных научных премий и правительственных наград. В шарашку их пожизненно, без права амнистии и реабилитации, и чтобы в конце жизни их ждал крематорий с отправкой пепла в канализацию! Человечество должно забыть, что такие когда-то жили на свете. Помнить людям следует только тех, кто освободил мир от нацистской и самурайской чумы.

– Скорее всего, товарищ Антонова, вы полностью правы, – сказал Сталин. – Новых геростратов, решивших повоевать за мировое господство, должна ждать геростратова судьба. Что касается так называемого императора Пу И, то мы еще посмотрим. У нас многие монархи перековались и стали приносить пользу, и этот, думаю, тоже не будет исключением.

18 февраля 1944 года. 09:15. Маньчжоу-го, Синьцзин (Чанчунь), Императорский дворец.

Император Маньчжоу-го Пу И.

Нет, мне не было особо страшно. Я уже давно приучил себя относиться спокойно ко всем перипетиям собственной судьбы. Это было несложно. Ведь я никогда не был хозяином своей жизни. Уже с самого раннего детства я стал понимать, что лишь следую чужой воле – подобно листку, носимому ветром. Я привык к этому. Точнее, смирился и убедил себя, что так жить гораздо проще. Не ощущал я себя ни гигантом мысли, ни великим реформатором, ни борцом за великие идеалы. В то же время комфорт мне был необходим. Роскошь и высокое положение компенсировали мне необходимость приспосабливаться к обстоятельствам.

Впрочем, иногда меня посещали тайные мысли о том, что я мог бы кое-что изменить в стране к лучшему, если бы из меня не сделали послушную марионетку. Да, порой я тешил себя такими раздумьями. Легко размышлять, когда знаешь, что смелые мечты все равно неосуществимы в силу обстоятельств… В своих тайных грезах я ненадолго становился могущественным и самостоятельным правителем, с которым считаются сильные мира сего, который принимает дерзкие решения и командует армиями, которого искренне любит и уважает народ. Но я никогда не рискнул бы поделиться с кем-нибудь своими соображениями, прекрасно понимая, что в этом случае меня быстро «вернут в реальность», и это возвращение может быть весьма болезненным. Я это понял давно. Все, в чем я пытался проявлять хоть какую-то самостоятельность, на корню пресекалось, осуждалось и запрещалось.

Так что мне оставалось только быть покорным и делать все так, как диктуют приставленные ко мне японские кураторы, которых следовало бы назвать просто надсмотрщиками. Но, по крайней мере, жизнь моя была относительно спокойной, хотя, конечно же, в ней не хватало остроты и воодушевления, благородных устремлений и ярких побед – того, к чему человеку, и тем более императору, свойственно стремиться.

Вообще я всегда искал какую-то Идею… Просто Идею – для того, чтобы увидеть хоть какой-то смысл в довольно унылой и однообразной действительности. Идею стройную, привлекательную, которая внесла бы порядок в мое мировоззрение, дала бы ответ на многие вопросы. Ведь все, чем был заполнен мой разум, представляло из себя какое-то дикое невозделанное поле с редкими ростками сомнительной рациональности. Я как-то внутренне чувствовал, что такая идея существует, но мне нет к ней доступа и, возможно, никогда и не будет. Потому что паутина предначертанности, которой я был опутан с самого рождения, не позволит мне познать то, что доступно свободным.

И вот сейчас настала очередная веха в моей жизни. Я вынужден бежать. Наверное, это и вправду конец, и мне больше никогда не суждено занять высокое положение. Скорее всего, я останусь в истории как последний император Маньчжурии… Меня всегда внутренне коробило несоответствие этого моего титула и реального положения дел, хотя об этом никто не догадывался. Я был удобен японцам, мною успешно пользовались, благоволя и щедро одаривая за безоговорочное послушание. Я не был облачен настоящим величием и мощью. Но я исправно играл свою роль. На что я надеялся? Да ни на что. Просто хотел, чтобы меня оставили в покое. Я приучил себя к мысли, что один ничего не смогу изменить. Все мое детство было подготовкой к этой роли, и никого не волновало, чего хочу я сам и на что я способен. С ранних лет я научился сносить горькие обиды и разочарования, так что все это в дальнейшем это уже никак на меня действовало. Ничтожеством я был лишь сам для себя. Искусство покоряться чужой воле, извлекая для себя привилегии – вот мое главное достоинство, в полной мере оцененное японцами. Зная о себе все, я прикрыл свое критическое самосознание блеском и привилегиями императорского существования. Но при этом надо мной не переставало довлеть ощущение непрочности моего положения. Впрочем, так всегда бывает с теми, кто решил не искать лучшей доли, кроме как стать игрушкой в руках капризной судьбы… А она такова, что сегодня ты играешь роль императора, находишься в довольстве и неге, а завтра старый мир рушится, так что уже ничего не возвратится вспять. Победив в Великой Европейской Войне, где, как говорил Наполеон, Бог оказался на стороне самых больших батальонов, Большевистская Россия с ленивой тигриной грацией обернулась на Восток и, увидев врага, который когда-то давно нанес ей жестокое оскорбление, оскалила зубы в предвкушении кровавого пиршества. Зверь прыгнул ровно в сороковую годовщину начала первой русско-японской войны. Все люди в моем окружении, да и я сам, были в растерянности, ведь русские не стали ждать первых теплых весенних дней, а ударили всей своей мощью в тот момент, когда маньчжурские степи были скованы лютыми морозами.

Первая русско-японская война продолжалась почти полтора года и была выиграна Японией «по очкам», потому что русский император бросил карты, не желая дальше бороться. Вторая, начавшись внезапно, как порыв ураганного ветра перед грозой, всего за девять дней стерла Квантунскую армию с лица Маньчжурии. Русские нанесли титанические удары, вдребезги разнесшие мощнейшие японские укрепрайоны, их танковые армады вспороли наши степи будто пуховую перину; казалось, что сами демоны вырвались из преисподней для того, чтобы окончательно разрушить этот прекрасный мир…

И вот мне сообщили, что самое позднее через сутки русские танки ворвутся в Синьцзин. Поэтому, чтобы избежать смерти от рук русских, у меня не остается другого выхода, кроме бегства из Маньчжурии. На аэродроме меня уже ждет самолет, который отвезет меня в Японию, где мне обещали предоставить убежище. Ведь, когда сюда придут русские, от них уже никуда не денешься. Русские – это самый страшный ужас, который только можно вообразить. Они могущественны и непостижимы, им покровительствуют потусторонние силы. Когда они явятся, то непременно предъявят мне обвинения в целом списке преступлений, в которых я виноват лишь отчасти. И то только потому, что все мои действия были продиктованы японцами… которых я на самом деле ненавижу. Ненавижу за то, что всю сознательную жизнь вынужден был плясать им в угоду под занесенным надо мной мечом. Да, это они восстановили меня в императорском статусе, дали и почет, и богатство… но реальной власти у меня быть не могло. Даже в мелочах я не смел отступить от навязанных мне правил игры. Я не вникал в то, что происходит. Все необходимые документы, что подсовывали мне советники, я подписывал даже не глядя. И за то, что я так исправно исполнял свою роль, я получал много разных поощрений. И это были отнюдь не знаки благодарности или расположения, а просто мзда, плата слуге «за хорошо сделанную работу». Оступись я хоть в чем-то (не говоря об открытом бунте) – и японцы, не колеблясь ни минуты, ликвидировали бы меня, сделав так, что мой народ еще и одобрил бы это.

Скорее всего, русские, если бы им удалось меня захватить, передали бы меня китайским коммунистам. И тогда меня, однозначно, ждал бы расстрел – как врага китайского народа. Проклятая судьба, над которой я не властен! Остается лишь надеяться, что мой побег будет успешным.

Напрямую лететь в Японию немыслимо: этот путь перекрывают тысячи злобных краснозвездных демонов, сметающих с небес все живое. Поэтому, если все удачно сложится, мой самолет сначала возьмет курс на Циндао, по ту сторону Желтого моря, где еще держатся японские гарнизоны, и только потом через Шанхай и остров Кюсю я доберусь до Токио, где меня уже ждет император Хирохито. Собственно, я могу рассчитывать там на сносное существование. У меня достаточно денег и драгоценностей, чтобы не испытывать неудобств. Но вот скребется на душе какое-то гадкое чувство… Словно иду я в никуда, в холодную устрашающую пустоту, которая, конечно, лучше смерти, но ненамного. Словно именно сейчас я совершаю непростительную ошибку, которая хуже, чем предательство.

