Дмитрий Шепилов

Непримкнувший. Воспоминания

© Шепилов Д.Т., наследники, 2017

© «Центрполиграф», 2017

* * *

Дмитрий Косырев: Возвращение Шепилова, или Уникальная книга уникального человека

Эпоху назад, в 2000 г., когда я готовил к печати первое издание книги моего деда – крупного, парадоксального и во многих смыслах загадочного политического деятеля переломной эпохи 1950-х гг., – я написал для той книги предисловие, которое начиналось так:

«Воспоминания Д.Т. Шепилова от начала и до конца написаны им самим, его крупным летящим почерком. Никаких «теневых писателей» и прочих литературных обработчиков здесь не было и близко. И это само по себе уже делает книгу уникальным явлением среди моря мемуарной литературы советских руководителей: от Брежнева, который, как говорят, познакомился с некоторыми из авторов «своих» сочинений уже после написания таковых, до Хрущева или Молотова, которые делали свои воспоминания в стиле интервью, то есть на магнитофон.

Дмитрий Шепилов был, возможно, единственным послевоенным лидером страны, умевшим писать не только профессионально, грамотно, но, на мой взгляд, местами и с блеском. Книга, которую вы держите в руках, просто хорошо читается. Один только этот факт уже многое объясняет в бурной и резко оборванной политической карьере и в уникальной репутации этого профессора, «выросшего» в годы войны от солдата-ополченца до генерала, или, скажем, этого министра иностранных дел, способного точно напеть от первой до последней ноты всю партитуру дюжины опер довольно профессионально поставленным баритоном».

А дальше я в том предисловии объяснял, не вторгся ли я в работу автора. Нет, не вторгся. Моя редакторская работа здесь была минимальна. Она касалась тех мест, где Шепилов добавлял не свои тексты – абзацы из справочников или энциклопедий, журнальные или газетные статьи. Эти куски явно выпадали из стиля книги, мгновенно опознавались как скучные и тяжелые и так и просились под нож.

Кстати, мы с дедом это обсуждали – несколько глав он мне давал прочитать, кажется, еще в 80-х гг. Он говорил: может, ты и прав.

В прочих же местах редактура и даже корректура была просто не нужна.

Все, что мной реально было сделано, – это увеличение числа глав, поскольку две (та, где речь шла о Жданове и о поездке в Китай) были размером с добрую брошюру. Каждую я поделил на три части. Были проистекающие из этого косметические операции типа изобретения заголовков для «новоявленных глав» и еще добавленные мною в начало каждой главы подзаголовки-оглавления в стиле романов XVIII века.

Перед вами второе издание книги «Непримкнувший». Оно дословно, до буквы повторяет первое, за исключением приложения. Дело в том, что недавно я получил наконец доступ к архиву своего деда, где нашел наброски замысла всей книги и еще не законченную главу, которую автор (совершенно справедливо) счел слабой, местами повторяющей предыдущую и т. д. Эти документы я помещаю в приложение нынешней, новой книги. Туда же отправляю мое собственное интервью с Дмитрием Шепиловым, где он рассказывает о бурном, взрывном завершении своей политической карьеры в 1957 г., о том, как его объявили «примкнувшим» к антипартийной группировке.

В «Непримкнувшем» я сделал это интервью заключительной главой, и согласитесь, что без нее книга была бы не та.

Теперь пора объяснить, что вообще такое «Непримкнувший». Дело в том, что это не совсем мемуары, да что угодно, только не мемуары.

Мемуары пишут вот зачем: чтобы рассказать людям, «как это было», – попутно объяснив, защитив свою позицию в тех или иных исторических сюжетах. Иногда для этого рассказывают всю свою жизнь, если автору кажется это необходимым. А вся жизнь – это значит, что книга неизбежно распадается на много отдельных эпизодов.

Но в любом случае это книга о себе. Это нормально, это понятно, иначе не было бы мемуарного жанра.

Но Шепилов писал не совсем о себе. Он писал книгу о том, как получилось, что к власти пришел Хрущев и произошла катастрофа. Это абсолютно логичная, внутренне связная книга, а личные воспоминания автора жестко подчиняются заданной цели. Масса вроде как отступлений и ухода повествования в сторону тоже бесспорно служит заданной цели, воспроизводя эмоциональный и яркий портрет эпохи. Хронология книги – от 1937 до 1954 года. А сердцевина ее фактически сводится к периоду от 1953 до 1954 года, то есть к переходу власти от Сталина к Хрущеву. Экскурсы в прошлое служат лишь тому, чтобы объяснить случившееся за этот краткий период.

Кстати об экскурсах. Вам покажется, что автор пишет о чем-то давно знакомом и даже надоевшем – о сталинских репрессиях – так, будто делает открытие. Да, после всех публикаций на эту тему, особенно 80-х и прочих годов, такое впечатление есть.

Но когда Шепилов написал свою книгу?

В начале 60-х, когда Хрущев и его команда раз за разом вновь уничтожали уже вроде бы свергнутого политика, изгоняли его шаг за шагом отовсюду – из Академии наук, КПСС, лишали жилья, убирали имя Шепилова отовсюду – Шепилов начал тайно, по ночам, скрывая даже от жены, писать эту книгу. Добавим, происходило это в эпоху, когда уже было ясно, что правление Хрущева ведет страну к тотальной катастрофе в экономике, внутренней и внешней политике. Автор пытается объяснить, как он старался этому помешать и почему у него и других людей ничего не вышло.

Вы про эту катастрофу даже и сегодня не очень-то и прочтете, поскольку еще сильна легенда о Хрущеве – десталини-заторе и предтече демократии.

Книга про Хрущева – перед вами. Она начинается с первой главы и заканчивается главой «Хрущев становится у кормила власти». У нее было название – «Хрущевщина».

Кстати, Шепилов, закончивший работу в середине 60-х, какое-то время считал возможным ее публикацию – уже при Брежневе.

А дальше надежды на публикацию таяли, зато появилась мысль – или потребность – писать дальше. В конце концов, в первоначальный замысел не входили самые яркие страницы политической биографии самого Шепилова. Именно после 1954 г. он стал министром иностранных дел (и на удивление эффектным и эффективным), главным идеологом СССР, человеком, о котором поговаривали: вот бы кому возглавить в какой-то момент страну. Наконец, не 60-е гг., но оттепель 50-х – это Шепилов, а не кто-то другой. А еще ведь был ХХ съезд и роль, которую Шепилов сыграл в составлении обоих докладов Хрущева на нем!

Но почти ни о чем этом он не написал. Не написал и о том, что же произошло летом 1957 г., кто и почему свергал Хрущева, но не смог – а ведь то была потрясающая по накалу страстей, ключевая страница истории СССР.

Но тут с написанной на одном дыхании «Хрущевщиной» произошла неприятность. Шепилов, начав создавать новые главы, поломал этим свой стройный и успешно осуществленный замысел.

Сохранился его план дальнейшей работы над книгой, есть готовая громадная китайская глава (написанная явно под воздействием «культурной революции» в Китае, начавшейся в 1966 г.). Есть наброски предыдущей главы – «В Германии» (про поездку туда до визита в Китай). Больше – если только не всплывут какие-то другие архивы – нет ничего. Что касается 1957 г., то я буквально заставил деда дать мне об этом интервью для так и не состоявшейся публикации в газете «Правда» в 1991 г.

Что произошло после смерти Дмитрия Шепилова в 1995 г.: мне, к счастью, досталась (а могла и вообще пропасть) его рукопись – именно рукопись, хотя были и «слепые» машинописные копии некоторых глав. Без «Германии», без набросков. Что мне было делать – не публиковать, например, замечательные заметки о Китае? Конечно, я включил их в книгу, хотя железная логика «Хрущевщины» этим сильно нарушилась. И правильно сделал, китайский раздел мемуаров активно используется моими коллегами-китаистами как ценнейший источник. Включил я в книгу, как уже сказано, и интервью.

Мы с дедом, конечно, говорили о работе над мемуарами, которая не прерывалась всю его жизнь. И работа эта еще раз подтверждала – раз сделанную книгу нельзя переделывать, потому что бесполезно.

А он попал в безвыходную ловушку – опять надеялся на публикацию (дело было уже в 80-х гг.). Но в том-то и дело, что личность, взгляды Шепилова не вписывались также и в 80-х гг. Он вообще никуда не вписывался, при жизни и после смерти, даже сегодня.

Вдобавок он изменился сам. В 70-х гг. он думал – в том числе про Хрущева – несколько не так, как в бедственные ранние 60-е. В 80-х он размышлял над тем, чтобы смягчить оценки или, наоборот, ужесточить их, поскольку ясно же, что развал СССР начинался именно тогда, с хрущевской катастрофы.

Заодно книга лишилась названия. От «Хрущевщины» Шепилов перешел к пораженческому «Так сложилась жизнь». Мы беседовали с ним об этом – я говорил, что такое название хуже, чем вообще никакого. Он соглашался и замечал, что это так, рабочая версия.

Но новой версии у него не возникло. К сожалению, даже для человека, обладающего множеством талантов, в том числе литературным, возраст – это реальность. Попытки приспособить, переосмыслить, переписать, дополнить книгу с позиции развала 80–90-х гг. оказались непосильными для человека, родившегося в 1905 г. Он садился за рабочий стол (каждый день), листал страницы, делал пометки… И все. Даже интервью просил еще подержать, и еще подержать…

Итог – тот, о котором я уже говорил. Мне достался после смерти моего деда изначальный, страстный, гремящий текст начала 60-х плюс китайский раздел, написанный позже. Плюс интервью. Вот это все и вошло в книгу, которой я придумал название – «Непримкнувший». Сейчас она переиздается заново.

В 2017 г. вышла моя книга – «Советский Кеннеди. Загадка Дмитрия Шепилова». Это не биография, точно так же как «Непримкнувший» – не мемуары. Это попытка объяснить феномен Шепилова в современных терминах современному человеку, который, возможно, даже фамилии такой не слышал.

Дело в том, что политическое наследие Шепилова или как минимум то, что он вольно или невольно символизировал для своих современников, вдруг стало очень важным для сегодняшнего и особенно завтрашнего дня. Шепилов вернулся.

Я ставлю в «Кеннеди» вопрос так: Шепилов – единственный в тогдашнем высшем руководстве человек, отстаивавший ценности эпохи Просвещения: знания, культура как основа для определения места человека в обществе.

Между прочим, это также означает, что Шепилов – говоря современным и не очень понятным в России языком – классический консерватор. Поскольку консерватизм родился как реакция людей Просвещения на безумства французской и прочих революций, с их массовой и насильственной переделкой мира и человека.

Да, в советской идеологии сочеталось несочетаемое – революционное улучшательство людей и просвещенческий консерватизм.

Естественно, в таких терминах сам Шепилов и его современники не мыслили. Они вели спор о том, кто настоящий коммунист, а кто не настоящий.

И наконец, в «Советском Кеннеди» вы увидите расшифровку и оценку масштаба личности этого уникально одаренного и эффектного деятеля, особенности его психологии, поведения. Мне кажется, что эти две книги помогают друг другу, точнее, помогают вам понять, что же это такое было – Дмитрий Шепилов и почему именно сейчас это важно для нас знать.

И последнее – пара мыслей о том, что за книгу вы держите сейчас в руках.

Она не только и не столько для историков. Воспоминания Шепилова, полагаю, ценны прежде всего эмоциональной, человеческой стороной событий эпохи, пусть даже хорошо известных историкам. Представим себе, что Юлий Цезарь в «Записках о Галльской войне» вместо невероятно нудного перечисления своих и чужих действий чуть ли не в каждую неделю войны создал бы страстный рассказ о чувствах и мыслях, обуревавших его в те дни. Тогда, возможно, нечего было бы делать Шекспиру или Торнтону Уайлдеру, им не пришлось бы наугад создавать «своего» Цезаря, пытаясь угадать его мысли и намерения, подменить их своими озарениями и догадками.

Стиль – это человек. Стиль Шепилова говорит об авторе буквально все. Посмотрите на эти неизменно превосходные степени («величайшие бедствия», «вся моя душа истерзана», «глубочайшее проникновение в тайны» и т. д.). Обратите внимание на монументальность и законченность одних фраз – и на пассажи, состоящие из фраз предельно коротких, буквально из одного-двух слов. Представьте себе, что этот текст читается вслух медленно, со вкусом, с паузами, раскатистым профессорским голосом, рассчитанным на большие аудитории в эпоху, когда не было еще микрофонов, – и вы увидите автора.

Автор старается быть справедливым к своим героям, проявить беспристрастие – и все же если уж Шепилов не любит Хрущева, то его Хрущев настоящий инфернальный оперный злодей с характерным драматическим баритоном; если любит Жданова – то тому достается теноровая партия, достойная Паваротти, включая трагическую смерть под аккорды хора и оркестра… Не мемуары, а партитура!

Но думаю, что, как ни странно, в этом и их историческая ценность тоже. Потому что факты, скажем, о деятельности того же Жданова на посту главного идеолога в 1947–1948 гг. вроде бы известны; и мне, назвавшему дочь Анной в честь Ахматовой, жутко было читать о том, как Жданов «отдавал всю кровь, капля за каплей» своей работе. (Читателя вообще ждет немало шоковых ощущений от этой книги.)

Но иной раз мы пересматриваем свой взгляд на людей и их роль в истории. Да, может быть – и Жданова тоже. Кто знает.

И вот вам сюжет из «Непримкнувшего»: «александровские мальчики» – известные нашему поколению как уважаемые академики Ильичев, Федосеев и прочие. Для Шепилова – объект абсолютной ненависти и презрения. За то, что не сжигали себя ради коммунистической идеи, а просто хотели хорошо жить, зарабатывать, делать сбережения на черный день. И писали доносы для Берии, чтобы выжить. А вот Жданов: была ли в его действиях материальная корысть? В шепиловской партитуре (и, видимо, в жизни) – ни малейшей. Жданов загнал себя в могилу в 51 год тем, что работал на износ, делая то, что искренне считал своим долгом коммуниста. Так как же нам, сегодняшним, судить их (если вообще можно кого-то судить)? Кто благороднее – искренний коммунист, доносчик «в открытую» и сокрушитель судеб, или поддельный коммунист, при этом доносчик тайный, вынужденный? Вот это опера!

Но посмотрим теперь на те же эпизоды мемуаров Шепилова холодными глазами историка. По ним получается, что искренний коммунист Жданов работает днем и ночью, понимая, что если после войны, когда людям хочется «просто хорошо жить» без надоевшей политики и идеологии, не вернуть страну беспощадным рывком в идеологические реалии конца 30-х годов, то коммунистический режим в конце концов погибнет. Хотя бы потому, что даже новое поколение его «идеологов» уже ни в какой марксизм не верит.

Логична позиция Жданова? Еще как. Более того, он оказался прав. И задача его оказалась непосильной – она физически убила его. А второго Жданова уже неоткуда было брать, поскольку «трибунов революции», идейно одержимых, в основном уничтожили еще в 30-х гг. и заменили послушными исполнителями. В результате затем, после Шепилова при Хрущеве, идеологами стали те самые «ни во что не верящие» Ильичев, Федосеев и прочие. Что в итоге (хотя очень медленно) и привело от «десталинизации» к формальному признанию давно состоявшейся моральной гибели коммунистического режима уже в горбачевские дни.

То есть Жданов, получается, был последним искренним коммунистом-«трибуном» в высшем советском руководстве. Сам Шепилов как идеолог здесь все-таки не в счет: классическая «белая ворона» в коридорах власти, он считал, что за чистоту ленинской идеи надо бороться лишь силой убеждения. То есть – да, можно принимать постановления типа ждановских, но без политических ярлыков (и тем более без увольнений или расстрелов) и давая полное и реальное право критикуемым на ответное слово. Так, как шли политические споры (как ему казалось) в 20-х гг., когда Шепилов сформировался как личность.

Реальный Жданов, конечно, был лишен таких иллюзий, хотя и – возможно – еще сохранял полную убежденность в своей моральной правоте. А дальше, в последующие годы, наверху уже не было ни иллюзий, ни убежденности…

Но ведь это – уже ценный исторический материал, которого не дадут даже самые полные стенограммы из архивов Агитпропа.

Умер Сталин

Никто не знал о здоровье диктатора. Как я погнался за Сталиным. Кто наследник? Молотов и Маленков: два образцовых исполнителя. Как родился мундир генералиссимуса. Ольга Берггольц оплакивает вождя. Как мне не дали досмотреть оперетту

Я сидел в своем рабочем кабинете в «Правде». Готовили очередной номер газеты на 6 марта 1953 г.

Около 10 часов вечера зазвонил кремлевский телефон-«вертушка»:

– Товарищ Шепилов? Говорит Суслов. Только что скончался Сталин. Мы все на «ближней» даче. Приезжайте немедленно сюда. Свяжитесь с Чернухой и приезжайте возможно скорей.

В. Чернуха был вторым, после Поскребышева, помощником Сталина.

Умер Сталин…

Я ничего не сказал в редакции. Распорядился продолжать подготовку очередного номера. Вызвал машину. Предупредил, что еду в Кремль, к Поскребышеву, и спустился на улицу.

Умер Сталин…

Весть эта была настолько невероятна, что не доходила до сознания и воспринималась как что-то нереальное, призрачное.

С именем Сталина связаны были все великие свершения Советской страны, ее величие и слава:

индустриальное преобразование сермяжной России на основе сталинских пятилеток и выход Советского Союза в авангард человечества;

глубочайший революционный переворот в деревне и перевод самого многочисленного, но нищенствующего класса крестьян на путь новой коллективистской жизни;

всемирно-историческое решение национального вопроса и превращение колониалистской империи в великое содружество свободных народов;

культурная революция, поднявшая к вершинам исторического процесса «наинизшие низы» народа;

триумфальная победа в Великой Отечественной войне и спасение всего человечества от нависшей над ним угрозы фашистского порабощения.

Во всем этом был воплощен светлый разум, титаническая энергия и несгибаемая воля Сталина – общепризнанного вождя народа и всего коммунистического и освободительного движения.

И вот Сталина нет…

Правда, уже в течение нескольких дней по Москве ползли зловещие слухи о тяжелом заболевании Сталина. Передавали разное: одни говорили, что у Сталина инфаркт сердечной мышцы; другие – что его разбил паралич; третьи – что Сталина отравили. Многое говорили.

Из кремлевских сфер я знал такую версию события. 1 марта 1953 г. у Сталина был обычный деловой день на «ближней» даче.

Известно было, что последние два десятка лет, после того как в 1932 г. его жена Надежда Аллилуева покончила с собой, Сталин никогда не ночевал в своей московской квартире в Кремле. Он постоянно жил и работал на «ближней» даче, расположенной в стороне от Можайского шоссе, не доезжая Кунцева, у реки Сетунь.

Большой массив разнолесья: могучих сосен, елей, дуба, кленов, березы. Весь участок обнесен четырех-пятиметровой непроницаемой деревянной стеной, покрашенной в зеленый цвет. У Поклонной горы, близ исторической Кутузовской избы – полосатый шлагбаум. Отсюда начиналась асфальтовая дорога на «ближнюю» дачу. При проезде по ней меж деревьев то тут, то там мелькали фигуры агентов охраны. Массивные зеленые ворота. В них – маленькое квадратное окошечко. При подходе машины окошечко открывалось, и вас осматривала пара глаз. Затем из калитки появлялось два охранника. После проверки документов и осмотра машины она пропускалась в ворота. Неширокая асфальтовая дорожка рассекает лесной массив и как-то неожиданно приводит к сталинской даче.

Двухэтажное здание еще сохранило камуфляж военных лет.

У подъезда прибывших встречает кто-либо из охраны и провожает в вестибюль. Больше нигде и ни в чем внешних признаков охраны не видно. В вестибюле вешалка. Справа от входа небольшая комната, служащая, видимо, библиотекой, в ней много полок и шкафов с книгами. В этой комнате как-то Сталин, вызвав меня ночью, вел со мной большой разговор с глазу на глаз о содержании учебника политической экономии. Здесь, в этой комнате, с ним и случился удар.

Прямо из вестибюля дверь вела в большую столовую-гостиную. Здесь, как и во всей даче, стены облицованы светлым деревом. Большой обеденный стол и тяжелые стулья. На стенах несколько картин в простеньких рамках. Это – репродукции наиболее популярных картин русских живописцев, напечатанные в новом цехе цветной печати комбината газеты «Правда». В этой столовой-гостиной часто собирались на ночные ужины, после заседаний, члены Политбюро, Президиума ЦК и другие избранные лица из руководящих партийных и советских работников. Бывали здесь также и высокопоставленные иностранные деятели, которых Сталин приглашал к себе домой.

Из столовой, через почти невидимую дверь в стене, можно было пройти в спальню Сталина. Здесь стояла кровать и два небольших шкафа с его бельем и верхней одеждой, умывальник.

Дверь из вестибюля налево вела в просторный кабинет Сталина. Здесь стоял письменный стол и Т-образно к нему второй большой стол. И письменный, и другой большой стол, и столики всегда завалены были книгами, рукописями, бумагами. Все внешние признаки свидетельствовали о том, что Сталин чаще всего работал в этой комнате, а не в «официальном» кабинете.

Судя по некоторым внешним признакам, у Сталина за последние годы развилась гипертоническая болезнь и атеросклероз. Иногда мы даже говорили между собой: как хорошо Сталин выглядит, свежий, розовый, – не зная, что эта «розовость» гипертоническая. Не зная потому, что, как передавали приближенные люди, Сталин не признавал врачей. Он годами не показывался специалистам. Только уезжая в отпуск к морю, он иногда разрешал посылать туда известного ему зубного врача. После же организации чудовищного по своей патологии «дела врачей» Сталин в каждом враче видел скрытого врага и террориста. Поэтому истинное состояние здоровья Сталина никому не было известно.

Никаких внешних признаков недомоганий у него, впрочем, не было. Частенько после заседаний Президиума он с друзьями часами проводил у себя на даче время за ужином. Ел горячие жирные блюда с пряностями и острыми приправами. Пил алкогольные напитки, часто делал только ему ведомые смеси в стакане из разных сортов коньяка, вин и лимонада. Поэтому все считали, что Сталин здоров.

Конечно, очень близкие к нему люди не могли не замечать все большего нарастания у Сталина за последние годы психопатологических явлений. Так, например, в разгар веселого ужина с самыми близкими ему людьми – членами Президиума ЦК – Сталин вдруг вставал и деловым шагом выходил из столовой в вестибюль. Оказавшись за порогом, он круто поворачивался и, стоя у прикрытой двери, напряженно и долго вслушивался: о чем говорят без него. Конечно, все знали, что Сталин стоит за дверью и подслушивает, но делали вид, что не замечают этого. Сталин подозрительно всматривался во всякого, кто по каким-либо причинам был задумчив и невесел. Почему он задумался? О чем? Что за этим кроется? Сталин без слов требовал, чтобы все присутствующие были веселы, пели и даже танцевали, но только не задумывались. Положение здесь было трудное, так как, кроме А. Микояна, никто из членов Президиума танцевать не мог, но, желая потрафить «хозяину», и другие должны были импровизировать какую-то трясучку.

В связи с этой прогрессирующей подозрительностью нужно было в присутствии Сталина вести себя очень осмотрительно.

Вспоминаю такой эпизод.

В 1949 г. на заседании Президиума ЦК под председательством Сталина слушался вопрос о присуждении Сталинских премий. Заседание шло в том историческом зале, в котором Ленин проводил заседания Совета Народных Комиссаров и в котором и сейчас стоит как реликвия его председательское кресло. Как заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК, я присутствовал и выступал на этом заседании. По окончании его я решил спросить у Сталина, как обстоит дело с учебником политической экономии, последний вариант которого давно уже находился у него на просмотре. Об этом меня просили многие ученые-экономисты.

Заседание кончилось. Почти все разошлись. Сталин по среднему проходу направился к выходу, некоторые члены Президиума еще толпились у боковой двери. Я торопливым шагом пошел навстречу Сталину. Бросив на меня тяжелый, пристальный и умный взгляд исподлобья, он на секунду задержался на месте, а затем круто повернул вправо и пошел к боковой двери, где еще задержались некоторые члены Президиума. Я догнал его и изложил свой вопрос. Я видел, как в его глазах большая настороженность и недоумение сменились на доброжелательность, а в уголках глаз появились веселые искорки.

Подошли А. Жданов, Г. Маленков, еще кто-то.

Сталин:

– Вот Шепилов ставит вопрос, чтобы дать возможность нашим экономистам самим выпустить учебник политической экономии. Но дело это важное. Не только наше, государственное, но и международное. Поэтому без нас здесь не обойтись. Вы не против того, чтобы мы участвовали в этом деле? – улыбаясь, спросил Сталин.

Я ответил, что я, конечно, не против этого.

– Но ведь вы очень заняты, товарищ Сталин, а учебник позарез нужен.

– Что значит – занят? Для такого дела найдем время.

Андрей Александрович Жданов сказал мне потом, что я вел себя очень неосторожно.

Тогда я не знал всех кремлевских тайн, был совершенно не искушен в «придворных» делах и тонкостях и даже не совсем понял смысл его замечания и предостережения. Очень многое стало проясняться гораздо позже, главное же – лишь после смерти Сталина.

С годами подозрительность, страхи, маниакальные представления у Сталина явно прогрессировали. Поэтому, терзаемый страхами, Сталин обычно всю ночь проводил за работой: рассматривал бумаги, писал, читал. Читал он невероятно много: и научной, и художественной литературы, и все очень крепко и по-своему запоминал и переживал. Ложился он спать, как правило, лишь с наступлением рассвета.

Перед тем как лечь спать, Сталин нередко пристально всматривался через окна: нет ли на земле или на снегу следов человеческих ног, не подкрадывался ли кто к окнам. В последнее время он даже запрещал сгребать свежий снег под окнами – ведь на снегу скорее увидишь следы проникших к нему людей.

Одержимый страхами, он часто ложился спать не раздеваясь, в своем кителе и даже в сапогах. А чтобы свести мнимую опасность к минимуму, он ежедневно менял место сна: укладывался то в спальне, то в библиотеке на диване, то в кабинете, то в столовой. Зная это, ему незаметно с вечера стелили постели в нескольких комнатах одновременно.

При выездах с дачи в Кремль и обратно Сталин сам назначал маршрут движения по улицам и постоянно менял его.

А Берия и бериевцы, зная эти нарастающие патологические черты Сталина, умышленно ему сыпали соль на раны. Они изобретали и докладывали ему всякие фантастические истории о готовящихся покушениях, измене Родине и т. д.

Как стало потом известно, в МГБ заранее разрабатывалась какая-нибудь очередная красочная легенда о «подготовке покушения на Сталина». Затем шли аресты намеченных лиц, пригодных по замыслу режиссера для игры по заготовленному сценарию. Физические и душевные истязания служили надежным средством полного «признания» арестованными своей вины и подтверждения версии сценария. Затем «комплексные» протоколы допросов заключенных посылались Сталину. Дальше следовала короткая процедура заседания «Особого совещания».

Для следователей и их режиссеров такое дело означало повышение в должности, новые звания, награды, материальные блага. Для обвиненных – пулю в затылок в подвалах Лефортовского изолятора или в лучшем случае бесконечно долгие годы в рудниках и копях каторжной Колымы. Как для тяжелого алкоголика водка, так для Сталина в последний период его жизни разоблачения «террористов», «отравителей», «заговорщиков» стали неодолимой потребностью, и бериевцы удовлетворяли эту потребность с садистским сладострастием.

Только в условиях этой тягчайшей душевной сталинской патологии и полной бесконтрольности и неподотчетности органов государственной безопасности могли быть сфабрикованы чудовищные по своей сущности «ленинградское дело», «дело врачей» и им подобные. Все мы, члены ЦК, и я в том числе, слышали своими собственными ушами заявление Сталина на первом Пленуме ЦК после XIX съезда партии, что Ворошилов, Молотов, Микоян не заслуживают политического доверия. Ворошилова в последние годы своей жизни Сталин считал прямым шпионом и не допускал встреч с ним, а Молотова и Микояна – капитулянтами перед американским империализмом. Поэтому они и не были введены в Бюро Президиума ЦК после съезда. Это специально было придумано Сталиным после XIX съезда, чтобы преградить указанным деятелям путь в руководящий штаб партии.

Но, повторяю, многое, очень многое стало известно после смерти Сталина. Сейчас же по пути в Кремль в сознании, словно быстро меняющиеся кинокадры, мелькали события, факты, картины из жизни Сталина.

Вечером 1 марта все шло как обычно. Было заседание в Кремле. Затем все приехали на «ближнюю» ужинать. К столу по традиции подавались горячие, жирные, с острыми приправами и пряностями кавказские, русские, украинские блюда: харчо, чахохбили, борщ и жареная колбаса, икра, белая и красная рыба. Набор коньяков, водок, вин, лимонада.

Как всегда, прислуги никакой не было; каждый наливал и накладывал сам себе.

Разъехались по домам далеко за полночь.

Последующий ход событий никто точно не знает. Утром Сталина нашли в бессознательном состоянии лежащим на полу у дивана в библиотеке, то есть в первой комнатке при входе направо, где он больше всего любил работать. По-видимому, после разъезда членов Президиума Сталин, непрерывно попыхивая своей трубкой, удалился в библиотеку. Здесь ночью у него произошло мгновенное кровоизлияние в мозг. Сталин потерял сознание и упал на пол у дивана. Так он пролежал до утра без сознания и без медицинской помощи. Да она и не могла быть оказана. Из-за маниакальных страхов Сталина в комнату, где он находился, запрещено было входить кому бы то ни было из охраны или прислуги.

2 марта утром Сталин был уложен на диван в этой же комнатке. Сознание не возвращалось. Кровоизлияние захватило жизненно важные области мозга. Парализованы были правая рука и правая нога; наступила потеря речи.

Сталин лежал на диване с закрытыми глазами. Грудь высоко вздымалась, дыхание было неритмичным и прерывистым.

Президиум ЦК собрался утром здесь же, на даче. Было установлено поочередное и круглосуточное дежурство членов Президиума у постели больного. Для лечения Сталина были привлечены лучшие медицинские силы страны. Проведены были мероприятия, направленные на улучшение нарушенных функций дыхания и кровообращения. Но они не дали перелома болезни к лучшему. Дыхание оставалось расстроенным, кровяное давление поднялось до 220–120. Наступила полная аритмия. Нарушение функций головного мозга усиливалось.

Во вторник 3 марта я получил в «Правде» текст правительственного сообщения о болезни Председателя Совета Министров Союза ССР и секретаря Центрального Комитета КПСС И.В. Сталина, которое и было обнародовано 4 марта. С этого времени начали регулярно публиковать бюллетени о состоянии здоровья Сталина.

В народе все усиливалась тревога. Злодеяния Сталина – истребление им руководящих кадров – коснулись главным образом или почти исключительно верхушки. Его патологические черты были известны только очень близким людям. С другой же стороны народ и партию в течение 30 лет воспитывали так, что все великое в жизни советского общества связано со Сталиным, источником всех благ и счастья людей является Сталин. Авторитет Сталина в партии, в народе, на мировой арене – особенно после войны – был непререкаем.

Конституция – сталинская. Устав сельскохозяйственной артели – сталинский. Пятилетки – сталинские… Сталин – это живое олицетворение величия партии, знамя побед в Отечественной войне; ничто не мыслимо без Сталина. И когда в правительственном сообщении появились слова, что «тяжелая болезнь товарища Сталина повлечет за собой более или менее длительное неучастие его в руководящей деятельности» – вставали тревожные вопросы:

– Как же мы теперь?

– Что же теперь будет?

– Как же без Сталина?

Между тем состояние Сталина становилось все более тяжелым. Усилились приступы сердечно-сосудистой недостаточности. Наращивалось острое нарушение кровообращения в венечных сосудах сердца с образованием очаговых поражений сердечной мышцы. Резко нарушился ритм пульса (мерцательная аритмия). Прогрессировало расстройство дыхания при явной кислородной недостаточности.

В библиотечной комнате, где случился удар, было тесно и душно. Тогда диван, на котором лежал Сталин, перенесли в большую столовую.

У постели больного круглые сутки дежурили группами члены Президиума ЦК.

Впоследствии Н. Хрущев на заседаниях Президиума и мне на прогулках много рассказывал об этих предсмертных днях и часах Сталина. Рассказывали и другие. Тогда смысл и значение многих фактов, о которых рассказывали, были мне не ясны. Позже – все предстало в своем истинном свете.

В ходе дежурств у смертного одра шла напряженная игра. Внешне все члены Президиума ЦК представляли собой дружный товарищеский коллектив, с открытыми, прямыми отношениями, что было в традициях старой большевистской гвардии. На самом деле под покровом внешнего полного единства и товарищеской спаянности определенными лицами развивалась бешеная деятельность, чтобы решить организационные вопросы, а значит, и последующий ход событий, в интересах собственного возвеличения и собственной карьеры. Такими лицами были два члена Президиума ЦК: Л. Берия и Н. Хрущев.

Судя по многочисленным признакам, Сталин не думал о смерти и совершенно не подготавливал к этому неизбежному событию руководство страной и партией. Сталин вел себя так, словно «его же царствию не будет конца».

Правда, иногда Сталин делал вид, что он тяготится своими постами и хотел бы освободиться от них. Вспоминаю такой факт:

В октябре 1952 года мы, вновь избранные на XIX съезде партии члены ЦК, собрались в Свердловском зале на свой первый пленум. Когда встал вопрос о формировании руководящих органов партии, Сталин взял слово и стал говорить о том, что ему тяжело быть и премьером правительства, и Генеральным секретарем партии:

– Годы не те; мне тяжело; нет сил; ну, какой это премьер, который не может выступить даже с докладом или отчетом.

Сталин говорил это и пытливо всматривался в лица, словно изучал, как будет реагировать пленум на его слова об отставке. Ни один человек, сидевший в зале, практически не допускал возможности отставки Сталина. И все инстинктом чувствовали, что и Сталин не хочет, чтобы его слова об отставке были приняты к исполнению.

Выступил Г. Маленков и сказал только одну фразу – что нет необходимости доказывать, что Сталин должен остаться и премьером и Генеральным секретарем. «Иначе просто невозможно», – сказал он, а Сталин не настаивал на своей просьбе.

Но годы давали себя чувствовать. И Сталин вынужден был, например, ссылаясь на то, что ему это не по силам, поручить отчетный доклад ЦК на XIX съезде партии Г. Маленкову. Но этот шаг вовсе не означал, что Сталин именно так хотел решить вопрос о своем преемнике.

Вопрос о преемнике Сталина, конечно, подспудно обсуждался среди членов партии и в народе. И каковы бы ни были различия и оттенки в мнениях, все, абсолютно все сходились на том, что в руководящем ядре партии есть один преемник Сталина, подготовленный всем предшествующим ходом развития революции и внутрипартийной борьбы, – это В. Молотов.

Член большевистской партии с 1906 г. Ученик и соратник Ленина и Сталина. За свою революционную деятельность Молотов многократно арестовывался. Свои «университеты» прошел не только в Казанском реальном училище и Петербургском политехническом институте, но и в многочисленных тюрьмах, в вологодской и сибирской ссылках. В. Молотов был делегатом большинства съездов партии, одним из создателей газеты «Правда» и секретарем ее редакции.

После Февральской революции Молотов – член Военно-Революционного комитета, руководившего Октябрьским восстанием в Петрограде, а затем один из руководителей Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

После Октябрьской революции Молотов ведет огромную, напряженную политическую, хозяйственную, военную, пропагандистскую работу в массах, которая отличала работу всей старой большевистской гвардии – Свердлова, Дзержинского, Орджоникидзе, Кирова, Ворошилова, Калинина и др. Он – председатель Совета Народного Хозяйства Северного района, политпросветчик Красной Армии, Председатель Нижегородского губисполкома, секретарь Донецкого губкома и ЦК КП(б) Украины.

Шла гигантская организаторская работа по разгрому контрреволюции, полчищ интервентов, созданию нового, невиданного в мировой истории строя народовластия и социалистической экономики. И Молотов с головой во всей этой работе.

С 1921 г., по рекомендации В.И. Ленина, он вошел в состав Политбюро ЦК и становится секретарем ЦК.

Со всей непреклонностью боролся он с троцкистами и бухаринцами и всегда занимал ортодоксальную позицию в проведении генеральной линии партии.

Далее на протяжении 35 лет Молотов был членом Политбюро ЦК, секретарем ЦК и Московского комитета партии, Председателем Совета Народных Комиссаров и Совета Труда и Обороны, народным комиссаром иностранных дел.

Таковы некоторые факты из биографии.

Всякому, кто так или иначе соприкасался с В. Молотовым, бросались в глаза некоторые его типические черты. Прежде всего – это партийная воспитанность и дисциплинированность, доходящая до абсолюта, до прямой фетишизации! Всякое решение ЦК, указание ЦК, даже порой телефонный звонок ответственного работника ЦК были для Молотова святыней. Все подлежало точному и безукоризненному исполнению в назначенный срок и любой ценой.

Так было во всем. Так было, в частности, в его международной деятельности. Получив директивы Президиума ЦК к участию в какой-нибудь международной конференции, Генеральной Ассамблее ООН или любом другом международном совещании, Молотов был непримирим и неистов в их осуществлении. Он обычно решительно отстранял всякие явные или замаскированные поползновения своих противников на дипломатическом поприще добиться какого-либо компромисса со стороны делегации Советского Союза. Поэтому в международных дипломатических кругах за Молотовым укрепилось звание «Господин «нет».

Возможно, что именно эта непоколебимая вера в непогрешимость ЦК, его решений, указаний его руководства были важнейшим источником догматизма Молотова и, больше того, причиной, почему В. Молотов, при всей своей безупречной честности, вместе с другими членами Политбюро оказался соучастником таких злодеяний Сталина, которые никогда не будут прощены историей.