Впрочем, тут имели место и тяжкие сомнения, которые я гнал от себя, но они одолевали меня вновь и вновь. Что если никто не собирается позволять мне спокойно жить в Японии? Что если это тупик, западня? Император Хирохито никогда не представлялся мне добрым другом – он, как и большинство людей, с которыми мне приходилось иметь дело, чтил лишь собственные интересы… Возможно, не зря он так торопит меня с отъездом. Он знает, что я могу многое рассказать русским, если попаду к ним в руки…

От этих мыслей меня окатывало холодом. Времени оставалось мало… За эти несколько часов я еще мог изменить свое решение. Мне очень хотелось жить. Собственно, если бы мне сейчас как альтернативу вероятной смерти предложили скоротать остаток жизни в одиночестве, в нищете и безвестности, я бы без раздумий согласился. Блеска и почестей я получил достаточно на своем веку. Материальной стороной жизни я наслаждался сполна, пока был императором. И теперь я мог бы попытаться постичь духовное… приблизиться, насколько это возможно, к совершенству души… И в этом случае, когда пробьет мой смертный час, я мог бы с уверенность сказать, что мое существование на земле было не зря…

Весь мой багаж уже собран. Он довольно внушителен: большую его часть составляют драгоценности и памятные вещи, среди которых превалируют подарки императора Хирохито.

Я прошелся по саду; печально был осознавать, что все это я вижу в последний раз. Мысленно попрощался со своими апартаментами, вспоминая самые счастливые дни, проведенные здесь. На сердце было тяжело; гнетущее предчувствие давило словно камень. Но я все же стараюсь не показывать своих эмоций. Пора садиться в машину и ехать на аэродром, иначе может быть поздно.

18 февраля 1944 года. 09:55. Маньчжоу-го, Синьцзин (Чанчунь), аэродром.

Пронизывающий ледяной ветер мел по аэродромному полю мелкую снежную крупу. Самолет «Кавасаки Ки-56» императора Маньчжоу-го стоял с прогретыми моторами, готовый к взлету, ожидая своего высокопоставленного гостя. Вот на летном поле показался императорский лимузин, доверху забитый всяческим барахлом, будто ломовая телега. Игрушечный император марионеточной империи, пускаясь в бега, не взял с собой ни тридцативосьмилетнюю законную жену-императрицу и опиумную наркоманку Вань Жун, ни шестнадцатилетнюю наложницу Ли Юйцинь. Неинтересен ему был этот бабский контингент. Ни одна из его женщин на протяжении его жизни от него ни разу так и не забеременела, поэтому поговаривали о том, что Пу И бесплоден или же склонен к интересу к лицам одного с собой пола. Впрочем, в данный момент отговорка у экс-императора[27] была стандартная – мол, русские не причинят зла женщинам. Конечно, не причинят… да только во внутренней тюрьме НКВД Вань Жун вряд ли будут снабжать привычными дозами опия, а от вызванной его отсутствием ломки можно и умереть.

Лимузин уже остановился возле самолета, чтобы дюжие слуги могли перегрузить в его чрево кофры и чемоданы из лимузина, как над аэродромным полем с оглушительным ревом прошли два русских истребителя. На всю оставшуюся жизнь Пу И запомнил окрашенные в яростно-красный цвет капоты моторов. Зенитчики, до того скромно зябнущие в сторонке, бросились к своим орудиям, но попытка сопротивления закончилась, не успев начаться. Еще одна пара советских истребителей прочесала позиции зенитной артиллерии пушечными очередями, а на летное поле как-то наискось уже заходили на посадку большие десантные планеры. Экс-император обернулся – и обомлел: один из двух истребителей Ки-27, который должен был сопровождать его самолет до Люйшуня, горел ярким пламенем, второй был в виду цел, но его пилот лежал в луже крови в нескольких шагах от своего самолета.

Сверкнув в воздухе красными звездами на плоскостях, над летным полем пронеслась еще одна пара советских истребителей, а со стороны ближайших приземлившихся планеров к самолету экс-императора уже бежали вооруженные люди самого угрожающего вида.

Тогда же и там же.

Командир разведывательного батальона мехкорпуса ОСНАЗ генерала Лелюшенко гвардии майор Петр Борисов.

Когда товарищ генерал сказал, что, дескать, вы, товарищи, будете брать в плен маньчжурского императора Пу И, то я сперва не понял, о ком речь. Не знаю, мол, такого, и точка. Гитлера знаю – сдох, собака, Муссолини знаю – сидит у нас в плену в ожидании суда, японского императора Хирохито тоже знаю – до него мы еще не добрались, но обязательно доберемся, а вот никакого императора Пу И не знаю… Оказалось, что это такая японская кукла-марионетка, которая ничего не решает, но очень много знает, а посему этого человека товарищ Сталин хочет иметь в своем распоряжении. Потом мне показали фотографии и сказали, что эта крыса утром собирается бежать из своей резиденции на самолете, а потому следует внезапно захватить аэродром, а при появлении этого кадра принять его и дружески отоварить.

Ну, раз есть приказ, значит, так тому и быть. Первую роту моего батальона и меня вместе с ней еще затемно отвезли на бывший японский аэродром, который мы раздавили накануне, а там нас уже ждали бомбардировщики-буксировщики и десантные планеры – извольте грузиться. Планерное десантирование при подготовке к этой кампании мы отрабатывали, поэтому особых проблем эта операция у нас не вызвала. Имелся определенный мандраж, как и при любой ответственной операции, но не более того. Едва заняли свои места в планерах, прозвучала команда на взлет. Взревели моторы буксировщика, и нас потащило на старт. Лететь было совсем недалеко; не успели мы набрать высоту, а буксирующие тросы уже отцепились. Потом бомбардировщики ушли куда-то в сторону и вверх, а у нас настали мгновения свободного полета.

Когда шасси заскрежетали по мерзлому бетону летного поля, а планер завибрировал всем корпусом, у меня, честно сказать, не возникло каких-либо особенных мыслей, за исключением двух. Первая – захватить объект, вторая – организовать оборону и дождаться подхода своих, которые должны быть здесь через несколько часов, то есть уже к вечеру. С захватом прошло гладко, мы успели почти в самый последний момент. Пилот посадил нас прямо рядом с самолетом, на котором объект и в самом деле собирался удрать, так что нам осталось только пробежать с полсотни метров, ткнуть в мерзавца стволом автомата и заорать: «Хенде хох, фриц!». В том, что это именно Пу И, я был полностью уверен, потому что эту унылую бледную спирохету в очках ни с кем не перепутаешь. И что же? Спирохета скривила губки, будто сейчас заплачет, и задрала вверх чахлые лапки. Понятливый, однако, оказался император.

Тогда же и там же.

Экс-император Маньчжоу-го Пу И.

Ну вот я и попался… Люди, захватившие меня в плен, выглядели настолько непохожими на обыкновенных русских, буквально не от мира сего, что я сразу понял: если это не сами демоны-покровители этого народа, то их самые любимые ученики. Веяло от них чем-то таким сурово-неумолимым, будто они родились в горниле какой-то суровой войны, закалившей их до стального звона. И это были не только последствия их Великой Войны с Германией, но и что-то еще, переданное им потусторонними демоническими учителями… Мороз по коже.

И в тот момент, когда я поднял руки, мне пришла в голову мысль, что все мое бегство было бессмысленной суетой. Если бы мне удалось убежать прямо из-под длинного носа разозлившейся судьбы, то длинные руки господина Сталина могли бы достать меня и в Японии. Наверное, мне лучше было смириться и признать, что встречать торжествующих победителей в моем дворце было бы гораздо удобней. Не пришлось бы мерзнуть на холодном ветру, задрав вверх руки, и вместо унизительной ситуации пленения я мог бы попытаться сохранить лицо, изобразив на нем маску радушного гостеприимства…

18 февраля 1944 года. 14:35. Маньчжоу-го, окрестности Харбина, деревня Пинфан, база отряда 731 (Главное управление по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии).