В самом деле. Всякое решение ЦК – святыня. Всякое высказывание Ленина – святыня. Всякое указание Сталина – святыня. Но Ленин – это гений. Он оплодотворил своими великими идеями Революцию, и он же скрупулезно подготавливал законы, постановления, организационные мероприятия для воплощения этих идей в жизнь.

Вместе с тем Ленину было в высшей степени присуще чувство нового и диалектическое восприятие действительности, ее критическое осмысление. Как только начинали проклевываться первые признаки того, что выдвинутые им теоретические положения или принятые по его инициативе меры уже не соответствуют новым требованиям жизни, Ленин со всей силой обрушивался на старые постановления и отживающие институты и требовал привести их в соответствие с новыми условиями.

Очень многие доклады, выступления, статьи Ленина начинались словами: «…за отчетный период мы наделали много ошибок…», «за истекшее время с нашей стороны было допущено немало глупостей…».

И этот критический и самокритический дух нисколько не порочил Ленина. Наоборот, он возвышал его, показывал его неукротимую решимость двигаться все вперед, показывал стратегическую и тактическую мудрость руководимой им партии коммунистов.

Ленин был коллективистом и высоко ценил критический дух своих соратников по партии, даже если их критические стрелы направлялись в его сторону.

Сталин был человеком и деятелем другого склада. Он был очень осмотрителен в каждом своем слове. Но он был абсолютно нетерпим к какой бы то ни было критике в свой адрес, и все его теоретические положения, указания, практические меры должны были восприниматься как совершенно непреложные.

Молотов с его «сверхвоспитанностью», превращенной в догматизм, «сверхдисциплинированностью», превращенной в абсолютную покорность велениям свыше, с одержимостью фанатика сверхдобросовестно выполнял все, что исходило от Сталина, от ЦК, будучи убежденным, что это в интересах партии, народа, коммунизма. Такая убежденность довлела в нем даже в тех случаях, ко гда сама жизнь властно ставила вопрос: «Разумно ли это?» Или даже когда действия Сталина очень больно били самого Молотова.

Свыше 30 лет рука об руку шел Молотов со Сталиным, с величайшим тактом отдавая ему приоритет во всем. И тем не менее Сталин, в качестве первого подступа к тому, чтобы политически дискредитировать Молотова и свести его с политической арены, приказал арестовать его жену, старую коммунистку и государственную деятельницу П. Жемчужину. Долгие дни и ночи держали ее в страшной одиночке, чтобы превратить в орудие изобличения Молотова.

Вслед за тем Сталин на Пленуме ЦК без всяких оснований выразил Молотову политическое недоверие, обвинил его в «капитуляции перед американским империализмом» и предложил не вводить Молотова в состав Бюро Президиума ЦК. Это и было сделано. В. Молотов принял это без единого слова протеста. И когда Н. Хрущев начал свою необузданную, доведенную до невероятных крайностей, лишенную всякого учета общепартийных и государственных интересов СССР брань против мертвого Сталина, Молотов ни на секунду не поддался чувству личной обиды и допущенной в отношении его глубокой несправедливости со стороны Сталина. Казалось бы, что никакая сверхчеловеческая воля при аналогичных обстоятельствах не смогла бы предотвратить самую острую критику Сталина. Но Молотов обладает именно такой сверхчеловеческой выдержкой. Он решительно возражал против такой односторонней оценки и критики Сталина, которая могла бы причинить вред Коммунистической партии, Советской стране, мировому рабочему и коммунистическому движению. И он совершенно не заботился о том, чтобы в такой благоприятный для любого политикана момент повысить свои собственные акции.

Молотову вообще были не присущи черты всякого ячества, самолюбования, которые, допустим, у того же Вышинского носили характер патологического «нарциссизма», а у Хрущева раздулись до таких размеров, что вызывали всеобщие издевки.

Молотов всегда был уравновешен, невозмутим, немногословен и никогда и ни в чем не старался выпятить себя на первый план. Выдержка Молотова, даже в самых драматических ситуациях, носила какой-то сверхчеловеческий характер.

Поражало и феноменальное трудолюбие Молотова. Занимая архиответственные посты в партии и правительстве, Молотов не гнушался самой черновой работы.

Мне несколько раз приходилось по поручению Президиума ЦК вместе с Молотовым готовить дипломатические документы или редакционные статьи по международным вопросам для «Правды». В свои 65–67 лет Молотов, если нужно, мог сидеть и работать над документом целый день и всю ночь напролет. Все он делал очень скрупулезно.

Престиж Молотова в партии и в народе, особенно после победы во Второй мировой войне, был очень высок, и казалось, что теперь у смертного одра Сталина именно Молотов максимально активизируется и станет центром формирования руководящего ядра партии. Но этого не произошло.

Молотов сохранял свое каменное спокойствие и невозмутимость. Он, как и другие члены Президиума ЦК, нес свою очередную вахту у постели умирающего, занимался в полную меру сил текущими делами, но он не проявлял ни малейших признаков того, что он озабочен тем, что будет завтра, когда пробьет двенадцатый час Сталина.

После того как Сталин поручил сделать политический отчет ЦК на XIX съезде Г. Маленкову, казалось, что сам Маленков может в какой-то форме выразить свои претензии на главенствующую роль в партии. Но Маленков был достаточно опытен, чтобы проявить такую неосторожность. Он, как и все другие, прекрасно знал, как ревниво оберегает Сталин свою абсолютную монополию первой роли. Поэтому он смертельно опасался дать Сталину хоть малейший повод заподозрить его в претензии посягнуть на эту монополию. Это могло стоить ему головы.

В последний период крупнейшие государственные вопросы застревали у Сталина и не решались; и никто не осмеливался в прямой форме предложить Сталину собрать заседание Президиума ЦК для рассмотрения этих вопросов. Это могло вызвать подозрения у Сталина. Поэтому ждали какого-нибудь счастливого случая, чтобы как-то без риска напомнить Сталину, что такие-то крупнейшие вопросы требуют его немедленного рассмотрения.

Г. Маленков безупречно придерживался такой линии: всячески давал понять Сталину и всем другим, что инициатива постановки и решения любого вопроса может принадлежать только Сталину и никому больше.

Кроме того, Г. Маленков по своей натуре был лишен всяких диктаторских черт, и у меня сложилось впечатление, что он не был честолюбивым человеком. Он был мягок, податлив всяким влияниям и всегда испытывал необходимость притулиться к какому-нибудь человеку с сильной волей. И он притулялся: к Сталину, к Ежову, к Берии, затем к Хрущеву. Он был идеальным и талантливым исполнителем чужой воли, и в исполнительской роли он проявлял блестящие организаторские способности, поразительную работоспособность, размах и рвение. Он не был человеком широкой инициативы или новатором. Но когда он получал какое-либо указание от Сталина, он ломал любые барьеры, мог идти на любые жертвы и затраты, чтобы выполнить это задание молниеносно, безукоризненно и доложить об этом Сталину. Поэтому в аппарате ЦК шутили, что Маленков всегда требует, чтобы всякое поручение Сталина было выполнено «вчера».

В своей преданности Сталину и убежденности в его непогрешимости он даже не ставил перед собой вопроса: будет ли от выполнения этого задания польза или вред государству?

В этом смысле Маленков был даже более правоверным, чем Молотов. В. Молотов по праву старейшего и наиболее влиятельного соратника Сталина мог позволить себе иногда в форме полувопроса, краткой реплики или подходящей шутки поспорить со Сталиным, взять кого-нибудь под защиту или поставить новый вопрос. Маленков не позволял себе таких вольностей и действовал только по формуле: «сказано – сделано».

В эти напряженные дни предсмертной агонии Сталина Г. Маленков делал все необходимое, что рекомендовали ему Хрущев, Берия, Булганин, Каганович и другие для организации лечения Сталина или для решения абсолютно неотложных дел. Но делал это так, чтобы в случае выздоровления Сталина его действия могли быть истолкованы только как вполне верноподданнические. Судя по всему, он был действительно искренне привязан к Сталину.

У смертного одра Сталина, в атмосфере тягостных раздумий о будущем, неопределенности и тревоги среди членов Президиума ЦК, только, повторяю, Хрущев и Берия знали, чего они хотят.

Конечно, ни один человек в партии и стране не думал ни о Хрущеве, ни о Берии как о возможных преемниках Сталина на постах Председателя Совета Министров или Генерального секретаря ЦК. Но иного мнения держался каждый из этих двух, и всеми методами – посулами, лестью, интригами, устрашением – действовал в определенном направлении.

Безусловно, две трети из того широкого состава (36 человек) Президиума ЦК, который по предложению Сталина был избран на Пленуме ЦК после XIX съезда партии, оставались в стороне и во всех интимных, подготовительных обсуждениях участия не принимали.

Дежурили у постели больного Г. Маленков, Л. Берия, В. Молотов, К. Ворошилов, Н. Хрущев, Н. Булганин, Л. Каганович, А. Микоян, М. Сабуров, М. Первухин, Н. Шверник; последние – не всегда.

Стояли бархатные мартовские дни. На «ближней» даче недвижимо несли свою вахту великаны-сосны, закованные в белоснежные доспехи. Первозданной чистоты лебяжий пух покрывал парк, ледяное зеркало пруда. В лимонарии нежились оранжевые плоды цитрусовых. Бешено прыгали с ветки на ветку, крутили лапками деревянные барабаны бельчатника пушехвостые зверушки.

Сталин, бывало, подолгу стоял у бельчатника и со смехом следил за сальто-мортале белок. Чуя приближение весны, заводили свои мелодичные песенки кокетливые синицы в черных беретиках. Шустрые клесты трудились над еловыми шишками. С отвратительным карканьем бросалось на кухонные отбросы воронье.

Но каменная тишина и непоколебимая размеренность жизни на «ближней» даче были сейчас нарушены. Необычно часто въезжали и выезжали машины с людьми, продуктами, баллонами, кислородными подушками…

Дежурные члены Президиума рассматривали текущие бумаги, прохаживались в одиночку, парами и группами по парку, заглядывали в бильярдную.

Позже Н. Хрущев с присущей ему красочностью многократно рассказывал нам, как проходили эти дежурства.

Конечно, больше всего говорили о том, как перестроить партийное руководство, управление хозяйством после смерти Сталина; из кого составить руководство, как распределить портфели. Спрашивали мнение у каждого.

Характерно, что Л. Берия с первого же разговора предложил объединить Министерство государственной безопасности и Министерство внутренних дел в одно – Министерство внутренних дел СССР – и сделать его министром этого объединенного министерства. Хрущев по этому поводу заметил: «Я сразу смекнул, куда гнет Берия. Ведь в руках такого министра будут и вся вооруженная охрана членов правительства, и вся милиция, и дивизии МГБ, и пограничные войска. Но я, конечно, не подал ему и вида, что кумекаю, куда ведут его планы. Наоборот, я все время говорил ему: конечно, Лаврентий, так и сделаем, это самое правильное будет; а про себя думал: погоди, голубчик, все будет не так, как ты замышляешь!»

Берия с трудом скрывал свое ликование по поводу постигшего Сталина удара. Он пытливо и въедливо допрашивал дежуривших у постели профессоров о малейших зигзагах в течении болезни и лихорадочно ждал, когда же наступит желанная развязка. Но вместе с тем Берию не покидала сосущая внутренняя тревога: кто его знает, не выкарабкается ли Сталин из кризиса, не преодолеет ли болезнь?

И действительно, утром 4 марта под влиянием экстренных лечебных мер в ходе болезни Сталина как будто наступил просвет. Он стал ровнее дышать, он даже приоткрыл один глаз, и присутствовавшим показалось, что во взоре его мелькнули признаки сознания. Больше того, им почудилось, что Сталин будто хитровато подмигнул этим полуоткрывшимся глазом: ничего, мол, выберемся!

Берия как раз находился у постели. Увидев эти признаки возвращения сознания, он опустился на колени, взял руку Сталина и поцеловал ее. Однако признаки сознания вернулись к Сталину лишь на несколько мгновений, и Берия мог больше не тревожиться.

Хрущев, естественно, не рассказывал, какие мысли обуревали его в эти предсмертные дни и часы Сталина. Но эти мысли скоро, очень скоро стали проступать все отчетливее и материализоваться.

Все близкие к ЦК люди знали, что Хрущев – фаворит Сталина. За последний период патологические черты в психологическом состоянии диктатора все нарастали. Это обуславливало и изменения в его отношении к окружающим. Он уже опасался Берии и часто избегал встреч с ним. Он уже зачислял в разряд вражеских лазутчиков Молотова, Ворошилова, Микояна. В своей маниакальной одержимости он периодически менял работников МГБ и обслуживавших его лиц. Но именно в этот период дошедшей до апогея подозрительности Сталин потребовал перевода в Москву Хрущева и сделал его секретарем Центрального и Московского комитетов партии.

Но Хрущев не довольствовался положением одного из секретарей ЦК. После И. Сталина вторым секретарем ЦК был А. Жданов, а после его смерти Г. Маленков. Хрущев исходил из того, что главенствующее положение в ЦК дает возможность расставлять нужным образом кадры во всех сферах государственной, экономической и общественной жизни, руководить всеми республиканскими и местными партийными организациями, держать в своих руках все ключевые позиции управления. И Хрущев рвался на первую роль в этой сфере, лелея те же честолюбивые мечты, что и Берия, но избрав для достижения своих целей другие, обходные пути.

В предварительных переговорах Хрущев сразу заявил, что хотел бы целиком сосредоточиться на работе в Центральном Комитете партии и освободиться от обязанностей секретаря Московского комитета. С этим согласились все, не предвидя тогда, к каким роковым последствиям это может повести.

В. Молотов был по-прежнему замкнут, каменно холоден, словно все нарастающее кипение страстей не имеет к нему никакого отношения.

В этих условиях назначение покладистого, не особенно самостоятельного и лишенного претенциозности Г. Маленкова на пост Председателя Совета Министров СССР казалось на данной стадии приемлемым. Оно было пока приемлемым и для Берии и Хрущева, для каждого из них – со своих особых позиций, со своим дальним прицелом.

…Машина мчалась по улице Горького. В унисон этому бешеному бегу в мозгу бушевал вихрь мыслей, воспоминаний, вопросов, образов. Улица Горького сверкала разноцветными огнями фонарей, витрин, вывесок, как в новогоднюю ночь. Охотный Ряд. Красная площадь – величественная, притихшая.

Мы срезаем угол перед Лобным местом и подъезжаем к Спасским воротам. Шофер сильно притормаживает машину. С обеих сторон к боковым стеклам приникают офицеры охраны Кремля, в меховых бекешах и шапках. Они узнают, не требуют предъявления документа и дают знак на проезд.

Вот Спасская улица и Ивановская площадь. Всюду разлита какая-то особенная торжественная тишина и таинственность. Должностные лица с пропусками в руках, войдя в Спасские ворота, деловым шагом, не задерживаясь и не останавливаясь, проходят обычно налево через калитку в железной стене к зданию Верховного Совета СССР или через еще один пропускной пункт направо, к зданию Совета Министров СССР.

Громадная же Ивановская площадь всегда пуста. Только через размеренные интервалы гулко печатает брусчатку разводной караул, производящий смену многочисленных постов, да изредка прошуршит правительственная машина. И только в дни съездов партии, Пленумов ЦК и сессий Верховного Совета в Кремле появлялись вереницы людей, да и те проходили лишь в определенных местах и по определенным направлениям.

В этом каменном безмолвии в мозгу, как в калейдоскопе, проносятся картины буйной жизни старого Кремля. Вот здесь, налево от Спасских ворот, помещался Разбойный приказ, а здесь справа на месте нынешнего здания Президиума Верховного Совета СССР, а затем Кремлевского театра стояли Вознесенский и Чудов монастыри. Впереди на Соборной площади, как и в наши дни, царственно возвышались Успенский и Архангельский соборы, храм и златоглавая колокольня Ивана Великого с Царь-колоколом у его подножия. Вот там, перед спуском к Москве-реке, находился Посольский приказ, а там и Разрядный (воинский), Поместный и Стрелецкий приказы.

С раннего утра и до глубокой ночи клокотала Ивановская площадь.

Сотни людей в разномастных одеждах толпились у дверей приказов. С высоких помостов подьячие зычно, «во всю Ивановскую», оглашали народу указы и повеления. Толпы зевак, лузгающих семечки, поедающих сайки и требушину, толпились в разных местах площади, где у столбов или на «козлах» истязали ременными кнутами или батогами провинившихся. Тут же скоморохи и медвежатники, гудошники услаждали народ своим искусством. Из храмов доносились священные песнопения. В воздухе стоял несмолкаемый гул.

А теперь тишина, такая тишина!..

Мимо здания Совета Министров машина сворачивает направо. Когда-то у поворота, на углу Троицкой площади стоял двор боярина Бориса Годунова. Вот Арсенальная площадь с монументальным зданием Арсенала. Мимо кремлевской квартиры Сталина машина направляется в сторону Никольских ворот. Здесь, против Арсенала, на месте бывшего двора Трубецких, великий русский зодчий М.Ф. Казаков в 1788 г. воздвиг здание для Собрания московского дворянства; но оно отдано было под учреждения Сената.

С марта 1918 г. это здание стало резиденцией Советского правительства. Здесь был рабочий кабинет В.И. Ленина и его удивительно скромная четырехкомнатная квартира, в которой он, после переезда правительства в Москву, жил и трудился вместе с женой Н.К. Крупской и сестрой М.И. Ульяновой.

Старинное крыльцо с железным навесом. Это вход в служебное помещение Сталина, а поскольку все связанное с его именем считалось секретным и зашифровывалось, то это место называлось «уголок», а вызов сюда именовался «вызовом на уголок».

Небольшой темноватый вестибюль. Вешалка. Здесь полагалось раздеваться. Я только успел снять пальто, как послышалось шелковистое шуршание подъезжающих машин, хлопанье дверей и шум голосов. Оказывается, после звонка М. Суслова ко мне о немедленном приезде на «ближнюю» дачу решили: членам Президиума не оставаться с покойным, а вернуться в Москву, в кабинет Сталина, где обычно проходили заседания Политбюро, и там обсудить все неотложные вопросы.

В несколько приемов поднялись лифтом наверх. Небольшой проходной зал. Направо дверь в широкий коридор. Здесь массивная дверь вела в просторную приемную Сталина. Большой стол и тяжелые стулья. На столе обычно лежали важнейшие иностранные газеты – американские, английские, французские и т. д., – стопки бумаги и карандаши. Отсюда дверь вела в кабинет помощника Сталина А.Н. Поскребышева. Около его письменного стола во время заседаний Политбюро или приема у Сталина находились два-три полковника или генерала из охраны Сталина.

Но сегодня никто не задерживался в приемной или у А. Поскребышева. Все прибывшие члены Президиума ЦК сразу проследовали в кабинет Сталина. Сразу приглашен был и я.

Знакомый просторный кабинет. Справа от входной двери высокие окна, выходившие на Красную площадь. Белые шелковые гофрированные задергивающиеся шторы. В углу у одного из окон большой письменный стол. На нем чернильный прибор, книги, бумаги, пачка отточенных черных карандашей, которыми чаще всего Сталин пользовался для своей работы; модели каких-то самолетов.

Слева у стены длинный прямоугольный стол для заседаний, обтянутый сукном, вокруг стола и в простенках стулья. У письменного стола всегда открытая дверь, ведущая в комнату отдыха Сталина. Сквозь эту открытую дверь виден огромный глобус. На стене портреты Маркса, Ленина, Суворова, Кутузова. В голове стола для заседаний – кресло председательствующего. На паркетном полу – красивая ковровая дорожка.

Атмосфера этого первого заседания Президиума ЦК после смерти Сталина была слишком сложной, чтобы охарактеризовать ее какой-нибудь одной фразой. Но в последующие месяцы и годы я часто вспоминал это ночное заседание в часы и минуты, когда на «ближней» даче остывало тело усопшего диктатора.

Когда все вошли в кабинет, началось рассаживание за столом заседаний. Председательское кресло Сталина, которое он занимал почти 30 лет, осталось пустым, на него никто не сел. На первый от кресла Сталина стул сел Г. Маленков, рядом с ним – Н. Хрущев, поодаль – В. Молотов; на первый стул слева сел Л. Берия, рядом с ним – А. Микоян, дальше с обеих сторон разместились остальные.

Меня поразила на этом заседании так не соответствовавшая моменту развязность и крикливость двоих людей – Берии и Хрущева. Они были по-веселому возбуждены, то тот, то другой вставляли скабрезные фразы. Восковая бледность покрывала лицо В. Молотова, и только чуть сдвинутые надбровные дуги выдавали его необычайное душевное напряжение. Явно расстроен и подавлен был Г. Маленков. Менее горласт, чем обычно, Л. Каганович. Смешанное чувство скрытой тревоги, подавленности, озабоченности, раздумий царило в комнате.

Это не было стандартное заседание с организованными высказываниями и сформулированными решениями. Отрывочные вопросы, возгласы, реплики перемежались с рассказами о каких-то подробностях последних дней и часов умершего. Не было и официального председательствующего. Но в силу ли фактического положения, которое сложилось в последние дни, в силу ли того, что вопрос о новой роли Г. Маленкова был уже обговорен у изголовья умирающего, – все обращались к Маленкову. Он и резюмировал то, о чем приходили к решению.

Так или иначе, на первом этом заседании решен был ряд важных вопросов. Условились о патолого-анатомическом исследовании и бальзамировании тела Сталина. Кажется, М. Суслову и П. Поспелову поручено было немедленно подготовить обращение от ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза о смерти Сталина.

Создана была правительственная комиссия по организации похорон под председательством Н. Хрущева, с участием Л. Кагановича, Н. Шверника и др.

Единодушно и без особого обсуждения решено было соорудить саркофаг с набальзамированным телом Сталина и поместить его в Мавзолей на Красной площади, рядом с саркофагом В.И. Ленина. При этом кто-то (не помню кто) внес предложение о сооружении в Москве монументального здания-пантеона, как памятника вечной славы великих людей Советской страны. Имелось в виду, что в пантеон будут перенесены из Мавзолея саркофаги В.И. Ленина и И.В. Сталина, а также останки выдающихся деятелей, захороненных у Кремлевской стены. Помню, что Н. Хрущев предложил соорудить такой пантеон в новом Юго-Западном районе Москвы. Но условились сейчас не предрешать этого вопроса. Еще будет время подумать об этом.

Условились на следующий день созвать Пленум ЦК, на котором решить самые неотложные вопросы руководства партией и страной.

…Кремлевские площади были безлюдны и безмолвны. По опустевшим ночным улицам Москвы я возвращался в «Правду» выпускать траурный номер.

Дворники со скрежетом сдирали с тротуаров ледяную корочку. У продуктовых магазинов разгружались огромные крытые машины. Подгоняемые морозцем, торопливо двигались немногочисленные прохожие. Четко печатала асфальт двигавшаяся строевым шагом куда-то воинская часть. Медленно падал на город редкий и легкий снежок. Как будто все было как обычно, ничто не изменилось в древней столице. Тем не менее я ехал в своем ЗИСе с таким чувством, будто в гигантской машине государства что-то надломилось в главном механизме. Все колесики, шестерни, трансмиссии – все работает по-прежнему бесперебойно, и все же произошло что-то очень большое, серьезное, чреватое огромными последствиями для судеб страны – и не только нашей страны.

«Да нет же, – гнал я от себя тревожные и неясные мысли. – Какие последствия? Почему?»

Сухой снег неистово завихрялся перед режущими его фарами. Через полуоткрытую боковую створку окна врывался ветер и насвистывал что-то тоскливое, тревожное.

…Набальзамированный прах Сталина в гробу выставлен был для прощания в Колонном зале Дома союзов. Море знамен и цветов. Траурные мелодии оркестра и хора.

Почти тридцать лет назад в этом зале студентом-комсомольцем прощался я с бесконечно дорогим народу Лениным. Теперь – Сталин. Между этими двумя историческими вехами пролегла великая эпоха, в течение которой страна совершила гигантский скачок вперед. Она стала могучей индустриально-колхозной державой, знаменосцем новой эры. Мне довелось несколько раз за эти дни стоять в почетном карауле: с правдистами, членами ЦК и военными деятелями. Гроб был обит ярко-красным шелком; красное покрывало на ногах; красная подушка. А вокруг гроба огромные белые хризантемы, белые гиацинты, белая сирень, белые розы. На этом фоне целомудренных белых цветов красная обивка гроба, красное покрывало, красная подушка вызывали какие-то неоформленные, но страшные ассоциации.

Сталин одет был в мундир генералиссимуса, который он сам себе придумал, пока художники по заказу интендантов бились над эскизами, долженствующими, по их мнению, быть какими-то сверхъестественными и уникальными. Сталин взял обычный генеральский китель, пристроил к нему пару обычных позолоченных петлиц и, явившись в таком одеянии на какое-то заседание, положил тем самым конец дальнейшим интендантским изысканиям. Над левым карманом кителя – орденские ленточки.

Лицо Сталина неправдоподобно бледно, и в выражении появилась новая черта, которой у него никогда не было при жизни, – скорбность, словно в момент расставания с жизнью он испытывал большие муки. Это выражение сохранилось, конечно, и тогда, когда он лежал уже в саркофаге в Мавзолее.

Я смотрю на руки Сталина – бледные, с коричневыми пятнами. И мне эти руки кажутся непропорционально большими и очень сильными.

Непрерывная вереница людей двигалась через Колонный зал с раннего утра и все ночи. А на улицах и площадях больших и малых городов, в селах и рабочих поселках собирались люди, огромные массы людей. Они с тревогой и скорбью вслух или немыми взорами вопрошали:

– Что же теперь будет?

На траурных митингах люди не по подсказке, с полной искренностью изливали свои чувства горести. Авторитет Сталина в широчайших массах был очень высок. Всемирно-историческая победа в Отечественной войне, быстрое восстановление и дальнейший бурный подъем экономики, отмена карточной системы, ежегодное снижение цен и ощутимый рост народного благосостояния – все это воплощалось в Сталине.

Сокрушительный разгром фашизма, сдержанность и разумность сталинского подхода при решении ряда сложных международных проблем, его твердый курс на мир между народами снискали Сталину уважение не только среди трудового люда, интеллигенции, но и среди очень многочисленных государственных и общественных деятелей всего мира. Именем Сталина за рубежом называли площади, улицы и целые города.

В свете грандиозных побед как-то поблекли и отошли в далекое прошлое даже злодеяния 1937–1939 гг. Да они чаще всего в сознании очень многих людей и не связывались прямо со Сталиным. Напротив, считалось, что эти злодеяния учинялись какими-то злыми людьми без ведома Сталина, а как только Сталин узнавал о них, он беспощадно карал лиц, виновных в нарушении законности.

В «Правду» шел гигантский поток телеграмм, писем, статей о Сталине. Писали выдающиеся общественные деятели со всего мира, писатели и ученые, рабочие и колхозники, взрослые и дети – люди всех национальностей Страны Советов. У меня неумолчно звонили телефоны: все просили обязательно поместить посланную статью, заметку, телеграмму с выражением скорби. Что это – неискренность, притворство? НЕТ, перед мертвым Сталиным уже не нужно было лицемерить.

«Мы, – писал Александр Фадеев, – дети эпохи Сталина. Все лучшее в нас, в наших делах слагалось и слагается, проявлялось и проявляется под могучим влиянием учения Сталина, организаторского гения Сталина, личности Сталина…»

«Сталин – величайший из гуманистов, которых когда-либо знал мир…»

«Многие, многие века будет сиять священное имя Сталина, озаряя путь всему человечеству!..» (номер «Правды» за 12.03)

А вот письмо в «Правду» народной артистки СССР А.К. Тарасовой:

«Я вижу сейчас его лицо, его улыбку, его добрые глаза, чувствую теплое пожатие его руки… Как много давали каждому из нас его мудрые, окрыляющие указания и советы, помогающие творчеству!» (12.03)

Луи Арагон:

«Разве не ему мы обязаны тем, что мы стали такими, какие мы есть!.. Он был великим учителем, чей ум, знания и пример воспитали людей нашей партии – партии Мориса Тореза, тысячи сынов которой умирали за дело свободы, произнося в последнюю минуту имя Сталина и имя Франции!..» (12.03)

Великий вождь китайского народа Мао Цзэдун:

«С беспредельной скорбью китайский народ, китайское правительство и я лично узнали о кончине самого дорогого друга и великого учителя китайского народа товарища Сталина… Победа китайской народной революции совершенно неразрывно связана с постоянной заботой, руководством и поддержкой, которую оказывал товарищ Сталин на протяжении последних 30 с лишним лет… Немеркнущий светоч товарища Сталина будет всегда озарять путь, по которому идет китайский народ…»

Многие письма потрясали глубиной и искренностью своих чувств. Казалось, что скорбные слова пропитаны капельками крови сердца, судорожно сжимающегося от неизбывного горя. Среди многих тысяч людей так писала талантливая Ольга Берггольц. Я знал, какие нечеловеческие страдания приняла она в страшные годы разгула беззакония. Я знал, какова была чаша горя, испитая ею в пору блокады Ленинграда. И вот вынесшая все муки прошлого Ольга Берггольц писала:

Обливается сердце кровью…

Наш родимый, наш дорогой!

Обхватив твое изголовье,

Плачет Родина над тобой.

Плачет Родина, не стирая

Слез, струящихся по лицу,

Всею жизнью своей присягая

Полководцу,

Вождю,

Отцу.

Наш родимый, ты с нами, с нами,

В каждом сердце живешь, дыша,

Светоносное наше знамя,

Наша слава, наша душа!

Пальмиро Тольятти:

«От нас ушел человек, к которому с огромной любовью, преданностью и благоговением были обращены сердца миллионов людей, сердца целых народов, – и тех, которые уже сбросили с себя ярмо рабства, и тех, которые еще ведут борьбу за свое освобождение. От нас ушел величайший гений – гигант мысли и действия!» (14.03)

Премьер Индии Джавахарлал Неру:

«Смерть вырвала из современного мира личность исключительных дарований и великих достижений. История России и всего мира всегда будет носить отпечатки его усилий и достижений!» (7.03)

Александр Твардовский:

В этот час величайшей печали

Я тех слов не найду,

Чтоб они до конца выражали

Всенародную нашу беду!.. (7.03)

Бригадир тракторной бригады, Герой Социалистического Труда П. Ангелина:

«Сталин! Это имя, окруженное безупречным уважением и любовью народа, я глубоко пишу в своем сердце. Великий Сталин научил меня, простую крестьянку, дочь батрака, жить и работать для блага моей страны, для моего народа!..» (8.03)

Михаил Шолохов:

«Осиротели партия, советский народ, трудящиеся всего мира… Отец, прощай! Прощай, родной и до последнего вздоха любимый отец! Как многим мы тебе обязаны. Ты всегда будешь с нами и с теми, кто придет в жизнь после нас…» (8.03)

Маршал А.М. Василевский:

«Советские воины потеряли горячо любимого отца и гениального полководца, Генералиссимуса Советского Союза товарища Сталина, с именем которого неразрывно связаны вся история Советской Армии и Военно-Морского Флота СССР, все их славные победы над врагами нашей Родины…» (9.03)

Михаил Исаковский:

Все, что в народе счастьем называлось,

Его руками было нам дано.

И сколько б слез о нем ни проливалось,

Его нельзя оплакать все равно!.. (9.03)

Так изливались чувства скорби огромного числа людей.

Холодный мартовский ветер пронзительно выл в водосточных трубах, хлопал дверьми в подъездах, с неистовой злобой гнал по тротуарам прошлогодние почерневшие листья, обрывки газет, спичечные коробки.

В эти траурные дни я круглые сутки был занят редакционными делами, а в моей памяти то и дело одна за другой всплывали картины встреч со Сталиным: Красная площадь, Большой театр, Андреевский зал, Кремлевский дворец, рабочий кабинет Сталина, зал заседаний Политбюро, Свердловский зал… Но больше всего, и неотвязно, представлялась мне небольшая комната – библиотека на «ближней» даче, и в ней на полу у дивана распростершийся Сталин.

С этой комнатой у меня были связаны воспоминания о Сталине как об ученом.

Я так живо представлял себе весь этот эпизод в действии.

Был воскресный день. Мы с женой отправились отдохнуть в Театр оперетты. Все шло хорошо и весело. Начался последний акт. Вдруг кто-то торопливо зашептал мне на ухо:

– Товарищ Шепилов, просьба срочно выйти – вас вызывает Кремль.

Из кабинета директора я позвонил по переданному мне телефону.

– Товарищ Шепилов? Говорит Чернуха; товарищ Сталин просит вас позвонить ему.

– Товарищ Чернуха, я ведь в театре, да еще в таком легкомысленном. Тут нет кремлевского телефона; разрешите, я подъеду к Моссовету – тут недалеко, и оттуда позвоню.

Чернуха:

– Да не нужно этого. Я доложил товарищу Сталину, где вы находитесь, и спросил, тревожить ли вас. Он сказал – потревожить, и чтоб вы ему позвонили. Звоните, он ждет у простого телефона. Вот номер…

Я позвонил.

В трубке сразу же отозвался очень знакомый, тихий, глухой голос:

– Сталин.

Я назвал себя и поздоровался.

Сталин:

– Говорят, вы в театре? Что-нибудь интересное?

Я:

– Да, такая легкая музыкальная комедия.

Сталин:

– Потолковать бы нужно. Вы не могли бы сейчас ко мне приехать?

Я:

– Могу.

Сталин:

– А вам не жалко бросать театр?

Я:

– Нет, не жалко.

Сталин:

– Ну, тогда приезжайте на «ближнюю». Чернуха вам все организует.

Через несколько минут я уже был в Кремле у В. Чернухи. Он отдал все необходимые распоряжения. И вот я уже мчался по Можайке. Очевидно, предупреждение было сделано по всему маршруту, потому что у Поклонной горы при моем приближении молниеносно был поднят шлагбаум; зеленые ворота «ближней» дачи тоже распахнулись сразу. И вот я у входных дверей дачи. На ступенях меня встретил полковник государственной безопасности, проводил в прихожую и сразу же бесшумно исчез. И больше за два с половиной часа пребывания на даче я не видел из охраны ни единого человека.

Я снял пальто у вешалки и, когда обернулся, увидел выходящего из дверей рабочего кабинета Сталина. Он был в своем всегдашнем сером кителе и серых брюках, то есть в костюме, в котором он обычно ходил до войны – должно быть, лет двадцать. В некоторых местах китель был аккуратно заштопан. Вместо сапог на ногах у него были тапочки, а брюки внизу заправлены в носки.

Он поздоровался и сказал:

– Пойдемте, пожалуй, в эту комнату – здесь нам будет покойней.

Это и была та первая справа от входа комната, которую я условно называю библиотекой и в которой со Сталиным впоследствии произошла катастрофа.

По приглашению хозяина я сел в кресло у столика, на который положил записную книжку и карандаш. Но Сталин сразу неодобрительно покосился на эти журналистские средства производства. Я понял, что записывать не следует. Сталин вообще не любил, когда записывали его слова! Впоследствии он неоднократно на встречах с нами, учеными-экономистами, работавшими над учебником политической экономии, делал нам замечания:

– Ну что вы уткнулись в бумагу и пишете? Слушайте и размышляйте!

И нам приходилось тайком на коленях делать себе какие-нибудь иероглифические пометки с последующей расшифровкой их.

Но здесь беседа шла с глазу на глаз, и незаметное писание исключалось.

За все время беседы Сталин ни разу не присел. Он расхаживал по комнате своими обычными медленными шажками, чуть-чуть по-утиному переминаясь с ноги на ногу.

– Ну вот, – начал Сталин. – Вы когда-то ставили вопрос о том, чтобы продвинуть дело с учебником политической экономии. Вот теперь пришло время взяться за учебник по-настоящему. У нас это дело монополизировал Леонтьев и умертвил все. (Член-корреспондент Академии наук СССР М.А. Леонтьев подготовил несколько первоначальных набросков-проектов учебника, но они не были приняты Сталиным. – Д. Ш.) Ничего у него не получается. Надо тут все по-другому организовать. Вот мы думаем вас ввести в авторский коллектив. Как вы к этому относитесь?

Я поблагодарил за честь и доверие.

Сталин продолжал:

– А кого вы еще рекомендуете в авторский коллектив?

Я не был подготовлен к этому вопросу, но, подумав немного, назвал фамилии двух наиболее квалифицированных профессоров-экономистов.

Смеясь, Сталин сказал:

– Ну вот вы и раскрываете свою фракцию.

Я не имел к названным мною профессорам ни особого доброжелательства, ни тем более недоброжелательства, но почувствовал, что из моей поспешной рекомендации могут быть сделаны самые неожиданные выводы. Поэтому я сказал, что вопрос об авторах требует более тщательного продумывания.

Сталин:

– А вы читали последний макет учебника? Как вы его оцениваете?

Я с максимальной сжатостью изложил свои оценки и замечания, считая, что для дела важно выудить не из меня, а из Сталина возможно больше замечаний, соображений, советов – как построить учебник политической экономии. И дальше в течение двух с половиной часов говорил почти один Сталин.

Потом я убедился, что многое из того, чем он делился со мной, он изложил затем на авторском коллективе. Вообще, из некоторых других эпизодов у меня сложилось впечатление, что Сталин считал необходимым в отдельных случаях предварительно поразмышлять вслух и проверить некоторые свои мысли и формулы. Это проистекало из исключительного чувства ответственности, присущего Сталину, не только за каждое слово, но и за каждый оттенок, который может быть придан его слову.

В этой области контраст со Сталиным был особенно разителен, когда к руководству пришел Хрущев.

Хрущев страдал патологическим недержанием речи, всякое чувство ответственности за слова было у него потеряно.

В порядке прилива показной храбрости Хрущев мог экспромтом в публичном выступлении предъявить, скажем, союзным великим державам ультиматум: «В 6-месячный срок («к маю») подписать мирный договор с Германской Демократической Республикой. Если это не будет сделано, то…» – дальше следовали прямые угрозы со ссылкой на то, что Советский Союз имеет такой запас атомных бомб, что может снести все на земном шаре, и т. д.