Захват и нейтрализация так называемого «отряда 731» была встроена в план Маньчжурской десантной операции на самом первом этапе планирования. Об этом мерзком месте знали и помнили, вопрос был только в том, чтобы высадить десант в точно выверенный момент. Было необходимо сделать так, чтобы, с одной стороны, тамошние злокозненные обитатели не успели замести следы и сбежать, а с другой, чтобы высадившемуся десанту не пришлось воевать с уцелевшими японскими частями один на один больше суток.

Поручили эту работу батальону специального назначения ГРУ ГШ под личным командованием генерала Гордеева. Особой заботой командования была биологическая безопасность участников операции. Всех бойцов и командиров заранее привили от всех возможных болезней, с которыми работал «отряд 731» (благо до боевых вирусов в середине сороковых еще не додумались) и всех обмундировали в костюмы химзащиты. При подготовке к миссии, которая началась не вчера и не неделю назад, бойцов тренировали на то, чтобы они могли вести зимний бой в полной защитной экипировке.

А еще до спецназовцев довели инструкцию, что при невозможности удержать объект до подхода советских мотомехчастей весь японский «научный» персонал – от начальника объекта до последнего лаборанта – должен быть уничтожен на месте безо всякой жалости. Не должны нелюди, заживо препарировавшие своих жертв и ставившие над ними иные изуверские эксперименты, продолжать свое существование иначе как в советском плену. А может, и вовсе не должны, но в случае успешного завершения операции этот вопрос будет решаться в ходе послевоенного трибунала над военными преступниками, который, как уже намечено, пройдет примерно год спустя в городе Харбине.

И если в Германии летом сорок четвертого года очно судить будут в основном франко-англосаксонских пособников Гитлера и поджигателей войны (ибо большая часть нацистских бонз не пережила операции «Прометей»), то на Дальнем Востоке ситуация иная. Тут военные преступники на трибунал пойдут почти в полном комплекте, разве что за исключением генерала Тодзио и его подельников, героически сгинувших в боях за Панамский плацдарм. Они думали, что воевали за то, чтобы продлить агонию страны «Восходящего солнца», а на самом деле отдали жизни за новое двухполюсное устройство мира, где две конкурирующие и противоборствующие системы расположены каждая в своем полушарии.

Специально для этой операции на Дальний Восток по железной дороге доставили вертолетную группу с «Адмирала Кузнецова», находящуюся в прямом подчинении у ГРУ ГШ. Ресурс техники все два года войны старались по возможности экономить, используя боевые машины из будущего только в самых неотложных случаях. И вот пришел их час – быть может, в последний раз перед тем, как они станут наглядным пособием для советских конструкторов, проектирующих машины соосного (для флота) и классического типов. Базировался спецбатальон в окрестностях города Уссурийска, поблизости от полевого аэродрома бомбардировочного полка авиакорпуса ОСНАЗ. По плану первая рота высаживалась прямо внутрь объекта с вертушек, а остальные три предполагалось доставить к цели на больших десантных планерах. Но взлетевшим в Уссурийске вертолетам напрямую хватило бы дальности только в один конец (и то в обрез, почти без возможности поддержать огнем десантную операцию) поэтому вместе с колоннами снабжения мехкорпуса Рыбалко в рейд отправились несколько бензовозов, заправленных авиационным керосином, и машины с остатками авиационного боекомплекта из будущего. Снаряды к 30-мм авиапушкам советская промышленность в небольшом количестве уже выпускала, а вот управляемые и неуправляемые авиационные ракеты пока были за пределами ее возможностей.

На момент получения приказа тылы мехкорпуса Рыбалко, сделавшего остановку на дозаправку и ожидание приотставшей пехоты, находились в городке Шанчжи. По прямой, как летает ворона, до базы «отряда 731» расстояние от Шанчжи было сто пятнадцать километров. А передовым подразделениям корпуса, остановившимся в окрестностях деревни Пиньшань, до Харбина по дорогам оставалось пройти еще семьдесят семь километров. Первой, еще на рассвете, из Уссурийска на Шаньчжи с десантной ротой на борту вылетела вертолетная группа. В районе стоянки тыловых подразделений мехкорпуса Рыбалко вертолеты совершили посадку на дозаправку и зарядку боекомплекта. Когда до их вылета на цель оставались считанные минуты, с аэродрома в Уссурийске на взлет пошли Ту-2 с планерами на буксире, и почти одновременно с аэродрома Галенки поднялись два десятка «Бостон-ганшипов» в сопровождении такого же количества «Яшек». С этого момента операцию нельзя было ни задержать, ни отменить.

Первыми, в сопровождении истребителей, над целью появились тяжелые штурмовики. Их целью в первую очередь стал собственный аэродром «отряда 731», примыкавший к его территории с восточной стороны, а также расположенная южнее армейская авиабаза. Аэродром «отряда 731» следовало блокировать с минимальными повреждениями: быть может, после планерного там будет еще и посадочный десант, – а вот авиабазу требовалось разнести вдребезги, чтобы оттуда не смог взлететь даже воробей. Также целью штурмовиков на территории отряда являлись казармы охраны, караульные помещения, арсенал и другие объекты, уничтожение которых будет способствовать успеху десанта. Но первым, раньше всех, в прозрачном зимнем небе над маньчжурской степью появился советский высотный разведчик. Когда происходят такие события, без «дирижера войны» не обойтись.

Суетящиеся в лихорадке экстренной эвакуации японцы, вплоть до самых высокопоставленных, тут же задрали головы и принялись тыкать в небо пальцами, понимая, что это явление для них не к добру. Они уже почти собрали все документы и личные вещи, и загрузили их – частью в грузовики, а частью в стоящий на путях эвакуационных поезд[28], приготовившись, не прощаясь, пуститься в далекий и опасный путь на юг, куда глядят глаза. Осталось только окончательно умертвить всех подопытных и китайский вспомогательный персонал (на местном жаргоне «бревна»), после чего пуститься в далекий и опасный путь в поисках спасения (начальство по воздуху, а все остальные по земле). А тут – такое явление злого западного демона…

Но высотный разведчик был только предвестником больших неприятностей. Ревущие моторами «ганшипы» – брюхатые, как стельные коровы – внезапно выскочили из-за горизонта, и тут же, опустив носы, брызнули по своим целям густыми потоками пушечно-пулеметных трасс, перемежающихся яркими плевками реактивных снарядов. Первыми ярким бензиновым пламенем вспыхнули два транспортных самолета, стоящих с уже прогретыми моторами в ожидании прибытия самых важных и жирных шишек. Потом заполыхали ангары, во все стороны полетели дымящиеся обломки от казармы охраны, запарил пробитым котлом стоящий под парами паровоз, заполыхали арсенал и электростанция, подающая ток на территорию отряда, и тут же с гудящим хлопком взорвался газгольдер. Все, как обычно бывает в тех случаях, когда штурмовой авиаполк ОСНАЗ атакует стратегически важную цель перед ее захватом.

Проскочив над территорией отряда, штурмовики где-то вдалеке стали разворачиваться для нанесения повторного удара, а мелкие, как муравьишки, фигурки людей на земле засуетились еще интенсивнее. И в этот момент с южного направления – оттуда, где в небо вздымались дымы с насмерть разоренного аэродрома, низко над землей в воздухе появились невиданные еще японцами винтокрылые каракатицы – ударные машины на флангах, десантные в центре построения. Их цель – главное трехэтажное здание «отряда 731», так называемый «блок Ро» и окружающие его строения. Именно там проводят исследования смертоносных болезней, ставят изуверские эксперименты и вскрывают живых людей. Для обычного нападения это место слишком хорошо защищено: два ряда высоких стен, колючая проволока под высоким напряжением и вышки с пулеметами; но сейчас в стенах зияют проломы, будки пулеметчиков на вышках разлетаются в щепки под пушечными очередями ударных вертолетов, тока в проволоке нет, сама она во многих местах порвана в клочья. Кроме того, злые пришельцы из северных лесов не прорываются в святая святых извне, а спускаются по тросам с зависших винтокрылов, врываясь в окна зданий на верхних этажах.

И в самый разгар этого веселья с нескольких сторон, почти над самой землей в воздухе появились десантные планеры. Одна рота спецназа высаживалась на аэродром, вторая – на огороды между жилым поселком и железнодорожными путями, третья – на заснеженное поле за территорией отряда. Там, где проломы в ограждении были недостаточно проходимы для тяжелогруженых бойцов, этот недостаток исправлялся при помощи зарядов саперной взрывчатки. В мгновение ока хаос, творящийся на территории «отряда 731», достиг своего пика. Безжалостные пришельцы убивали всех пытающихся бежать или показывающих хотя бы намек на сопротивление, но таких «героев» было немного.

Младший научный персонал «отряда 731» набирали среди лучших выпускников японских университетов, людей талантливых с научной точки зрения, и в то же время беспредельно преданных идее японской национальной исключительности. Но сражаться насмерть ради своей идеи эти молодые люди не готовы, ради нее они согласны только убивать и совершать жестокости, от которых мог бы поседеть даже сам Сатана. Поэтому оказывают вооруженное сопротивление и умирают немногочисленные уцелевшие после налета японские солдаты, а большинство лаборантов, ассистентов и прочих врачей-изуверов мирно поднимают руки. Они же занимались чистой наукой, а потому русские не должны сделать им ничего плохого… Таких деятелей советские бойцы роняют на мерзлую землю и увязывают ласточкой. Пусть полежат вот так, болезные, на морозе в минус тридцать, и подумают о том, каково было их подопытным, насмерть замороженным в криогенной камере.

Но страшнее всех прочих были события, происходящие в двух двухэтажных зданиях, расположенных во внутреннем дворе «блока Ро». Это был последний круг ада, место содержания подопытных, которых японский персонал цинично именовал «бревнами», откуда они могли отправиться только в печь крематория и никуда больше. Даже тех, кто, вопреки всему, выздоравливал после заражения самыми тяжелыми болезнями, сначала подвергали тщательному изучению, а потом повторно использовали в каком-нибудь эксперименте с летальным исходом. И вот теперь, когда по всей территории «отряда 731» гремит стрельба и недружественные незнакомцы проникли в святая святых, эти люди вдруг как-то нечаянно из безгласых «бревен» превратились в ненужных свидетелей обвинения. Сам ли начальник «отряда 731» генерал-лейтенант Масадзи Китано приказал пустить в камеры цианистый водород[29], или это сделал кто-то из его подчиненных, большого значения не имело. Люди умерли в страшных мучениях, в том числе и маленькие дети, но при этом они не перестали быть свидетелями страшных преступлений. Даже мертвые, они обвиняли и требовали той варварской справедливости, когда око за око, зуб за зуб, а за людоедские замыслы по уничтожению целых народов солнцеликие ниппонцы должны будут в стонах и слезах расплачиваться в течение столетий.

Но главными свидетелями обвинения на процессе над врачами-убийцами станут архивы сей людоедской организации, загруженные в эвакуационный поезд, и поэтому сохранившиеся в целости и сохранности. Немного погодя этот поезд, конечно, поедет, но только не на Мукден и Дайрен, как планировал генерал Китано, а на Читу и Москву, чуть позже. Туда же отправятся почти восемьсот сотрудников разной степени научности – давать показания по поводу собственных преступлений и нести за них искупление. Кстати, нынешнего начальника «отряда 731» генерал-лейтенанта Масадзи Китано удалось взять живым: с простреленными обеими руками он не мог ни застрелиться, ни взрезать себе живот, а бежать было уже некогда, потому что и в «блоке Ро», и вообще на территории «отряда 731» – повсюду находились торжествующие русские гайдзины. С прошлым начальником и основателем сего небогоугодного заведения генерал-лейтенантом Сиро Исией было гораздо сложнее. Больше полутора лет он пребывал на территории Метрополии, откуда после капитуляции его еще придется выколупывать. Хотя, наверное, с тем упорством, которое обычно применяют в таких случаях товарищ Сталин и его советники из будущего, этого персонажа достанут хоть из-за врат ада.

Но все это будет потом. А пока следует перегруппироваться, занять оборону, отправить вертушками на «большую землю» раненых и самых ценных пленных, запереть остальных в таком месте, где их можно прикончить всех разом при помощи того же цианистого водорода, и приготовиться отражать попытку гарнизона Харбина в последний момент отбить сверхсекретный объект.

22 февраля 1944 года. Токио. Дворец императора Японии Хирохито, Зал приемов.

Присутствуют:

Император Хирохито;

Премьер министр – адмирал Сигэтаро Симада;

Министр иностранных дел – Маммору Сигэмицу;

Исполняющий должность министра армии – маршал Хадзимэ Сугияма;

Командующий объединенным флотом Японии адмирал Исороку Ямамото.

Настроение у господ министров, собравшихся в зале приемов императорского дворца, было похоронным. И не без причины. Вчера после полудня передовые части мехкорпуса Бережного вошли в Пхеньян, а сегодня утром танки генерала Лелюшенко, переночевав в Дайрене (Дальнем), ворвались в Люйшунь, на русских картах обозначенный как Порт-Артур. На этом с Квантунской армией было покончено раз и навсегда.

Экспедиционная армия в Китае, расположенная южнее Пекина, насчитывала около миллиона штыков, причем японцы составляли меньшую часть, четыреста тысяч; остальные же являлись китайскими коллаборационистами, подчиненными так называемому Нанкинскому правительству Китая, ничуть не менее марионеточному, чем игрушечный маньчжурский император Пу И. В основном эта армия занималась тем, что попеременно сражалась то с китайскими коммунистами (численностью военизированных формирований до ста пятидесят тысяч бойцов), то с миллионной армией китайских националистов под командой Чан Кайши. Коммунисты оказались крепким орешком, поэтому японцы как бы заключили с ними негласное перемирие, предпочитая понемногу щипать разрозненные армии националистов. Только около сорока процентов сил подчинялось центральному правительству, остальные войска принадлежали местным провинциальным «вождям».

Советское наступление в Маньчжурии случилось как раз в разгар подготовки операции «Ити-Го», имевшего целью разблокирование сквозного движения по железной дороге Пекин-Гонконг. Но едва в Маньчжурии загремели пушки, цели этой операции стали мелкими, а задачи ненужными. Экспедиционная армия в Китае по всем параметрам (численности, оснащенности тяжелым оружием и общей боеспособности) уступала уже разгромленной Квантунской армии, и с большим напряжением справлялась с собственными задачами. Так что ожидаемый в ближайшее время удар с северного направления поставит ее на грань катастрофы.

Но более вероятен был другой вариант развития событий, при котором против японских экспедиционных сил в Китае будет выставлен заслон, в значительной степени состоящий из военных формирований китайских коммунистов, а основная советская группировка в Маньчжурии будет перенацелена на атаку Метрополии. Там одной авиации столько, что уже через месяц непрерывных бомбежек от японских городов останется только пепел. Положение безрадостное, даже если забыть о том, что, контролируя Корею и Сахалин, советское командование почти открыто готовится к десанту на Японские острова, и воспрепятствовать этому нет никакой возможности. Насколько известно японской разведке, советская морская пехота сдает позиции на отбитых ею Курильских островах стрелковым частям и концентрируется в окрестностях Отомари (ныне Корсаков). Туда же с материка доставляется обученное маршевое пополнение и техника для возмещения боевых потерь.

Попытки помешать этой деятельности ударами с воздуха привели к ожесточенным воздушным боям над заливом Анива и опустошающим потерям в рядах японских ВВС. Непревзойденные «красноголовые» еще раз подтвердили свою репутацию лучших из лучших, после люфтваффе поставив на место японских пилотов. Шагом отчаяния со стороны японского командования был приказ отобрать у летчиков парашюты, чтобы те дрались до конца, а в случае безвыходного положения шли на таран. Не помогло. Воздушные бои стихли только тогда, когда у японской авиации закончились и летчики и самолеты. И та же самая картина назревает в окрестностях Пусана, где «красноголовые обживают бывшие японские аэродромы. Паузу для перегруппировки наземных и десантных подразделений советское командование непременно использует для нанесения разрушающих воздушных ударов по территории Метрополии и подготовительных действий вроде десанта на Цусиму. В связи с этим японский Генеральный Штаб, сожалея о бездарно потерянной Квантунской армии, соскребает в Метрополии остатки остатков и перебрасывает их на Цусиму, пытаясь усилить оборону этих стратегически важных островов.