На протяжении тридцатилетнего сталинского руководства все государственные деятели мира привыкли с предельной серь езностью относиться к каждому слову «русских», «большевиков», которые слов на ветер не бросают. И естественно, по традиции после такого ультиматума Хрущева следовали дополнительные миллиардные ассигнования на увеличение производства вооружений. Генеральные штабы США, Англии, Франции, НАТО начинали принимать предупредительные меры по защите Западного Берлина от «русского нашествия». Весь мир впадал в состояние ожидания войны. Но наступал намеченный ультиматумом май, Хрущев снова повторял свой ультиматум с переносом срока уже на май следующего года. Результат – тот же.

Вполне понятно, что больше всего выигрывали от этой словесной безответственности империалистические монополии по производству оружия.

Такой же эффект был и от многих других публичных выступлений Хрущева. Как болтливая кухарка не может удержаться от того, чтобы разболтать соседке, что она подсмотрела у хозяев, так и Хрущев был абсолютно не в состоянии молчать, в том числе хранить государственную тайну. Его буквально распирало от неодолимой потребности похвастать тем, что он узнал или увидел.

Вот один из образчиков публичных выступлений такого рода:

– Я вчера посетил один из наших военных заводов по производству ракетной техники. Знайте, что мы уже поставили производство баллистических ракет на конвейер. Каждую минуту с конвейера, как колбасы, вылетают ракеты.

Конечно, квалифицированные эксперты генеральных штабов империалистических стран серьезно и тщательно оценивали, какая доля правды была в этом бахвальстве. Но беда заключалась в том, что за каждым таким выступлением Хрущева следовали законопроекты в конгрессе США и парламентах великих европейских держав о дополнительных ассигнованиях на вооружения, чтобы догнать СССР, который уже «поставил производство ракет на конвейер».

Когда в 1961 г. американский разведчик Пауэрс на специальном самолете «Локхид У-2» вторгся в воздушное пространство СССР вплоть до Урала и был сбит нашей противовоздушной обороной, Хрущев сделал публичное заявление:

– У нас теперь есть такие автоматические зенитные комплексы и такие противоракетные средства, что мы можем без промаха муху в космосе сбить!

Это было пустое бахвальство. Но оно послужило основой для крупных дополнительных ассигнований военному министерству США.

Сталин даже в беседах с глазу на глаз говорил очень сдержанно и очень тщательно и точно формулировал свои мысли.

В описываемой ночной беседе Сталин затронул большой круг теоретических проблем. Он говорил о мануфактурном и машинном периоде в развитии капитализма, о заработной плате при капитализме и социализме, о первоначальном капиталистическом накоплении, о домонополистическом и монополистическом капитализме, о предмете политической экономии, о великих социальных утопистах, о теории прибавочной стоимости, о методе политической экономии и многих других достаточно сложных вещах.

Говорил он даже о трудных категориях политической экономии очень свободно и просто. Чувствовалось, что все в его кладовых памяти улеглось давно и капитально. При анализе абстрактных категорий он опять-таки очень свободно и к месту делал исторические экскурсы в историю первобытного общества, Древней Греции и Рима, Средних веков. Казалось бы, самые отвлеченные понятия он связывал с злободневными вопросами современности. Во всем чувствовался огромный опыт марксистского пропагандиста и публициста.

У меня сложилось твердое убеждение, что Сталин хорошо знает тексты классических работ Маркса и Ленина. Так, например, излагая свое понимание мануфактурного и машинного периодов в истории капитализма, Сталин подошел к книжной полке и достал первый том «Капитала» Маркса. Том был старенький, потрепанный и порядком замусоленный – видно было, что им много пользовались. Не заглядывая в оглавление и листая страницы, Сталин довольно быстро находил в разных главах «Капитала» те высказывания Маркса, которыми он хотел подтвердить свои мысли.

Стараясь доказать правоту своей позиции аргументами теоретического, логического, исторического характера, Сталин говорил:

– Но дело не только в Марксе. Возьмите, как ставил эти вопросы Ленин.

Сталин снова подошел к полкам, долго перебирал книги, но не нашел нужного источника. Он вышел из комнаты и через несколько минут вернулся с объемистым и тоже зачитанным томиком. Это оказалась работа Ленина «Развитие капитализма в России». Сталин, как и в «Капитале» Маркса, легко находил и цитировал нужные ему места в ленинском исследовании.

В ходе беседы Сталин критиковал некоторые относящиеся к теме беседы положения Ф. Энгельса, и эта критика не казалась мне неаргументированной.

Расхаживая по комнате, Сталин почти непрерывно курил свою трубку. Он подходил к столику, за которым я сидел, брал из коробки папиросу, ломал ее в месте соединения мундштука с куркой и набивал табаком из гильзы свою трубку. К концу беседы он откуда-то достал толстую сигару, раскурил ее, вставил в трубку, и комната наполнилась крепким никотинным ароматом.

Я улучил подходящую минуту и сказал:

– Товарищ Сталин, вы так много курите, ведь вам, наверное, нельзя этого?

Сталин:

– А вы невнимательны; я же не затягиваюсь. Я просто так: пых-пых. Раньше затягивался, теперь не затягиваюсь.

Меня не могло не поразить, какое первостепенное значение придавал он теории.

Сталин сказал примерно так:

– Вот вам и вашим коллегам поручается написать учебник политической экономии. Это историческое дело. Без такого учебника мы не можем дальше двигаться вперед. Коммунизм не рождается, как Афродита, из пены морской. И на тарелке нам его не поднесут. Он строится нами самими на научной основе. Идея Маркса – Ленина о коммунизме должна быть материализована, превращена в явь. Каким образом? Через посредство труда на научной основе.

Для этого наши люди должны знать экономическую теорию, экономические законы. Если они будут их знать, мы все задачи решим. Если не будут знать – мы погибнем. Никакого коммунизма у нас не получится.

А разве наши люди знают экономическую теорию? Ни черта они не знают. Старики знают – старые большевики. Мы «Капитал» штудировали. Ленина зубрили. Записывали, конспектировали. Нам в этом тюрьмы, ссылки помогли; хорошими учителями были. А молодые кадры? Они же Маркса и Ленина не знают. Они по шпаргалкам и цитатам учатся.

Вот ваш учебник надо так сделать, чтобы это не шпаргалка была, не цитатничество. Нет. Он должен хорошо разъяснять все экономические законы, все понятия, категории, которые есть в «Капитале», у Маркса и у Ленина. После такого учебника человек должен переходить к трудам Маркса и Ленина. Тогда образованные марксисты будут; хозяйство грамотно на научной основе вести будут. Без этого люди выродятся; пропадем. Поэтому учебник политической экономии нужен нам как воздух.

Сталин несколько раз в очень энергичных выражениях говорил, что вопрос стоит именно так: «либо – либо». Либо наши люди овладеют марксистской экономической теорией, и тогда мы выйдем победителями в великой битве за новую жизнь. Либо мы не сумеем решить этой задачи, и тогда – смерть!

Он вынул изо рта трубку и несколько раз сделал резкие движения у горла, словно перерезая его.

– Конечно, – продолжал Сталин, – для этого нужно, чтобы в учебнике все было ювелирно отточено, взвешено каждое слово. А что сейчас? Вот я прочитал, что сделала группа Леонтьева. Сколько болтовни! Сколько чепухи всякой! То вдруг империалистов ругать начинают: вы такие-сякие; то вдруг всякие комсомольские штучки начинаются, агитка базарная. Учебник должен на сознание воздействовать, помогать законы общества познавать. А тут не поймешь, на что он воздействует – на желудок, что ли?

Возьмите за образец, как писал Маркс «Капитал», как писал Ленин «Развитие капитализма…». Имейте в виду, налегке у вас это дело не пройдет. Мы к каждому слову у вас придираться будем.

Воспользовавшись паузой, я спросил:

– Можно ли рассчитывать, что вы будете редактировать то, что мы подготовим?

Сталин:

– Посмотрим, как напишете. Но от моего редактирования вам легче не будет, я вам спуску не дам.

В процессе беседы Сталин вдруг спросил меня:

– Когда вы пишете свои статьи, научные работы, вы пользуетесь стенографисткой?

Я ответил отрицательно.

– А почему?

– Я пишу медленно. Многократно возвращаюсь к написанному тексту. Делаю вставки, перестановки фраз и целых абзацев. Словом, все время, пока идет работа, шлифую написанное. Я не могу этого делать, если перед глазами нет текста.

Сталин:

– Я тоже никогда не пользуюсь стенографисткой. Не могу работать, когда она тут торчит.

Беседуя, вышли в вестибюль. Раскуривая очередную трубку, Сталин спросил:

– А вы бываете в магазинах, на рынке?

Я сказал, что очень редко.

– А почему?

– Да как-то все недосуг.

Сталин:

– Напрасно. Экономисту нужно бывать. В конечном счете там отражаются все результаты нашей хозяйственной работы.

Сталин подал руку, и я направился к двери. В вестибюле не было ни души.

Сталин:

– Да, я ведь забыл вызвать вам машину!

Он отошел вглубь вестибюля и что-то сказал в телефонную трубку.

Я вышел к подъезду. Словно часовые на посту, застыли огромные ели. Стояла абсолютная тишина. Невесть откуда у дверей появился полковник охраны. Послышалось шуршание подходящей машины.

И вот теперь, в огромном потоке писем в «Правду», люди говорили уже о мертвом Сталине, о том, что было. Физически Сталин – это всего лишь комок набальзамированной плоти.

Через Колонный зал двигались бесконечные вереницы людей со скорбными, суровыми, заплаканными лицами. А в это время шла работа по форсированию создания нового руководства партии и правительства. Нельзя допустить ни на один день ослабления руководящей и направляющей деятельности партии и правительства.

6 марта состоялся Пленум ЦК для рассмотрения этих вопросов. Собирались, как обычно, в историческом Свердловском зале (бывшем Круглом купольном зале сенатского здания) с его тройным светом и громадным купольным сводом, с наружной части которого теперь всегда гордо реет над Красной площадью алый флаг Союза Советских Социалистических Республик.

Впервые я попал в этот зал в марте 1943 года: здесь «всесоюзный староста» М.И. Калинин вручил мне боевой орден Красного Знамени за Сталинградскую битву. Впоследствии я бывал в Свердловском зале многократно и всякий раз любовался этим великим творением Казакова.

Массивные колонны и пилястры вдоль стены круглого зала, украшенные чудесными капителями. Над великолепным карнизом вокруг зала идет галерея. В среднем ярусе ротонды над окнами расположены барельефы. Гиппократ, окруженный матерями. Аллегорическое изображение Невы. Минерва на троне, принимающая военачальников. Чесменская битва, принесшая блистательную победу русскому флоту над турецким. Нептун и Наяды, несущие дань морей к ногам Минервы, и Россия, держащая ветвь с обильными плодами. Сколько во всем этом гордости, величия и красоты!

Но сегодня в зале царила напряженная тишина, словно здесь стоял гроб с прахом усопшего.

Все организационные вопросы решены были молча, без обсуждения и, как всегда, единогласно. Пост Председателя Совета Министров занял Г. Маленков. Его первыми заместителями стали члены Президиума ЦК Л. Берия, В. Молотов, Н. Булганин и Л. Каганович.

К. Ворошилов рекомендован был главой государства – Председателем Президиума Верховного Совета СССР.

Кроме перечисленных лиц в состав Президиума ЦК вошли А. Микоян, М. Сабуров и М. Первухин.

В области государственного управления и экономики взят был курс на сверхцентрализацию: гигантские по объему и значению отрасли экономики или государственного управления объединялись в одном центре, во главе которого ставился член Президиума ЦК.

Так осуществился замысел Л. Берии. Он оказался во главе огромного Министерства внутренних дел, которое объединило и бывшее Министерство государственной безопасности. Многочисленные внешние признаки свидетельствовали о том, что Л. Берия будет занимать второе место в высших органах государственного и партийного руководства. Учитывая же мягкость и податливость Г. Маленкова, роль Берии могла оказаться доминирующей в обеих сферах.

Все понимали необходимость извлечь определенные уроки из положения, сложившегося при Сталине, когда Генеральный секретарь ЦК превратился в единоличного управителя в партии и государстве, обладая колоссальной властью и фактически никому не отчитываясь. Это навлекло на партию и страну величайшие беды.

Вот почему для предотвращения образования вновь системы единоличного диктаторства решено было не иметь в партии поста Генерального секретаря ЦК.

А как же быть тогда с председательствованием на заседаниях Президиума ЦК, где решались по существу и окончательно все важнейшие вопросы жизни страны – политические, международные, экономические, идеологические? Сходились на том, что нужно восстановить ленинскую традицию: при Ленине на заседаниях Политбюро председательствовал глава Совнаркома, то есть Ленин, а не Генеральный секретарь ЦК Сталин.

При таком порядке на заседаниях Президиума ЦК теперь, после смерти Сталина, должен будет председательствовать Г. Маленков. Что касается Секретариата ЦК, руководящего текущей работой, главным образом по организации проверки исполнения решений партии и подбору кадров, то предполагалось, что здесь по очереди будут председательствовать несколько секретарей ЦК.

Как показали события самого ближайшего будущего, Н. Хрущев, конечно, внутренне не был согласен с такой системой. Он никак не собирался поддерживать укрепление руководящего положения Г. Маленкова в партии и стране и вынашивал совершенно другие, честолюбивые планы. Но на данном этапе он не возражал против предлагаемой реформы. Он лишь предложил освободить его от обязанностей первого секретаря Московского комитета партии с тем, чтобы сосредоточиться полностью на работе в ЦК. Это и было принято на пленуме 6 марта.

Назначение Хрущева на пост секретаря ЦК соответствовало его самым сокровенным желаниям. Оно знаменовало собой первый акт той трагедии, которая скоро начала развертываться на глазах всего мира и, подобно пробуждающемуся вулкану, наращивать свои разрушительные последствия. То, что был упразднен пост Генерального (или Первого) секретаря ЦК партии, было лишь формальным моментом, фактически же Хрущев с этого дня ставился в положение руководителя партии. И он очень скоро потребовал и юридического оформления своего первенства.

Но в эти дни, у гроба умершего вождя, все, кроме Л. Берии и Н. Хрущева, которые разыгрывали свои карты, понимали, что нужно предотвратить образование вновь в партии и государстве системы единоличной власти. Понимать-то, конечно, понимали. Но, как показал опыт, не было ни готовности, ни решимости пойти на радикальные меры, чтобы не на словах, а на деле восстановить ленинские нормы партийной, государственной и общественной жизни.

Были ли реальные пути и возможности для решения этой задачи, от которой зависели дальнейшие судьбы великого народа? И какие?

Да, были – это широчайшая демократизация партийной, государственной и общественной жизни.

Однако так не произошло: и партия, и народ снова оказались перед лицом единоличной власти. Причем новая система единовластия – хрущевщина – оказалась неизмеримо хуже и еще более отталкивающей, чем это было при Сталине.

Сталин при указанном выше тяжком пороке обладал многими выдающимися данными вождя. Он был всесторонне образованным марксистом; он прошел легендарную школу политической борьбы, закалку в политических ссылках и тюрьмах; он был мудр и нетороплив при решении сложных вопросов; объективно всеми своими помыслами он был верен своему народу, фанатически предан идее коммунизма, полностью отрешен от всяких личных меркантильных интересов.

Хрущев, как вскоре показало время, лишен был возвышенных коммунистических идеалов и нравственных принципов. На историческую авансцену, расталкивая всех локтями и ногами, пробивался невежда, который за многие предшествующие годы руководящей работы в совершенстве овладел наукой интриганства. Очень по душе ему пришлась и подкупающая философия князя Галицкого:

Кабы мне дождаться чести

На Путивле князем сести,

Я б не стал тужить,

Я бы знал, как жить.

Я б им княжеством управил,

Я б казны им поубавил,

Пожил бы я всласть,

Ведь на то и власть!

Но я забегаю вперед… Итак, мартовский Пленум ЦК взял курс на сверхцентрализацию. В результате А. Микоян стал возглавлять объединенное Министерство внутренней и внешней торговли. М. Сабуров был поставлен во главе гигантской машиностроительной «империи», которая объединила четыре бывших машиностроительных министерства. Такое же колоссальное объединенное министерство в области электростанций и электропромышленности возглавил М. Первухин.

Скоро опыт показал, что эти громадные экономические «империи» оказались трудноуправляемыми, и понадобилась очередная хозяйственная реформа – разукрупнение министерств и создание более дифференцированных центров хозяйственного управления.

Быстро решив все заранее подготовленные вопросы, члены Президиума ЦК тянулись к Дому союзов.

Уже трое суток, днем и ночью, могучие людские потоки из прилегающих площадей и улиц вливались в Колонный зал. Столько неподдельного людского горя на лицах, столько слез и рыданий! Словно страна провожает родного отца. По полсуток и более выстаивали люди на мартовском ветру и холоде, чтобы отдать последнюю дань уважения своему вождю.

К гробу шли не только советские люди. Со всего мира устремлялись в траурную Москву правительственные делегации, государственные и общественные деятели поклониться праху усопшего.

Я часто отрывался от редакционных дел и ехал в Колонный зал для встреч и бесед с различными деятелями нашей страны и мирового коммунистического движения. Они здесь: сосредоточенные, с тяжкими раздумьями на лицах.

Вот у гроба стоит китайская делегация во главе с премьером Госсовета Чжоу Эньлаем. Лидер Итальянской компартии Пальми ро Тольятти. Представители польского народа – лидер Польской рабочей партии Болеслав Берут и маршал К. Рокоссовский. Президент Чехословакии Клемент Готвальд. Старый деятель Коминтерна и Венгерской компартии Матиас Ракоши. Руководители Германской Демократической Республики Вальтер Ульбрихт и Отто Гротеволь. Председатель Совета Министров Румынской Республики Георге Георгиу-Деж, Генеральный секретарь Болгарской компартии Червенков, премьер Финляндии Урхо Кекконен, Председатель Всеиндийского Совета мира Китчиу, легендарный трибун испанской революции Долорес Ибаррури – пламенная «Пассионария», лидер итальянских социалистов Пьетро Ненни – все, все здесь.

А в Париже и Пекине, Праге и Бухаресте – в тысячах городов мира сотни миллионов людей выходят на улицы, на траурные митинги.

В последний день великого прощания в Москве произошла трагедия. Правительственной комиссией Хрущева было объявлено, что доступ в Колонный зал будет прекращен в два часа ночи. А людской прилив к Дому союзов все усиливался. Забита была до отказа Большая Дмитровка. Затем человеческий поток загибал по бульвару к Трубной площади. В котловине этой площади число людей все множилось. Между тем со Сретенской возвышенности толпы все подходили. У самого крутого спуска к Трубной площади были заградительные заслоны. Но им все труднее было сдерживать напор людской лавины с улицы Кирова, площади Дзержинского, Колхозной площади. Уже слышались стоны теснимых рядов, просьбы о помощи, крики грозных предупреждений. Но – поздно! Бушующий людской океан был неуправляем.

И вот заслоны на крутом спуске со Сретенки к Трубной площади были смяты и опрокинуты. Огромное количество людей было сбито с ног; их топтали и душили те, кого теснили наступающие. Трещали грудные клетки. Искаженные ужасом рты сотен людей раздирались воплями. Пронзительные крики о помощи к своим мамам тех ребятишек, которые двигались к Дому союзов верхом на плечах у своих отцов, заглушались каким-то истошным ревом сплющиваемых или раздавливаемых, как скорлупа грецких орехов, здоровенных мужчин.

Эти вопли ужаса, безысходности и мольбы о помощи леденили кровь…

Всю ночь санитарные машины, милиция и войска развозили изуродованные тела по больницам и моргам.

По Москве поползло зловещее слово – «Ходынка, Ходынка…».

9 марта с утра у гроба Сталина собрались члены Президиума ЦК и правительства, лидеры коммунистических и рабочих партий зарубежных стран, члены ЦК.

Восковое и непроницаемое лицо В. Молотова. Расстроенный и растерянный К. Ворошилов. Бледный, усталый, но абсолютно спокойный Г. Маленков. Под пенсне с очень сильными стеклами часто конвульсивно подергивается лицо Л. Берии. Я смотрю на Хрущева; он стоит очень близко от меня лицом к входным колоннам зала. Глаза у него красные, воспаленные, а по щекам текут крупные слезы. Время от времени Хрущев смахивает их ладонями.

Впоследствии мы все привыкли к самым неожиданным и невероятным сменам настроений, оценке событий и лиц у Хрущева. Это нередко создавало сложности в нашей дипломатической деятельности. Так, он мог на многотысячном собрании в присутствии корреспондентов и членов дипломатического корпуса заявить, что «Эньзеньхаур» (так он произносил имя президента США Эйзенхауэра) – «свой в доску парень», а через несколько дней под влиянием какого-либо мелкого факта, на таком же людном собрании предать его анафеме. Впрочем, позднее и за рубежом все привыкли к экстравагантности Хрущева и не придирались к его словам.

Сегодня Хрущев рыдал у гроба Сталина. И так как все знали, что Хрущев – фаворит Сталина, никто не удивлялся его слезам. Было даже что-то трогательное в этом проявлении скорбных чувств к мертвому Сталину теперь, когда отпала необходимость в неискренности.

Льются звуки шопеновского похоронного марша. Начинается вынос венков. Прославленные маршалы Советского Союза Г. Жуков, С. Тимошенко, И. Конев, В. Соколовский, Л. Говоров, С. Буденный и другие выносят на алых подушечках правительственные награды И. Сталина.

Г. Маленков, Л. Берия, В. Молотов, К. Ворошилов, Н. Хрущев, Н. Булганин, Л. Каганович, А. Микоян несут гроб с прахом Сталина к выходу. За гробом идет распухший от слез, очень неприглядного вида, беспорядочно мечущийся сын Василий Сталин и сдержанная, держащаяся с полным достоинством и располагающая к себе дочь Светлана.

Мы, члены ЦК, главы правительственных делегаций, идем за гробом.

В Охотном Ряду, на Манежной площади и на подъеме к Красной площади шеренги военного эскорта. Гроб ставится на орудийный лафет, и упряжка вороных лошадей движется к Мавзолею. Изголовье крышки гроба сделано из прозрачной пластмассы. Я вижу очень белое лицо Сталина и его пепельные волосы.

Красная площадь запружена войсками, трудящимися Москвы, представителями всех национальных республик. Полное безмолвие… Не слышно ни разговоров, ни шепота. Гроб установлен на высоком постаменте, задрапированном красным и черным полотном.

На трибуне Мавзолея члены Президиума ЦК, лидеры крупнейших коммунистических партий мира. С надгробными речами выступили Г. Маленков, Л. Берия, В. Молотов.

Молотов говорил внешне спокойно, размеренно, но с большим внутренним волнением:

– Сталин – великий продолжатель дела Ленина… Мы по праву можем гордиться тем, что последние тридцать лет жили и работали под руководством товарища Сталина. Мы воспитаны Лениным и Сталиным. Мы ученики Ленина и Сталина. И мы всегда будем помнить то, чему до последних дней учил нас Сталин…

Я смотрел на Молотова и поражался. Я знал, что в сутолоке истекших пяти дней после смерти Сталина просто не успели рассмотреть вопрос о жене Молотова; ни в чем не повинная, она, уже в преклонном возрасте, все еще томилась в тюремной одиночке. В моей памяти мелькали картины, как в последний период Молотов скромно ждал в приемной Президиума ЦК вместе со всеми другими работниками, когда его вызовут в зал заседаний по какому-нибудь конкретному вопросу – Сталин не ввел его в так называемое Бюро Президиума. Вспоминал я и с какой беспощадностью обрушивал Сталин после XIX съезда на Молотова свои обвинения в его якобы морально-политической «капитуляции перед американским империализмом».

И вот Молотов у гроба Сталина. Какую же нужно иметь закалку политического деятеля, отрешенность от всего личного, чтобы теперь исходить только из интересов государства и не привносить ничего личного, что могло бы причинить им ущерб. Много позже я вспоминал об этом, когда Хрущев с какой-то зоологической злобой и разнузданностью глумился над прахом Сталина, совершенно пренебрегая интересами государства и преследуя только свои личные, корыстные цели.

А на Красную площадь падали весомые слова Молотова, и радио эхом разносило их по миру:

– Сталин посвятил себя, всю свою жизнь без остатка, борьбе за коммунизм, самоотверженной борьбе за счастье трудящихся, за счастье народа!

Мы хотим быть верными и достойными учениками и последователями Ленина, верными и достойными учениками и последователями Сталина!

Траурный салют. Соратники Сталина поднимают с постамента гроб и несут в Мавзолей. Вся страна замирает в траурной скорби. В двенадцать часов останавливаются на пять минут поезда, пароходы, машины. Замирает работа фабрик и заводов во Франции, Италии, Индии, Китае, Польше, Чехословакии – всюду. Протяжные гудки предприятий возвещают миру, что последний путь вождя великого народа завершен.

Над входом в Мавзолей по розовому фону начертаны светлым мрамором два имени:

ЛЕНИН

СТАЛИН

Кто мог думать тогда, что пройдет несколько лет и праху Сталина предстоит претерпеть тяжкие надругательства со стороны его самого преданного фаворита.

Ежовщина

Как уничтожили моих родственников. Расправа над моими начальниками. Пятна крови на гимнастерке Ежова. Ежов дает мне поручение. Ихтиолог, не ставший «врагом народа». Лубянка предлагает сотрудничество. «Ты победил, Галилеянин!»

Осень 1937 г. В стране бушевал ежовский террор. Шли политические процессы, на которых старейшим деятелям партии, соратникам Ленина инкриминировались такие злодеяния, от которых стыла кровь в жилах. Отравление колодцев, организация крушений поездов, взрывы промышленных предприятий…

Все до единого обвиняемые сознавались в своих преступлениях. Смертная казнь была единственной мерой наказания. Генеральный прокурор А. Вышинский от процесса к процессу требовал для подсудимых крови, крови, крови…

Потрясающие факты, изложенные в обширных обвинительных заключениях и судебных приговорах в те времена все (или почти все) принимали за чистую монету. Объяснение было единственным:

– Вот до чего доводит логика фракционной борьбы троцкистско-бухаринских оппозиционеров!..

Но неизмеримо большая, чем на судебных процессах, шла чудовищная человекоистребительная работа на таинственных задворках государственной машины. В Москве и Ленинграде, Киеве и Тбилиси, в Свердловске и Алма-Ате – всюду с наступлением темноты рыскали черные металлические машины («черные вороны» звали их в народе). Из них выходили люди с эмблемой Главного политического управления (бывшего ВЧК) на рукаве (обнаженный меч).

Стук в двери квартиры. Обыск. Ордер на арест. И человека впихивали в чрево «черного ворона».

После долгих мытарств и хождений по мукам родных и близких с риском самим поплатиться за это свободой, измученным и истерзанным женам, отцам, матерям или детям сообщалось, что человек, увезенный ночью, осужден Особым совещанием, или «чрезвычайной тройкой», как «враг народа».

– За что осужден? На какой срок? Где он сейчас? Жив ли?

На эти вопросы-вопли истерзанных душ в подавляющем большинстве случаев ответа не давалось.

Так тысячи и десятки тысяч людей: старейшие большевики, члены ЦК, прошедшие при царизме тюрьмы и каторги, народные комиссары, прославленные полководцы, ученые, конструкторы, писатели, секретари обкомов и райкомов, директора заводов и дипломаты, комсомольские вожаки – таинственно исчезали в какое-то зловещее, каменное небытие. И ни один человек за многие, многие годы не бежал, никакая весточка не проникала из этого страшного кощеева царства до самой смерти Сталина.

А часто, вслед за главой семьи, аресту подвергались его жена, родители, взрослые дети. Младенцы отрывались от кормящих матерей и терялись затем в каких-то лабиринтах государственных сиротских учреждений.

Под покровом ночи тянулись бесконечные вереницы старых товарных вагонов с запертыми дверьми, за которыми копошились и стонали люди. Стенали от недоедания, свинцовой духоты и грязи, а еще больше от невыносимых душевных мук о разоренных домашних очагах и физического исчезновения своих любимых.

Это двигались на восток, в безвестную жуть пустынных районов Казахстана, сибирской тайги и рудников Колымы члены семей «врагов народа».

Еще вчера они были скромными и трудолюбивыми учительницами, врачами, экономистами, домашними хозяйками, актрисами, престарелыми и уважаемыми пенсионерками, счастливыми студентами. Сегодня охранники именовали их «шпионами» и «контриками». А днем, когда составы до наступления темноты прятались от людских глаз, на глухих запасных путях вышколенные немецкие овчарки бдительно следили за каждым вагоном, нагруженным живыми мертвецами.

И самое удивительное, что в эти кровавые годы разгула ежовщины среди не только «вольных», но и среди всех этих репрессированных, оболганных, обесчещенных людей царило убеждение:

– Это какая-то провокация. Это недоразумение. Это не дошло до Сталина. Это обманули Сталина. Надо писать Сталину. Как только Сталин узнает, все будет исправлено, а виновных покарает меч справедливого социалистического государства.

И действительно, Сталин периодически «узнавал» о преступлениях своих фаворитов и отправлял на плаху сегодня Ягоду, завтра Ежова, послезавтра Абакумова… Это еще больше возвышало Сталина в глазах партии и народа и создавало вокруг него ореол непогрешимости, справедливости и гуманности. И понадобились многие годы для отрезвления, для того, чтобы понять, что это сложившаяся годами сталинская школа террора, доведенная до совершенства технология политического интриганства и человекоистребления.

Сталин использовал ораторский и организационный талант Бухарина – Рыкова – Томского, чтобы уничтожить Троцкого–Каменева–Зиновьева и других своих оппонентов слева. Затем он уничтожал своих вчерашних фаворитов и соратников как противников справа. Он привел в действие ежовский смертоносный огнемет, чтобы истребить цвет партии и науки – всех, кого он в своей патологической подозрительности считал своими нынешними или потенциальными противниками. Ежов становился всесильным фаворитом. И как только мавр завершал свое дело, его немедленно истреблял другой подготовленный фаворит, а Сталин надевал на себя белоснежную тогу разоблачителя и поборника справедливости.

Этой кровавой школой иезуитства в совершенстве овладел наиболее аморальный Санчо Панса Сталина – Хрущев, и применял ее впоследствии весьма успешно.

Вскоре чумная волна ежовщины докатилась и до нашего круга родных. Она ворвалась сначала в семью Галины Михайловны Паушкиной – сестры моей жены. В 2 часа ночи 10 ноября 1937 г. в скромную комнатку на Палихе, где Галя жила вместе со своим мужем Эммануилом Ратнером (оба были работниками Госплана СССР) ввалилась группа сотрудников ГПУ. В процессе обыска все было раскидано и перевернуто. Затем Эммануилу предложено было одеться, и в окружении охраны ГПУ он исчез. И больше его не видели.

Мы и через тридцать лет не узнали, как прошли его последующие дни. К этому честному и чистому коммунисту, каждой частичкой своего существа преданному партии и своей социалистической Родине, применена была универсальная формула – «враг народа».

Где и как он встретил свои последние часы? Какие муки претерпел? Об этом не осталось никаких следов. Через двадцать с лишним лет прокуратура официально сообщила Гале, что Эммануил Ратнер посмертно полностью реабилитирован.

В январе 1938 г. был арестован отчим моей жены Гаральд Иванович Крумин. Член ВКП(б) с 1909 г., превосходно образованный марксист, он был главным редактором газеты «Экономическая жизнь», а затем «Известий». Общеизвестна его переписка с В.И. Лениным. Незадолго до ареста Г. Крумин был исключен из партии за связь с «врагами народа» – так к этому времени были заклеймены бывшие члены Политбюро Я. Рудзутак и Р. Эйхе, казненные Сталиным.

Вслед за мужем исключена была из партии и мать моей жены Анна Николаевна Унксова, работавшая секретарем Воскресенского райкома партии в Московской области. Будучи дворянкой (и врачом по профессии), она в 1918 г. вступила в коммунистическую партию и с этого времени с какой-то фанатической одержимостью служила своей партии, своему народу, идеалам марксизма-ленинизма и знамени мировой социалистической революции.

И А.Н. Унксова, и Г.И. Крумин принадлежали к тому изумительному поколению большевиков, воспитанных Лениным, которые шли в авангарде Великой Октябрьской революции. Я всегда поражался и преклонялся перед их бескомпромиссной преданностью идеям революционного марксизма и самоотверженностью в труде. Оба были совершенно лишены каких-либо личных имущественных интересов. Вечно в творческой работе, вечно с какой-то романтической приподнятостью, горением, безграничной влюбленностью в жизнь, в деловые и трудные будни советского созидания.

Уезжая на воскресный день в Серебряный Бор на отдых, Гаральд Иванович торопливо напихивал в саквояж и «Капитал» Маркса, и «Финансовый капитал» Гильфердинга, и ленинские работы о значении золота и о кооперации, и несколько брошюр советских экономистов.

– Гаральд Иванович, сколько же вы набираете книг, какой же это отдых?

– Для меня работа с книгами – высшее наслаждение. К тому же созрели некоторые мысли. Хочу на выходных написать статейку о социалистическом накоплении, и на основе нового исторического опыта еще раз показать банкротство троцкистских авантюристов.

Когда Анне Николаевне было далеко за пятьдесят лет, она добилась зачисления ее в Институт красной профессуры и дни и ночи корпела над твердынями науки. В полосу революционных брожений в Германии она рвалась туда двигать вперед мировую революцию. Когда начались события в Испании, она (к своему французскому) быстро овладела испанским языком и настойчиво просилась послать ее в страну Сервантеса. Она преклонялась перед мужеством и героизмом Испанской компартии и, горя нетерпением, выпрашивала у меня еще машинописные или в гранках работы Мао Цзэдуна.

И вот теперь оба они – и Гаральд Иванович, и Анна Николаевна – были распяты.

А 20 января 1938 г. схвачена была и Галя. Начались безысходные муки члена семьи «врага народа». Камера во внутренней тюрьме на Лубянке. Мучительные допросы с требованием разоблачения «врагов народа». Бутырская тюрьма. Удушье арестантских эшелонов. Лесной лагерь с проволочными заграждениями, конвоиры с собаками…

Так началась наша жизнь – жизнь родственников «врагов народа».

В этот мучительный период я работал в Центральном Комитете партии.

В 1933 г. я окончил Институт красной профессуры, затем в течение двух лет работал начальником политотдела крупного животноводческого совхоза в Западной Сибири. Это была великая полоса социалистического переустройства деревни. Здесь, в Сибири, на краевой партийной конференции я впервые в жизни избран был в состав краевого комитета партии, первым секретарем которого был Роберт Индрикович Эйхе. Рабочий-слесарь по профессии, он вступил в большевистскую партию в 1905 г. Эйхе прошел большую школу политической закалки в царских и белолатышских ссылках, тюрьмах, концлагерях. После революции много лет своей жизни отдал он организации продовольственного дела в стране и благородной миссии социалистического переустройства Сибири.

С преобразованием политотделов в деревне в обычные партийные органы я был назначен заместителем заведующего сектором науки Сельхозотдела ЦК КПСС. Отделом заведовал талантливый большевистский организатор и пропагандист, член партии с 1913 г. Яков Аркадьевич Яковлев. Он начал свою большевистскую организаторскую и пропагандистскую деятельность в студенческом кружке Петербургского политехнического института, а затем в рабочих кружках за Невской заставой. В феврале 1917 г. Яков Аркадьевич был арестован. После Февральской революции он организовывал рабочую милицию и солдатские комитеты. На нелегальной работе в Киеве и Харькове в качестве председателя подпольного революционного комитета и одного из руководителей противопетлюровского восстания он ковал победу социалистической революции на Украине.

В суровые годы Гражданской войны Яковлев – начальник политотдела армии. Неоценим вклад Якова Аркадьевича в дело организации большевистской пропаганды и особенно социалистического преобразования деревни. Он – один из руководящих работников Главполитпросвета, заведующий Отделом печати ЦК, редактор популярной газеты «Беднота», затем «Крестьянской газеты», председатель Всесоюзного Совета колхозов, затем заместитель наркома РКИ СССР и нарком земледелия СССР.

В 1935 г. мне в качестве работника Сельскохозяйственного отдела ЦК довелось обслуживать работу проходившего в Кремле II съезда колхозников-ударников, принявшего Примерный устав сельскохозяйственной артели. Я. Яковлев был докладчиком по этому основному вопросу. Мне приходилось повседневно соприкасаться с ним: блестящий оратор, автор многочисленных работ по аграрному вопросу, Яковлев вносил в великое дело колхозного движения весь свой талант и мастерство большевистского массовика.

Вскоре сектор сельскохозяйственной науки, в котором я работал, был передан в Отдел науки ЦК. Заведующим отделом стал тоже старый большевик, член партии с 1907 г. Карл Янович Бауман. Это был человек огромной эрудиции, настоящий революционный романтик. И этот дух революционного романтизма, большевистского новаторства, неустанного горения Бауман вносил во всю свою деятельность на трудных постах секретаря Московского комитета партии, секретаря ЦК ВКП(б), заведующего Отделом науки верховного органа партии.

Когда я вспоминаю свои встречи, беседы, свои деловые отношения с такими людьми, как Г. Крумин, Я. Яковлев, Р. Эйхе, К. Бауман, и многими, многими другими из старой большевистской гвардии, я думаю: никакие революции, никакие полосы подъема во всемирной истории человечества не выдвигали столько талантливейших профессиональных революционеров, народных трибунов, блестящих ученых, дипломатов, хозяйственников, полководцев, литераторов, инженеров, конструкторов, как великая русская революция. Эти кадры – самый драгоценный фонд партии и народа, их неоценимый идейный капитал. Это та животворящая сила, которая сцементировала энергию и волю десятков миллионов людей из класса угнетенных и гонимых и вывела их на столбовую дорогу истории.

И великая трагедия последующего развития революции состояла в том, что большинство этой прославленной гвардии знаменосцев революции было затем истреблено в ежовско-бериевских застенках.