Но даже у самых отчаянных японских патриотов нет никакого сомнения в том, что когда наступит роковой момент, все эти подкрепления, спешно возводимая полевая оборона и прочие последствия бесплодной суеты будут сметены одним могучим ударом советской авиации. Все помнят, что уже случилось с долговременными приграничными укрепрайонами, которые со всем возможным тщанием возводились в течение полутора десятков лет – русские разбили их в течение одного дня.

– Есть сведения, – сказал маршал Сугияма, – что при вторжении на территорию Метрополии через южное направление будут действовать три так называемых авиакорпуса ОСНАЗ и две полевых воздушных армии. Сила неимоверная даже по стандартам европейского театра военных действий. Северное направление при этом мы можем считать отвлекающим. Аэродромная сеть на потерянных нами северных территориях не способна вместить в себя больше одного авиакорпуса, а остров Хоккайдо не имеет для империи такого военного и экономического значения, как южная часть Хонсю, Кюсю и Сикоку. Утрата этих территорий сразу разорвет нашу связь с колониями и южной армией, сражающейся на подступах к Индии…

– Для прерывания транспортного сообщения с колониями, дорогой Хадзимэ-сан, – прервав молчание, сказал адмирал Ямамото, – русским большевикам даже не понадобится захватывать указанную вами часть территории Метрополии. Бомбардировщики, разрушившие портовые сооружения, справятся с этой задачей не хуже, чем морская пехота и воздушные десанты. В радиусе трехсот морских миль от Пусана опасность для наших кораблей будет неотвратимо смертоносной, в радиусе пятисот миль – очень значительной, в радиусе семисот миль – серьезной. И противостоять вражеским ударам мы не сможем. У нас просто нет необходимого для этого количества самолетов, да и квалификация пилотов оставляет желать лучшего.

После этих слов самого авторитетного и уважаемого японского военачальника в зале приемов повисла томительная тишина. Господа министры, по большей части кадровые военные, осознавали себя в весьма неуютном месте на краю бездны, когда земля под ногами уже начала осыпаться.

Этот заговор молчания прервал сам японский император, нарушив при этом неписанный обычай, по которому владыка страны восходящего солнца не должен вмешиваться в обсуждение даже самых животрепещущих вопросов. У министров головы большие, пусть они и думают; а в случае, если им придется накосячить, извиняться за ошибки придется чисто по-японски, взрезав себе живот острым ножом.

– Скажите, Исороку-сан, – вперив неподвижный взгляд куда-то в пустоту, произнес Хирохито, – положение действительно так безнадежно, как вы описываете, и мы в самом деле находимся на грани того, что война вот-вот перебросится на земли Метрополии?

– Да, о Божественный Тэнно, – поклонившись ответил адмирал Ямамото, – сражение за Карафуто показало тотальное превосходство в воздухе большевистской авиации – а ведь там был всего один особый авиакорпус, и почти отсутствовали линейные части русских ВВС. Пилоты нашей морской авиации дрались с русскими над заливом Анива, и говорят, что пилоты «красноголовых» – это настоящие демоны в человеческом обличье. И это не удивительно, ведь германские люфтваффе в ходе сражения за Европу предоставили русским пилотам преобширнейшую практику воздушных сражений. Чемпионом можно стать, только победив предыдущего чемпиона, но нас это не касается, потому что наши летчики имели дело только с заносчивыми лаймиз на устаревших машинах, списанных в колониальные части, и деревенскими увальнями янки, во главу угла ставящими исключительно техническое превосходство. Но русские – это ни то и ни другое. И машины превосходят наши на одно-два поколения, и в то же время их летчики имеют опыт жесточайшей войны в Европе. На земле, кстати, происходит то же самое, только с еще большим перевесом отнюдь не в нашу пользу. Попытка сопротивления наземному вторжению, конечно, не будет означать уничтожения всего нашего народа, ибо русские, в отличие от англосаксов, никогда и нигде не выказывали подобных наклонностей, но в любом случае нанесет нашей нации жесточайшие людские и материальные потери. Первый порыв Божественного Ветра уже сдул в небытие Квантунскую армию, и теперь русские проводят войсковую перегруппировку. По данным нашей флотской разведки, большая часть их сил перебрасывается в Корею, при том, что на Пекинском направлении остается довольно сильная группировка из танков и кавалерии, которая во взаимодействии с красными партизанами под командованием генерала Чжу Дэ с относительной легкостью сможет разгромить нашу Экспедиционную армию в Китае.

– Армейская разведка имеет точно такие же сведения, – с мрачным видом произнес маршал Сугияма.

– Это очень хорошо, господин Сугияма, что вы не пытаетесь скрыть от нас самые неприятные факты, – с легкой иронией произнес император Хирохито. – Вы в далеком тридцать седьмом году начали эту бессмысленную и бесцельную войну вторжением в Китай. Вы растратили часть наших невосполнимых материальных и людских ресурсов еще до момента начала решающей схватки[30] за богатства всего мира. Это вы и ваши единомышленниками виновны в том, что сейчас Япония в полном одиночестве вынуждена воевать с союзом самых сильных держав нашего мира. Стойте![31] Мне не нужны ваши извинения[32], по крайней мере, сейчас. Прежде по моему повелению вы должны под белым флагом прибыть в Пусан, где сейчас предположительно находится штаб генерала Бережного, и вступить с ним в переговоры об условиях нашей капитуляции. Прежде чем уйти из жизни по японскому обычаю, при помощи ножа кусунгобу[33], вы должны на некоторое время превратиться в европейца и до дна испить горькую чашу цикуты.

Услышав от своего повелителя столь суровый приговор, маршал Сугияма застыл как окаменевший. Лучше бы уж и в самом деле сэппуку: некоторое время очищающих душу вполне терпимых мучений при свидетелях, а потом – Великое Ничто. Но истинный японец со спокойствием и покорностью должен принимать волю своего повелителя.

– О Божественный Тэнно, – склонил голову маршал Сугияма, – я непременно выполню вашу волю, но скажите, почему я должен искать встречи именно с господином Бережным, и почему в Пусане, ведь этот город был захвачен русскими совсем недавно?

Император чуть заметно кивнул, и тогда вместо него заговорил адмирал Ямамото:

– Ответ на первый вопрос, дорогой Хадзимэ-сан, прост: еще до начала боевых действий русский вождь Сталин назначил генерала Бережного наместником Кореи и Японии, так что, обратившись к нему, вы попадете точно по адресу. Второй ответ тоже прост. Мы знаем, что это генерал чрезвычайно быстр умом и делом, и всегда находится в боевых порядках наступающих частей. Если он еще не прибыл в Пусан, то к тому времени, когда вы соберетесь в путь, он там непременно будет. И вот еще что: несмотря на то, что у нас еще есть какое-то время, я бы посоветовал вам поторопиться, ибо для снижения наших потерь ценным может оказаться каждый час.

И как раз в тот момент, когда, поклонившиеся министры в чрезвычайном унынии собрались расходиться из зала приемов, над Токио отчаянно и безнадежно завыли сирены воздушной тревоги. Прояснившееся небо японской столицы первые за все время советско-японской войны навестили самолеты советской стратегической авиации с тяжелыми корректируемыми бомбами на борту. И вопли сирен были не напрасны. Разрушающим ударам подверглись Министерство Армии и Министерство Флота, здание Кэмпентай (политической полиции), а также военные объекты в самом Токио и Иокосуке – последнее предупреждение о том, что война вступает в завершающую фазу.

24 февраля 1944 года, 9:15. Группа советских войск в Корее, город Пусан, КП и штаб Первого мехкорпуса ОСНАЗ.

Командующий мехкорпуса генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

Вот и все, наш марш по корейским долинам и взгорьям закончился в Пусане, дальше идти просто некуда, впереди море. Самым большим впечатлением от двух последних недель были бесконечные мотания танковых колонн по горным серпантинам и радостные встречи наших войск со стороны местных жителей. Если на севере еще царит суровая зима, и заснеженная горная местность чем-то напоминает наше советское Заполярье, то на юге и местность более равнинная, и климат гораздо мягче. Снега нет и в помине, и температура воздуха вполне себе весенняя, правда, купальный сезон открывать я бы пока не спешил. Но в любом случае, несмотря та то, что кое-где еще постреливают, вторую мировую войну можно считать законченной.

Я могу утверждать это с такой уверенностью, потому что вчера вечером со мной связалась Нина Викторовна Антонова и сообщила, что для обсуждения условий почетной капитуляции Японской империи ко мне в гости едет японская делегация. Едва закончилась Маньчжурская операция и началась передислокация войск для следующего этапа военных действий, как микадо запросил у Советского Союза пардону – точно так, как это и предсказывал товарищ Сталин. И с момента этого сообщения моя прежде несколько виртуальная должность Советского Наместника Японии и Кореи вдруг стала обретать реальные очертания и вес.

Готов ли я к этой работе и связанной с ней ответственности? Наверное, готов. Дело в том, что роль командующего корпусом мирного времени, когда тактика и стратегия становятся глубоко теоретическими понятиями и на первый план выходят хозяйственные заботы и проблема неуставных отношений среди личного состава, меня не особо прельщает, а для пенсии я еще слишком молод. Кроме того, все наши командующие с организаторскими способностями выше среднего уже задействованы на аналогичных должностях. Рокоссовский работает в Голландии, Бельгии, Франции, Италии, Испании и Португалии. Жуков находится на той же роли в Германии, продолжающей пребывать в границах сорок первого года. Василевскому после завершения кампании, как мне уже известно, предстоит сотрудничать с товарищем Чжу Де и тем самым опекать молодую китайскую народную демократию.

Хотя как раз в Китае военных забот хватит не на один год. Война с Японией закончена, но Гражданская война между коммунистами и националистами будет продолжаться еще долго. При этом китайские товарищи должны со своим врагом справиться сами. Мы поддержим их неуязвимым тылом, постоянным снабжением военными инструкторами, оружием и боеприпасами. Советский Союз примет на обучение китайскую молодежь, которая через несколько лет вернется к себе на родину кадровыми командирами, врачами, инженерами, учителями и прочими молодыми специалистами. Главной заботой Василевского будет то, чтобы в Китае не всплыл еще один авантюрист вроде Мао, а с нашей стороны необходимо сделать так, чтобы к власти в Советском Союзе не прорвался еще один Хрущев. И вот тогда, действительно, русский с китайцем будут братья навек.

А вот идею присоединять Китай к Советскому Союзу я считаю невероятной дурью, и даже по поводу Маньчжурии у меня есть большие сомнения. Европу мы уж как-нибудь переварим, и к социализму нашему она худо-бедно приспособится, и то все потому, что коммунизм – это чисто европейская идеология. В российской избушке до Ленина на эту тему были свои игрушки. Но, в любом случае, с Европой мы две стороны одной медали. В чем-то мы совпадаем – причем настолько, что в прошлом европейцы достаточно массово мигрировали на территорию Российской империи, обустраивались и врастали в нашу действительность. В чем-то мы расходимся. Но эти различия преодолимы. Европа Россию вместить в себя не сможет, узковат кафтанчик, а вот Россия Европу вполне вместит, да так что еще останется место на пяток Франций.

Кроме генералов и маршалов Великой Войны, имеются другие, не столь известные командиры и комиссары, которые теперь также снимут шинели, оборотившись государственными деятелями, министрами, директорами заводов и председателями колхозов. А некоторые, как киношный Шарапов, пойдут в рабоче-крестьянскую милицию ловить расплодившийся преступный элемент. И это тоже очень важное дело, для которого нужны храбрые и очень честные люди. С масштабом этой проблемы мы ознакомились во время пребывания корпуса в Алма-Ате, и могу сказать, что этот непаханый огород еще мотыжить и мотыжить. Впрочем, уголовный розыск – это не для меня. Там нужны кропотливые педанты, складывающие в затейливый паззл обрывки доказательств. Для меня все же ближе политика, где имеется как тактика со стратегией, так и дезинформация противника, вкупе с использованием эффекта внезапности.

Ну вот, успокоил себя перед делом, ввел в боевой настрой, а теперь можно идти встречать «гостей». Из-за отсутствия в непосредственной близости от города подходящего аэродрома японская делегация прибыла на четырехмоторной летающей лодке «Кавасаки» – в одном лице и воздушный, и морской транспорт. Видимо, экипаж данной конкретной каракатицы уже не раз летал по этому маршруту, потому что посадка он совершил довольно уверенно, и летающая лодка без всяких дополнительных указаний сразу подрулила к причалу, заглушив моторы. Наши морпехи, ничуть не меняясь в лице, закрепили брошенные швартовы и подали на летающую лодку трап. Добро, как говорится, пожаловать на переговоры о капитуляции.

Официальным главой японской делегации считался маршал Хадзимэ Сугияма – насколько я понимаю, эта участь была суждена ему японским императором за какие-то прошлые грехи. Но я вижу, что этот человек – всего лишь ярко разряженная кукла с говорящей головой. Главную роль в японской делегации играл Минору Гэнда – всего лишь капитан первого ранга, и в то же время человек бесконечно более авторитетный и пользующийся доверием неофициального диктатора адмирала Ямамото. У маршала Сугиямы, насколько мне известно, в военное время не складывалось ни с тактикой, ни со стратегией, а Минору Гэнда был разработчиком тактических планов первого и второго ударов по Гавайям, а также высадки в Панаму. В нашей делегации, помимо меня, в переговорах принимали участие Леонид Брежнев и Иса Санаев. С ними мы начинали свой путь два года назад в Крыму, с ними же и заканчиваем его на корейской земле.

После обязательной церемонии приветствия (все же мы не варвары, и понимаем, что такое этикет) японской делегации были поданы автомобили для поездки к месту расположения моего штаба. При этом с маршалом Сугиямой я поздоровался по-европейски, холодно, лишь с минимальной долей вежливости, а вот настоящего главу японской делегации приветствовал поклоном и словами – частью по-японски, частью по-английски:

– Коничива, Минору-сан, я очень рад, что вы здесь, и теперь мы больше не смотрим друг на друга через прорезь прицела. Вы великий воин, деяния которого вызывают большое уважение.

– Здравствуйте, Вячеслав Николаевич, – на ломаном русском языке сказал Минору Гэнда, но потом перешел на английский, – я тоже рад приветствовать великого воина, победившего огромное множество врагов. Хотелось бы спросить: вы тоже не любите янки и лаймиз?

– А кто любит людей, которые хотят соблюдать только свои интересы? – вопросом на вопрос ответил я. – В этом мире путем стечения некоторых обстоятельств и совместными усилиями двух наших стран нам удалось оставить их запертыми на американском континенте, а вот у нас дома эта расплодившаяся саранча стала угрозой для всего живого.

– Так вы считаете, что в какой-то мере наши страны даже были союзниками? – удивился мой собеседник. – Так почему же вы тогда объявили нам войну, убили множество японских солдат и сокрушили Квантунскую армию?

– А потому, дорогой Минору-сан, что наши интересы совпадали только в плоскости противостояния Североамериканским Соединенным Штатам, а во всех остальных проявлениях своего существования Японская империя представляла для нас смертельную угрозу. Мы помним как о вероломном японском нападении на Россию сорокалетний давности, так и о совсем недавней Нанкинской резне, когда множество мирного китайского населения было убито японскими солдатами безо всякой пощады. В нашем распоряжении есть материалы секретного «отряда 731», готовившего планы наступательной бактериологической войны против Советского Союза. Нет, с такими оппонентами, как вы, переговоры можно вести только после того, как у них будут переломаны руки и ноги, а также выбиты все зубы.

– А вы суровы, Вячеслав Николаевич, – покачал головой Минору-сан, – но я принимаю ваши аргументы – настоящие самураи всегда оплачивают долги чести и смело смотрят в лицо поражению.

– Все дело в том, Минору-сан, – сказал я, – что у меня тоже есть долг чести перед моими детьми. Я должен оставить им спокойный и безопасный мир, а не горнило бушующих войн и повсеместных американских интервенций. Представьте себе: вот была мирная страна, которая ни на кого не думала нападать, не устраивала Перл-Харборов и Нанкинских инцидентов, но однажды над ней появляются американские бомбардировщики и вбивают мир и покой в прах – только потому, что эта страна владеет чем-то, что требуется американским капиталистам, и не хочет отдавать это по-хорошему. Чтобы противостоять такому, мы готовы на самые тяжелые меры.