Наступили политически зачумленные 1937–1938 гг. Член Политбюро ЦК и народный комиссар земледелия Р. Эйхе был оклеветан и казнен. Полное трагизма предсмертное письмо его Сталину, показывающее всю кристальную чистоту души этого революционера, оглашено было впоследствии на ХХ съезде партии. Передавали, что К. Бауман умер от разрыва сердца, когда к нему на квартиру явились для ареста агенты НКВД. Я. Яковлев расстрелян был в 1939 г.

Нас всех, рядовых исполнителей Отдела науки, сняли с работы в ЦК и разбросали по разным местам. Я, как научный работник, был назначен ученым секретарем Института экономики Академии наук СССР, заменив на этом посту будущего дипломата А. Громыко.

А опустошительные смерчи арестов все проносились по высшим правительственным и партийным учреждениям, научным центрам, воинским частям, фабрикам и заводам, конструкторским бюро и селам.

За время работы в Отделе науки мне пришлось однажды быть в ЦК в кабинете Ежова и разговаривать с ним. Об этом кровавом выродке давно уже нет упоминаний ни в каких энциклопедиях и исторических справочниках. В этой связи, может быть, имеет смысл сказать несколько слов о том впечатлении, которое оставила у меня эта встреча и этот человек.

Если исходить из формальных данных, то биография Ежова совсем не плохая. Она выгодно отличается от биографии Н. Хрущева, в которой немало белых пятен. И только будущие историки и психологи, перед которыми раскроются все архивы, способны будут разобраться, как же могло случиться, что бывший рабочий, прошедший большой революционный путь, мог скатиться до такого политического и морального вырождения, которое нашло свое отражение в одном слове – ежовщина. Это слово с ужасом и омерзением произносится любым человеком.

Итак, Николай Ежов родился в 1895 г. в Петербурге. С 14 лет началась его жизнь рабочего на различных петербургских заводах. В марте 1917 года он вступил в коммунистическую партию и принимал активное участие в Октябрьской революции. В качестве военного комиссара различных частей прошел он боевую закалку в пламенные годы Гражданской войны.

С 1922 г. началась большая партийная работа Ежова. Он секретарь Семипалатинского губкома и Казахстанского крайкома партии. В 1929–1930 гг. Ежов работает заместителем наркома земледелия СССР. С 1930 г. Ежов переходит на работу в ЦК ВКП(б), он становится заведующим Распредотделом и Отделом кадров ЦК. На XVII партсъезде Ежов избирается членом ЦК ВКП(б) и членом Комиссии партийного контроля одновременно.

С этого периода начинается молниеносное и невероятное возвышение Ежова. Он назначается заведующим Промышленным отделом ЦК. Избирается членом российского и союзного парламентов – ВЦИК РСФСР и ЦИК СССР. С 1935 г. он становится одновременно секретарем ЦК, членом Оргбюро ЦК, председателем Комиссии партийного контроля, членом Исполкома Коминтерна и, наконец, наркомом внутренних дел СССР. Таким образом, в руках одного человека оказалась сосредоточенна колоссальная власть: расстановка всех кадров во всей стране и партии, вся система государственного и партийного контроля, войска НКВД, все дело охраны государственных границ и общественной безопасности, в том числе охраны правительства, весь механизм политической информации.

При таком положении у Ежова создавалась реальная и абсолютно монопольная возможность обрисовывать по собственному разумению или измышлениям политическое положение в стране и в партии и предлагать «адекватные» организационные меры и меры репрессий.

При патологической подозрительности Сталина самые фантастические измышления о якобы грозящих ему и партии опасностях и, соответственно этому, самые широкие и крайние меры репрессий воспринимались Сталиным с наибольшей благожелательностью. И Ежов действовал на потребу этой страшной патологии Сталина. Он бросал в пасть ненасытного Молоха все новые и новые жертвы и на этой основе заслуживал все большего прославления и почестей.

Я писал уже о блестящей плеяде вождей из рабочего класса, выдвинутых русскими революциями, таких как Бабушкин, Калинин и многих других. Ежов не принадлежал к их числу. Он не имел никакого образования. И в отличие от других рабочих-соратников Ленина он не прошел школы марксистского просвещения и воспитания в политической эмиграции, тюрьмах и ссылках. Это был малокультурный и в теоретическом отношении совершенно невежественный человек.

Но Ежов, по отзывам хорошо знавших его людей, обладал большими организаторскими способностями и железной рукой. Он был беспредельно предан Сталину и во имя безукоризненного выполнения его замыслов и заданий готов был сломить любые препятствия и принести любые жертвы. Сталин использовал эти качества Ежова до конца.

В полосу наибольшего расцвета благожелательства Сталина к своему фавориту все больше увеличивалась и стала безграничной власть Ежова. Он попал даже в «Краткий курс истории партии» и милостиво зачислен был услужливыми историками в руководящее «ленинское ядро» партии. Про него слагались стихи и песни. Знаменитые художники рисовали его портреты, на которых «ежовые рукавицы» со стальными шипами раздавливали «врагов народа».

Опьяненный славой, сталинским доверием и милостями, Ежов все расширял масштабы своей кровавой деятельности и уже не мог остановиться. Так камень, брошенный с вершины по заснеженному склону горы, все убыстряет свое движение, наволакивая на себя все большие снежные массы, вовлекает в свой стремительный оборот сначала валуны, затем все большие горные глыбы. И все это несет с собой разрушения, смерть и неотвратимо мчится в пропасть.

Так все усиливающийся разгул ежовщины создал положение потенциально грозное для судеб социалистического государства.

В самом деле. В ноябре 1936 г. в докладе о проекте Конституции СССР Сталин заявил, что все эксплуататорские классы в СССР ликвидированы и что «у нас уже осуществлена в основном первая фаза коммунизма – социализм». А в 1937 г. оказывается, что вся страна усеяна «вражескими гнездами». Начинает усиленно пропагандироваться выдуманный «закон»: чем ближе к социализму, тем классовая борьба будто бы все больше обостряется.

Тысячи и тысячи ни в чем не повинных людей бросают в тюрьмы и лагеря, они подвергаются невероятным мучениям и истребляются. Истребляется цвет нации, что имело неисчислимые последствия для всего будущего партии и государства. И тогда Сталин на полном ходу останавливает движение кровавой ежовской мясорубки, приносит в жертву своего фаворита и выступает как спаситель партии и отечества от ежовского произвола.

Ежов предан анафеме. Но тайно, без огласки. Мавр сделал свое дело, мавр может уйти.

Я не знаю, в какой мере сам Ежов верил в то, что те, кого он отправлял на плаху, являются «врагами народа». Но не подлежит сомнению, что Ежов сам лично принимал непосредственное участие в тех страшных действах человекоистребления, которые совершались на уединенных таинственных задворках государственной машины.

Н. Хрущев рассказывал нам несколько раз после смерти Сталина, что как-то раз он зашел в кабинет к Ежову в ЦК и увидел на полах и обшлагах гимнастерки Ежова пятна запекшейся крови. Он спросил – в чем дело. Ежов ответил с оттенком экстаза:

– Такими пятнами можно гордиться. Это кровь врагов революции.

Грядущие поколения на всех континентах земного шара благоговейно склонят головы перед мужественным пролетариатом России, перед ее героической партией Ленина, которые дерзновенно бросили вызов всему обветшалому старому миру и первыми проложили человечеству дорогу к новой жизни. Но они занесут в летописи вечного позора перерожденцев и карьеристов типа Ежова, Берии, Хрущева – этих выродков в великой семье народов. Они оскверняли и втаптывали в грязь самые возвышенные идеалы людей труда всего земного шара, ставя свои корыстные и властолюбивые интересы превыше всего.

Здесь, естественно, возникает вопрос: как могла сложиться ежовщина (а позже разновидности ее: бериевщина и хрущевщина) в условиях советской жизни, при наличии многомиллионной марксистско-ленинской партии и всей системы партийного и государственного контроля?

Я уже указывал выше, что на этот вопрос ответят когда-нибудь историки, которые будут располагать всеми необходимыми материалами. Здесь же я хотел бы отметить лишь одну (из очень многих) причин возникновения ежовщины.

Ленин учил, что всякая монополия ведет к загниванию. Это указание Ленина относится не только к экономике, но, пожалуй, в еще большей мере к сфере политики. Теперь, когда мы отошли на некоторое историческое расстояние от описываемых событий, можно безоговорочно сказать, что вся система руководства Сталина строилась на началах его монополии на власть.

Ленин прозорливо предвидел эту грозную опасность и пытался предотвратить ее. В своем предсмертном политическом завещании он писал:

«Товарищ Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью».

Ленин писал далее:

«Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека… Это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение».

Таким образом, Ленин рассматривал грубость не только и не столько в морально-этическом плане. Он оценивал эти качества политически и в этом качестве Сталина видел возможность величайших бедствий для страны и партии – возможность ее раскола, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Именно поэтому Ленин писал:

«Я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места».

Ленин завещал партии и целостную программу практических мер по дальнейшему развертыванию внутрипартийной и советской демократии, все большему вовлечению масс в дело государственного управления.

Увы, партия тогда не вняла этим предостережениям и советам Ленина. И она жестоко поплатилась за это.

При Ленине, даже в условиях хозяйственной разрухи, обостренной классовой борьбы, гражданской войны и империалистической интервенции, генеральная линия политического развития шла в направлении все большего развертывания внутрипартийной демократии, политических прав и свобод, самодеятельности масс, рабоче-крестьянского контроля снизу над всеми звеньями государственного аппарата.

При Сталине генеральная линия политического развития пошла в ином направлении: от внутрипартийной демократии, самодеятельности масс и всенародного контроля снизу над всеми звеньями государственного и партийного аппарата к системе единоличной власти.

А партия, ее съезды, пленумы, собрания первичных организаций, печать, критика? А съезды советов, сессии депутатов, система партийного и государственного контроля? А профсоюзы? А комсомол? Все массово-политические институты, рычаги, приводные ремни, юридические права и свободы, порожденные гением Ленина, Великой Октябрьской социалистической революцией, остались. Но они после смерти Ленина постепенно все в большей мере приобретали формальный характер, парализовывались и обездвиживались нарастающей сталинской монополией личной власти.

Так бывает при заболевании сердца, именуемом в медицине каменным перикардитом. Человек молод, здоров, полон жизненных сил, перед ним все будущее. И вот в результате нарушений в организме сердце начинает обызвествляться. В конце концов сердце как бы оказывается заключенным в скорлупу или известковый панцирь. Образуется панцирное сердце – и нарушается процесс кровообращения и многие жизненные функции. Тогда наступает абсолютная необходимость хирургического рассечения панциря. Сердце, освобожденное от сдавливающих его оков, начинает функционировать нормально. Восстанавливаются все жизненные функции организма.

Монополия личной власти Сталина была таким панцирем на сердце партии.

Но Сталин мог осуществлять и осуществлял эту монополию власти через доверенных лиц-фаворитов, которые периодически менялись. Фаворит, всегда нагруженный большим количеством высших постов и облеченный полным доверием, сам на определенное время становился монополистиком. Таким монополистиком в описываемое время был Ежов.

Я указывал, что он, как секретарь ЦК, нарком внутренних дел и пр., и пр., обладал колоссальной властью. И он был фактически никому не подконтролен, кроме Сталина, так как он же был и председатель Комиссии партийного контроля ЦК ВКП(б).

В этой монополии, бесконтрольности Ежова, при его теоретической отсталости и некультурности – главная причина загнивания и политического перерождения Ежова. Страна и партия заплатили за это большой кровью своих лучших сынов и дочерей. Жизнью расплатился за это и сам Ежов.

Но в описываемое время он был в зените своей власти и славы.

Ежов, в соответствии с занимаемыми им постами, имел не одну свою резиденцию. Но главным его местопребыванием был кабинет в Центральном Комитете партии на Старой площади. Помещался он на пятом этаже.

Мы – маленькие работники аппарата ЦК – произносили слова «пятый этаж» шепотом и с душевным трепетом. На пятом этаже помещались кабинеты секретарей ЦК. Здесь заседали Оргбюро и Секретариат. Правда, Сталин здесь почти никогда не бывал, он работал в своем кабинете в Кремле. Мы искренне были убеждены, что здесь, на пятом этаже, и в Кремле, решаются судьбы страны, судьбы всего мира.

Сейчас на пятом этаже безраздельно владычествовал Ежов.

Как-то утром зав. Отделом науки ЦК К.Я. Бауман вызвал к себе меня и моего зав. сектором Ивана Антоновича Дорошева. С ним мы были связаны много лет, вместе учились в Институте Красной профессуры, затем он стал главным редактором журнала ЦК «Большевик», а потом ректором Академии общественных наук при ЦК.

– Вот, прочитайте письмо к товарищу Сталину и его указания, – сказал Карл Янович.

В письме указывалось, что в Астраханском рыбном и Кавказском зверином заповедниках окопались бывшие князья и белые офицеры и укрываются там под личиной научных работников. Дальше следовали несколько фамилий таких сотрудников заповедников и биографические сведения о них. В левом углу на письме черным карандашом было написано:

«Тов. Ежову – очистить от мусора. И. Сталин».

В этот период я, кроме работы в Отделе науки ЦК, был преподавателем политической экономии в Аграрном институте красной профессуры и научным редактором Большой Советской Энциклопедии. Меня, как ученого, не могла, конечно, прельстить поездка с очистительными функциями. Я сказал осторожно, в виде вопроса К. Бауману, что, может быть, есть более подходящий кандидат для выполнения этой миссии.

Карл Янович, очень деликатный и милый человек, сказал:

– А вам самому ничего и не нужно делать. Приедете в Астрахань, расскажете все обкому партии, обком и должен все сделать. К тому же перед поездкой вы получите личные указания от товарища Ежова.

И вот мы на таинственном пятом этаже. До этого я здесь не бывал, так как маленькие работники на заседаниях Секретариата и Оргбюро не присутствовали. Вход на пятый этаж требовал даже для постоянных работников ЦК специальные пропуска.

Прошли в приемную Ежова. В точно назначенное время нас пригласили в кабинет. Огромная комната. Стены покрыты голубым линкрустом. Широкие окна, выходящие на Старую площадь. Очень большой письменный стол с зеленым сукном. На столе и на тумбочке у стола множество разноцветных телефонов и несколько стопок с бумагами. В глубине – открытая дверь, ведущая в комнату отдыха. Ежов поздоровался и предложил К. Бауману и нам двоим сесть.

До этого я несколько раз видел Ежова издалека, в президиумах разных съездов и сессий, но никогда не видел его вблизи. И вот мы у грозного и всемогущего Ежова.

Перед нами – маленький, щупленький человек, к наружности которого больше всего подходило бы русское слово «плюгавый». Личико тоже маленькое, с нездоровой желтоватой кожей. Каштаново-рыжеватые волосы торчат неправильным бобриком и лоснятся. На одной щеке рубцовая вмятина от пулевого ранения или какого-то другого травматического повреждения. Плохие, с желтизной зубы. И только глаза запомнились надолго: серо-зеленые, впивающиеся в собеседника буравчиками, умные, как у кобры.

Одет он был в брюки и гимнастерку армейского образца, цвета хаки. Живот перепоясывал непомерно широкий для его фигуры армейский же ремень. На ногах – простые, грубоватые сапоги с рыжинкой от редкой чистки.

– Ну, ученые мужи, – начал Ежов, просверливая каждого пронзительными и умными глазками, – письмо товарищу Сталину читали? Так. Резолюцию тоже прочитали. Ну, чего же мне вам объяснять. Мусор он и есть мусор. Надо поехать на места и вместе с обкомами вычистить этот мусор. Проще ничего быть не может. Вычистить и доложить…

В ходе беседы он тяжело и натужно кашлял. Ходили слухи, что Ежов чахоточный. Он кашлял и выплевывал прямо на роскошную ковровую дорожку тяжелые жирные ошметки слизи.

«Почему он плюется прямо на пол?.. До чего же невзрачный… В чем же его сила?» – проносилось у меня в мозгу.

Через два дня я был в Астрахани. Горбатые булыжные мостовые. Всюду толстый слой пыли – белой и жирной. Грохот таратаек. Запах воблы. Куски арбузных корок.

В обкоме страшно переполошились. Как, Сталин и Ежов указывают им на такие вопиющие безобразия в их заповеднике, а они сами ничего не знают: какой скандал!

На следующий день я был в заповеднике. В заявлении на имя Сталина приводились две фамилии сотрудников заповедника, представлявших собой «классово враждебные элементы». Один – бывший белый офицер, а другая – крупная дворянка. Я решил поговорить прежде всего с ними.

Небольшой поселочек на берегу одного из рукавов Волги в дельте ее. Маленький покосившийся домишко. В комнате покореженная железная койка, на ней кошма, одеяло и подушка. Деревянный стол, застеленный газетой. На столе – закопченный красноармейский котелок с остатками пшенной каши. Книги и рукописи – на столе, на подоконнике, на табуретах, вдоль всех стен, на старенькой этажерке – всюду книги, книги, сотни книг.

Передо мной сидит человек в какой-то светло-пепельной, до предела выгоревшей рубашке. Старенькие брюки. Серое, выгоревшее лицо, волосы. У него – то ли горб, то ли перебитый позвоночник, так что его скособочило. Весь он похож на старую, замшелую корягу в омуте, под которой укрываются сомы.

Я поздоровался и спросил, как ему живется и работается. Он долгим и пристальным взглядом посмотрел на меня. И глаза у него были такие чистые, добрые, умные, они излучали такой свет, что весь его внешний облик как-то сразу представился другим.

– Что касается моей жизни, то вряд ли нужно об этом говорить, не стоит тратить на это время. А вот если уж нам посчастливилось, что представитель Центрального Комитета заехал в такую глушь, как наш заповедник, то покорнейше прошу вас послушать и принять меры к разумному ведению нашего рыбного хозяйства.

Сначала он говорил неуверенно, запинаясь и пытливо всматриваясь в меня: не нахожу ли я пустяковыми те вопросы, которые он излагает. Но чем дальше, тем больше рассказ его становился бурным и страстным. Он даже как-то выпрямился весь, и в глазах его загорелся лихорадочный блеск. Наверное, самые фанатичные сыны Магомета не произносили слова молитвы с таким исступленным вдохновением, с каким говорил о рыбах мой собеседник-ихтиолог.

Я поражался и его эрудиции, и его убежденности в огромном научном и народно-хозяйственном значении излагаемых им истин. Он говорил, и я наглядно представлял себе картины эволюции необъятного мира рыб.

Вот силур – третий период палеозойской эры – 350 миллионов лет назад. В пресных водах впервые появляется подобие древних круглоротых рыб. В девонский период уже в морских водах широкое развитие получают панцирные и кистеперые рыбы. Проходят еще сотни миллионов лет, и только в меловом периоде мезозойской эры, в результате бесчисленных эволюционных и революционных процессов во всем мироздании, появляется большинство современных видов рыб.

– Какие несметные богатства предоставила нам природа, но как неразумно мы с ними обращаемся и как ничтожно мало используем. А ведь при рациональном ведении рыбного хозяйства Россия, только одна Россия могла бы завалить весь мир рыбьим мясом, икрой, витаминами, органическими удобрениями.

Он говорил, и мне казалось, что передо мной сидит великий маг и чародей. Вот он взмахнет своей волшебной палочкой, и многомиллиардные рыбные косяки поднимутся из глубин озер и рек, морей и океанов и по гигантским электротранспортерам будут поданы в просторные и светлые рыбопереработочные цеха. Здесь на белоснежных конвейерах над рыбами полутора тысяч видов будут проделаны все кулинарные операции. А дальше вереницы эмалированных автомашин-холодильников повезут отварные, маринованные, жареные, заливные блюда из осетровых, сиговых, лососевых, тресковых, сельдевых видов, с вкусными гарнирами, приправами и специями по магазинам, столовым, квартирам.

Я не знаю, сколько времени длился его рассказ-исповедь – три, шесть, восемь часов… Слушая его, я думал: римский патриот Муций Сцевола, чтобы продемонстрировать свое презрение к любым ожидавшим его пыткам, во имя родины положил свою руку на пылающий жертвенник. Мой ихтиолог во имя осуществления своей мечты о покорении великого рыбьего царства, во имя народного благоденствия не задумываясь отдаст свою жизнь.

– Я вижу, у вас много книг. На корешках заголовки на английском, французском, испанском и других языках. Вы хорошо владеете языками? Откуда получаете литературу? – спросил я.

– Я с детства получил классическое образование. Отец мой был генерал, убит в Первую мировую войну где-то в Галиции. Деды и прадеды тоже военными были. И меня хотели сделать военным. Я тоже повоевал немного в Первую мировую войну. После революции добровольно вступил в Красную Армию. В боях против Деникина был тяжело ранен – перебило позвоночник, с этого времени меня скрючило. К военному делу я пристрастия не имел. С детства увлекался зоологией. Вот и ушел навек в ихтиологию. Родители хорошо обучили меня французскому, немецкому и английскому языкам. В школе учил латынь и греческий, а когда посвятил себя ихтиологии, нужда заста вила читать и специальную литературу, издаваемую в Японии, Норвегии, Исландии… Здесь, в заповеднике, мы, конечно, литературы не получаем. Но я отпуск провожу в библиотеках Москвы и Ленинграда. Там же приобретаю кое-что. А кое-что присылают иностранные институты, я иногда пишу в их журналы.

Такой же подвижницей и энтузиасткой оказалась и «крупная дворянка» – орнитолог.

…В сумерках я сидел на песчаном берегу Волги. Шуршали камыши. Пахло тиной и рыбой. Время от времени доносилось кряканье уток. Сквозь дымчатые облака куда-то бешено мчалась лимонная луна. Мысли мои невольно вновь и вновь возвращались к беседе с ихтиологом.

Да, сколько же у нас великолепных людей. Неиссякаемые алмазные россыпи талантов, мечтателей, умельцев, новаторов. Вот заповедник. Всего четыре научных сотрудника. Живут они в условиях тяжких. Получают мизерную заработную плату. И вот вам – ихтиолог. Он – весь горение, весь – подвиг, весь – мечта о народном благе. Но, очевидно, ни разу в жизни к нему не приходила мысль, что он делает что-то особенное. И вот какой-то мерзкий доносчик зачисляет его в «белые офицеры», «классовые враги» и требует вычистить его из заповедника…

Как же велика ответственность наша, коммунистов, за людей – главную производительную силу человечества. И сколько здесь мы делаем глупостей. Если бы мы, как правящая партия, каждая ее ячейка, знали по-настоящему деловые, моральные и политические качества каждого человека, поставили его на свое место в соответствии с призванием, развязали инициативу, оказали доверие – наше движение вперед, к социалистическому обществу, убыстрилось бы стократно.

В астраханском обкоме партии пришлось сказать, что нет никаких оснований вычищать научных работников, упомянутых в письме к Сталину.

Но как же быть с указанием Сталина и Ежова об «очистке от мусора»? Кажется, здесь нашелся какой-то пьянчужка-завхоз, нечистый на руку, какие-то неподходящие элементы оказались в Кавказском заповеднике, и, так или иначе, вопрос был исчерпан.

Следующая (и, кажется, последняя) моя миссия в Отделе науки ЦК была куда более приятная и плодотворная. Я ездил знакомиться с работой Института гибридизации и акклиматизации животных в Аскании-Нова. До этого академик А. Серебровский в своей лаборатории в МГУ вводил нас, работников Отдела науки, в основы классической генетики. Академики М. и Б. Завадские знакомили со своими опытами. Мы штудировали работы Менделя, Моргана, Н. Вавилова, Кольцова. Познавали тайны хромосом.

В Аскании-Нова я знакомился с опытами по скрещиванию зубров и бизонов. В эту пору мечтали о создании овцебыка-гибрида, у которого корпус и мясо как у коровы, а шерсть – овечья. Знакомился я здесь также с работами Милованова по искусственному осеменению овец, с плодом многолетних работ М.Ф. Иванова по выведению новой тонкорунной породы овец – асканийская рамбулье. Все это дало возможность глубже понять всю лженаучность и вульгарность измышлений Т. Лысенко, который только начинал входить в моду и который причинил затем величайший вред советской науке и сельскому хозяйству.

Но… вскоре зловещая тень кровавых чисток этого периода снова упала на меня. Я пережил эпизод, который на всю жизнь остался для меня предметом большой гордости.

Стояли золотые дни ранней осени 1938 г. Я только что вернулся из отпуска. Я закрывал глаза, и мне так ясно представлялась ультрамариновая пелена Черного моря, ликующее солнце и шелковистый шелест ласковых прибрежных волн. А ночью – искрящаяся на морской глади дорожка из лунного серебра. Какое наслаждение кувыркаться в этой теплой волшебной влаге – а запах олеандров, чайных роз и гвоздик…

Я вернулся в Москву в состоянии восторга, полный радужных надежд и больших творческих планов. Жили мы тогда в старинном доме на Котельнической набережной, рядом с нынешним высотным зданием.

Утром 1 сентября я читал свою первую в начавшемся академическом году лекцию в институте. Читал с подъемом. Студенты преподнесли мне большой букет астр.

С цветами в руках и с ликованием в сердце я долго шел пешком по залитой солнцем Москве. Пахло желтеющими листьями и свежезалитым асфальтом. До чего же прекрасен мир Божий! «И жизнь хороша, и жить хорошо».

Дома с наслаждением возился с книгами, рукописями, настраивался на деловую московскую жизнь. Наступал сиреневый вечер. В раскрытые окна доносились шумы великого города. По Москве-реке пароходы-карапузы тянули караваны барж. Весело перекликались сирены.

Зазвонил телефон.

– Товарищ Шепилов? С вами говорят из Московского уголовного розыска. У нас есть к вам дело. Вы не могли бы подъехать к нам ненадолго?

– Я боюсь, что здесь какое-то недоразумение. По какому вопросу вы хотите со мной говорить? Чем я могу быть полезен уголовному розыску?

– Нам не хотелось бы об этом говорить по телефону. Мы вас долго не задержим. Разрешите послать за вами машину?

Мне оставалось только согласиться.

Минут через двадцать раздался звонок у входной двери. В прихожую вошел молодой человек в лоснящемся темном костюме и помятой кепке. Лицо у него было сильно изъедено оспой, особенно неприятны были изуродованные ноздри.

У подъезда стояла старенькая эмка. Мы тронулись по Котельнической набережной, затем свернули на Красную площадь, отсюда на площадь Революции, затем на Лубянскую. Огромное здание ГПУ-НКВД. Машина остановилась у одного из подъездов, и сопровождавший меня рябой человек пригласил войти. Я все понял и считал, что вопросы задавать бесполезно.

В вестибюле два офицера НКВД в форме. Сопровождающий меня предъявил им какую-то бумагу. Поднялись на лифте, на какой этаж – не знаю. Просторный коридор и бесконечное количество закрытых дверей. В коридорах – ни души. Поворот направо. Вошли в одну из дверей.

Небольшой кабинет с одним окном. У окна – письменный стол и два кресла. Справа от двери – маленький столик и два стула. Из-за письменного стола поднялся высокий сухощавый человек в сером свежем костюме. Под пиджаком – полотняная вышитая рубашка. Длинное выхоленное лицо. Тонкий нос с горбинкой. Серые умные глаза. При взгляде на это лицо и холодные глаза я почему-то вспомнил, что по теории знаменитого итальянского криминалиста Чезаре Ломброзо человек, имеющий от природы удлиненное лицо, нос с горбинкой, стальные глаза, представляет собой антропологический тип убийцы. Впрочем, человек, к которому мы вошли, на первый взгляд производил в общем благоприятное впечатление.

– Извините, товарищ Шепилов, за то, что мы допустили эту небольшую хитрость. Вы, конечно, догадываетесь, где вы находитесь и что это не уголовный розыск.

– Да, я догадываюсь, хотя и не представляю себе, чем вызвана необходимость такой хитрости.

Конечно, в эти годы ежовского террора общественная атмосфера вокруг НКВД изменилась. ЧК Дзержинского овеяна была легендарной славой и всенародным уважением. Ежовский НКВД вызывал чувство ужаса. Но в этот момент я чувствовал себя абсолютно спокойным, словно все во мне заледенело и потеряло чувствительность.

Человек со стальными глазами в очень благожелательных тонах стал расспрашивать меня, как мне живется, как работается и т. д. Я очень лаконично отвечал на вопросы, не понимая цели этой беседы.

– Ну что же, Дмитрий Трофимович, мы давно интересуемся вами. Мы хорошо понимаем ваше состояние. Вы работали в ЦК, вас сняли. Вы, конечно, не могли не ожесточиться. После снятия из ЦК все товарищи от вас отвернулись…

– Вы глубоко ошибаетесь, – заметил я. – Никакого ожесточения у меня нет и быть не может. Мое призвание – научная работа. Переход из ЦК на научную работу, в Академию наук, мне очень по душе. Кроме того, я читаю курс лекций в Высшей партийной школе и в Институте советской торговли. Я регулярно печатаюсь и веду большую редакторскую и пропагандистскую работу. Я вполне удовлетворен и работаю с полным напряжением сил и с удовольствием. Какое же тут может быть ожесточение или даже обида?

– Ну, не будем об этом спорить, дело не в этом, – сказал человек со стальными глазами. – Не мне вам объяснять, насколько сейчас серьезное положение в стране. Троцкисты, бухаринцы, враги народа орудуют всюду. И надо выкорчевывать их вражеские гнезда. Вы помните указание Ленина, что каждый коммунист должен быть чекистом. Так вот, давайте выполнять указание Ленина.

– В своей партийной, научной, педагогической, литературной работе я делаю все для защиты и популяризации генеральной линии партии.

– Да, но сейчас вопрос стоит о непосредственной помощи с вашей стороны органам НКВД в борьбе с врагами.

– Ну что я могу вам сказать? Я – член партии. Мною с комсомольских времен распоряжалась партия. Я шел работать туда, куда велела партия, и на любом участке, который мне поручался, работал с полным напряжением сил. Я повторяю вам, что я вполне удовлетворен своей нынешней работой. Но если ЦК сочтет необходимым передвинуть меня на другую работу, я, само собой разумеется, безоговорочно подчинюсь этому.

– Никто не собирается передвигать вас с нынешней работы. Вы нам нужны на ней и останетесь на ней. Речь идет о тайном сотрудничестве вашем с органами НКВД в нынешней роли научного работника.

Я почувствовал, как горячий тошнотворный клубок подступил к моему горлу, а между лопаток поползла холодная змея. Только теперь я понял цель вызова меня в НКВД и всех этих разговоров.

Мертвая пауза, должно быть, длилась долго.

– Так как же, товарищ Шепилов? – холодно спросил человек со стальными глазами.

– Я не могу принять ваше предложение, – твердо ответил я.

– Почему? По принципиальным соображениям?

– Да, по принципиальным соображениям.

– Понимаю, не хотите выполнять указания Ленина, не хотите бороться с врагами?

– Ленин здесь ни при чем. С действительными врагами я боролся и буду бороться, как подобает коммунисту, партийному литератору, ученому. А ваше предложение принять не могу.

– Интересно, какие же у вас принципиальные соображения? Не хотите свои ручки запятнать, пускай черновую работу другие делают? Мы что же, хуже вас, чистеньких?

– Нет, я никакой черновой работы не боюсь. А принципиальные соображения таковы: мы с детских лет воспитывались в духе уважения и любви к нашей легендарной ЧК Дзержинского. Потом уже мы, как партийные пропагандисты, в таком же духе воспитывали других. Но за последний период в работе НКВД появились такие черты, которые не могут не внушать в партии и в народе чувства глубокой тревоги. Я не могу делать никаких обобщений, так как, наверное, многого не знаю. Но я знаю, что среди очень многих арестованных за последнее время есть родные и близкие мне люди. Я знаю их беспредельную преданность партии и народу. А они именуются «врагами народа». Я абсолютно убежден, что партия разберется во всем и все будет исправлено. Сотрудничать с вами – это значит взять на себя моральную ответственность за все, что сейчас делается. Я этого не могу…

Во рту у меня пересохло, безумно хотелось пить и курить. Но я не стал просить ни о том ни о другом.

Снова наступило долгое молчание.

Я уже знал, что не выйду из этого здания. В мозгу горячими искрами проносились обрывки всяких мыслей: «Зачем я, дурак, явился в летнем? (На мне были белые брюки и кремовая шелковая рубашка). Замерзну в камерах. Почему я ничего не сказал Марианне о том, куда я поехал? А куда я поехал – в уголовный розыск… Как меня теперь найдут?»

Откуда-то издалека до меня донеслись тяжелые и холодные, как бильярдные шары, слова:

– Ну что же, вы полностью раскрыли свое истинное лицо. Мы, между прочим, так и думали. Мы знаем все ваши связи с врагами народа и обо всей вашей вражеской работе. Итак, Шепилов (он уже не говорил «товарищ»), я вас оставлю ненадолго. Сядьте за тот столик и подумайте хорошенько. Либо вы будете работать с нами, либо… Вы человек грамотный, бывший прокурор, и хорошо знаете, что вас ожидает.

Я пересел за маленький столик. Человек со стальными глазами сильной красивой походкой вышел из кабинета, и в него сразу же вошел привезший меня рябой. Он подошел к окну, повернулся ко мне спиной, отодвинул штору и стал с безразличным видом смотреть через стекло.

Я не знаю, сколько времени прошло, время перестало существовать. Я не думал о поставленной передо мной дилемме. Этот вопрос был решен как-то сразу же, не мозгом, а всем моим существом, как только человек со стальными глазами поставил его. В голове вихрились какие-то случайные и неожиданные мысли, картины, воспоминания.

Послышались шаги. Быстрым и нервическим шагом в комнату вошел человек и резко остановился против меня. За ним вошел и тот, допрашивавший меня. Стоявший у окна рябой тотчас удалился.

Передо мной стоял небольшой человек с бледным лицом и взлохмаченными черными волосами. Одет он был в суконные брюки и гимнастерку цвета хаки, на ногах – сапоги. Гимнастерку опоясывал широкий армейский ремень. Возможно, что он подражал своему начальнику: так одевался Ежов. На одно плечо у него была накинута длинная армейская шинель, так что одна пола волочилась по паркету. Лицо у него все время конвульсивно подергивалось, как будто он хитро и зло подмигивал. Маленькие черные глазки-бусинки тревожно бегали. Время от времени он подергивал и плечами, словно через него периодически пропускали ток высокого напряжения. Он чем-то очень напоминал бывшего помощника Сталина, а потом редактора «Правды» Л. Мехлиса.

– Ну, как решили, Шепилов?

Я сказал, что уже дал ответ.

– Так, так, понятно, – сказал он визгливым, срывающимся голосом. – Так и следовало ожидать. А что ты от него хотел, – обернулся он к человеку со стальными глазами. – Ведь это же враг, матерый враг, разве он будет работать с чекистами.

Дальше он изверг каскад грязных инсинуаций, площадной брани, перемежавшихся со всякими мерзкими посулами и страшными угрозами.

Он то волчком вертелся по комнате, то распускал, как павлиний хвост, полы своей шинели, визжал и захлебывался. До меня доносился кислый запах грязных носков и немытого тела, брызги его слюны попадали мне на лоб и щеки.

Эта мучительная и мерзкая процедура длилась долго, очень долго, не знаю, сколько времени.

Я молчал.

После одного из туров истерического визга дергунчик круто остановился передо мной и сказал:

– Имейте в виду, Шепилов, сейчас решается ваша судьба, судьба вашей семьи и родных, цацкаться ни с кем не будем. Ну?!

Я подтвердил свой прежний ответ.

– Ну что ж, – сказал дергунчик. – Вы сами вынесли себе приговор.

Передо мной пронеслись спящая в кроватке дочурка Витуся, лицо моей матери, изъеденное горем и сморщенное, как печеное яблоко, с добрыми-добрыми, как у телушки, глазами; золотистый берег Москвы-реки в Серебряном Бору; вишни, усыпанные плодами…

Дергунчик подошел к телефону и набрал какой-то номер:

– Лефортово? Приготовьте одиночку. Да, со строгой… Да… Через час.

Отдавал ли он действительно приказание или это была мистификация – не знаю. Во всяком случае, он знал, что я, как бывший прокурор, представляю себе, что такое Лефортовский изолятор.

Направляясь к выходной двери, он снова круто остановился около меня и взвизгнул:

– Ну?!

Я посмотрел на него в упор, отвернулся к окну и ничего не ответил. Он взмахнул фалдами шинели, и на меня снова пахнуло тошнотворным запахом пота.

И снова бесшумно появился рябой.

Я был убежден, что все кончено, что тяжелый гробовой камень закрылся надо мной. Я почувствовал вдруг такую усталость, что готов был свалиться здесь же на полу и заснуть мертвецким сном.

Прошло опять много времени.

– Подпишите, – услышал вдруг я властный голос. Передо мной стоял человек со стальными глазами и протягивал какую-то бумагу.

– Я ничего подписывать не буду, – ответил я.

– Да не бойтесь, это совсем не то, о чем вы думаете. Прочтите. Это обычная подписка о неразглашении того, о чем мы с вами здесь говорили. Вы, как бывший прокурор, и ваши следователи многократно отбирали такие подписки у своих свидетелей и посетителей.

Я прочел типографски сделанный текст, убедился, что это действительно так, и поставил свою подпись.

– Можете быть свободны, – сказал ледяным тоном этот человек.

Рябой агент проводил меня вниз, и входная дверь за моей спиной захлопнулась.

Было… утро! Бархатистое московское утро. Дворники шоколадными метлами надраивали тротуары. По площади с истошным визгом делал поворот трамвай. Торговка с заспанным лицом тащила на животе лоток с жареными пирожками.

Я пошел домой через Старую площадь. А в мозгу с какой-то маниакальной неотвязностью звенела одна и та же фраза:

«Ты победил, Галилеянин!»

«Ты победил, Галилеянин!»

«Ты победил, Галилеянин!»

«Ну при чем тут Галилеянин?! – надрывно кричал другой голос. – И откуда это? Ах да, это же слова Юлиана Отступника в адрес Христа. Ну и при чем тут это? Это что – я Галилеянин?»

Я чувствовал, что вся моя душа истерзана. Но сквозь боль и смятение я действительно ощущал свою великую нравственную победу. Победу своей чести и совести. А теперь пусть будет что будет.

Я был убежден, что в моем распоряжении всего несколько часов, в лучшем случае – дней. Надо все привести в порядок.

Дома я изложил придуманную мной версию ночной отлучки, выпил чашку крепкого кофе и принялся за книги. Библиотека моя насчитывала несколько тысяч томов.

В эту зачумленную полосу нашей жизни обнаружение у кого-нибудь даже пустячной брошюры экономиста или философа, объявленного «врагом народа», уже было криминалом. У меня никогда не было двойной жизни. Я был беспредельно предан партии, никогда не отклонялся от ее генеральной линии, со всей страстностью защищал ее от всяких отступников в своих книгах, статьях, лекциях. Следуя строжайшим указаниям и нравам того времени, мы давным-давно изъяли из своих личных библиотек всякие «Азбуки коммунизма» Бухарина и Преображенского, «Уроки Октября» Троцкого и тому подобную литературу. Но на полках могло случайно оказаться что-нибудь недозволенное.

Так в приготовлениях прошел целый день. Никто для обыска не являлся. Наступила ночь, но и за ночь никто не позвонил у входных дверей.

На следующий день я нормально трудился в Академии наук. А вечером отправился домой к своему другу Борису Николаевичу Пономареву (будущему секретарю ЦК). Мы вместе учились в Московском университете, вместе работали в комсомоле, вместе (с некоторым опережением у Пономарева) учились в Институте красной профессуры. Борис знал моих родителей, братьев, каждый шаг моей жизни. Ему я и поведал во всех подробностях о событиях этой сентябрьской ночи, взяв слово коммуниста о неразглашении.

Почему после моего отказа не последовали меры административных репрессий, мне сказать трудно. Возможно, не нашли достаточных зацепок для возбуждения дела. А возможно, потому, что уже наступало начало конца ежовщины.

Почти двадцать лет о том знали только двое: Борис и я. В 1957 г. над моей головой снова разразилась гроза – разгул хрущевщины. Возможны были любые меры произвола и насилия. Тогда, лежа в Боткинской больнице, я поведал о сентябрьском эпизоде 1938 г. моим родным. Я хотел, чтобы самые близкие мне люди узнали, что в тягчайшую полосу нашей жизни я не встал на путь малодушия и бесчестия и не запятнал себя причастностью к кровавым злодеяниям этого времени.

Кроме того, в 1957 г. я считал, что правам ежовского НКВД навсегда положен конец, и я не могу считать себя связанным ни юридически, ни этически наложенным на меня обязательством молчать.

В те времена мы фанатически верили Сталину, решениям высших партийных инстанций, печати, что борьба за социализм сопровождается небывалым обострением классовых антагонизмов, что троцкисты и правые встали на путь белогвардейского террора, что часть партийных кадров сомкнулась с классово враждебными элементами, и надо в открытых боях сломить сопротивление всех враждебных сил и обеспечить полное торжество социализма.

Так учили нас. А затем так учили мы: в таком духе писали статьи, брошюры, читали лекции. И делали все это с полной уверенностью. Правда, сознание все время жгли мучительные вопросы:

«Почему в условиях побеждающего социализма так много «врагов народа»? Почему «врагами народа» становятся вдруг старейшие большевики-ленинцы? Почему «враги народа» так охотно сознаются в своих преступлениях и так красочно описывают свои самые чудовищные злодеяния? Почему всего этого не было при Ленине, когда в стране еще существовали целые эксплуататорские классы, а слабенькая Советская Россия одна противостояла всему империалистическому миру?»

Но эти жгущие и мучительные вопросы душились подготовленными для всех ответами:

«Таковы законы классовой борьбы.

Такова диалектика становления социалистического общества».

Именно в эту самую мучительную полосу нашей жизни на политическом небосклоне Москвы начинает восходить новая звезда – Хрущев.

Первые встречи с Хрущевым

Троцкистское прошлое? Морковочка, клюковка и вошебойки. Как поют соловьи на Днепре. Почетный шахтер. Почему Хрущев не оставил письменных документов. Кто свергал самодержавие и создавал Красную Армию на Украине. Хрущев и репрессии в Москве и на Украине

Говорили, что из Донбасса на ученье в Промакадемию прибыл шахтер. Насчет общей и политической грамотности у негоде не ахти как хорошо обстоит дело, но мужик он простой и сообразительный.

В широкой кампании репрессий главные удары приходились на интеллигенцию. Создавалось впечатление, что чуть ли не вся партийная интеллигенция поставлена под подозрение, особенно старые большевики, бывшие в эмиграции. А тут появился настоящий рабочий-шахтер. Учиться в Промакадемии он не стал и перешел на партийную работу.

Многочисленные аресты захватили и Московский областной и городской комитеты партии, как и районные комитеты. Поэтому когда Хрущев был избран первым секретарем Московского областного и городского комитетов партии, такое избрание было принято московским партийным активом положительно: может быть, рабочий Хрущев в эту трудную полосу в жизни партии окажется более устойчивым партийным руководителем и пресечет широко развившуюся подозрительность (именовавшуюся бдительностью).

Правда, при избрании Хрущева московским секретарем вскрылось одно непредвиденное обстоятельство: оказалось, что в период своей работы на Украине Хрущев одно время принадлежал к троцкистской оппозиции и был активным троцкистом.

Доложили Сталину и просили его указаний: как быть? Сталин, при его лютой непримиримости к троцкистам, на этот раз проявил необычное для него примиренчество.

– Ну что же, раз был грех, значит, был, от этого никуда не уйдешь. Но если он осознал свою ошибку и хорошо работает, можно оказать доверие и к этому вопросу больше не возвращаться. Информируйте об этом факте Президиум Московской конференции, а саму конференцию можно в это дело не посвящать.

Так и было сделано. В последующие годы подавляющее большинство из тех московских активистов, которые были членами Президиума конференции, было репрессировано, другие умерли или по тем или иным причинам затерялись. Партийные же лидеры, узнавшие об этом факте (Сталин, Молотов, Каганович, Маленков и др.), держали его в строгой тайне, и на протяжении следующих двух десятилетий он никогда не всплывал на поверхность из глубин реки времени.

Что касается Сталина, то он проявленным здесь «великодушием» в лице Хрущева приобрел на всю жизнь наиболее преданного ему, послушного и неистового приверженца, не останавливавшегося ради угождения Сталину ни перед какими препятствиями и жертвами.

Но я забежал вперед…

Впервые я увидел Хрущева осенью 1937 г. В Большом зале Московской консерватории шел партийный актив. Повестку я уже не помню, кажется, обсуждался вопрос об итогах июньского Пленума ЦК ВКП(б) 1937 г.

Н. Хрущев появился в президиуме актива вместе с Л. Кагановичем, который в это время был народным комиссаром путей сообщения, народным комиссаром тяжелой промышленности и вдобавок шефствовал над Московской партийной организацией. Хрущев считался всеми выдвиженцем Кагановича.

Хрущев был одет в поношенный темно-серый костюм, брюки были заправлены в сапоги. Под пиджаком – темная сатиновая косоворотка с расстегнутыми верхними пуговицами.

Крупная голова, высокий лоб, светлые волосы, широкая открытая улыбка – все оставляло впечатление простоты и доброжелательства. И я, и мои соседи, глядя на Хрущева, испытывали не только удовольствие, но даже какое-то умиление:

– Вот молодец, рядовой шахтер, а стал секретарем Московского комитета. Значит, башковитый парень. И какой простой…

Актив встретил Л. Кагановича и Н. Хрущева горячо. Хрущев вышел к трибуне, сопровождаемый всеобщими аплодисментами. Он начал свое выступление. Видимо, тогда он еще не был так натренирован в ораторстве, как в годы будущего премьерства: говорил запинаясь, с большими паузами и повторениями одних и тех же слов. Правда, когда он разгорячился, речь пошла бойчее, но речевых огрехов оставалось много.

О чем он говорил – сказать трудно. Обо всем, что попадалось под руку. Эта черта его речей сохранилась и в будущем. Помню, что он говорил о необходимости хорошо подготовить к зиме квартиры. Недопустимо, что в коммунальных квартирах – в коридорах и уборных – горят маленькие тусклые лампочки («что за крохоборчество»). Надо проводить в домах центральное отопление и заготовить дрова. Говорил, что торгующим организациям и самим домашним хозяйкам надо приготовить соленья.

– При засолке капусты надо порезать туда морковочки да положить клюковки. Тогда зимой от удовольствия язык проглотишь…

Все смеялись. И всем нравилось. Правда, произносил он многие слова неправильно: средства, сицилизмь… Но говорил красочно. Речь пересыпал шутками-прибаутками. И как-то хотелось не замечать огрехов в его речи.

«Видно, что практик, жизнь знает хорошо, опыт большой. А в остальном, наверное, поднатаскается».

Но из глубины души нет-нет да и всплывали недоуменные и тревожные вопросы:

«Что же происходит? Ведь во главе столичной организации всегда стояли старые большевики, соратники Ленина, даровитые публицисты, трибуны революции. Что происходит теперь? Куда девались эти люди? Неужели всем им выражено политическое недоверие? Да, многое неясно, мучительно неясно. Но, должно быть, все, что происходит, закономерно. Ведь троцкисты и правые – это же не миф, это действительно противники генеральной линии партии».

Такова была моя первая встреча с Хрущевым и первые подспудные и недоуменные вопросы, которые породило его появление на столичной политической арене.

Лично же с Н. Хрущевым я познакомился во фронтовых условиях. Шел 1943 г. Наша 4-я гвардейская армия, в которой я был тогда начальником политотдела, победоносно завершила бои под Сталинградом. Фельдмаршал Паулюс и его армия были пленены. Мы были выведены в район Воронежа на пополнение.

В августе 1943 г. командование германской армии предприняло мощное наступление против Воронежского и Степного фронтов, пытаясь взять реванш за падение Курска, Орла и Белгорода и удержать Харьков. В Ахтырскую и Колонтаевскую группировки противника входили, в числе других, 7-я и 11-я танковые дивизии, 10-я мотодивизия, самые разбойничьи дивизии СС «Великая Германия», «Мертвая голова» и многие другие соединения. В боевой арсенал врага только что были введены новые мощные танки «Тигр» и самоходные орудия «Фердинанд», на которые верховное командование Германии возлагало большие надежды.

15 августа немцы перешли в наступление из районов Ахтырки и Колонтаева. Завязались тяжелые кровопролитные бои, в которых противник фланговым маневром потеснил находившиеся здесь части Красной Армии и вынудил их к отступлению на восток.

По приказу Верховного главнокомандования 4-я гвардейская армия, пополнившаяся людьми и новой техникой, форсированно была переброшена в район восточнее г. Ахтырка на стыке Воронежского и Степного фронтов и вошла в состав Воронежского фронта. Предстояло вести тяжелый встречный бой против наступающих танковых соединений врага, подкрепленных мощной авиацией.

Гитлеровцы зверствовали. Они сжигали дотла деревни, расстреливали сотнями мирных жителей, испепеляли хлеб в копнах на корню, уничтожали скот.

Штаб армии расположился в небольшой, почти целиком сожженной деревушке. Артиллерийская канонада не смолкала. Воздух был пропитан гарью. Было жарко, а высоко в бирюзовом небе, как ни в чем не бывало, заливались жаворонки.

Утром в штаб прибыли командующий Воронежским фронтом генерал армии Н. Ватутин и член военного совета Н. Хрущев. Командарм доложил обстановку, состояние армии и план проведения операции. Член военного совета нашей армии отсутствовал. Я только что вернулся в штаб из ночного объезда некоторых дивизий. С вечера мы составляли обращение военного совета армии к войскам. Затем (ночью) в дивизиях и полках мы готовили меры по политическому обеспечению боя.

Я доложил Н. Ватутину и Н. Хрущеву о политико-моральном состоянии личного состава и проведенной подготовке к встречному бою. Н. Ватутин очень лаконично дал указание по плану боевой операции. Хрущев же долго и подробно разъяснял мне и командующему самые прописные истины: что солдата нужно хорошо кормить и не допускать перебоев в питании, следить за тем, чтобы выдавалась положенная личному составу водка и махорка, чтобы в боевые паузы организовывалось мытье солдат в банях и санитарных палатках, чтобы белье пропускалось через вошебойки и т. д. Все эти вопросы мы хорошо знали, постоянно держали их в поле зрения. Но нам понравилось, что член военного совета фронта так вникает во все «мелочи» нашей армейской жизни.

В кровопролитных боях на Левобережной Украине противник был разгромлен. Мы успешно форсировали Днепр. В Корсунь-Шевченковской операции устроили немцам второй «Сталинградский котел», великолепно осуществили Уманско-Христиновскую операцию, форсировали реки Южный Буг и Днестр и вышли на государственную границу СССР. Дальше началась блестящая Ясско-Кишиневская операция, а затем наша прославленная 4-я гвардейская армия, в которой я стал первым членом военного совета, вела успешные освободительные бои в Румынии, Югославии, Венгрии, Австрии, завершив их взятием Вены.

Когда мы пересекли государственную границу СССР, Н. Хрущев порадовал нас, командование армии, подарками. Где-то за Яссами мне принесли ящик, в котором были вкусные украинские гостинцы, рубашка с украинской вышивкой, термос для чая. На термосе была надпись: «Освободителю Украины полковнику Шепилову Д.Т. от благодарного украинского народа». Такие же подарки и весьма лестные надписи получили командующий армией, начальник штаба и другие руководители армии. Мы все были растроганы вниманием.

Прошло пять лет. Отгремела война. После взятия Вены мне присвоено было звание гвардии генерал-майора. На кителе укрепилось около двух десятков орденских ленточек, отражавших тяжелый путь, пройденный за годы войны: два боевых ордена Красного Знамени, полководческие ордена Кутузова 1-й степени, Богдана Хмельницкого 1-й степени, Суворова 2-й степени, ордена Отечественной войны 1-й степени, Красной Звезды, боевые медали «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены», американский, венгерский ордена и много других боевых наград.

После окончания войны я работал в Главном политическом управлении Вооруженных Сил СССР, затем редактором «Правды» по отделу пропаганды, затем начальником управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б).

Стояло знойное лето 1948 г. В кабинете начальника Агитпропа ЦК стояла почтительная тишина. От величественных шкафов с книгами, массивного стола, покрытого темно-зеленым сукном, лакированных стульев, дорогих шелковых драпри веяло спокойствием и торжественностью.

Вошел Н. Хрущев. Он был в белом костюме и вышитой украинской рубашке, на груди затянутой шнурком с кисточками. С фронта он ушел сразу же после освобождения Киева и работал Первым секретарем ЦК Компартии Украины. Пышущий здоровьем, загорелый, веселый, улыбающийся. Работая в ЦК, я по старой своей специальности экономиста-аграрника интересовался сельскохозяйственными делами. Следил по мере сил и возможностей и за выступлениями Н. Хрущева: Украина оставалась важнейшей житницей страны. Иногда я и сам писал по этим вопросам.

Н. Хрущев изложил мне вопросы и просьбы, касавшиеся газет Украины, с которыми он зашел. Затем разговор переметнулся на сельскохозяйственные темы.

– Да, мне наши украинские товарищи говорили, что до войны вы много писали статей и книг по сельскому хозяйству. Я, признаться, ничего вашего не читал. Но я старый болельщик за сельское хозяйство. Если вы интересуетесь этими делами, приезжайте к нам, кое-что полезное вам покажем в деревне.

Я напомнил ему, что прошел боевой путь от Москвы до Вены и встретился с ним и Ватутиным на Днепре.

– Да, Ватутин, Ватутин, большого человека потеряли, в самом расцвете… А вы знаете, я вам подарок привез: мы освоили производство магнитофонов «Днепр». Замечательная штучка. Вы знаете, если это дело развернуть, то магнитофон может заменить и лектора, и беседчика в клубах, и артистов многих. Вам, как агитпропу, это важно. Если ЦК заинтересуется этим, мы на Украине можем поставить их массовое производство. Вы знаете, у меня дача на Днепре. И вот я сам этой весной записал на пленку соловьиное пение. Просто пустил на террасе магнитофон и записал. Я вам дам диск с пленкой. До чего же здорово. Послушайте, какие трели. А на пленке не отличишь от живого пения.

Я поблагодарил. И снова подумал про себя: «До чего же хороший мужик. Член Политбюро ЦК, а как просто держится. На прием пришел. На фронте каждому по ящику подарков прислал, а тут – магнитофон».

Наша с ним совместная работа началась уже после смерти Сталина. И тогда, в разное время и по разному поводу, возникали некоторые вопросы биографии Хрущева.

Он очень любил рассказывать о себе: о своем детстве, о людях, с которыми встречался. Память у него была феноменальная.

Он помнил числа, дни недели события или разговора, которые были 30–40 и более лет назад. Помнил имена и биографии людей, с которыми встречался даже в самые отдаленные годы. Рассказчик он был великолепный: рассказывал все ярко, красочно, вкусно, со смешинкой и перцем. Я слышал его многочисленные рассказы о себе, о прошлом и на заседаниях Президиума ЦК, и во время совместных поездок за границу, и во время довольно частых в один период совместных прогулок у меня или у него на даче.

Но при всей его любви к экскурсам в прошлое и моей любознательности, нескольких пунктов из его прошлого он не любил касаться и тщательно обходил их. Или на прямой вопрос отвечал что-то очень расплывчатое и быстро переходил на другие темы. Некоторые из этих вопросов нарочито обойдены и в его печатных биографиях или освещены очень неопределенно.

К числу таких относится прежде всего вопрос о социальном происхождении Хрущева. В Большой Советской Энциклопедии сказано, что Хрущев «родился в семье рабочего-шахтера в с. Калиновке Курской губернии». В биографии или автобиографии Хрущева «Рассказ о почетном шахтере», изданной под маркой Книжного издательства Сталино-Донбасс в 1961 г., в которой допущена многочисленная фальсификация фактов, С. Хрущев назван курским «потомственным крестьянином». Правда, здесь может и не быть противоречия, так как миллионы неимущих крестьян России ежегодно бросали свои жалкие наделы и уходили в города на заработки. Будущий бесстрастный историк установит истину по добротным документам. Однако уже в шестидесятых годах, когда вовсю развернулся разгул хрущевщины, в народе ходили упорные и зловещие слухи, что Хрущев – выходец из кулацко-эксплуататорской семьи: отец его был владельцем мельницы в Курской губернии, держал наемных рабочих. После Октябрьской революции, начавшей экспроприацию экспроприаторов, С. Хрущев, как и многие другие кулаки, предприниматели, лавочники, ростовщики, скупщики сельскохозяйственного сырья и продуктов, бежал из деревни и затерялся в бездонном море шахтерского Донбасса. Ленин указывал, что эти, так сказать, «низовые», часто даже неграмотные кровососы – «самые зверские, самые грубые, самые дикие эксплуататоры».

Впрочем, эта народная молва о Хрущеве могла основываться на данных не социально-политического, а психологического порядка: разнузданность Н. Хрущева, его грубость и оскорбительно-пренебрежительное отношение к народу, к людям могли породить эти слухи.

Сотни раз в своих выступлениях в СССР и за рубежом Н. Хрущев заявлял:

– Я рабочий-шахтер.

– Я люблю нюхать запах уголька, это напоминает мне мою шахтерскую жизнь.

– Я знаю, что такое обушок, и мне приятно пожимать шахтерские мозолистые руки.

И так далее, в таком же духе.

Газеты и журналы частенько рисовали Хрущева и в горняцком шлеме, и с отбойным молотком, и с шахтерской лампочкой. Он многократно и в ряде стран избирался почетным шахтером.

Можно с абсолютной достоверностью заявить, что здесь умышленно допускалась прямая неправда. Хрущев никогда в своей жизни, ни единого дня ни с обушком, ни с отбойным молотком в шахте не работал и вообще на подземных работах не был.

После переезда Н. Хрущева с родителями из села Калиновка в Донбасс он очень короткое время работал учеником, а затем слесарем по ремонту оборудования. Вот и все. Остальное о его шахтерстве придумано было в более поздние годы. После Гражданской войны он физическим трудом не занимался, но на протяжении последующих 35–40 лет своего архипривилегированного положения не уставал повторять:

– Я рабочий.

– Я шахтер.

– Я знаю, что такое трудовые мозоли…

На купоны с этих акций он получил за свою жизнь сверхобильные дивиденды.

Недаром о шахтерстве Хрущева в народе ходило столько злых изречений. Вот одно из них.

Вопрос: где та шахта, на которой работал Хрущев?

Ответ:

У незнакомого поселка, На безымянной высоте.

Избегал Хрущев разговоров и о своем образовании и раздражался, когда речь заходила об этой стороне его жизни. В своих публичных выступлениях он выдвигал очень противоречивые версии по этому вопросу.

Мне он рассказывал, что, живя в селе Калиновка, он только одну зиму регулярно бегал в сельскую школу, а на следующую же зиму в классе бывал лишь изредка, а затем и совсем прекратил ученье. Поэтому когда он, став премьером величайшего государства, вытащил на свет божий «свою» учительницу и стал усиленно пропагандировать версию, как она обучила его уму-разуму, – в этом была большая доля преувеличения.

Но его бедная учительница тут ни при чем. За зиму-две его научили с грехом пополам читать букварь, но письмом он за это время так и не овладел. Конечно, может показаться, что это не вина, а беда Хрущева, что он не приобщился к знаниям, не он в том повинен.

Это и так, и не так.

В начальной школе Хрущеву учиться не пришлось по тем или иным причинам. Однако после Гражданской войны 27-летнего Хрущева направили учиться на рабочий факультет при Донском техникуме. Через рабфаки получили образование миллионы людей из рабочего класса Советской страны и стали затем выдающимися инженерами, учеными, государственными деятелями. Но Н. Хрущев числился на рабфаке, а не учился, так как занялся партийной работой в техникуме. Через несколько лет секретарь ячейки Хрущев считался уже окончившим рабфак, но знаний ему это не прибавило. В частности, и на рабфаке он не научился писать и с большим трудом мог вывести каракулями лишь отдельные слова.

В 1929 г. Н. Хрущева снова посылают учиться, на этот раз – в Москву, в Промышленную академию. Промакадемия давала рабочим-стахановцам и самоучкам-командирам производства общее образование и технические знания. Но здесь повторяется та же история, что и на рабфаке: Хрущев становится секретарем ячейки, а через несколько месяцев он вообще уходит на партийную работу в Бауманский райком Москвы, бросив ученье.

Таким образом, Советскую власть трудно упрекнуть в том, что она не дала возможности способному и активному рабочему получить образование. Нет, его посылали учиться и на рабфак, и в Промакадемию, но он не воспользовался предоставленными ему возможностями.

В чем дело, почему так произошло? Ответ, мне кажется, нужно искать в некоторых качественных особенностях натуры Хрущева.

Н. Хрущев по природе своей чрезвычайно моторный человек. Ему трудно сколько-нибудь продолжительное время сидеть и над чем-то работать. Он постоянно рвется куда-то ехать, лететь, плыть, ораторствовать, быть на шумном обеде, выслушивать медоточивые тосты, рассказывать анекдоты, сверкать, поучать – то есть двигаться, клокотать. Без этого он не мог жить, как тщеславный актер без аплодисментов или наркоман без наркотиков.

Многих удивляло: как и когда Хрущев успевает гонять по всем странам, устраивать почти ежедневно пышные обеды и ужины, бывать на всех выставках, посещать все зрелищные мероприятия, 4–5 раз в году выезжать на отдых на море, опять же с обедами, морскими прогулками, развлечениями, и… говорить, говорить, говорить…

– Когда же он работает? – слышал и я многократно недоуменный вопрос.

Но дело в том, что он (о чем подробнее скажу дальше) никогда и не работал в общепринятом смысле этого слова. Книг и журналов он никогда никаких не читал (хотя по подсказкам шпаргальщиков и частенько ввертывал словечко о якобы прочитанных им книгах) и не чувствовал в этом никакой потребности. О содержании некоторых материалов в газетах докладывали ему помощники. Его никто никогда не видел сидящим за анализом цифр, фактов, за подготовкой докладов, выступлений и т. д. Это все делалось соответствующими аппаратами, специалистами, помощниками. Он же только «испущал идеи». Причем делал это в большинстве случаев по наитию, без изучения фактов, экспромтом, импровизируя в зависимости от обстановки.

Этим часто пользовались всякие карьеристы и проходимцы, а страна и партия расплачивались за это десятками миллиардов, своим престижем и моральными ценностями.

Все эти черты в очень сильной степени развились у Хрущева, когда он оказался на вершине государственной жизни. Но, как показывают факты, они вообще присущи были его натуре, составляли его, так сказать, генотип.

Короче говоря, усидчивость и Хрущев – это два слова несовместимые. А ученье, любое ученье – в сельской школе, на рабфаке, в академии – требует именно усидчивости, мелкой, будничной, кропотливой работы на многие месяцы, годы… Это не для Хрущева, все что угодно, только не это. Вот почему, появляясь в техникуме или также в академии, он сейчас же проявлял свои черты недюжинного, хотя и стихийно-буйного массовика. К тому же – рабочий, шахтер, человек сильной воли, жаждущий бурной деятельности, а вовсе не мучительного вгрызания в науку, чтобы познать премудрости Пифагора, тайны Марксова закона стоимости («долой гидру мирового империализма» – и все тут?) или психологические муки Раскольникова («подумаешь, какую-то старушку пришили, а разговоров…»). И – Хрущев опять секретарь ячейки. Указания, протоколы, митинги, речи, а ученье – вещь по трудоемкости ни с чем не сравнимая.

Так реальный ход вещей привел к тому, что Хрущев, пробившись до высших ступеней руководства, остался малограмотным человеком. С грехом пополам он научился читать. Правда, до самого своего падения он читал с запинками, коверкая многие слова, делая неправильные ударения, но во всяком случае читал. А писать он, повторю, так и не научился. Он с трудом подписывал свою фамилию, большей частью начертывая только две первые буквы: «Хр». Но на этом его каллиграфические возможности исчерпывались. Свои резолюции на документах он передавал устно помощникам, а те писали их на документах.

За два года совместной работы с Хрущевым в ЦК я видел единственный документ, на котором было личное начертание Хрущева. Это было вскоре после моего избрания секретарем ЦК партии. Была получена телеграмма от одного из наших послов. Хрущев распорядился через помощника дать прочитать телеграмму М. Суслову и мне. Своей же рукой он начертал нам распоряжение – ознакомиться. В правописании Хрущева оно начиналось с буквы «а»: «азнакомица». Резолюция была написана очень крупными, торчащими во все стороны буквами, рукой человека, который совершенно не привык держать перо или карандаш.

Будущий историк, который захочет по первоисточникам ознакомиться с некоторыми вопросами того периода, будет удивлен тем, что не найдет в архивах ЦК партии и Совета Министров ни одного документа, написанного рукой Хрущева. Тайна этого явления, как видно, раскрывается просто.

Когда Хрущев хотел включить в свою речь или доклад, подготавливаемые помощниками либо учеными, что-нибудь от себя, он надиктовывал это стенографистке. Наговор получался обычно очень обильный и хаотичный. Затем из этого месива изготовлялось необходимое блюдо.

Поэтому, когда в корреспонденциях из той или иной страны сообщалось, что Хрущев, посетив такое-то учреждение, сделал в книге для почетных гостей такую-то запись, то здесь во всех случаях допускалась неточность: Хрущев сам не мог сделать никакой записи. Она делалась или помощником, или одним из членов делегации, возглавляемой Хрущевым, а он ставил свои «Хр» или в лучшем случае «Хрущ».

Так же он поступал, когда очень приставали с просьбой дать автограф.

Конечно, уже одно то, что во главе великого социалистического государства оказался малограмотный человек, – страшная трагедия. Основоположниками научного коммунизма были величайшие мыслители, каких когда-либо знала всемирная история: Маркс – Энгельс – Ленин. По своим знаниям они далеко опережали современников. При всех своих диктаторских чертах Сталин был прекрасным знатоком марксистской теории, вопросов истории, политической экономии, философии, литературы. Соратники Ленина – Свердлов, Дзержинский, Луначарский, Чичерин, Семашко, Литвинов, Фрунзе, Кржижановский, Крупская, Куйбышев и многие, многие другие – были блестяще образованными марксистами, публицистами и литераторами.

Великая русская революция выдвинула из самых своих глубин блестящую плеяду рабочих-революционеров. Это столяр Степан Халтурин, казненный царским самодержавием.

Это ткач Петр Алексеев. На процессе 50-ти он закончил свою пламенную речь словами: «Поднимется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах». Эти слова Ленин назвал великим пророчеством.

Это слесарь Виктор Обнорский, внимательно изучавший за границей западноевропейское рабочее движение и основавший Северный Союз русских рабочих.

Это ткач Петр Моисеенко, один из главных организаторов знаменитой Морозовской стачки.

Это выдающийся пролетарский лидер, слесарь Иван Бабушкин: ученик и соратник В.И. Ленина, один из агентов и корреспондентов «Искры», прошедший многочисленные тюрьмы и ссылки. Ленин называл его «народным героем» и «гордостью партии».

Это токарь Михаил Калинин, ставший президентом великого Советского государства.

И – сотни и тысячи других прославленных лидеров рабочего класса. Все они были хорошо образованными марксистами, просвещенными людьми, гораздо более интеллигентными, чем многие выходцы из семей интеллигенции, талантливыми публицистами, пламенными трибунами революции.

И вот через 20 лет после величайшей из революций, которая подняла к вершинам культуры десятки миллионов людей, мы оказались перед лицом какого-то парадоксального явления. Во главе столичной организации Коммунистической партии, являющейся творцом марксистской науки, партии новаторов, партии, ставшей поборником самой передовой культуры, – оказывается человек, лишенный всяких духовных потенций. В чем же дело? Как это могло произойти?

Но эти вопросы, которые встали со всей остротой гораздо позднее, в тот период лишь вспыхивали на мгновение и гасли.

Рабочее происхождение, «непричастность» (как тогда казалось) к оппозициям, гарантия того, что кто-кто, а уж Хрущев никак не может оказаться «врагом народа», знание жизни, простота манер – все это, казалось, перевешивает «некоторые минусы» в биографии.

Кто мог думать тогда, что Хрущев окажется единоличным руководителем партии, главой государства, что разовьются такие черты его натуры, которые приведут к тяжким последствиям и в партии, и в стране, и в социалистическом лагере, и в мировом коммунистическом движении.

Всякими ухищрениями Н. Хрущев старался поддерживать миф о своем образовании: он рассказывал в своих бесконечных речах изобретенные им самим эпизоды из времен обучения в сельской школе, на рабфаке и в Промакадемии. Он ссылался на книги, которые на самом деле никогда не читал и в глаза не видел.

Лишь единственный раз он сам разорвал всю эту оболочку мистификации. Это было в июньские дни 1957 г., когда впервые со всей остротой встал вопрос о переводе Хрущева с руководящих постов в партии и в правительстве на более скромную роль, посильную для него.

В горячих выступлениях на Президиуме ЦК подавляющее большинство его членов указывало на необузданность и невоспитанность Хрущева, на то, что он единолично принимает безграмотные решения, за которые партии и стране приходится расплачиваться дорогой ценой, и т. д. Поначалу Хрущев еще не знал, каким будет дальнейший ход событий, хотя и пустил уже в ход все антипартийные и грязные средства. И в своем первом выступлении он в ответ на критику с повинной миной заявил:

– Товарищи, я прошу учесть, что я никогда нигде не учился.

Но это было единственное и мимолетное просветление. Потом Хрущев снова вошел в свою роль и, ничтоже сумняшеся, давал безапелляционные указания по вопросам начальной и средней школы, высшего образования, науки, литературы, искусства.

И еще одно предварительное замечание к биографии Н. Хрущева.

При всем своем многословии Хрущев никогда не рассказывал также, где, когда, при каких обстоятельствах он вступил в Коммунистическую партию и в чем состояла его политическая работа в первый период Советской власти. В инспирированных же Хрущевым его биографиях по этому вопросу нагромождено столько небылиц, что их нельзя читать без улыбки.

Так, в упомянутой выше книге «Рассказ о почетном шахтере» Хрущев и его услужливые биографы утверждают, что, когда 14-летний Никита Хрущев прибыл в Донбасс, он пас коров и овец у помещика Кирша. Но вскоре стал учеником слесаря и на тайном собрании молодежи договорился предъявить управляющему Вагнеру ультиматум о зарплате. Вагнер капитулировал.

Вслед за этим Никита вместе со своими юными друзьями поиграл на гармонике и, напоив урядника водкой, водрузил на мельничной трубе красный флаг, совсем как молодогвардейцы Фадеева или Манолис Глезос. Урядник, протрезвев, сначала умолял всех жителей за 5 рублей сорвать «крамольный флаг». Но когда этот номер ему не удался, он вызвал из Юзовки эскадрон казаков, и те начали сбивать флаг пулями своих винтовок.

Вскоре пристав Красноженов почувствовал грозную опасность, которую представлял Никита для престола, и потребовал от него, чтобы он покинул завод и весь его, пристава, подопечный район.

Эти описания взяты не из рассказов барона Мюнхгаузена и не из опереточного либретто, а с 13–21-й страниц упомянутой биографии.

И вот «поднадзорный» пастух овец Никита уже стоит у клети шахты и произносит пламенные речи: «Капиталисты германские, австро-венгерские, английские, французские, русские и другие не поделили между собой награбленного у народа добра и затеяли войну».

Многие, пишет биограф, и сейчас (то есть через 50 лет. – Д. Ш.) помнят эти страстные политические выступления Никиты у клети (с. 22).

Впрочем, тут биограф спохватился: ведь в истории партии и революционного движения России большую роль сыграли сначала ленинская «Искра», затем «Правда»… Нельзя же, чтобы тут обошлось без Хрущева. И Никита возвращается на несколько лет назад и становится «умелым организатором читок «Правды» (с. 23). А вскоре – организатором забастовок на Рутченковке. Дело дошло до того, что полицейские пытались арестовать Никиту Сергеевича, но рабочие дружно выступили в его защиту и изгнали жандармов с территории мастерских (с. 25).

Подвыпив и разомлев от восторгов окружающих, гоголевский Хлестаков, как известно, начал свое вранье с того, что он не просто переписчик и что сам начальник отделения с ним на дружеской ноге. Далее, входя в состояние «враньевого экстаза», он утверждал, что как-то его приняли за главнокомандующего, и что однажды он уже управлял департаментом, и в ту же минуту по улицам помчались тридцать пять тысяч одних курьеров. Закончил он сцену вранья на гималайских высотах, пригрозив, что его завтра же произведут в фельдмаршалы.

Хрущевские биографы-подхалимы поступают по тому же образцу, они начали с утверждения, что Хрущев был неким политработником в безымянной дивизии, а к концу произвели его в фельдмаршалы, то есть в создатели Красной Армии и организаторы ее исторических побед.

Всякий прошедший школу политработы знает, что с революции 1905 г. и, особенно, после Ленского расстрела в Донбассе, как и во многих других пролетарских центрах России, росло и ширилось революционное движение. Душою же его и руководящей силой была партия большевиков. Луганская, юзовская, мариупольская и другие большевистские организации сплачивали рабочий класс, вели его на штурм самодержавия, а затем на великие октябрьские бои. Во главе тех партийных организаций стояли такие известные пролетарские лидеры, как Г.К. Орджоникидзе, Ф.А. Сергеев (Артем), К.Е. Ворошилов, Г.И. Петровский и др.

Куда там! Из биографий Хрущева мы узнаем, что до сих пор астрономы истории не узрели главную звезду на небосклоне великих октябрьских дней – Никиту Хрущева. Оказывается, он играл на гармошке и водружал флаг на мельнице, свергая в Рутченковке самодержавие, арестовывал полицейских чиновников и распускал полицию (с. 30). Оказывается, «сложность этой работы состояла в том, что на Рутченковке не было своей парторганизации, в Юзовском Совете преобладали меньшевики и эсеры» (с. 34). И вот за дело берется сам Никита Хрущев. На той же с. 34 он уже именуется «испытанным вожаком». Не беда, что он был беспартийным и неграмотным. «Никита Сергеевич на митингах и рабочих собраниях разоблачал оппортунистическую линию меньшевиков и эсеров, разоблачал их лживую соглашательскую политику с правительством Керенского и призывал рабочих идти за большевиками» (с. 36).

А дальше рассказывается, как после Февральской революции собрался народ с флагами. Никита Сергеевич высоко поднял флаг и провозгласил:

– Долой гнилое правительство Керенского! Да здравствуют большевики! (с. 36).

После Октябрьской революции он в Юзовке, оказывается, требует изгнания из Совета меньшевиков и эсеров. Но сам все остается беспартийным. Затем указывается, что он был «организатором и душой» красногвардейцев Рутченковки (с. 41).

А дальше идет такая абракадабра вымыслов, что уму непостижимо.

Хрущев надолго исчезает куда-то. (По его рассказу, он был где-то в Курской губернии.) Когда и где он вступил в Коммунистическую партию – старательно замалчивается, и трудно сказать, по какой причине. В Большой Советской Энциклопедии указывается, что Хрущев – член партии с 1918 г., без указания более определенной даты и места вступления в партию. Биографическое же повествование возобновляется на том, что Хрущев «по партийной мобилизации направляется на фронт, в распоряжение политотдела одной (?!) из стрелковых дивизий» (с. 45–46).

Дальше туманно говорится о «молодом двадцатипятилетнем комиссаре», без указания: комиссаре чего? О том, что он, как положено комиссару, прошел тысячекилометровый путь к Черноморскому побережью.