– Вы ударили нам в спину, чтобы не допустить нашей капитуляции перед янки? – с горечью в голосе спросил Минору Гэнда. – Ну что же, я признаю и этот ваш аргумент. Теперь скажите, к чему нам готовиться и насколько суровы будут ваши требования при заключении мира?

– Наши требования просты и интуитивно понятны, – сказал я. – Японская армия уходит со всех оккупированных территорий, включая Формозу-Тайвань, передавая власть нашим деколонизационным администрациям, после чего полностью демобилизуется, а Южный Сахалин и Курильские острова отходят к Советскому Союзу по праву завоевания. Во всем остальном мы собираемся вмешиваться в вашу внутреннюю жизнь лишь самым минимальным образом. Мы требуем, во-первых, включения вашей страны в оборонную и экономическую сферу Советского Союза. Во-вторых – принятия прогрессивного трудового законодательства и разрешения деятельности коммунистических и социал-демократических партий. В-третьих – люди, совершившие военные преступления должны быть преданы суду Международного трибунала. В убийствах и истязаниях безоружных и беззащитных нет никакой воинской доблести, а потому эти люди должны быть подвергнуты справедливому суду и неизбежной казни. Впрочем, нас устроит, если по японскому обычаю они сами осудят себя, сами вынесут приговор и принесут извинения даже не вашему императору, а всему миру, которому они причинили зло. В-четвертых – мы требуем отставки ныне действующего правительства и парламента, назначения временной военно-гражданской администрации и после окончания переходного периода проведения новых выборов. При этом, заключая соглашение на текущем рубеже, мы не покушаемся на устои японского общества и не требуем отказа от признания божественного происхождения вашего императора. Пока мы стоим на своем берегу Японского моря, а вы на своем, мы не потребуем жесткой оккупации японских островов. Наши военные миссии будут наблюдать за соблюдением указанных вам правил поведения, и не более. Японская нация достаточно дисциплинированна для того, чтобы мы могли положиться на ее добросовестность.

– Скажите, а что вы планируете сделать с нашим флотом и лучшими в мире морскими летчиками? – спросил Минору Гэнда.

– Насколько мне известно, ваш флот устарел и сильно изношен, – сказал я. – И в то же время мы признаем, что японские моряки и морские летчики имеют значительный опыт противостояния сильному врагу. Поэтому часть флота, уже не способная играть хоть сколь-нибудь значащую роль в войнах будущего, будет демобилизована и пущена на иголки, другая часть останется в строю, только их команды наряду с присягой вашему императору должны будут поклясться в верности Советскому Союзу. Те, что не захотят это сделать, должны демобилизоваться и искать себя в мирной жизни.

– Хорошо, Вячеслав Николаевич, – поклонился мне Минору Гэнда, – такие условия почетного мира с сильнейшей державой мира нас вполне устраивают.

Переговоры на этом можно было считать законченными. Представитель императора Хирохито и адмирала Ямамото сказал свое слово – значит, все прочее будут играть заданную нами мелодию. Осталось вскрыть красный пакет № 1, извлечь из него Проект мирного соглашения, и подписать в нужном количестве мест при минимальном обсуждении. И все, потом все смогут выдохнуть, потому что война будут окончена.

25 февраля 1944 года. 17:35. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Председатель Совнаркома и Нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

– Итак, товарищи, – торжествующе сказал Верховный, – сегодня утром на связь вышел товарищ Бережной и сообщил, что подписал с представителями императора Хирохито почетную капитуляцию Японской империи и преламинарный мирный договор. Вторая Мировая Война закончена решительной победой советского народа и коммунистической идеи.

Антонова, услышав эту новость, лучезарно улыбнулась, а Берия и Молотов, которые были не в курсе интриги с почетной капитуляцией в паузе между первым и вторым этапом боевых действий, ошарашенно переглянулись. Молотов даже издал какой-то сдавленный звук, будто хотел спросить: «Как же так, почему без меня?»

– Не кипятись, Вячеслав, – остановил Сталин возмущение своего старого соратника, – это мы дали товарищу Бережному соответствующие полномочия и необходимые инструкции, а он исполнил то, что необходимо, не отклоняясь ни на полшага. Это была специальная операция такого высокого уровня секретности, что о ней на советской стороне знали только три человека: товарищ Сталин, товарищ Антонова и товарищ Бережной. На японской стороне список посвященных был не длиннее: император Хирохито, адмирал Ямамото и их доверенный человек, капитан первого ранга Минору Гэнда, который съездил в Москву и провел тайные переговоры с товарищем Антоновой, а уже она поставила в известность товарища Сталина. Люди, обратившиеся к нам с японской стороны, были готовы обойтись вообще без всяческой войны, ибо трезво оценивали сложившуюся ситуацию и соотношение сил. Но японцы – это хоть и большие, но очень жестокие дети, и намерение их властителей уступить, даже не попытавшись оказать сопротивление, привела бы к бунту и потрясению основ. Поэтому мы решили, что для Японской империи есть четыре варианта развития событий. Почетный мир – до начала нашей десантной операции, жесткий вариант – после высадки десанта, безоговорочная капитуляция – если наши войска будут стоять у порога вражеской столицы, и полная ликвидация государства – после захвата Токио и подавление остатков сопротивления. Как видите, микадо выбрал первый вариант, потому что никакого сомнения, что мы сумеем довести дело до конца, не было ни у нас, ни у японцев. Судьба Германии была у всех на виду.

Пока Молотов усваивал полученную информацию и приходил в себя, Берия призадумался. Впервые после его возвышения до уровня наркома внутренних дел Сталин не стал ставить его в известность об операции такого масштаба. Что это – знак недоверия или простое нежелание расширять круг посвященных сверх насущной необходимости? Ведь он захотел бы перепроверить информацию, соответствующим образом сориентировал бы своих людей, и этот интерес могла бы обнаружить японская разведка. Вот тогда число причастных к тайне стало бы расти в геометрической прогрессии. И вообще, никакая это уже была бы не тайна. Но все равно, однако, неприятно – вплоть до холодка между лопаток. А вдруг? Незаменимых у нас нет, как говорит сам Коба. Точнее, незаменимым он считает только себя, и пришельцы из будущего лишь укрепили в нем это убеждение. Из круга старых соратников Сталин теперь доверяет только самому Берии и Молотову, и то, как показывает последняя его выходка, весьма ограниченно. Новые люди в окружении, новые идеи – точнее, возрождение и усиление старого замысла Красной Империи, казалось бы, надежно похороненного под толстыми наслоениями марксизма-ленинизма… Будет ли в этой Красной империи место для него и подобных ему националов? Конечно, будет, ибо и сам Вождь, и приближенные к нему пришельцы делят людей не по национальным, а по идеологическим сортам…

– Лаврентий, – прервал эти размышления вождь, – а ты почему молчишь?

– Я в восхищении, – развел тот руками. – Провернуть такую масштабную операцию при полном сохранении тайны дано не каждому…

– Мы, старые большевики, умеем хранить тайны, – сказал Сталин, – да и японская нация тоже не из особо разговорчивых. Император Хирохито предложил нам взаимовыгодную игру, мы ее приняли. Есть мнение, что немалое влияние на умонастроение японского императора и его верного клеврета адмирала Ямамото оказала затеянная товарищем Антоновой игра в Совладение. Японское руководство поняло, что по завершении войны в Европе мы не собираемся вступать в немедленную схватку за господство над миром с Североамериканскими Соединенными Штатами, но, вполне вероятно, захотим очистить свой задний двор от разных неприятных личностей. И именно осознание этого факта заставило японского императора искать выхода из безвыходной ситуации. А нам в то же время нужна была победа и спокойствие на дальневосточных границах, но не нужны были дополнительные потери в людях и полное разрушение страны, в любом случае отходящей в сферу нашего политического, экономического и военного влияния. Вы только представьте себе, сколько похоронок не придет в наши советские семьи благодаря этой блестяще проведенной военно-дипломатической операции…

– А я, Коба, – сказал Молотов, – представляю, как на это отреагирует Рузвельт. Для него это известие будет как удар лопатой по затылку. Военная истерия в разгаре, основная масса линкоров и авианосцев в достройке – и тут в связи с наступлением мира Конгресс резко урезает военные расходы. И все – здравствуй, новая Великая Депрессия, ибо мир больше не нуждается в поставках американских товаров ни военного, ни гражданского назначения, ведь европейская и японская промышленность достались нам в почти не поврежденном виде и день ото дня только наращивают производство. Кстати, что мы будем делать с техникой, поступившей в Советский Союз по ленд-лизу – отдадим обратно или будем оплачивать?