И только через 40 с лишним лет маршал С.М. Буденный вдруг каким-то чудом вспомнил, что в 1919 г. в 19-й стрелковой дивизии в 74-м полку комиссаром 2-го батальона был Н. Хрущев. Пусть это утверждение С. Буденного останется на его совести.

Но даже если оно верно, хотя и противоречит многим другим фактам и по меньшей мере является преувеличением, то оно одно должно было остановить борзую руку биографов, когда они возводили Хрущева в ранг одного из создателей Красной Армии и ее великих полководцев. В биографии же сказано на этот счет не более и не менее как следующее: «Именно он, Хрущев, был одним из тех, под чьим руководством Красная Армия сорвала черный замысел американских, английских и французских империалистов, пытавшихся с помощью флота Антанты спасти от полного разгрома армию Деникина» (с. 51).

И далее: «…у черноморских берегов закончился в гражданской войне боевой путь комиссара Н.С. Хрущева – одного из активных создателей Красной Армии и организаторов победы молодой республики Советов над иностранными интервентами и внутренней контрреволюцией» (с. 51).

Вот, оказывается, какую всемирно-историческую роль сыграл в Гражданскую войну Никита Хрущев, скромно укрывшись под личиной комиссара батальона.

Я ни в малейшей степени не ставлю перед собой задачу дать биографию Н. Хрущева. Это сделают будущие историки, когда станут доступными необходимые для такой работы материалы. Я отмечаю лишь отдельные факты, наблюдения, живые впечатления, касающиеся Хрущева, оставившие отпечатки в моей памяти или при личном общении с ним, или из рассказов третьих лиц.

Девять лет возглавлял Хрущев московскую столичную и двенадцать лет – огромную украинскую партийную организацию. В разное время многочисленные товарищи, соприкасавшиеся с ним по работе в Москве и на Украине, рассказывали мне, какими методами Хрущев прокладывал себе путь по ступеням власти.

Много позже (о чем я расскажу дальше) один из старейших деятелей Коммунистической партии, член ее с 1897 г., бывший депутат и председатель большевистской фракции 4-й Государственной думы, председатель ЦИК СССР и зам. председателя Верховного Совета СССР Григорий Иванович Петровский передавал мне через третье лицо:

– Вы не знаете, что такое Хрущев. А я знаю. Я это и на себе испытал. В январе 1938 г. Хрущев прибыл к нам на Украину Первым секретарем ЦК. Развенчал Ленина. Утвердил культ Сталина. Меня объявил врагом народа. И началось…

Без ведома и прямой санкции Хрущева не решались никакие персональные вопросы опустошительных чисток 1937–1938 гг. и последующих годов по Москве и Украине. Таким путем тысячи и тысячи ни в чем не повинных людей были ввергнуты в пучину невероятных страданий, нашли свою мученическую смерть с клеветническим клеймом «врага народа».

И может быть, самое примечательное и отталкивающее в этой стороне деятельности Хрущева состояло в том, что многих из тех, кого он отправил на эшафот, Хрущев затем с непревзойденным в истории лицемерием оплакивал с высоких партийных и правительственных трибун. Причем в этих стенаниях виновниками гибели прославленных коммунистов выставлялся, конечно, прежде всего Сталин и другие его соратники, но не он, Хрущев.

Интриги, доносы, лесть, наветы – никакими средствами не гнушался Хрущев для того, чтобы шаг за шагом укреплять свое положение и уверенно карабкаться вверх.

Решающим здесь было искусство постоянного поддержания доверия и расположения Сталина. И ради этой цели никакая изощренность не казалась чрезмерной. В течение многих лет сталинского руководства непременными атрибутами любой публичной речи, статьи или книги были здравицы в честь Сталина. И все должны были подчиняться этому неписаному, но железному закону. И подчинялись, подчинялись все мы. Но Хрущев, кажется, поднялся в этом искусстве извержения елея до недосягаемых вершин.

Каждая речь, каждое выступление его представляет собой каскад сталинианы. Из многих сотен возможных иллюстраций приведу лишь одну.

1939 г. Идет XVIII съезд партии. На трибуне Первый секретарь ЦК КП Украины Н. Хрущев. В короткой речи он 26 раз прославляет сидящего здесь же за столом президиума съезда Сталина. Ему явно не хватает превосходных степеней. Подобострастно обращая свои взоры к столу президиума, Хрущев употребляет следующие эпитеты:

– Наш гениальный руководитель.

– Наш вождь.

– Наш великий Сталин.

– Сталинский Центральный Комитет.

– Любимый вождь – великий Сталин.

– Партия Ленина – Сталина.

– Сталинские пятилетки.

– Партия Ленина – Сталина стальной стеной окружает сталинский Центральный Комитет и своего любимого вождя – великого Сталина.

– По первому зову товарища Сталина.

– Исторические указания нашего великого Сталина.

– Учение товарища Сталина.

– Глубочайшее новое, что в докладе внес товарищ Сталин.

– От всей души, ласково, любовно и торжественно украинский народ провозглашает: «Хай живе ридный Сталин».

– …Невиданная сплоченность… вокруг вождя и учителя, друга украинского народа товарища Сталина.

– Да здравствует величайший гений человечества, учитель и вождь, который ведет нас победоносно к коммунизму, наш родной Сталин!

И так вся речь (см. Стенографический отчет XVIII съезда).

Но многие годы заискивания, лавирования, подобострастия, вечного страха допустить какую-нибудь случайную осечку и погибнуть, годы интриг, подсиживания, устранения с пути конкурентов – все это позади. Сталина больше нет. Теперь – рукой подать до вершины. Нужно лишь взять последние препятствия, убрать или уничтожить последних конкурентов.

Вперед, Никита Хрущев.

Вперед – без страха и сомнения!

Меня вызывает Жданов

«Александровские мальчики» и «комсомольцы двадцатого года». Дом тер пимости для духовных наставников партии. Оккупационная армия и мясо для зверей Венского зоопарка. Шанс породниться с Габсбургами. Литвинов и Коллонтай в «кремлевской столовой». Советские люди хотят просто хорошо жить. У кого красивее урны на улице и кто победил Гитлера?

Берия, Жданов, Вознесенский…

Да простит мне читатель мои невольные ошибки и заблуждения, мои попытки представить себе мысли Лаврентия Берии в период после окончания войны. Попытки представить его состояние: страх, вечное сосущее неотвязное чувство страха перед Сталиным. Что думает о нем этот человек? Не ворвутся ли к нему в особняк на Садово-Кудринской улице кромешной ночью неведомые новые опричники Сталина? Разве не было так с его предшественниками – Ягодой? Ежовым? Абакумовым?

Почему Сталин так пристально смотрит на него в последнее время? Почему несколько раз он обошел его, не пригласил к себе на ужин?

Может быть, это козни против него Жданова, или Вознесенского, или обоих сразу? За последние годы Вознесенский непомерно возвысился. Сталин передоверил ему огромную власть в решении экономических вопросов. Авторитет Вознесенского непререкаем. Жданов стал интимно близок со Сталиным. Он главный советчик Сталина по всем идеологическим вопросам. Все свободное время Сталин проводит со Ждановым.

Так, возможно, создавались психологические основы созревшего затем заговора Берии против Жданова и Вознесенского.

Как ученый и партийный работник идеологического фронта, я никак не соприкасался с Л. Берией, был очень далек от него, безотчетно испытывал к нему антипатию и не мог, конечно, предполагать, что когда-нибудь окажусь в сфере его внимания. Но по воле Фортуны случилось именно так. В определенный период я, не зная сам того, оказался вдруг фигурой на шахматной доске, за которой Берия вел свою сложную игру. И его «внимание» ко мне лишь в силу прихоти все той же Фортуны не кончилось для меня трагедией.

Все это было связано с той более-менее постоянной тайной войной, которая велась в Политбюро (Президиуме) ЦК за влияние на Сталина, за близость к нему. Это было равносильно борьбе за сохранение себя в руководящем ядре партии, а при определенных обстоятельствах – равносильно борьбе за жизнь.

Конкретно же в данном случае я после окончания Отечественной войны невольно оказался в водовороте событий, главной движущей силой которых был Берия и которые были связаны с наметившимся усилением в руководстве ЦК А. Жданова и Н. Вознесенского.

С А. Ждановым я познакомился вскоре после возвращения в Москву с фронта и затем работал с ним в тесном контакте до самой его смерти.

Дело было в том, что после окончания войны, когда А. Жданову, как секретарю ЦК, поручено было руководить всей идеологической работой, главенствующую роль в этой сфере играли так называемые «александровские мальчики» – и Жданов начал искать себе новых людей.

Во главе Управления пропаганды и агитации ЦК стоял многие годы Г.Ф. Александров. Сам по себе умный и книжно-грамотный человек, хотя, я думаю, что он никогда не знал и никогда не изучал марксистско-ленинскую теорию капитально, по первоисточникам. Опытный педагог и пропагандист, Александров представлял собой типичный образец «катедер-коммуниста» (то есть «коммуниста от профессорской кафедры»). Он никогда не был ни на какой практической работе ни в городе, ни в деревне. Не был он и на фронте. Окончил среднюю школу, затем философский факультет, затем сам стал преподавателем философии, а вскоре – начальником Управления агитации и пропаганды ЦК и академиком. Вот и весь его жизненный путь. Классовая борьба, социалистическое строительство, трудности, противоречия, война, империалистический мир – все это было для него абстрактными понятиями, а революционный марксизм – суммой книжных истин и цитат.

Возглавив Агитпроп после опустошительных чисток 1937–1938 гг., Александров и в аппарате ЦК, и на всех участках идеологического фронта расставлял своих «мальчиков». Все они были «со школьной скамьи», на практической работе не были, следовательно, не общались ни с какими «врагами народа». За границей тоже не были, следовательно, не являлись «шпионами, завербованными иностранными разведками». Принципов и убеждений у них не было никаких, поэтому они с готовностью прославляли любого, кого им предписывалось прославлять в данное время, и предавали анафеме тоже любого, кого указывалось предать ей.

Такой подбор и расстановка кадров как нельзя лучше соответствовали сталинской подозрительности ко всем старым ленинским идеологическим кадрам и его линии на широкую замену их послушными людьми, готовыми изобретать и внедрять любые концепции истории партии, Гражданской войны, социалистического строительства.

Типичными для этого обширного слоя людей, выдвинутых на руководство участками духовной жизни общества, были заместители Александрова – П.Н. Федосеев, В.С. Кружков, главный редактор газеты «Известия», а затем «Правды» Л.Ф. Ильичев, заместитель Александрова по газете «Культура и жизнь» П.А. Сатюков и многие другие.

Все они, используя свое положение в аппарате ЦК и на других государственных постах, лихорадочно брали от партии и государства полными пригоршнями все материальные и иные блага, которые только можно было взять. В условиях еще далеко не преодоленных послевоенных трудностей и народной нужды они обзаводились роскошными квартирами и дачами. Получали фантастические гонорары и оклады за совместительство на всяких постах. Они торопились обзавестись такими акциями, стрижка купонов с которых гарантировала бы им устойчивую богатую жизнь на все времена и при любых обстоятельствах: все они в разное время и разными путями стали академиками (в том числе, скажем, Л. Ильичев, который за свою жизнь сам лично не написал не только брошюрки, но даже газетной статьи, это делали для него подчиненные), докторами, профессорами и прочими пожизненно титулованными персонами.

Взять, к примеру, того же П.Н. Федосеева. Советская власть дала ему среднее и высшее образование, сделала профессором. До 30 с лишним лет он размышлял, по пути ли ему с Коммунистической партией. Затем вступил в ее ряды и сразу, не имея опыта работы даже в масштабе ячейки, был назначен заместителем начальника Агитпропа ЦК ВКП(б). Рабочих и красноармейцев он видел только во время парадов на Красной площади, а крестьян – в Воронежском хоре. При такой идейной нищете естественно, что Федосеев, как и другие «катедер-коммунисты», главные свои помыслы обращал на стяжательство: обзаводился квартирами, всеми правдами и неправдами стал членом-корреспондентом Академии наук, а затем академиком и даже вице-президентом Академии наук.

Трудные годы социалистического переустройства страны, и особенно Отечественной войны, все глубже прокладывали водораздел между революционной частью молодой партийной и непартийной интеллигенции, к которой принадлежало большинство молодежи, и стяжательско-карьеристской ее частью, разновидностью которой были «александровские мальчики».

Я принадлежал к тому поколению революционной молодежи, вышедшей из недр рабочего класса, которое получило затем в нашей литературе наименование «комсомольцев двадцатого года».

Мы (здесь и далее – фактически автобиография Д. Шепилова, время от времени не очень убедительно вуалируемая автором под словом «мы». – Ред.) жили, работали и учились в героической атмосфере Гражданской войны. С раннего детства мы вынуждены были идти на производство, чтобы зарабатывать хлеб насущный. Я с 12-летнего возраста пошел работать гильзовщиком в табачную мастерскую. В школу ходили вечерами. Но были среди нас и дети богатых родителей (бывших фабрикантов, крупных царских чиновников, священников), которые порывали с родителями и шли на производство, чтобы, как тогда выражались, «провариться в рабочем котле» и заслужить право стать бойцами революции, коммунистами. Многие из них действительно стали такими большевиками.

С 14–15-летнего возраста мы вступали в комсомол. Учась в Московском университете, зарабатывали себе пропитание тяжелым физическим трудом по разгрузке дров на железных дорогах, сортировке вонючей жирной шерсти на кожевенных заводах и на других работах.

Но мы жили интереснейшей идейной насыщенной жизнью. Фанатически верили в скорую победу мировой революции. С жадностью штудировали работы Маркса, Энгельса, Ленина, Гегеля, Плеханова, Лассаля, Каутского, Гильфердинга, Фурье… Бегали на лекции А. Богданова по политической экономии, Н. Бухарина – по историческому материализму, М.Н. Покровского – по русской истории, М. Рейснера – по государственному праву. Слушали жаркие схватки А.В. Луначарского с протоиереем-«живоцерковником» Введенским. Прорывались в аудитории Политехнического музея, Плехановки или Колонного зала на выступления Маяковского, Есенина, Вересаева. Всеми правдами и неправдами проскальзывали на галерку Большого театра или театра Зимина слушать в «Лоэнгрине» Собинова и Нежданову или Григория Пирогова в «Фаусте», а во МХАТе и его студиях – Качалова, Москвина, М. Чехова, Станиславского, Хмелева…

Порой до самого рассвета горячо спорили друг с другом, подкрепляясь лишь морковным чаем да сухарями. Спорили о смысле жизни, о революции в Германии, о «сменовеховцах», о новых вещах Алексея Толстого, о Фрейде и, конечно, о любви. В обстановке большой нужды, хронического недоедания, тяжелого физического труда, интенсивной учебной работы мы были от головы до пят пропитаны революционной романтикой. Мы не носили модной одежды и даже галстуков, считая это признаком презренной буржуазности. Мы также не танцевали модных западных танцев, но жили весело. Отношения между девушками и парнями были в подавляющем большинстве случаев по существу строгими и чистыми, хотя порой внешне и носили характер нарочитого панибратства и даже некоторой грубоватости, чтобы опять-таки не быть похожими на проклятую «аристократию».

Мы влюблялись, пели, в каникулы исхаживали пешком сотни километров где-нибудь в Крыму, на Кавказе или в Средней Азии, и были бесконечно счастливы.

После окончания вузов мы по доброй воле, без всякой погонялки, ехали на практическую работу в самую глушь: там трудней, интересней, там мы всего нужней.

Одержимый именно такими побуждениями, я с дипломом Московского университета уехал трудиться в Якутию: ведь туда только добираться больше тридцати дней, к тому же часть пути – на оленях и собаках (на самолетах тогда еще не летали); ведь это же «белоснежная усыпальница» – место ссылки декабристов, народовольцев, большевиков, – как это интересно! Отставить Волоколамский уезд Московской губернии или Чувашию, куда в ЦК партии мне предлагали ехать на выбор. Только Якутия! И я на три с лишним года уехал работать в качестве прокурора Главного суда в эту самую отдаленную республику страны, а затем, опять же по собственной просьбе, – прокурором в Западную область.

Окончен Институт красной профессуры. Началось великое социалистическое переустройство деревни. Мы – снова с ходатайством в ЦК, снова покидаем Москву. Я еду (уже с женой и ребенком) в сибирскую глушь, в политотдел деревни. Здесь теперь главный фронт классовой борьбы за социализм. Значит, нужно быть здесь.

Наступила война. Во всей своей грозной непреложности встал вопрос о жизни или смерти нашей милой Отчизны. Мы, «комсомольцы двадцатого года», стали уже титулованными научными работниками, опытными педагогами, авторами многочисленных исследований, получившими дипломы профессора. Но перед нами не возникал вопрос: «Что делать?»

С первых дней Отечественной войны мы разрывали свои охранные от мобилизации брони, бросали благоустроенные московские квартиры, профессорские кафедры, оставляли семью и шли на фронт защищать Родину. Только в составе моей 21-й дивизии народного ополчения Киевского района Москвы в июльское утро 1941 г. по старой Смоленской дороге двигались навстречу вражеским полчищам 12 с половиной тысяч москвичей-добровольцев. А вся страна посылала на фронт миллионы своих сынов.

Гремит боевая тревога,

И в сумрак июльских ночей

По старой Смоленской дороге

Шагают полки москвичей.

Им тяжесть походной котомки

Широких плечей не согнет.

Шагает профессор с Волхонки,

И слесарь с винтовкой идет.

(На Волхонке помещались Институт экономики и другие учреждения Академии наук. – Д. Ш.)

Так звучал боевой марш 21-й, ставшей затем 173-й, а после этого 77-й гвардейской дивизии.

Мы вынесли на своих плечах кровопролитную Битву за Москву. Затем испытали всю тяжесть и все величие Сталинградского сражения – от выхода бронированных фашистских дивизий на Волгу и до пленения фельдмаршала Паулюса. С освободительными боями прошли всю Украину, а дальше тяжелые освободительные бои в Румынии, Югославии, Венгрии, Австрии.

Западнее Вены, соединившись с американскими войсками, мы отпраздновали Победу.

Мы прошли с боями многие тысячи километров. От Москвы до Вены мы уложили в холодные могилы миллионы своих братьев. Мы покинули Москву в июле 1941 и вернулись под родной кров только весной 1946 г. – почти через 5 лет. Мы, оставшиеся в живых, вернулись домой с парой десятков боевых орденов и медалей на груди, но с седыми головами: не раз смотрели в лицо смерти.

Нужно ли говорить о том, что совершенно иные пути в жизни избирал себе тот довольно обширный слой мелкой буржуазии от интеллигенции, о котором я упоминал выше. Само собой разумеется, что все эти Ильичевы, Федосеевы, Сатюковы и иже с ними не поехали в политотделы, когда решались судьбы социализма в деревне. Ни один из них не пошел на фронт, когда решался вопрос жизни и смерти Страны Советов.

За время войны и после ее окончания Сатюков, Кружков, Ильичев занимались скупкой картин и других ценностей. Они и им подобные превратили свои квартиры в маленькие Лувры и сделались миллионерами. Как-то академик П.Ф. Юдин, бывший одно время послом в Китае, рассказывал мне, как Ильичев, показывая ему свои картины и другие сокровища, говорил:

– Имей в виду, Павел Федорович, что картины – это при любых условиях капитал. Деньги могут обесцениться. И вообще мало ли что может случиться. А картины не обесценятся…

Именно поэтому, а не из любви к живописи – в ней они не смыслили – вся эта камарилья занялась коллекционированием картин и других ценностей.

За время войны они всячески расширили и укрепили свою монополию на всех участках идеологического фронта. Нас, возвращавшихся с фронтов Отечественной, они встречали с плохо скрываемой неприязнью. И не потому, что мы служили укором их совести. Нет, они не страдали избытком таковой. Просто мы были плохим фоном для них.

На протяжении послевоенных лет я получал много писем и устных жалоб от бывших политотдельцев и фронтовиков, что они не могут получить работу, соответственную их квалификации, или даже вернуться на ту работу в сфере науки, литературы, искусства и другие, с которой они добровольно уходили на фронт.

Впрочем, такие явления монополизации руководства и пренебрежения или даже неприязни к фронтовикам и инвалидам войны имели место и на других участках государственного и партийного аппаратов.

Однако природа нашего народного государства и коренные устои нашей Коммунистической партии таковы, что политические рвачи и выжиги, карьеристы и стяжатели всякого рода рано или поздно показывают свое истинное лицо, их махинации и клеветнические дела опознаются. И это естественно: люди, не прошедшие классовой, политической, фронтовой закалки, не выдерживают серьезной жизненной проверки и саморазоблачаются.

Так произошло и здесь.

Проведенная в июне 1947 г. философская дискуссия показала, что книга Г.Ф. Александрова «История западноевропейской философии» была написана в духе «профессорского объективизма», представляет собой эклектическую окрошку, носит отчетливые следы различных буржуазных и мелкобуржуазных влияний. Ее идейные основы далеки от требований большевистской партийности.

В таком же духе писались статьи и брошюры и многих «александровских мальчиков».

А вскоре одно событие стало и морально-политическим разоблачением верхушки «александровской школы».

Расследованием по письму в ЦК одной из оскорбленных матерей было установлено, что некий окололитературный и околотеатральный деятель организовал у себя на роскошной квартире «великосветский» дом терпимости. Он подбирал для него молодых привлекательных киноактрис, балерин, студенток и даже школьниц-старшеклассниц. Здесь и находили себе усладу Г. Александров, его заместители А. Еголин, В. Кружков и некоторые другие. В. Кружков использовал великосветский вертеп и для скупки картин.

ЦК в «Закрытом письме» дал должную квалификацию всем этим фактам и принял некоторые организационные меры в отношении виновных. Впрочем, все они остались в рядах партии и в составе Академии наук СССР.

За 40 с лишним лет политической жизни, протекшей у меня на глазах, многие руководящие государственные и политические деятели страны обвинялись в различных уклонах, оппозиционности и даже государственных преступлениях. Лишь будущие историки поведают миру, какая доля из этих обвинений была правдой. Но такого морального падения, как с Г. Александровым и его «мальчиками», вся предшествующая история партии не знала. Тем более что в данном случае речь шла о людях, которые так или иначе значились «духовными наставниками» в партии.

Примерно в это же самое время П. Федосеев при активном содействии Л. Ильичева писал клеветнические, грязные доносы на члена Политбюро ЦК, академика Н. Вознесенского и на целую группу советских ученых-экономистов. Это не было их заблуждением. Они знали, что доносят заведомую клевету. Знали, что в те времена, при патологической подозрительности Сталина, это может стоить жизни ни в чем не повинным ученым, на которых они доносили. Но от них этого требовали, так как это нужно было для осуществления замыслов Берии. Им посулили за это соответствующую оплату. И они со всем рвением играли порученные им роли.

В последующие годы Г. Александров все глубже погружался в трясину алкоголизма и в результате умер от цирроза печени. Что касается многих других «александровских мальчиков», то они проявили обычную для таких людей живучесть. Сбросив с себя несколько мимикрических одеяний, они, когда это оказалось выгодным, стали ярыми поборниками Хрущева. Эта бесчестная камарилья образовала при Хрущеве своего рода «мозговой трест» и стала управлять всей идеологической работой. Она произвела огромные опустошения в духовной жизни советского общества.

Но это уже было позже. В 1947 же г., после «дела Александрова», стоял вопрос об «освежении» рядов работников идеологического фронта в Центральном Комитете партии и в его теоретических органах. И Андрей Александрович Жданов прилагал много усилий, чтобы решить эту проблему.

Должно быть, в этой связи неисповедимыми путями Господними взоры руководства партии остановились в числе других и на мне.

Вот как это произошло.

После окончания войны войска моей 4-й гвардейской армии были расквартированы в Австрии. Сначала штаб армии расположился в аристократическом районе Вены. Затем он был передислоцирован в город Санкт-Пельтен в провинции Нижняя Австрия, а затем – в городок Эйзенштадт в провинции Бургенланд.

Объем моей работы как первого члена военного совета армии с окончанием войны не только не уменьшился, а напротив того – возрос. Армия была дислоцирована в нескольких провинциях Австрии, в том числе в столице Вене. Шла напряженная работа по переводу частей и соединений армии на новые условия жизни и деятельности в качестве оккупационной армии в мирное время.

Часть личного состава нужно было демобилизовать и со всеми почестями и сердечностью отправить на Родину. Нужно было принять новое пополнение, хорошо расквартировать и экипировать его. Шла боевая подготовка. Политическая работа в своих войсках и среди мирного населения перестраивалась, приобретала новые формы и новое содержание.

Кроме этой привычной армейской работы появились совершенно новые области работы – политической, хозяйственной, дипломатической, культурной. Круг моих обязанностей и забот был безграничен, начиная от участия в формировании органов власти республики во главе с лидером правых социалистов президентом Карлом Реннером и председателем Народной партии канцлером Фиглем и кончая вопросами просвещения, здравоохранения, продовольствия.

(Начиная с сентября 1943 г. в 4-й армии командующие менялись не меньше пяти раз. В описываемый период командующим был Н.Д. Захватаев, взявший на себя командование лишь в марте 1945 г. По сути, в этих условиях Д. Шепилов многие месяцы играл роль фактического командующего армией, и в некоторой степени военного губернатора части Австрии. В последующем был избран почетным гражданином Вены. – Ред.)

На первых порах приходилось заниматься буквально всем, вплоть до вопросов об отпуске продовольствия для питания голодных зверей в Венском зоопарке.

Эта работа требовала постоянного контакта с маршалом Ф.И. Толбухиным, членом военного совета 3-го Украинского фронта А.С. Желтовым, с представителями командования американской и английской армий, с центральными и местными властями республики, с советскими военными комендатурами и руководством Австрийской коммунистической и Народной партий.

В своих разъездах я любовался неповторимыми пейзажами Австрийских Альп, покрытых буковыми лесами, пихтой, кленом, вязом, елью. Чувство восторга вызывали роскошные альпийские луга с их изумрудным покровом трав и акварельной прелестью ярких цветов. Щедрое солнце заливало бесконечные сады и виноградники долины Дуная, иногда желтого, иногда голубого, иногда зеленовато-матового.

В свободные минуты я посещал руины знаменитой Венской оперы, здание которой без всякой надобности было разрушено американской авиацией, и мы пожертвовали австрийскому правительству все строительные материалы и средства, необходимые для полного его восстановления. Я осматривал собор Святого Стефана, заложенный еще в XII веке, дворец Шенбрунн, средневековые замки, монастыри и храмы Нижней и Верхней Австрии, Бургенланда, Штирии.

Сколько кровавых бурь, сколько гроз пронеслось над этими городами, селениями, замками, монастырями, храмами. Нашествие римского императора Августа. Вторжения германского племени баваров и словенцев. Владычество франков. Баварская восточная марка. Начало царствования династии Габсбургов. Неистовства инквизиции. «Черная смерть» – эпидемия чумы, унесшей миллионы жизней. Крестьянские войны. Австро-турецкая война. Нашествие Наполеона. А все перипетии в судьбах австрийского народа в XIX и ХХ веках…

И вот теперь всюду разлита такая благословенная тишина, словно наступили евангельские времена: «На земле мир и в человецех благоволение».

Кстати о Габсбургах. После окончания войны ко мне в Вену приехала моя 14-летняя дочурка Виктория.

Как-то светло-сиреневым волшебным утром мы отправились с ней на машине по берегу Дуная в Гебс. Здесь находился замок австрийского императора Франца-Иосифа I из династии Габсбургов. Теперь тут жил его внучатый племянник Отто Габсбург, считающий себя единственным наследником австрийского престола.

Величественное здание замка окружено традиционным рвом. Подъемный металлический мост на цепях. Отто Габсбург встретил нас с Викторией у ворот замка: невзрачного вида человек с плохо побритым и помятым лицом. Черные, чуть навыкате глаза и тяжелая, отвисшая нижняя челюсть – генетическая особенность Габсбургов. Одет он был в традиционный австрийский серый костюм с темно-зеленой отделкой, на серой шляпе – перо.

При нашем приближении Отто Габсбург снимает шляпу и низко кланяется. Я назвал себя и представил дочку. Хозяин замка сказал, что он счастлив представившейся возможности познакомиться со мной и выразить благодарность: размещенные в окрестностях замка советские войска ведут себя безупречно, он, Габсбург, и его семья чувствуют себя в полной безопасности, все имущество цело.

Мы начинаем осмотр замка. Габсбург дает пояснения. Богатейшая коллекция ружей и многочисленные трофеи: рога и головы убитых в окрестностях замка горных козлов, серн, благородных оленей с бирками на шее, повествующими, которой из царственных особ принадлежит трофей.

Великолепные полотна выдающихся мастеров, фарфор, хрусталь. Через широкие зеркальные окна верхних этажей замка открываются непередаваемой красоты ландшафты. Величавое русло искрящегося миллиардами зайчиков Дуная. Пышные сады и виноградники придунайских долин. А дальше, амфитеатром, альпийские луга и леса в драгоценных одеяниях природы-чародейки.

В парадных залах и в комнатах стоит много шкафов и горок. В них размещены реликвии династии: золотые шкатулки с драгоценными камнями – дар Габсбургам различных монархов и вельмож; седло Франца-Иосифа с золотыми уздечкой и стременами, уникальные вазы, хрусталь, фарфор, ковры.

Я спрашиваю Отто Габсбурга, все ли сохранилось здесь из того, что застала советская армия-освободительница.

– О да, – поспешно заверяет он, – все цело, все сохранено. Русские войска очень дисциплинированны и проявляют много заботы о безопасности населения и его имущества.

Мы, военный совет армии, действительно отдали строжайший приказ войскам взять под охрану имеющие историческую, архитектурную и художественную ценность картинные галереи, музеи, дворцы, храмы и, по мере формирования местных австрийских властей, передавать эти ценности под их попечение. Советская армия спасла для народов Австрии, Германии, Венгрии, Чехословакии и других государств неисчислимые культурные богатства.

Я спросил Габсбурга, где находится его семья. Он ответил, что здесь, с ним. Попросив извинения, он отлучился и через несколько минут вернулся в сопровождении жены, дочерей и сына и представил их мне и Виктории. На всех лицах мы видели и испуг (который, впрочем, быстро рассеялся), и жгучее любопытство: что это за птицы такие – русские.

На мой вопрос юный Габсбург сказал, что он учится в сельскохозяйственной школе в Швейцарии и сейчас приехал домой на каникулы. Наследник престола Отто Габсбург добавил:

– Я – хлебопашец (он произнес именно это слово), я давно бросил всякую политику и целиком посвятил себя сельскому хозяйству. Я и этим дворцом не интересуюсь. И я хочу, чтобы мой сын был тоже хлебопашцем.

Когда возвращались в Вену, Виктория сказала мне:

– Папа, а какой симпатичный мальчик молодой Габсбург…

– Ну что же, – ответил я, – вот ты кончишь институт, а он свой сельскохозяйственный колледж, тогда сосватаем вас. Это будет очень оригинально: внук крепостного курского крестьянина Михайлы Шепилова, сын кадрового пролетария-токаря Трофима Шепилова, советский профессор и генерал Дмитрий Шепилов стал родственником Габсбургов – династии, которая 700 лет тиранила народы Европы.

Мы посмеялись; в последующие годы я читал в газетах, как «хлебопашец» Габсбург, оказавшись в Западной Германии, оказывался не раз в центре заговоров, ставивших своей целью реставрировать в Австрии монархию и посадить на престол его, Отто Габсбурга.

В декабре 1945 г. меня вызвали для переговоров в Москву. Ультрамариновое австрийское небо сверкало первозданной чистотой. Во дворе санкт-пельтенского особняка, где я был расквартирован, цвели розы. Два павлина, точно затянутые во фраки из уральских самоцветов, с пронзительными криками перелетали с места на место.

Летели в Москву с попутным самолетом в каком-то холодном бомбардировщике. Попутчики-генералы из тыловой службы армии согревались «Московской».

В Центральном Комитете мне предложили пост директора Телеграфного агентства Советского Союза (ТАСС). Я отказался. Через несколько дней мне предложено было явиться на встречу с А.Н. Косыгиным, который в это время был Председателем Совета Министров РСФСР. А. Косыгин принял меня поздно ночью и предложил пост народного комиссара технических культур РСФСР. В это время в Союзе и республиках как раз формировались такие комиссариаты. Основанием, очевидно, было то, что после окончания Московского университета я окончил Аграрный институт красной профессуры и написал довольно много работ (статей, брошюр и др.) по аграрному вопросу.

Я ответил А. Косыгину, что давно уже не занимался вопросами сельского хозяйства и вряд ли буду полезен на таком посту.

В ЦК я сказал, что если уже настало время моего ухода из армии, то я просил бы вернуть меня туда, откуда я добровольно пошел на фронт, – в Академию наук СССР, научным сотрудником.

Я вылетал из Москвы в страшную снежную пургу, закутанный в меховую бекешу. Вернулся в Вену в яркий солнечный полдень. В сверкающих лужицах купались воробьишки. Высоко в небе с торжествующими мелодиями вились жаворонки.

Да, подумал я, наверное, только в вечно солнечно-голубой Вене мог родиться «король вальса» Иоганн Штраус.

В феврале 1946 г. меня отозвали из оккупационных войск в Австрии в Москву. С противоречивыми чувствами покидал я свою бесконечно дорогую 4-ю гвардейскую.

С одной стороны, после окончания войны я был полон неодолимого желания вернуться под свой родной кров, на Большую Калужскую, к своим занятиям, книгам… Или даже не на Калужскую, а пусть в знойный Ташкент или в рязанскую деревушку – куда угодно, только домой, на Родину.

С другой стороны, так грустно было расставаться со своими боевыми друзьями: ведь с ними пройдены все тернистые пути, от Москвы к Сталинграду и Вене. И прощание было действительно трудным и трогательным до слез.

В Москве я был назначен заместителем начальника Управления пропаганды и агитации Главного политического управления Вооруженных Сил СССР. А 2 августа 1946 г. состоялось мое утверждение Центральным Комитетом редактором «Правды» по отделу пропаганды. Началась самая трудная, ни с чем не сравнимая, буквально испепеляющая человека газетная работа. Она отнимала большую часть дня и почти всю ночь: в те времена «Правда» выходила поздно, в 6–9 утра. Мы не знали выходных и праздничных дней. От частых недосыпаний появились головные боли, отеки лица.

С переходом в «Правду» я написал и опубликовал ряд крупных пропагандистских статей: «Новая эра в истории человечества», «Великий советский народ» (позже под таким заголовком вышло 3 издания моей брошюры), «Тайная война против Советской России», «Советский патриотизм», «Создание обилия сельскохозяйственных продуктов – важнейшая задача Советского государства» и др.

Возможно, они сыграли какую-то роль в переменах в моей судьбе. Возможно, здесь сказалось действие каких-то других, мне неизвестных обстоятельств и фактов. Но дальше раздался один телефонный звонок.

Обычно после ночной работы и всегда неполного дневного сна я ехал на Воздвиженку в кремлевскую столовую. Здесь за столиками собирался весь московский актив: народные комиссары, члены коллегий, ответственные работники ЦК и Совета Министров, старые большевики, маршалы, крупные дипломаты и т. д.

Среди других я часто встречал здесь Максима Максимовича Литвинова. Я много раз слышал его выступления на различных партийных конференциях и сессиях, читал его блистательные речи на международных форумах и был его большим почитателем. Теперь Литвинов был отстранен от всех постов и от всяких дел в МИДе, что вызвало очень отрицательную реакцию среди партийного актива. Внешне создавалось впечатление, что он очень одинок и живет как отверженный.

В общем, это, должно быть, соответствовало реальному положению вещей. В эти и последующие времена вокруг всякого человека, который вдруг оказывался в немилости у Сталина, а потом под бранным огнем Хрущева, сразу образовывался вакуум. Кажется, и Литвинов оказался покинутым всеми, кроме его старейшего друга и соратника по революционной борьбе и политической эмиграции дипломата Александры Михайловны Коллонтай.

Мне довелось несколько раз слышать и публичные выступления А.М. Коллонтай. В 1923 г. вышла серия ее популярных работ, посвященных проблемам любви, семьи, морали, – «Революция чувств и революция нравов». Она выступала на эти темы и еще по международным проблемам. В те времена нам, «комсомольцам двадцатого года», А. Коллонтай казалась каким-то коммунистическим божеством. Красивая женщина с благородными, изящными манерами. Со вкусом одетая. Великолепный оратор, свободно владевшая несколькими иностранными языками; первый в мире посол-женщина. Она темпераментно и образно говорила о проблеме любви и нравственности. Мы смотрели на нее, должно быть, с не меньшим благоговением, чем фанатичные тибетцы на своего далай-ламу.

С окончанием войны А. Коллонтай, четверть века пробывшая послом в Норвегии, Мексике и Швеции, так же как и Литвинов, была отставлена от всех дипломатических дел и пребывала в одиночестве.

Само собой разумеется, что самое пылкое воображение не могло бы представить себе в те дни, что мне суждено стать в будущем преемником Литвинова и Чичерина на посту министра иностранных дел Советского Союза…

Как-то в середине сентября 1947 г. перед рабочим вечером я обедал в кремлевской столовой. Меня вызвали к правительственному аппарату и сказали, что А. Жданов просит сейчас приехать к нему в ЦК.

Пятый этаж в доме на Старой площади. Огромный кабинет, отделанный светло-бежевым линкрустом. Письменный стол в стиле барокко и большущий стол для заседаний. Книжные шкафы. Многочисленные книги, газеты, журналы также и на столе.

Передо мной стоял человек небольшого роста с заметной сутулостью. Бледное, без кровинки лицо. Редкие волосы. Темные, очень умные, живые, с запрятанными в них веселыми чертиками глаза. Черные усики.

Андрей Александрович был в военном кителе с погонами генерал-полковника. Не помню, по какому поводу, возможно, в этот день у меня были занятия с моими адъюнктами в Военно-политической академии, где я оставался преподавателем, но я тоже оказался в генеральской форме.

Внешний облик, его манера держаться и говорить, его покоряющая улыбка – все это очень располагало к себе.