– Проблемы Рузвельта нас волнует в наименьшей степени, – хмыкнул Сталин, – примерно так же, как проблемы негров беспокоят старого американского шерифа. Сумеют выбраться из этого положения – молодцы, не сумеют – плакать никто не будет. Что касается техники, полученной нами по ленд-лизу, то мы должны оставить себе все, что можно использовать в мирное время в народном хозяйстве, а остальное можно возвращать, поскольку для решения всех возможных оборонных задач нам хватит оружия собственного производства.

– И авианосцы с эсминцами тоже вернуть? – быстро спросил Молотов. – Флотские будут резко против. Своих кораблей такого класса у Советского Союза еще совершенно недостаточно.

– Корабли возвращать не надо, – веско сказал Сталин. – Тем более что они уже оплачены передачей американцам некоторых технологических секретов гражданского и военного назначения, а иначе не видать бы нам их как собственных ушей. А теперь я хотел бы услышать, что нам по этому поводу скажет товарищ Антонова…

– Этот день, товарищ Сталин, мы приближали как могли, – ответила Антонова. – Многие из наших товарищей погибли, другие были ранены, но теперь, оценивая случившиеся мировые изменения, я могу сказать, что мы хорошо сделали свое дело. Победа в войне одержана, теперь надо, не расслабляясь, выиграть для Советского Союза мир.

– И это верно, – кивнул Сталин, – нам предстоит такая тяжкая работа по переустройству и усилению Советского Союза, что любая война на ее фоне покажется легкой прогулкой. Главные трудности у нас еще впереди.

Сноски

1

Советская Военная Администрация расположена во дворце Кронпринцев, Немецкая Гражданская Администрация находится по соседству через проток реки Шпрея в Городском Королевском дворце.

2

Вот тут Роберт Хайнлайн несколько ошибается. Об этом событии писали (правда, вскользь) все ведущие советские газеты, но кто же виноват этим американским деятелям, если они не читают ничего, кроме своей собственной прессы.

3

Женские «Три К» – то есть три занятия пристойных для женщины: «киндер», «кухе», «кирхе» (дети, кухня, церковь). У мужчин в Германии испокон веков были свои «Три К»: кайзер, криг, каноне (император, война, пушки).

4

Назвав такие цены боевых кораблей, адмирал Ямамото опирался на довоенные данные. Авианосцы серии «Эссекс», строившиеся в ходе войны, обходились правительству США в семьдесят миллионов долларов.

5

Нам, авторам, вспоминаются отборные, холеные представители и представительницы так называемого «белорусского среднего класса», которые маршировали по Минску, протестуя против победы на выборах Александра Лукашенко. Вскормленные его левой сиськой, они хотели жить еще лучше, примерно как в Европе, не понимая, что в случае их победы Белоруссия превратится во вторую Украину – нищую и голодную страну с разрушенной промышленностью и бестолковой, а потому продажной властью.

6

В Южно-Африканском Союзе имели место три столицы: парламентская – в Кейптауне; административная – в Претории; судебная – в Блумфонтейне. Расстояние между этими городами весьма значительное: между Преторией и Кейптауном по дороге почти полторы тысячи километров, Блумфонтейн расположен на той же дороге между ними, в пятистах километрах от Претории и тысяче от Кейптауна.

7

В нашей истории следующий генерал-губернатор Южно-Африканского Союза был назначен только 1 января 1946 года.

8

В нашем прошлом парадом Победы командовал Рокоссовский, а принимал его Жуков. На этот раз Сталин подобрал другую пару Маршалов Победы.

9

За основу этой вымышленной речи с подгонкой под контекст были взяты речи Сталина от 9 мая 1945 года и 9 февраля 1946 года.

10

Линейный – военнослужащий, выделяемый во время парадов и смотров для обозначения мест построения частей и подразделений войск, а также линии прохождения войск торжественным маршем.

11

«восхождение на гору Ниитака» – японское название операции по атаке Перл-Харбора.

12

Отсыл к фразе, сказанной Сталиным о Мао: «Он как редиска: снаружи красный, а внутри белый».

13

Чикагская поленница – проект экспериментального графито-воздушного ядерного реактора. Активная зона реактора была выполнена в виде послойно уложенных графитовых блоков, укреплённых деревянным каркасом. Блоки каждого второго слоя имели полости, в которые укладывалось ядерное топливо, образуя кубическую решётку с шагом около 21 см. Общий размер, конструкции составлял куб со стороной около семи метров, включающий в себя сорок две тонны ядерного топлива, триста пятьдесят тонн графита и большое количество сухого выдержанного дерева.

14

Ферми завышал порог запуска цепной реакции, считая, что препятствием к ее запуску могут стать атомы азота атмосферного воздуха, в силу чего для «Поленницы» была изготовлена герметичная оболочка, из-под которой предполагалось откачивать атмосферу.

15

Вся команда, взорвавшая четвертый реактор ЧАЭС, получала высшее образование в учебных заведениях на территории УССР.

16

В нашей истории итальянский эмигрант Энрико Ферми и его супруга Лаура получили американское гражданство только в 1944 году, накануне начала основной стадии Манхэттенского проекта.

17

Еврейкой была Лаура, супруга Эрико Ферми.

18

Турбореактивные двигатели Ту-104 расходовали в час на один килограмм полетной массы 165 грамм керосина, а турбовинтовые двигатели Ту-114 только 28 грамм. Вот и получается разница почти шесть раз.

19

Ким Ир Сен – это псевдоним, означающий «Восходящее Солнце», настоящее имя этого исторического персонажа – Ким Сон Чжу.

20

В описании сражений на начальном этапе Маньчжурской наступательной операции нашего мира полностью отсутствует упоминание о минных полях.

21

В настоящее время данный населенный пункт называется пгт Смирных – в честь погибшего при его освобождении капитана Красной Армии Леонида Смирных. На спутниковой карте прекрасно виден аэродром, ВПП которого ориентирована с юга на север, чтобы японские самолеты могли взлетать в сторону границы (фронта).

22

Полковник Маргелов просто не знает, что с целью не дать японцам скучать в Расине на следующий день тоже планируется высадить морской десант, только местными, тихоокеанскими силами, и не с СВП, а с торпедных катеров и эсминцев, пополам обычная и морская пехота.

23

Топмачтовик – морской бомбардировщик, сбрасывающий бомбы с высоты бреющего полета на высоте корабельных мачт. Поражение цели происходит или в результате прямого попадания, или с отскоком бомбы «блинчиком» от воды.

24

В переводе с ГБ-шной на армейскую табель о рангах – генерал-майор.

25

По штату 1943 года мехкорпус ОСНАЗ состоял из 4-х танковых бригад, 4-х механизированных бригад, 2-х самоходных гаубичных бригад, 2-х самоходных противотанковых бригад, 2-х самоходных бригад ПВО и 4-х автомобильных бригад материального обеспечения. Как видно, пополам такая боевая единица делится ровно и без остатка.

26

70 % населения территории Внутренней Монголии составляли чистокровные ханьцы.

27

Раз собрался бежать – значит уже экс.

28

На территорию «отряда 731» вела собственная железнодорожная ветка.

29

Такова была в этом месте система подавления бунтов. В случае необходимости новых подопытных можно было наловить очень быстро.

30

Если рассмотреть половозрастные демографические пирамиды Японии за 1935-й и 1940-й годы, то становится видна убыль мужчин цветущих возрастов, наступившая еще до начала большой войны на Тихом океане.

31

Во время совещаний с императором, тот сидит на своем хризантемовом троне, а министры стоят перед своим повелителем.

32

Извинение перед императором означает совершение обряда сэппуку. Очень полезный обычай, напрочь искореняющий безответственность в правящих кругах.

33

Нож кусунгобу – инструмент, при помощи которого исполняется ритуал сэппуку.

Content

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Разворот на восток

Часть 33. Неизбежное решение

Сноски