Этот первый разговор был очень продолжительным и впечатляющим.

А. Жданов очень откровенно изложил положение дел на идеологическом фронте и свои соображения – как следовало бы решать назревшие вопросы. Говорил он живо, остроумно, интересно, с взволнованной страстностью. Он все время прохаживался по кабинету и помогал своей речи выразительными жестами. Иногда он вплотную подходил ко мне и пытливо заглядывал в глаза, словно желая убедиться, что аргументы его убедили собеседника. Время от времени он останавливался, чтобы отдышаться: все знали, что у Жданова больное сердце.

Главное, что сказал Жданов в этой первой беседе со мной, сводилось к следующему:

«У нас сложилось очень неблагополучное положение в Агитпропе ЦК.

Война закончилась. Перед нами встали гигантские хозяйственные задачи. Замысел товарища Сталина таков: в ближайшее время не только полностью восстановить социалистическую промышленность, но и двинуть ее вперед в значительных размерах. То же – сельское хозяйство.

Но для того, чтобы решить такие задачи, нужно провести огромную идейную работу в массах. Без этого мы не сможем продвинуться вперед ни на один вершок.

Положение достаточно серьезное и сложное. Намерение разбить нас на поле брани провалилось. Теперь империализм будет все настойчивей разворачивать против нас идеологическое наступление. Тут нужно держать порох сухим. И совсем неуместно маниловское прекраснодушие: мы-де победители, нам все теперь нипочем.

Трудности есть и будут. Серьезные трудности. Наши люди проявили столько самопожертвования и героизма, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Они хотят теперь хорошо жить. Миллионы побывали за границей, во многих странах. Они видели не только плохое, но и кое-что такое, что заставило их задуматься. А многое из виденного преломилось в головах неправильно, односторонне. Но так или иначе, люди хотят пожинать плоды своей победы, хотят хорошо жить: иметь хорошие квартиры (на Западе они видели, что это такое), хорошо питаться, хорошо одеваться. И мы обязаны все это людям дать.

Среди части интеллигенции, и не только интеллигенции, бродят такие настроения: пропади она пропадом, всякая политика. Хотим просто хорошо жить. Зарабатывать. Свободно дышать. Хорошо отдыхать. Вот и все. Им и невдомек, что путь к хорошей жизни – это правильная политика.

Товарищ Сталин постоянно твердит нам в последнее время: политика есть жизненная основа советского строя. Будет правильная политика партии, будут массы воспринимать эту политику как свое кровное дело – мы все решим, создадим и достаток материальных и духовных благ. Не будет правильной политики, не воспримут массы политику партии как свое кровное дело – пропадем.

Поэтому настроения аполитичности, безыдейности очень опасны для судеб нашей страны. Они ведут нас в трясину. А такие настроения ощутимы в последнее время. В литературе, драматургии, кино появилась какая-то плесень.

Эти настроения становятся еще опаснее, когда они дополняются настроениями угодничества перед Западом: «Ах, Запад», «Ах, демократия», «Вот это литература», «Вот это урны на улицах».

Какое постыдство, какое унижение национального достоинства! Одного только эти господа воздыхатели о «западном образе жизни» объяснить не могут: почему же мы Гитлера разбили, а не те, у кого урны красивые на улицах.

В последнее время товарищ Сталин, Политбюро ставят один идеологический вопрос за другим. А что в это время делает Агитпроп: Александров и его «кумпания»? Не знаю. Они приходят ко мне и восторгаются решениями, которые ЦК принимает, чтобы духовно мобилизовать наш народ. И никакой помощи от них ЦК не видит.

И это не случайно. Ведь все эти александровы, кружковы, федосеевы, ильичевы, окопавшиеся на идеологическом фронте и монополизировавшие все в своих руках, это – не революционеры и не марксисты. Это – мелкая буржуазия. Они действительно очень далеки от народа и больше всего озабочены устройством своих личных дел.

Вы человек военный и знаете, что такое «запасные позиции». Создается впечатление, что по части квартир, дач, капиталов, ученых степеней и званий они подготовили себе первые запасные позиции, вторые, третьи – так, чтобы обеспечить себя на всю жизнь. В ЦК несколько писем насчет этих деятелей поступило. Они словно чуют, что всплыли наверх случайно, и их лихорадит: могут прогнать, надо обезопаситься. Какие же это духовные наставники?.. Какая уж тут идеология?..

Вот почему в Политбюро пришли к выводу, что мы не сможем вести успешное наступление на идеологическом фронте, не почистив и не укрепив Агитпроп ЦК. Есть такие соображения, чтобы и вас привлечь к этому делу: назначить вас пока заместителем начальника Управления пропаганды и агитации ЦК. Начальником предполагается оформить М.А. Суслова, но он будет отвлечен другими делами, так что фактически вам придется вести все дело».

Я сказал Андрею Александровичу, что я благодарю за оказанное доверие, но думаю, что такая работа мне не по плечу, у меня нет достаточно знаний и опыта.

– Ну, батенька, это уж позвольте с вами не согласиться. У вас два высших образования: МГУ и Институт красной профессуры. Нашему брату так поучиться не посчастливилось. Да и опыт – слава тебе господи: работа в комсомоле, в ЦК партии, политотдельская работа в Сибири, пять армейских фронтовых лет – комиссар дивизии, член военного совета армии… Нет, батенька, у вас нет ни малейших оснований отказываться.

Жданов продолжал:

– Уберите с идеологического фронта всю эту мелкую буржуазию, привлеките свежих людей из обкомов, из армейских политработников, и дело пойдет наверняка.

Так с 18 сентября 1947 г. началась новая полоса моей жизни.

Агитпроп при Жданове

Гнусная и подлая философия Достоевского. Товарищ Сталин рекомендовал не забывать Куприна. Жданов в состоянии творческой одержимости. Модернисты, умерщвляющие душу музыки. Музыка – моя страсть на всю жизнь. Мой опыт оперного гримера. Речь, которую Жданов подготовил сам. Шостакович с окровавленной душой. Сколько страниц в день читал Сталин. Как присуждались Сталинские премии. В США – другие задачи кино. Эпитафия бакинским комиссарам

Агитпроп ЦК в те времена по своим задачам, функциям и масштабам представлял собой гигантскую империю, которая охватывала все стороны духовной жизни советского общества. В ведение Агитпропа входило все – от ликвидации неграмотности до тончайших вопросов религии, эстетики, философии. Вся система народного образования – от школ и курсов по ликвидации неграмотности и до высших учебных заведений. Вся печать – от заводских многотиражек и до «Правды», «Известий» и «Печатного двора». Огромная сеть научных учреждений – от заводских лабораторий до Академии наук СССР. Физкультура и спорт. Музеи и библиотеки. Литература и союзы писателей. Музыка и союзы композиторов. Живопись, скульптура и союзы художников. Вся система искусств – от заводской и колхозной самодеятельности до Большого театра, Всесоюзного ансамбля народного танца, Хора имени Пятницкого, Государственного оркестра СССР. Гигантская сеть партийного просвещения – от политкружков до Университета марксизма-ленинизма, Высшей партийной школы и Академии общественных наук при ЦК ВКП(б). И многое, многое другое.

Нужно было постоянно держать все эти участки идеологического фронта в поле зрения. Знать по существу содержание идейной жизни в данной ячейке общества. Правильно расставлять руководящие кадры с тем, чтобы обеспечить проведение линии партии в идеологических вопросах.

Все это требовало больших познаний. Хорошо поставленной информации. Необходимости самому много читать, много видеть, много слушать. Работа требовала огромного напряжения физических и духовных сил.

Дело осложнялось некоторыми сложившимися привычками. Агитпроп должен был приспосабливаться к порядку работы Секретариата ЦК, а Секретариат и Политбюро – к порядку работы Сталина.

Между тем Сталин и после войны сохранил режим работы, сложившийся в военные годы. Вставал в 6–7 часов вечера. Заседания и беседы назначались на еще более поздние часы. И работа шла до утра. Под это вынуждены были подстраиваться Совет Министров, аппарат ЦК, министерства и все центральные учреждения.

Но страна, народ, предприятия жили и работали в нормальное время. И с этим тоже нужно было считаться. Поэтому нередко конец одного рабочего дня (вернее, ночи) смыкался с началом другого. И у каждого руководящего работника в служебном помещении сохранялась (как в годы войны) постель, чтобы, улучив подходящий момент, вздремнуть немного. Работа шла на износ. Инфаркты, инсульты и смерти сыпались всюду. Я часто чувствовал себя на пределе человеческих сил.

В этот период Сталин особенно много занимался идеологическими вопросами и придавал им первостепенное значение. Агитпропу давалось одно поручение за другим. Они излагались на заседаниях Политбюро или Секретариата, по телефону, а часто – в неофициальной обстановке.

Обычно после заседания Политбюро Сталин приглашал своих соратников на «ближнюю» дачу. Здесь просматривали новый (или полюбившийся старый) фильм. Ужинали. И в течение всей ночи велось обсуждение многочисленных вопросов. Иногда сюда сразу же дополнительно вызывались необходимые люди. Иногда здесь же формулировались решения Политбюро ЦК или уславливались к такому-то времени подготовить такой-то вопрос.

Более или менее регулярно А. Жданов около полудня приглашал меня с третьего этажа к себе на пятый. Лицо у него было очень бледным и невероятно усталым. Глаза воспалены бессонницей. Он как-то прерывисто хватал раскрытым ртом воздух, словно ему явно его не хватало. Для больного сердца Жданова эти ночные бдения на «ближней» даче были буквально гибельными. Но ни он, ни кто другой не хотел пропустить ни одной из них, даже больным: здесь высказывалось, обсуждалось, иногда окончательно решалось абсолютно все.

После обычных приветствий Жданов говорил примерно следующее:

– Вчера товарищ Сталин обратил внимание на то, что в выходящей новой литературе очень односторонне, а часто и неправильно трактуется вопрос о творчестве и социологических взглядах Федора Достоевского. Достоевский изображается только как выдающийся русский писатель, непревзойденный психолог, мастер языка и художественного образа. Он действительно был таким. Но сказать только это – значит подать Достоевского очень односторонне и дезориентировать читателя, особенно молодежь.

Ну а общественно-политическая сторона творчества Достоевского? Ведь он написал не только «Записки из мертвого дома» или «Бедные люди». А его «Двойник»? А знаменитые «Бесы»? Ведь «Бесы» и написаны были для того, чтобы очернить революцию, злобно и грязно изобразить людей революции преступниками, насильниками, убийцами; поднять на щит людей раздвоенных, предателей, провокаторов.

По Достоевскому, в каждом человеке сидит «бесовское», «содомское» начало. И если он – материалист, если он не верит в Бога, если он (о, ужас) социалист, то бесовское начало в нем берет верх и он становится преступником.

Какая гнусная и подлая философия.

Да и Раскольников – убийца – является порождением философии Достоевского. Ведь «Бесы» только по своей грязно-клеветнической форме отталкивали либералов. А философия в «Преступлении и наказании» по существу не лучше философии «Бесов».

Горький не зря называл Достоевского «злым гением» русского народа.

Правда, в лучших своих произведениях Достоевский с потрясающей силой показал участь униженных и оскорбленных, звериные нравы власть имущих. Но для чего? Для того, чтобы призвать униженных и оскорбленных к борьбе со злом, с насилием, тиранией? Нет, ничуть не бывало.

Достоевский призывает к отказу от борьбы, к смирению, к покорности, к христианским добродетелям. Только это, по Достоевскому, и спасет Россию от катастрофы, которой он считал социализм.

А наши литераторы кропят творчество Достоевского розовой водицей и изображают его чуть ли не социалистом, который только и ждал Октябрьской революции. Но это же прямая фальсификация фактов. Разве не известно, что Достоевский всю жизнь каялся в своих «заблуждениях молодости» и замаливал свои грехи – участие в кружке Петрашевского? Чем замаливал? – поклепами на революцию, рьяной защитой монархии, церкви, всяческого мракобесия.

Товарищ Сталин сказал, что мы, конечно, не собираемся отказываться от Достоевского. Мы широко издавали и будем издавать его сочинения. Но наши литераторы, наша критика должны помочь читателям, особенно молодежи, правильно представлять себе, что такое Достоевский.

В другой раз, вынув из кармана свою изрядно замусоленную записную книжку, Жданов сказал:

– Вчера товарищ Сталин рекомендовал не забывать Куприна. Он дал «Молоха» – яркое обличение капиталистического свинства, буржуазной морали. Он дал «Поединок» – правдивое полотно о царской армии, с ее духом бесправия, палочной дисциплины и иными тяжкими пороками.

Так передавались и указания Сталина об улучшении сатирического журнала «Крокодил», о постановке в Большом театре оперы Мусоргского «Борис Годунов», о творчестве Глеба Успенского, о радиовещании, о великих традициях В.Г. Белинского, об опере «Великая дружба» В. Мурадели и по множеству других вопросов. По каждому указанию немедленно приводилась в движение «Правда», газета Агитпропа ЦК «Культура и жизнь», критики, издательства, театры – все соответствующие рычаги идеологического воздействия.

В осуществлении указаний Сталина А. Жданов был очень требователен и пунктуален.

Что вообще за человек был А. Жданов, как он мыслил, как с ним работалось? А. Жданов принадлежал к тому замечательному поколению русской революционной интеллигенции, которое отдало всю свою кровь – каплю за каплей, все пламя своей души великому делу развития социалистического общества и торжеству идей марксизма-ленинизма во всемирном масштабе.

Андрей Александрович Жданов родился в семье инспектора народных училищ в Мариуполе в 1896 г. С 16 лет примкнул к революционному движению, в 1915 г. вступил в большевистскую партию; после Октябрьской революции работал на Урале, а затем в Твери, в Горьковской области он работал в губкоме РКП(б), губисполкоме, затем секретарем Горьковского краевого комитета партии. После XVII съезда Жданов избирается секретарем ЦК партии, в 1935 г. – кандидатом в члены Политбюро, а после XVIII съезда – членом Политбюро. После убийства Кирова в 1934 г. А. Жданов становится секретарем Ленинградской партийной организации, где и остается в течение 10 лет. С 1944 г. переходит на работу в Москву, в качестве секретаря ЦК. Как партийному лидеру ему приходилось заниматься самы ми разными вопросами: реэвакуацией заводов и отменой хлебных карточек, увеличением добычи рыбы и развитием книгопечатания, производством цемента и повышением зарплаты ученым, посевами льна и телевидением.

Но была сфера, соприкасаясь с которой Жданов буквально преображался, становился одержимым, с вдохновенным горением искал ответы на мучившие его вопросы. Это была сфера идеологии: вопросы марксистско-ленинской теории, художественной литературы, театра, живописи, музыки, кино и т. д.

А. Жданов был разносторонне образованным марксистом. Причем марксизм он, как и все интеллигенты – старые большевики, изучал не по шпаргалкам и цитатническим хрестоматиям. Он обогащал свой ум марксистской теорией постоянно и капитально, по первоисточникам. Из общения с ним я многократно убеждался, что законы, положения и выводы марксистско-ленинской теории не лежат у него в кладовых головного мозга в спрессованном и омертвевшем виде и не выдаются по мере надобности в виде цитат, на манер почтовой открытки из уличного автомата.

Жданов мастерски обладал способностью пользоваться законами и категориями марксистской диалектики для освещения, анатомирования и обобщения самых различных явлений духовной жизни.

Меня всегда очень привлекала манера или метод работы Жданова над сложными идеологическими проблемами. Он никогда не ждал от Агитпропа ЦК и своих помощников готовых речей для себя или высиженных ими проектов решений по подготавливаемому вопросу. Он сам всесторонне изучал назревшую проблему, внимательно выслушивал ученых, писателей, музыкантов, сведущих в данном вопросе, сопоставлял разные точки зрения, старался представить себе всю историю вопроса, систематизировал относящиеся к делу высказывания основоположников марксизма. На этой основе А. Жданов сам ставил Агитпропу ЦК задачи исследования вопроса, формулировал основные выводы и предложения.

Он никогда не пользовался готовыми текстами статей или речей-шпаргалок, написанных от первого слова и до последнего универсальными помами и борзыми газетчиками. При Хрущеве этот «метод» стал единственным для чрезвычайно широкого круга партийных и государственных работников. Люди разучились самостоятельно мыслить, анализировать и обобщать, разучились или вообще не приобретали навыка говорить с массами живым человеческим языком. Живое слово заменила вездесущая шпаргалка.

Жданов любил интересных, оригинальных людей, настойчиво искал их и привлекал к работе в ЦК и культурных учреждениях страны. Он не терпел посредственностей, тех стандартизированных агитпропщиков, весь духовный мир которых был заключен в ограниченном наборе заученных цитат и марксистскообразных формул. Сам очень живой, творческий, одаренный человек, он хотел видеть на всех участках идеологического фронта пытливых, жизнедеятельных людей, людей с «искоркой Божьей».

А. Жданов всегда самостоятельно со всей тщательностью вынашивал каждую речь, вкладывал в это дело все силы своей души. Помню, в каком состоянии творческой одержимости вынашивал он свое выступление по вопросам музыки. Он собирал по крупицам и всесторонне продумывал высказывания Маркса и Энгельса, штудировал эстетические работы Плеханова, статьи, записи бесед, письма Ленина. На столе у него лежали стопки книг В. Стасова, А. Серова, письма П. Чайковского с закладками, пометками, подчеркиваниями.

Найдя в литературе какой-нибудь поразивший его образ или формулировку, он горел желанием излить свои мысли и чувства. Он нередко звонил мне на третий этаж в самое неожиданное время – утром, глубокой ночью:

– Вы можете зайти сейчас?

Я приходил.

– Слушайте: «Музыка должна высекать огонь из сердец людей». Бетховен. По поводу его Пятой симфонии. Представляете себе, какое высочайшее предназначение музыки: высекать огонь из сердец людей.

Или:

– Вы штудировали «Критические статьи» Серова о музыке? Ну, батенька, какие же здесь золотые россыпи. Слушайте: «В мелодии – главная прелесть, главное очарование искусства звуков; без нее все бледно, бесцветно, мертво, несмотря на самые принужденные гармонические сочетания, на все чудеса контрапункта и оркестровки». А модернисты изгоняют мелодию, то есть умерщвляют душу музыки!

Поражал всегда широкий круг интересов Жданова в сфере духовной жизни и та страстность, с которой он относился к изучаемому в данный момент вопросу, словно более важного вопроса и не было на свете. И он освобождался от этой околдованности теми или иными идеями только тогда, когда заканчивал в своем мозгу единоборство с ними и создавал законченную концепцию и средства решения назревших здесь проблем.

Вот почему его речи и подготовленные им решения имели такую огромную впечатляющую силу. Теперь, бросая ретроспективный взгляд на прошлое, можно не соглашаться с некоторыми существенными положениями Жданова по ряду идеологических проблем. Но нельзя отказать им ни в силе аргументации, ни в страстной направленности – обеспечить торжество коммунистической идеологии.

Речь на I Всесоюзном съезде писателей в 1934 г. и горячая защита Ждановым идеи народности литературы… Литература должна служить народу, делу социализма, в этом сущность социалистического реализма.

В 1947–1948 гг. под руководством А. Жданова был подготовлен ряд постановлений Центрального Комитета партии по идеологическим вопросам и состоялись широко известные его выступления по вопросам философии, литературы, искусства, международным проблемам. Скажем, выступления Жданова на философской дискуссии по книге Г.Ф. Александрова «История западноевропейской философии», «О журналах «Звезда» и «Ленинград», «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению», «О кинофильме «Большая жизнь», «Об опере «Великая дружба» В. Мурадели».

Они, несомненно, сыграли большую положительную роль в идейном вооружении нашей интеллигенции, в духовном сплочении советского народа на решение больших задач коммунистического строительства.

Но в этих решениях не обошлось без крайностей и облыжной хулы в адрес целого ряда выдающихся деятелей советской культуры, прошедших со своим народом все тернистые пути созидания новой жизни, верой и правдой служивших ему. В их числе оказались советские писатели М. Зощенко и А. Ахматова, выдающиеся кинорежиссеры С. Эйзенштейн, В. Пудовкин, Г. Козинцев, Л. Трауберг. Крупнейшие советские композиторы Д. Шостакович, С. Прокофьев, Н. Мясковский, А. Хачатурян, составляющие славу и гордость советской и мировой музыкальной культуры, заклеймены были как представители «антинародного направления в музыке».

Во всех этих уже не художественных, а политических квалификациях прославленных деятелей советской культуры явно чувствуется полемическая манера Сталина. Желая подвергнуть критике какое-нибудь лицо, или группу, или общественное явление, Сталин наносил удар со всей беспощадностью, доводил свою характеристику до предельного преувеличения.

Когда-то, в двадцатых годах, в период острой борьбы с оппозицией, Л. Троцкий сказал о Сталине: «Сей повар будет готовить только острые блюда».

Как показал последующий ход исторических событий, эта характеристика в немалой степени подтвердилась.

Констатируя усиление ревизионистских черт в социал-демократических партиях, Сталин мог заклеймить все социал-демократические движения мира как «социал-фашизм». Это спутало все карты и отрезало коммунистам доступ к сердцам миллионов и миллионов социал-демократических рабочих.

Подметив в зародыше тенденции к отходу от принципов пролетарского интернационализма в выступлениях руководящих деятелей Компартии Югославии, Сталин мог сразу окрестить их кровавыми палачами и турецкими янычарами.

Узрев в философских трудах академика Деборина элементы объективизма, Сталин мог надеть ему ярлык меньшевистствующего идеалиста.

Эту сталинскую манеру перенял затем и довел до крайнего аморализма Никита Хрущев. Сталин брал в зародыше какое-то реальное явление и в целях его преодоления мог гипертрофировать его до безмерности. Хрущев мог изобрести любую ложь и поддерживать ее всеми доступными средствами государственного механизма.

А. Жданов по натуре своей был интеллигентным и деликатным человеком. Но когда Сталин высказывал ему свои критические замечания по поводу какого-то явления духовной жизни общества и давал этому явлению остро наперченную политическую квалификацию, Жданов со всей пунктуальностью пускал ее в широкое обращение. Впрочем, так поступал не только Жданов.

Так, именно в решениях ЦК по идеологическим вопросам появились и полетели по свету политические формулировки в адрес выдающихся деятелей советской культуры, которые выходили за рамки разумного и политически целесообразного.

С образом Жданова в моей памяти всплывают сейчас все события, связанные с постановкой оперы Вано Мурадели «Великая дружба».

Как указывалось, я приступил к работе в Агитпропе во второй половине сентября 1947 г. А в торжественный день 7 ноября в Большом театре была показана премьера «Великой дружбы». А. Жданов сразу же после ее прослушивания сказал мне, что Сталин остался недоволен новой оперой. По его мнению, это – какофония, а не музыка. К тому же Сталин считает, что фабула оперы искажает историческую правду. Андрей Александрович предложил мне, чтобы Агитпроп разобрался, каково положение в советской музыке, и подготовил ЦК свои предложения.

Мы привлекли большую группу ведущих музыковедов Москвы, подготовили записку и проект постановления ЦК о музыке. Мне казалось, что все это сделано вполне квалифицированно и может послужить организующей основой для дальнейшего подъема советской музыкальной культуры и развития ее по правильному руслу.

Лично я всю жизнь был горячим и преданнейшим приверженцем классической музыки. Отец мой обладал красивым голосом и постоянно напевал дома старинные русские песни, а иногда и церковные песнопения, хотя ему и чужд был религиозный фанатизм. Все братья музицировали по слуху: кто на балалайке, кто на мандолине, кто на гитаре и скрипке.

С 11 лет я сдружился со своим однокашником Юрием Николаевичем Остроумовым, и эта дружба длится уже более 50 лет. Дома у Юрия было пианино, и его мать Татьяна Федоровна была большой любительницей музыки. Под ее аккомпанемент мы разучивали и пели романсы Чайковского, Рахманинова, Аренского, Глинки, Даргомыжского, арии из опер, старинные романсы и песни русских композиторов: Варламова, Гурилева.

Голоса у нас в эту переходную пору ломались. Но все же у Юрия уже тогда определился тенор, у меня – баритон. И мы частенько пели дуэты: глинковский «Не искушай», «Нелюдимо наше море» Вильбоа и другие. К нашей музыкальной компании скоро присоединился тоже наш однокашник Женя Поленский. У него рано сформировался бас. Теперь открылась возможность для пения трио. Мы недурно исполняли «Ночевала тучка…», «На севере диком» и другие произведения.

Музыка покорила меня, стала моей любовью, моей радостью, моим счастьем, моей страстью на всю жизнь.

В 1918 г. в Ташкенте, где я (после Ашхабада) жил и учился, образовался «школьно-театральный коллектив». Юра, Женя, я и несколько девочек-школьниц с самого основания стали его «премьерами» и «премьершами». Мы ставили в различных школах города, в казармах, в кишлаках, в «Колизее» (оперном театре имени Свердлова), в народном доме, в городском саду на подмостках летних кинотеатров «Модерн» и «Хива» музыкальные пьесы. Давали старую гимназическую пьесу «Иванов Павел», детские оперы «Кот в сапогах», «Кот, козел и баран», «Люли-музыкант» и др. Ставили отдельные сцены из классических опер («Евгений Онегин» и пр.), проводили концерты с исполнением романсов и песен русских и западных композиторов-классиков. Вскоре из девочек сформировалась великолепная балетная труппа.

Чем больше проникал я в душу музыки, тем неодолимей становилась моя потребность слушать, слушать и слушать ее. В годы Гражданской войны Ташкент был «городом хлебным». Сюда съехались великолепные певцы и певицы, и ташкентская опера тогда славилась своим высоким мастерством. Нам, юным певцам, открылась возможность посещать оперный театр бесплатно, на свободные места. И мы пользовались этой возможностью чрезвычайно широко – почти ежедневно.

Порой мне было очень трудно. По утрам я должен был работать ради хлеба насущного: сначала в табачной мастерской делал гильзы для папирос, а затем на побегушках в квартальном комитете, который управлял всеми национализированными революцией жилыми домами. После обеда я занимался в школе, как тогда называли, второй ступени. И конечно, частенько уставал. Но наступал вечер, и меня неодолимо тянуло в оперный театр. И я шел. И с упоением слушал в пятый, десятый, двадцатый раз уже хорошо знакомые арии, дуэты, хоры, увертюры.

Отец работал токарем в Ташкентских железнодорожных мастерских и после революции тоже учился в общеобразовательной вечерней рабочей школе. Мое увлечение театром он считал «баловством» и «праздной канителью», и время от времени устраивал мне проборки. Но не очень сильные.

Влечение к музыке было настолько неодолимым, что вскоре я оставил квартальный комитет и поступил помощником гримера в оперный театр. Трудно представить себе человека более бесталанного в рисунке, чем я. Даже под страхом смерти я не смог бы нарисовать что-нибудь похожее даже на табуретку или курицу. Тем не менее я храбро взялся за гримерские дела. До начала спектакля и в антрактах я напяливал хористам и статистам парики, наклеивал бороды и усы. Затем ретушировкой размалевывал им рожи по собственной фантазии и разумению. Причем я старался разрисовать каждого возможно ярче и по-страшнее, независимо от того, кого должны были изображать сегодня хористы и статисты: буйных половцев в «Князе Игоре», куртизан при дворе герцога Мантуанского в «Риголетто» или египетских жрецов в «Аиде». Почему так долго терпели мои художественные неистовства, одному Богу известно. Некоторым статистам они даже нравились.

Как только раздавался третий звонок, я мчался за кулисы или в партер и погружался в волшебный мир звуков.

Теперь необходимость зарабатывать на хлеб и страсть к музыке слились воедино, и время делилось на две части – школу и театр.

В моей впечатлительной душе и в моей юношеской памяти музыкальные творения отпечатывались как оттиски на матрицах – глубоко и навечно. Через два-три года я мог безошибочно, очень ритмично и точно напеть около дюжины опер, включая все хоровые, женские и оркестровые партии: «Русалка», «Демон», «Евгений Онегин», «Фауст», «Кармен», «Пиковая дама», «Травиата», «Риголетто», «Корневильские колокола», «Аида», «Борис Годунов», «Паяцы», «Князь Игорь».

Примерно в такой последовательности познавал я оперную музыку. И сейчас в тайниках памяти сохранились полностью, без провалов, все тексты и каждый звук, слышанные без малого полвека назад.

Не меньшей, чем оперная музыка, страстью моей на всю жизнь стала музыка камерная. Высшими божествами для меня в этой области были и остались Чайковский и Рахманинов. Из глубин прошлого всплывают воспоминания: с каким трепетом, лучезарной радостью, ожиданием, надеждой, счастьем воспринимал я творения этих гениев музыкального творчества.

В памяти мелькают картины.

Март. Отцвели полевые тюльпаны. В белоснежные подвенечные уборы обрядились яблони, абрикосы, вишни. Мы у Юрия в большой комнате. Из сада плывут пьянящие ароматы весны.

Бархатистым юношеским тенорком Юрий поет:

Растворил я окно,

Стало душно невмочь,

Опустился пред ним на колени.

И в лицо мне пахнула весенняя ночь

Благовонным дыханьем сирени.

А в саду где-то чудно запел соловей,

Я внимал ему с грустью глубокой

И с тоскою о родине вспомнил своей,

Об отчизне я вспомнил далекой.

В мои пятнадцать лет в сознании еще нет понятия Отчизны в его всеобщности и покоряющей силе. Отчизна для меня – это что-то непосредственно ощутимое. Это старенький, побеленный известью домик на Смоленской улице. Это мать, милая, родная, с сучковатыми от непосильного труда руками и лицом, как печеное яблочко, изъеденным солнцем, заботами и горестями. Это школа. Это абрикосовые и персиковые сады. Это мои любимые друзья – Юрка, Ванька, Ляля, Женя. Это река Салар, мои братья, травы, театр, синее небо – все, что я вижу, чем дышу, чем живу.

Но под воздействием божественной музыки я каждой частичкой своего существа ощущаю, что за словами и мелодией романса о тоске по Родине, о далекой Отчизне стоит что-то большое, мучительное и сладостное. И душа моя жаждет чего-то большого, героического. Чего? Я и сам не знаю. Но знаю, что я готов на подвиг, на самопожертвование, чтобы вылилась из груди эта клокочущая лава чувств.

Еще картинка прошлого.

Раскаленный август. Утром с Юрием ходили купаться на реку Карасу. Великаны тополя. Персиковый сад. Под тяжестью налившихся гроздьев лозы винограда отвисли к земле. Нырять с берега в серебристую воду, гоняться за огромными стрекозами, зарыться в бархатный влажный песок – ну до чего же хорошо! На противоположной стороне реки огромная бахча. Упиваемся ароматными дынями.

С реки идем домой к Юрию. Светло-сиреневый поздний вечер заполнил комнаты, террасу, сад. Окна и двери широко распахнуты. Обильно политая земля источает горьковатый запах. Тополя перешептываются серебристыми листьями.

Татьяна Федоровна тихо проводит пальцами по клавишам, и начинается волшебство «Ночи» Чайковского.

Отчего я люблю тебя, светлая ночь,

Так люблю, что, страдая, любуюсь тобой?

И за что я люблю тебя, тихая ночь,

Ты не мне, ты другим посылаешь покой…

Чистые, как хрусталь, звуки льются через открытые окна в сад. Они сливаются с фосфорическим лунным светом, с ароматом гвоздик и настурций в какой-то чародейский сплав.

До меня не доходит житейская мудрость многих слов и мыслей поэта Полонского. Я и не вдумываюсь в их смысл. Я просто всем своим существом ощущаю беспредельную красоту этой летней ночи и этих звуков романса. Все во мне трепещет от счастья.

Дан проигрыш, три прозрачнейших аккорда, и словно разлитая в ночи, в эфире, в аромате цветов гармония воплощается в мелодию романса:

Ночь, за что мне любить твой серебряный свет?

Усладит ли он горечь скрываемых слез?

Даст ли жадному сердцу желанный ответ?

Разрешит ли сомнений тяжелый вопрос?

Отзвучал последний аккорд. Тишина… Тишина в комнате. Тишина в саду. Тишина в небесах. А в душе у меня все ликует. И грудь переполнена чувством восторга. Хочется сделать что-то хорошее. Возвышенное. Чтобы все, как я, были счастливы. Как хорошо, Боже, как хорошо!

Это неотразимой силы будоражащее воздействие музыки на разум, на душу, на каждую клеточку существа моего осталось на всю жизнь. И всю жизнь я относился к музыке, к настоящей музыке, благоговейно, как истый христианин к своему божеству.

Вот почему, когда с Запада начали проникать в Советскую страну всякие модернистские течения, я воспринимал их не только отрицательно, но и с болью, как что-то святотатственное в отношении музыки.

Конечно, я понимал огромную значимость новаторства Александра Скрябина, «Весны священной» или «Петрушки» Игоря Стравинского, выдающихся творений Дмитрия Шостаковича. И я стоял за такое новаторство. Но вместе с тем я был убежден в необходимости оградить советское музыкальное творчество от таких западнических течений, которые олицетворяли собой по существу распад музыкальной формы, патологическое ее перерождение.

В таком духе и составлены были агитпроповские документы по музыке. Однако Андрей Александрович ими не воспользовался. Он счел их «академическими». Он подготовил все сам, со своими ближайшими помощниками и привлеченными консультантами. В результате получились известная речь А. Жданова на Совещании деятелей советской музыки и постановление ЦК партии об опере «Великая дружба» от 10 февраля 1948 года.

На совещании был представлен весь цвет советской музыкальной культуры. Композиторы Д.Д. Шостакович, С.С. Прокофьев, А.И. Хачатурян, В.Я. Шебалин, Д.Б. Кабалевский, Ю.А. Шапорин, Н.Я. Мясковский, В.П. Соловьев-Седой, И.И. Дзержинский, старейшие музыканты-педагоги А.Б. Гольденвейзер, М.Ф. Гнесин, Е.К. Катульская, музыкальные критики, дирижеры, вокалисты и другие. Совещание шло в беломраморном зале на пятом этаже в ЦК.

Здесь я впервые познакомился с Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем. В последующие годы, в том числе после ухода со всех высоких постов, я многократно бывал на исполнении его произведений, беседовал с ним и переписывался с ним. Но первое впечатление осталось доминирующим и на будущее.

Дмитрий Дмитриевич производит впечатление человека, находящегося постоянно в состоянии душевной спружиненности, какой-то особой творческой одержимости. Бледный, с туго стянутыми бровями и умным, пристальным взглядом серых, резких, экзальтированных глаз, прикрытых толстыми стеклами очков. Периодически по лицу и по телу его пробегают конвульсии, будто от прикосновения к электротоку. Кажется, что он разговаривает, совершает какие-то действия, но это – лишь видимый фасад. А за этим фасадом непрерывно идет напряженнейшая интеллектуальная работа, огражденная непроницаемым барьером от всякого внешнего проникновения.

Всегда поражала его удивительная скромность, граничащая с какой-то детской застенчивостью. Когда после исполнения, скажем, Седьмой или Тринадцатой симфоний зал буквально сотрясался от оваций, публике было чрезвычайно трудно вынудить Дмитрия Дмитриевича выйти на сцену. И если уклониться от этого оказывалось невозможно, он со страдальческим выражением лица появлялся у рампы, делал несколько отрывистых поклонов, держа руки по швам, и торопливо, словно шатаясь от усталости, удалялся со сцены.

В дни совещания в ЦК мне казалось, что он очень травмирован всем ходом событий, ходит с окровавленной душой. Дмитрий Дмитриевич выступил дважды и у финиша во второй раз заявил:

– В моей работе было много неудач и серьезных срывов, хотя я в течение всей своей композиторской деятельности думаю о народе – слушателе моей музыки, о народе, который меня вырастил, воспитал и вспоил, и всегда стремлюсь к тому, чтобы народ принял мою музыку.

В последующие годы у меня сложилось впечатление, что ход и исход совещания в ЦК и критика советской общественности в адрес Шостаковича оказали серьезное положительное влияние на всю его дальнейшую творческую деятельность.

С Сергеем Сергеевичем Прокофьевым я, помнится, познакомился уже после совещания, на Николиной Горе, где он жил. Может быть, я ошибаюсь, но, кажется, он реагировал на критику в свой адрес несколько по-иному, чем Д.Д. Шостакович. Я уловил в его реакции две расходящихся или перекрещивающихся струи.

Одна из них – крайнее изумление: о чем они говорят? Да разве это так? На пользу ли все это государству и музыке?

Другая из них – чисто деловая реакция человека, который всю жизнь много и напряженно работал и привык рассуждать и отвечать на наболевшие вопросы на нотной бумаге: ну что же, надо попытаться вот так-то дать «Сказ о каменном цветке»… по-видимому, надо подумать о новой редакции «Войны и мира»… И все в таком же духе.

Насколько я мог судить, мучительно переживали ход дискуссии А.И. Хачатурян, Д.Б. Кабалевский и В.Я. Шебалин.

Параллельно творческой дискуссии шли организационные мероприятия: во главе Союза композиторов был поставлен молодой музыкант Т.Н. Хренников. Ректором Московской консерватории был назначен известный хоровой дирижер и музыкальный деятель, профессор А.В. Свешников.

И в речи А.А. Жданова, и в постановлении ЦК «Об опере «Великая дружба» В. Мурадели» ясно проступали две тенденции.

Одна тенденция – прогрессивная. ЦК предупреждал композиторов против опасности проникновения к нам эстетических принципов, форм и творческих приемов современной буржуазной музыки Европы и Америки. Музыки уродливой, фальшивой, основанной на атональностях, диссонансах, дисгармонии, на сумбурных, невропатических сочетаниях звуков, превращавших музыку в какофонию для удовлетворения извращенных вкусов эстетствующих индивидуалистов. «Надо, – говорил А. Жданов, – подчеркнуть опасность ликвидации музыки, грозящую ей со стороны формалистического направления, как Геростратову попытку разрушить храм искусства, созданный великими мастерами музыкальной культуры».

Эти положения в документах ЦК, несомненно, предохранили многих наших композиторов от заражения бациллами модернистской патологии.

Другая тенденция, просочившаяся в постановление ЦК и в речь А. Жданова, – антидемократическая. Здесь большой группе ведущих советских композиторов предъявлены были тяжелые политические обвинения. Им инкриминирован был отрыв от народа. Они квалифицированы были как носители буржуазной идеологии, поборники субъективизма, конструктивизма, крайнего индивидуализма, отсталого и затхлого консерватизма. И они были осуждены как представители антинародного направления, ведущего к ликвидации музыки.

Тем самым всякая творческая полемика на демократических началах здесь исключалась, и композиторам в императивном порядке предписывались такие эстетические и творческие нормы, которые всегда должны быть предметом свободной демократической дискуссии. Императивность подкреплялась соответствующими организационными мерами.

Такой же политический характер и аналогичные политические обвинения содержали принятые до этого постановления ЦК по литературе, драматургии и кино.

В те же годы и месяцы Агитпроп работал и над подготовкой присуждений Сталинских премий за работы в области науки, изобретений, литературы и искусства. Здесь Андрей Александрович проявлял большую заботу и тщательность.

Официально порядок подготовки здесь был таков: кандидаты на Сталинскую премию выдвигались государственными и общественными организациями, а также отдельными учеными, литераторами, работниками искусств. Затем выдвинутые кандидатуры обсуждались общественностью. С учетом материалов обсуждения Комитет по Сталинским премиям тайным голосованием принимал решение по каждой кандидатуре. И вот тогда все материалы поступали в Агитпроп ЦК.

Агитпроп давал свое заключение по каждой работе и каждому кандидату, составлял проект постановления Политбюро (Президиума) ЦК и направлял все материалы Сталину.

Но до этого у Андрея Александровича Жданова тщательно обсуждалось и взвешивалось каждое предложение. Мы обсуждали вышедшие за год художественные произведения. Просматривали некоторые кинокартины. Председатель Радиокомитета Пузин организовывал в кабинете Жданова прослушивание грамзаписей симфоний, концертов, песен, выставленных на премию.

Андрей Александрович очень детально и всесторонне оценивал каждое произведение, взвешивал все плюсы и минусы. Мне было приятно сознание того, как глубоко, своеобразно разбирался он в сложных и тонких вопросах науки, литературы, искусства.

Обсуждение представленных работ в Политбюро (Президиуме) проходило обычно в рабочем кабинете у Сталина. Кроме членов Политбюро присутствовали президент Академии наук А.Н. Несмеянов, генеральный секретарь Союза писателей А. Фадеев или его заместитель Константин Симонов, руководители ведомств искусств и кинематографии С.В. Кафтанов и И.Г. Большаков, а когда рассматривался вопрос о Сталинских премиях в области изобретений, приглашались заинтересованные министры.

Заседания по всем этим вопросам проходили очень живо и интересно. И время для обсуждения вопросов о Сталинских премиях отводилось необычно для работы Политбюро щедро.

Так, например, у меня сохранились заметки о заседаниях Политбюро в 1949 году по Сталинским премиям за произведения 1948 года. Заседание у Сталина для обсуждения предложений в области литературы состоялось 19 марта. Оно началось в 22:00 и закончилось в 23:50 минут. Через 3 дня – 22 марта – рассматривались предложения по научным трудам. Заседание началось в 23:00 и закончилось в 00:35. Более четырех часов – с 22:00 до 2:05 утра – длилось заседание 31 марта, на котором рассматривался вопрос о премиях за научно-технические изобретения.

Сталин приходил на заседания, посвященные присуждению премий, пожалуй, наиболее подготовленным из всех.

Он всегда пытливо следил за выходящей социально-экономической и художественной литературой и находил время просматривать все, имеющее сколько-нибудь существенное значение. Причем многочисленные факты убеждали, что все прочитанное ложилось у него в кладовые мозга очень крепко и со своими своеобразными оценками и характеристиками.

«Толстые» литературно-художественные журналы «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Звезда» и др., научные, гуманитарные «Вопросы философии», «Вопросы экономики», «Вопросы истории», «Большевик» и прочие он успевал прочитывать в самых первых, «сигнальных» экземплярах. Как-то во время одной из наших бесед со Сталиным по вопросам политической экономии академик П.Ф. Юдин спросил его с удивлением:

– Товарищ Сталин, когда вы успеваете прочитывать столько литературы?

Лукаво ухмыльнувшись, Сталин сказал:

– А у меня есть контрольная цифра на каждый день: прочитывать ежедневно художественной и другой литературы примерно 300 страниц. Советую и вам иметь контрольную цифру на каждый день.

Прочитывая очень много литературы, Сталин не раз сажал в лужу и работников Агитпропа, и самих писателей, и членов Политбюро ЦК.

Так, на одном из заседаний Политбюро, при рассмотрении вопроса о Сталинских премиях за произведения художественной литературы, Сталин, обращаясь ко мне, сказал:

– Вот в начале прошлого года в «Звезде» была опубликована повесть (он назвал автора и заглавие). По-моему, хорошая повесть. Почему она не выдвинута на премию? (Общее молчание.) Вы читали ее?

Я:

– Нет, не читал.

Сталин:

– Да, я понимаю. У вас нет времени. Вы заняты. А я прочел. Кто читал?

Общее молчание.

Сталин:

– А я прочел. По-моему, можно дать вторую премию.

Таких неожиданностей в ходе заседаний было немало.

Эстетические взгляды Сталина были противоречивы. Иногда он предъявлял очень высокие требования к художественной форме и высмеивал попытки «протащить» на Сталинскую премию произведение только за актуальную фабулу. Но нередко он сам оказывался во власти такой концепции: «Это вещь революционная», «Это нужная тема», «Повесть на очень актуальную тему». И произведение проходило на Сталинскую премию, хотя именно с точки зрения художественной формы оно было очень слабым.

Так, например, Сталин поддержал предложение о присвоении Константину Федину 1-й премии за романы «Первые радости» и «Необыкновенное лето». Но он все же сделал замечание: «Местами больше походит на хронику, чем на художественное обобщение». И это о романе К. Федина, большого мастера слова, который придает такое большое значение именно художественной форме.

Когда обсуждался вопрос о премировании пьесы А. Корнейчука «Макар Дубрава», были высказывания такие: повесть очень современна; Макар Дубрава – это шахтер; Макар Дубрава – это настоящий советский шахтер…

Сталин:

– Мы обсуждаем вопрос не о том, кто Макар Дубрава – шахтер или не шахтер, он пролетарского происхождения или нет. Речь идет о художественных достоинствах пьесы, создан ли художественный образ советского шахтера, ведь это решает дело.

При обсуждении премий по искусству кто-то из присутствующих упомянул о балете А. Глазунова «Раймонда». Председатель Комитета по делам искусств П. Лебедев очень неловко выразился, что у балета «средневековый сюжет». Сталин сейчас же очень зло высмеял такую постановку вопроса:

– А разве «Борис Годунов» и многие другие великие произведения написаны не на «старые сюжеты»? Почему в Комитете по делам искусств такие примитивные взгляды?

Вообще Сталин по разным поводам многократно подтрунивал над высказываниями, что писатели заняты «поиском тем», что такой-то писатель поехал в «творческую командировку» для выбора темы романа или «сбора материала» для повести.

Известно, что, когда зашел разговор на этот счет в одной из бесед с писателями, Сталин спросил:

– Как вам кажется такой сюжет: она – замужем, имеет ребенка, но влюбляется в другого, любовник ее не понимает и она кончает жизнь самоубийством?

Писатели:

– Банальный сюжет…

Сталин:

– А на этот банальный сюжет Толстой написал «Анну Каренину».

Когда Сталин подмечал у начинающего писателя дарование настоящего художника, он проявлял о нем заботу. Помню, что, когда вышел роман Михаила Бубеннова «Белая береза», Сталин интересовался жизненным путем Бубеннова. Поддержал его роман на первую премию. При обсуждении этого вопроса на Политбюро Сталин интересовался его здоровьем. Узнав о болезни Бубеннова, предложил мне организовать его лечение. «И не под Москвой. На юг его отправьте и лечите хорошенько».

В этой связи любопытны дебаты, относящиеся к творчеству В.Ф. Пановой.

Во время обсуждения вопроса о премиях Сталин всегда пытливо доискивался: все ли учтено? Все ли работы просмотрены? Не останется ли кто-нибудь из достойных людей «обиженным»?

Сталин допрашивал и Жданова, и Фадеева, и меня:

– А такой-то подойдет (и называл одного, другого писателя)? А что выдвинули на премии из Прибалтийских республик? А почему ничего нет из Молдавии? Сталинский комитет хватает и представляет нам то, что у него под носом, а остального не видит.

И Сталин сам называл работы латышских, литовских и других писателей из союзных республик и спрашивал:

– А это подойдет? А это годится? А это потянет на премию?

В процессе таких поисков Сталин на заседании Политбюро 31 марта 1948 г. задал вопрос:

– А «Кружилиха» Пановой выставлена?

Кто-то из присутствующих литераторов ответил, что роман Пановой «Кружилиха» вызывает в писательской среде разногласия: одни – за, другие – против.

Сталин:

– А почему против?

Ответ:

– В очень нерадостных тонах показан быт рабочих.

Сталин:

– А как показана жизнь людей в «Городке Окурове»? А какая это хорошая штука. Весь вопрос – правдиво ли показана? Почему же нельзя дать премию за «Кружилиху»?

Писатель:

– Но ведь важно отношение писателя к событиям и людям: кому он сочувствует.

Сталин:

– А кому сочувствовал Горький в «Деле Артамоновых»? Панову ругают за то, что она не разрешила счастливо коллизию между личным и общественным. Смешно. Ну, а если так есть в жизни? А кто из писателей разрешил эти коллизии?

Больше вопросов не было. Вера Федоровна Панова получила Сталинскую премию 2-й степени.

А Сталин все продолжал выяснять, добавлять, корректировать:

– А Первомайского выдвинули? А может быть, Костылева за «Ивана Грозного» передвинуть на вторую степень? Я думаю, Якобсону за «Два лагеря» (так Сталин назвал пьесу А. Якобсона «Борьба без линии фронта») можно дать первую премию? Грибачеву за «Колхоз «Большевик» можно дать премию. Только образ парторга в поэме не развернут.

Александр Фадеев предложил включить цикл стихов Николая Тихонова «Грузинская весна» на 2-ю премию.

Сталин (смеясь):

– Вот это удружил другу. Я предлагаю включить Тихонова на первую степень.

Наряду с высокой требовательностью к художественным достоинствам произведений, Сталин иногда в этом вопросе проявлял непонятную терпимость и такую благосклонность к отдельным произведениям и писателям, которая не могла не вызывать удивления. В этой связи следует прежде всего упомянуть о Ф. Панферове.

Федора Ивановича Панферова я знал на протяжении многих лет. Он несколько раз заглядывал ко мне домой на чашку чая и в Пушкино, когда мы с П.Ф. Юдиным и другими работали над учебником политической экономии. Я как-то навещал его и его супругу А. Коптяеву на их даче на Николиной Горе.

Я считал Ф. Панферова писателем посредственного дарования. Известное литературно-художественное значение имел лишь его роман «Бруски». В нем было дано большое историческое полотно жизни советской деревни. Правда, это произведение подверглось критике со стороны А.М. Горького за засоренность языка романа всякими вульгаризмами. Но его положительные черты несомненны.

Последующие же работы Панферова и в социальном, и в литературно-художественном отношении шли по нисходящей линии. Пьеса же Панферова «Когда мы красивы» и роман «Волга матушка-река» (1952–1953) явно вымучены, ходульны. Они страдают глубокими пороками и в идейном, и в художественном отношениях.

Тем не менее на заседаниях Политбюро ЦК и в 1948, и в 1949 гг. Сталин обращался к нам с вопросом:

– А Панферов есть?

Услышав наше неопределенное мычание, Сталин в обоих случаях говорил:

– Панферову нужно дать. Ну, критиковали его. А премию нужно дать.

И Панферову присуждалась в 1948 г. Сталинская премия 2-й степени за роман «Борьба за мир», а в 1949 г. – 3-й степени за роман «В стране поверженных». Это вызывало недоумение и у читателей, и в писательской среде, так как оба романа лишены сколько-нибудь серьезного литературно-художественного значения. И только небольшая группа посредственных писателей, группировавшаяся вокруг журнала «Октябрь», редактором которого был сам Ф. Панферов, одобряла такие решения и продолжала прославлять лауреата.

Такое же необъяснимое пристрастие проявлял Сталин и к произведениям С. Бабаевского. Роман последнего «Кавалер Золотой Звезды» среди писателей и читателей стал своего рода классическим образцом «лакировочной литературы». Реальная жизнь колхозной деревни с ее трудностями, противоречиями, напряженной борьбой нового, светлого против сил и традиций старого, отживающего, подменялась здесь идиллически-сусальными картинами.

Однако Сталин положительно отнесся и к этому роману, и к его продолжению – «Свет над землей». Роман трижды был отмечен Сталинской премией.

Тщательно готовился Сталин и к рассмотрению вопросов о премиях за произведения живописи и скульптуры.

Сталин и другие члены Политбюро (кроме Жданова) не посещали Третьяковской галереи и других выставок, где можно было ознакомиться с полотнами, выдвинутыми на Сталинскую премию. Поэтому Агитпроп иногда перед заседанием Политбюро устраивал в Екатерининском зале Большого Кремлевского дворца обозрение полотен и скульптур, выдвинутых на премию. Сталин и все члены Политбюро приходили посмотреть на них. Однако Сталин этим не удовлетворялся. Он иногда приходил на заседания с журналом «Огонек», где печатаются репродукции с картин, или с какими-то почтовыми открытками, и задавал самые неожиданные вопросы:

– А вот в «Огоньке» напечатан портрет Станиславского художника Ульянова. Можно дать премию?

Я говорю – «неожиданные» потому, что действительно никогда невозможно было предвидеть, какие новые предложения внесет Сталин или какие коррективы сделает он к проекту Агитпропа.

Так, например, известно было, каким благожелательством пользовался в правительственных кругах народный художник СССР, президент Академии художеств А.М. Герасимов. И вот уже после смерти Жданова на заседании Политбюро 26 марта 1949 г. рассматриваются предложения Комитета по Сталинским премиям насчет полотна Герасимова «И.В. Сталин у гроба А.А. Жданова» и портрета В.М. Молотова.

Сталин:

– Ничего особенного в этих картинах нет. Герасимов немолодой художник. Поощрялся. Нужны ли еще поощрения? Надо как следует подумать и оценить – достоин ли он еще премии.

Все молчали. Сталин, обращаясь ко мне:

– А вы как думаете о Герасимове?

Я честно высказал то, что думал на этот счет.

Сталин – после долгой паузы и энергичного потирания правой рукой своего подбородка – жест, который всегда означал у него напряженное раздумье:

– Потом, нельзя же так: все Сталин и Сталин. У Герасимова – Сталин, у Тоидзе – Сталин, у Яр-Кравченко – Сталин.

Но это Сталин говорил неискренне. Ибо и после наигранного разноса «за Сталина» литературные произведения, полотна, кинокартины, в которых прославлялся Сталин, без сучка без задоринки проходили на Сталинские премии.

На этом же заседании, когда зашел вопрос о присуждении премии Александру Кибальникову за скульптуру Н.Г. Чернышевского, Сталин сказал:

– Почему скульптор взял Чернышевского молодым? Ведь если не будет надписи, никто не скажет, что это Чернышевский. 99 процентов людей знают Чернышевского зрелым, в очках.

Однако он сам же в конце концов поддержал Кибальникова на премию 2-й степени.

Помню, что большое оживление вызвал вопрос о первых высотных зданиях в Москве. Секретарь Московского горкома партии и председатель Моссовета Г. Попов, без всяких предварительных обсуждений на Комитете по премиям или общественностью, внес на заседание Политбюро вопрос о премиях архитекторам и скульпторам этих зданий.

Присутствовавший на заседании президент Академии архитектуры А.Г. Мордвинов высказался против предложения Г. Попова по тем соображениям, что ни одно из этих зданий еще не построено, а некоторые и не начинали строиться.

Однако Сталин поддержал Попова. Он сказал:

– По-моему, Попов прав. За высотные здания премии архитекторам можно дать сейчас. За проекты. Это первая попытка перейти от старых архитектурных форм к новым. А Университет – это не просто здание. Это – комбинат. В порядке исключения можно дать премии за проекты.

Когда К. Ворошилов попытался что-то возразить и привел в качестве образца архитектуры Театр Советской Армии, Сталин сказал:

– А чем лучше Театр Красной Армии, что он сделан пятиконечной звездой? А кто может видеть эту пятиконечную звезду, кроме летчиков?

Здесь же, на заседании, было принято решение об увеличении числа Сталинских премий по архитектуре.

Однако если говорить о сфере искусства, то подлинной страстью Сталина было кино. И здесь у него вкусы и эстетические требования были вполне определившимися и очень твердыми.

Он одобрял и щедро поощрял прежде всего историко-революционные фильмы, фильмы эпического плана и большого социального звучания. Всячески поддерживал он значительные по темам документальные и хроникальные фильмы: о Ленине, «День победившей страны», о жизни социалистических стран и советских республик по типу «Демократическая Венгрия», «Советская Украина» и т. д.

Он морщился, когда речь заходила о картинах лирического, психологического плана или об экранизации литературных произведений, которые он не считал высокохудожественными или политически значительными.

На заседании Политбюро 11 июня 1948 г. при рассмотрении плана производства кинофильмов Сталин говорил примерно следующее (цитирую по моей записи, которая сохранилась с того заседания):

– Министерство кино ведет неправильную политику в производстве фильмов. Все рвется производить больше картин. Нельзя каждый год увеличивать производство картин. Расходы большие. Брак большой. Не заботятся о бюджете. А от кино можно было бы получать два миллиарда чистой прибыли.

Хотят делать 60 фильмов в год. Это не нужно. Это – неправильная политика. Надо делать в год 4–5 художественных фильмов, но хороших, замечательных. А к ним плюс несколько хроникальных и научно-популярных.

А мы идем в кино экстенсивно, как в сельском хозяйстве. Надо делать меньше фильмов, но хороших. И расширять сеть кино, издавать больше копий.

По кино нельзя равняться на Соединенные Штаты. Там совсем другие задачи кино. Там делают много картин и доход колоссальный получают. У нас – другие задачи.

Вот я смотрю на план производства фильмов. Сколько тут чепухи всякой намечено (Сталин очень часто употреблял это слово: «чепуха», «чепуха какая-то». – Д. Ш.). Вот намечена «Ночь полководца». Зачем? Зря. Чепуха какая-нибудь выйдет. Или «Спутники». Зря. Или «Сказка о царе Салтане». Зачем это нужно?

О Матросове фильм плохой получился.

Надо не давать воли республикам, очень много денег на кино тратят. А что выпускают?

Вот хотят делать «Рейд на Карпаты». Зачем? Вершигора будет врать.

Или «Заслонов». Что это? – воспевание партизанщины.

Или фильм о нахимовцах. Ну, что можно сказать о нахимовцах? Военных тем и так много.

Фильм «Великая сила» – нужен. Только режиссер мне не нравится. Хорошо, если бы за него взялся Пырьев.

Дело Клюевой и Роскина показало, что у некоторых наших ученых нет чувства национальной гордости, патриотизма. (Советские ученые Клюева и Роскин были обвинены в том, что они якобы выдали американцам открытое ими средство от рака. Оба ученых были осуждены за это товарищеским судом. – Д. Ш.) У нас разглагольствуют об «интернационализации науки». Даже в книгу Кедрова эта идея проникла. (Имеется в виду книга Б. Кедрова «Энгельс и естествознание». – Д. Ш.) Идея об «интернационализации науки» – это шпионская идея. Клюевых и Роскиных надо бить.

Поэтому такой фильм, как «Великая сила», фильм о патриотизме советских людей, о национальной гордости советских людей нужен.

Вообще все важные картины надо поручать опытным режиссерам. Вот Ромм – хорош, Пырьев, Александров, Эрмлер, Чиаурели. Им поручать. Такие не подведут. Им же поручать цветные фильмы. Это дорогая штука. Козинцев хорош. Лукова надо гнать. Пудовкин хорош.

Вот тут Большаков (И.Г. Большаков в этот период был министром кинематографии СССР. – Д. Ш.) распинается, что нужны выдвиженцы, молодежи надо поручать. А вы такие эксперименты за свой счет делайте, а не за счет государства.

По документальным фильмам: картина о Ленине нужна. Только нужно дать ее Ромму. А тут стоит Беляев. Я не знаю Беляева. Или Пырьеву дать о Ленине. О Белинском картина нужна.

Плохо с кино в Армении. Надо поправить. Помочь.

Нельзя ли в фильме о Грузии выбросить заголовок: «Фильм о родине великого Сталина». Ха-ха-ха-ха. Ну а если бы не было Сталина, поставили бы фильм о Грузии?

Или «Сталинский Урал». Что это – моя собственность? Выбросить слово «Сталинский».

Фильм о Волге нужен. Назвать его надо видовой картиной.

Надо предложить Агитпропу и Министерству кино представить в ЦК предложения о расширении сети кино, чтобы кино было во всех бойких районных центрах, и предложение об увеличении копий хороших картин. Для проката кино автомашины будем давать.

…Я привел лишь одну из записей высказываний Сталина о кино. Но они очень типичны для его отношения к этому важнейшему виду искусства. Он любил кино неописуемо. Понравившуюся ему картину он мог смотреть бесчисленное количество раз. И он постоянно приглашал на просмотр своих любимых фильмов не только других членов Политбюро, но и приезжающих советских дипломатов, и лидеров коммунистических партий других стран и иностранных общественных и политических деятелей, которые попадали к нему на прием и которым он хотел выразить свое благорасположение.

И все же весьма своеобразные взгляды Сталина подтачивали кино в основе.

Я упоминал выше, что Сталин считал, что выпускать на экраны нужно только шедевры. Но такие фильмы размножать большими тиражами и прокручивать многократно.

Такая установка Сталина привела к тому, что производство художественных фильмов сокращалось из года в год и доведено было буквально до единиц. Крупные мастера кино обречены были на вынужденное безделье и деквалифицировались. Актерские кадры уходили в другие сферы искусства. В результате этого советское кино оказалось в очень трудном положении.

Но то, что с великими муками пробивалось на экран, Сталин поощрял очень щедро. На заседаниях Политбюро он постоянно призывал:

– Ну, еще кто что предлагает? Не забыли ли кого? Давайте, давайте, для хорошего дела премии не жалко.

И даже когда кто-либо отводил тот или иной фильм или того или иного актера от премии, Сталин, как правило, не поддерживал таких отводов.

Помню, что часть кинодеятелей очень негодовала оттого, что некоторые крупнейшие режиссеры неизменно снимали в главных ролях только своих жен, даже когда они уже не соответствуют этим ролям по возрасту и другим сценическим данным. Что это закрывает путь в кино молодым одаренным кадрам и т. д. По этому поводу было много писем и в правительство, и в ЦК.

На одном из заседаний Политбюро кто-то из присутствовавших очень настойчиво и убедительно сделал отвод одной пожилой киноактрисе, которая фигурировала в числе кандидатов на премию. Причем несоответствие по сценическим данным и чрезмерное покровительство ее супруга-режиссера были очевидными.

Сталин заметил:

– Видите ли, когда актриса молода и красива, у нее нет опыта. Когда она приобретает опыт, она уже не молода и не красива. Ну, как тут быть с этим противоречием? Предлагаю оставить героиню в списке на премию.

И она была там оставлена.

При рассмотрении вопросов о премиях в области науки и технических изобретений часто вызывало большое удивление – откуда Сталин знает такие технические детали? Когда и как он успевает знакомиться с такими капитальными работами в области философии, экономики, истории, права, биологии? Хотя и в этих областях у Сталина бывали порой и свои пристрастия, и свои странности.

На заседании Политбюро 22 марта 1949 года, когда рассматривался вопрос о присуждении Сталинских премий в области науки, а 31 марта – в области технических изобретений, Сталин вникал в каждое предложение.

Именно тогда зашла речь о присуждении Сталинской премии 1-й степени академику Т.Д. Лысенко за его книгу «Агробиология».

А далее разыгрались очень бурные события, в том числе лично для меня.

Смерть Жданова

Академик Лысенко и борьба за власть в Политбюро. Жданову все хуже. Я подружился с сыном Жданова. Чудо-юдо «от сохи» становится живым классиком. Хрущев как покровитель Лысенко. «Ах вы, наивная душа». «Поднялся со стула я и сказал: я разрешил, товарищ Сталин». Суслов был занят другими делами. Агитпроп попадает «под Маленкова». Обморок и больничная палата. «Жданова убили врачи»

На мартовских заседаниях Политбюро раздавались и осторожные голоса против Лысенко. Но Сталин язвительно ответил президенту Академии наук СССР А.Н. Несмеянову на частное замечание того в адрес Лысенко. Затем подробно говорил о заслугах Лысенко. Он зачитал полностью какой-то отзыв о работах Лысенко с ветвистой пшеницей и продолжал:

– Вы подумайте только: обыкновенная пшеница имеет 30–40 зерен в колосе, а ветвистая – 150–200. Какое это будет увеличение хлебных богатств, если удастся производственно освоить выращивание ветвистой пшеницы. Лысенко работает с ней не как крестьянин, а как ученый. Ветвистая пшеница была в Америке и в Канаде, но выродилась. Если Лысенко удастся ее освоить, это будет великое дело. Пока в опытах Лысенко и грузинских селекционеров она деградирует. Надо следить за этим делом и охранять его. У нас на Сельскохозяйственной выставке пытались похитить один колос ветвистой пшеницы…

Как известно, опыт и практика зарубежных стран показали, что вся история с работами Лысенко была невероятно раздута. Лысенко не дал здесь ничего полезного.

В связи с Лысенко на Политбюро зашел разговор о так называемой мичуринской биологии, а затем об Иване Петровиче Павлове. Работая до войны в Отделе науки ЦК, я имел честь познакомиться с великим русским ученым и слышал его выступление на 15-м Международном конгрессе физиологов в Москве в 1935 году. По мере возможностей я интересовался трудами гениального физиолога, доступными моему пониманию.

В этот вечер Сталин, обращаясь к А.Н. Несмеянову, сказал:

– Почему не представлены труды по физиологии? У нас есть Институт Павлова, его лаборатории, а ничего не представляется. Наследство Павлова плохо разрабатывается. Огонь его учения стараются потушить всякие сторонники Лины Штерн.

…Может показаться странным: какая связь может быть у биологии с борьбой за власть в Политбюро?

Связанная с этим история развивалась действительно странно, но и предельно драматично – и кончилась смертью А.А. Жданова.

И в этот вечер Сталин удивил всех присутствовавших своей оценкой одного исторического факта, противоречившей оценке, сложившейся в общественной науке.

На Сталинскую премию была выдвинута одна работа по истории. Обращаясь ко мне, Сталин сказал:

– Я не успел прочитать эту книгу. А вы читали?

Я сказал, что прочитал.

Сталин:

– И что вы предлагаете?

Я сказал, что Агитпроп поддерживает предложение премировать эту работу.

– Скажите, а там есть что-нибудь о бакинских комиссарах?

– Да, есть.

– И что же, их деятельность оценивается положительно?

– Да, безусловно.

Сталин:

– Тогда нельзя давать премию за эту книгу. Бакинские комиссары не заслуживают положительного отзыва. Их не нужно афишировать. Они бросили власть, сдали ее врагу без боя. Сели на пароход и уехали. Мы их щадим. Мы их не критикуем. Почему? Они приняли мученическую смерть, были расстреляны англичанами. И мы щадим их память. Но они заслуживают суровой оценки. Они оказались плохими политиками. И когда пишется история, нужно говорить правду. Одно дело чтить память. Мы это делаем. Другое дело правдивая оценка исторического факта.

Все были в недоумении, но с возражениями никто не выступил. Вопрос о премии отпал. Очень придирчиво допрашивал Сталин хозяйственных министров об отдельных изобретениях и конструкторах.

Обращаясь к министру авиации Хруничеву, Сталин спросил:

– А этот тип истребителя действительно оригинален у Лавочкина? Он не повторяет просто иностранного образца?

К министру вооружений Д.Ф. Устинову:

– Очень способный конструктор вооружений Симонов (речь о главном конструкторе одного из заводов вооружений С.Г. Симонове. – Д. Ш.). А почему мало фигурируют уральские артиллеристы? У нас отстает тонкая промышленность: измерительные приборы и прочее. Надо это дело поощрять. Тут все еще монополисты швейцарцы. А как у нас с хлопкоуборочной машиной? Вот тут говорили об Америке: продолжает ли она держать курс на паровозы. И так говорят, что можно подумать, будто мы уже изучили Америку и хорошо ее знаем. Конечно, это не так…

Как-то на одном из заседаний, когда какое-то представление на Сталинскую премию было недостаточно обоснованно, Сталин обратился с вопросом, кажется, к министру Кафтанову:

– Вы как считаете, какая премия выше: Нобелевская или Сталинская?

Кафтанов поспешил ответить, что, конечно, Сталинская.

– Тогда, – сказал Сталин, – надо представлять на премию обоснованно. Мы ведь здесь не милостыню раздаем, мы оцениваем по заслугам.

Но в общем он был щедр на премии. И когда при одном из рассмотрений вопроса о премиях Сталина спросили, как быть: народный артист А.Д. Дикий представлен сразу на две премии – за спектакль в Малом театре «Московский характер» и за кинокартину «Третий удар», Сталин ответил:

– Ну что же? Значит, заработал. Что заработал, то и нужно дать.

На всех заседаниях ЦК, на которых мне довелось быть, Андрей Александрович Жданов вел себя очень сдержанно и осторожно. И это вполне понятно. С 1944 г. А. Жданов переходит на работу в ЦК партии. Неиссякаема была его инициатива в постановке крупнейших идеологических проблем. Его выступления, доклады, беседы по вопросам философии, литературы, искусства, международным проблемам все увеличивали его популярность в партии и в народе.

В это время Г. Маленков был отставлен от работы в качестве секретаря ЦК и пребывал в Совете Министров СССР более или менее не у дел. Руководство всеми отраслями партийной работы по линии Секретариата ЦК осуществлялось А. Ждановым.

Сталин очень сблизился с Ждановым. Много времени они проводили вдвоем. Сталин высоко ценил Жданова и давал ему одно поручение за другим, самого разного характера. Это вызывало глухое раздражение со стороны Берии и Маленкова. Их неприязнь к А. Жданову все возрастала. В возвышении Жданова им мерещилась опасность ослабления или потери доверия к ним со стороны Сталина.

Такая опасность представлялась им порой грозной еще и потому, что к Жданову питали большие симпатии наиболее влиятельные, марксистски образованные и просвещенные люди в Политбюро – В. Молотов и Н. Вознесенский. Поэтому цель была ясна: любыми средствами ослабить доверие Сталина к Жданову, на чем-то дискредитировать его и устранить с положения первого секретаря ЦК после Сталина. Это означало бы вместе с тем ослабить или даже подорвать доверие Сталина к Молотову и Вознесенскому. А это – путь к дальнейшему возвышению Берии – Маленкова.

И они пристально следили за ситуацией и не упускали ни одной возможности, чтобы положить гирьку на свою чашу весов.

При патологической мнительности Сталина и ревнивом охранении им своей абсолютной монополии вождя для таких действий всегда находились возможности. Тем более что А. Жданов, В. Молотов, Н. Вознесенский по своему моральному облику были полной противоположностью Берии или Маленкову или Хрущеву. Это были люди долга, одержимые в труде, лишенные любых элементов групповщины, фракционности, интриганства.

Блестящие выступления Жданова печатались огромными тиражами и передавались по радио. Выходили тома со статьями и речами В. Молотова. В 1948 г. получила Сталинскую премию 1-й степени теоретическая работа Н. Вознесенского «Военная экономика». Молотов и Вознесенский стали академиками. Уже только это давало возможность всемогущему Яго – Берии с лестью и вероломством сыпать соль на самую больную рану Сталина: Жданов себя популяризирует. Жданов хочет занять ваше место теоретика партии. Жданов группирует вокруг себя «своих» людей – ленинградцев и не только ленинградцев.

То же говорилось, полагаю, при всяком удобном случае о Вознесенском, о Молотове. Конечно, не так (до поры до времени) прямолинейно и открыто, а тоньше, хитрее, ядовитее.

Жданов знал обо всех этих интригах и часто выходил из равновесия. Он не раз приезжал «сверху» крайне озабоченный и расстроенный. Это сразу сказывалось на сердце. Он становился бледным и прозрачным. При рассказе о том, что было «наверху», он возбуждался, начинал прерывисто дышать и как-то жадно хватать воздух, словно его держало в своих когтях удушье. Но по соображениям такта он никогда не позволял себе сказать вслух что-нибудь недостойное о других членах Политбюро.

Скоро случай нанести больному Жданову удар представился. И притом с самой неожиданной стороны. Он был связан с Лысенко – и с выдвижением на политическую работу сына Андрея Александровича, Юрия Андреевича.

Я познакомился с Юрием Ждановым летом 1947 г. в Сочи. На меня он произвел очень благоприятное впечатление своей воспитанностью, эрудицией, музыкальностью, легким, веселым нравом. С молодежной компанией мы ездили на Рицу – волшебной красоты горное озеро. Стояли голубые дни. Пахло морскими водорослями и олеандрами. После пяти лет пребывания в армии, после грязи, крови и мук войны все казалось мне дивно прекрасным: и море, и эвкалипты-гиганты, и покоренные человеком ущелья, и бездонная бирюза неба, и нежнейшие чайные розы.

Я отдыхал в генеральском санатории им. Фабрициуса. Рано утром вскакивал с постели и выходил на балкон, к которому вплотную подкатывали ласковые, легко набегающие волны. Все сущее казалось чем-то нереальным, феерическим. Грудь распирало чувство восторга.

Как-то, опять-таки с молодежной компанией, музицировали на одной из правительственных дач. Ленкоранские акации, яблони, мимозы, лимонные деревья, цветочные клумбы, море, терраса, небо – все было залито лунным серебром. Чуть слышно шептались волны. Через распахнутые окна из сада текли сладострастные ароматы душистого табака и лаванды. Я пел что-то Чайковского, Рахманинова, старинные русские романсы, Юрий Андреевич аккомпанировал, импровизируя – без нот…

В Москве уже, в один из приездов «сверху» Андрей Александрович сказал мне:

– Вчера товарищ Сталин сказал мне: «Вы что же скрываете от меня своего сына? Нет, нет, вы приведите его как-нибудь ко мне и познакомьте нас».

Вскоре я получил решение о назначении Юрия Андреевича на работу в Отдел науки ЦК. Так началось наше уже не музыкальное, а деловое сотрудничество.

В апреле 1948 г. в ЦК был созван Всесоюзный семинар лекторов. За несколько дней до открытия семинара Ю. Жданов сказал мне, что он хотел бы прочитать на семинаре доклад о положении в советской биологической науке. В докладе предполагалось покритиковать некоторые положения академика Лысенко. Он поделился своими намерениями: какое именно из положений Лысенко покритиковать, и показал мне подготовленный текст доклада.

С Т.Д. Лысенко я познакомился в 1936 г., работая в Отделе науки ЦК. Лысенко тогда делал только еще первые шаги на поприще науки, и аппарат ЦК всячески помогал ему, как новатору, двигаться вперед. Лысенко щедро поощрялся и популяризировался как «практик», как человек «от земли», и противопоставлялся «оторванным от жизни кабинетным ученым», занимающимся «абстрактными проблемами».

В первый период я тоже скорее видел в Лысенко чудо-юдо: ишь ты, простой агроном, человек «от сохи», а вот самостоятельно и по-новому ставит коренные проблемы биологической науки.

Скоро вокруг Лысенко стали группироваться люди типа И. Презента, И. Глущенко, Н. Нуждина и др. Эти предприимчивые люди от науки почуяли, что Лысенко становится фаворитом в самых высоких сферах и на него можно делать ставку.

Сам Лысенко по теоретической малограмотности своей не мог литературно оформлять приходящие ему в голову новаторские идеи. Радетели-презенты придавали этим идеям, или порой простым агротехническим приемам, литературное обрамление. Постепенно предположения и домыслы Лысенко стали именоваться ими в широкой печати «новыми открытиями», «биологическими законами», «законами жизни», «мичуринской биологией».

И Лысенко при жизни провозгласили классиком. А все предшествовавшие ему завоевания генетики, в том числе величайшие открытия и теоретические положения Грегора Менделя и Томаса Моргана, объявлены были Лысенко и его окружением идеализмом и буржуазными выдумками.

В развитых капиталистических странах классическая генетика делала одно величайшее открытие за другим. На основе глубочайшего проникновения в тайны живой клетки и законов наследственности создаются новые сорта сельскохозяйственных растений, повышается урожайность полей, движется вперед медицина.

Лысенковцы с маниакальным упорством объявляют гены и хромосомы как материальные единицы, элементы ядра живой клетки, субстраты наследственности – несуществующими.

Известные положения Ламарка о решающей роли внешней среды в изменении природы организма и наследовании приобретаемых признаков и свойств, в самой их вульгарной и гипертрофированной форме, объявляются высшим откровением биологической науки.

Некоторые агрохимические приемы (яровизация семян, чеканка хлопчатника) и весьма спорные рекомендации Лысенко (посев по стерне, без пахоты, скрещивание жирномолочных и жидкомолочных пород скота) провозглашаются великими откровениями, преобразующими сельское хозяйство.

«Теория» Лысенко приобретает монопольное право в печати и в высших учебных заведениях. Вся классическая генетика предается анафеме. Портреты, бюсты Лысенко водружаются во всех сельскохозяйственных вузах и институтах рядом с Дарвином и Тимирязевым. Его имя присваивается научным учреждениям и т. д.

И так продолжалось три десятка лет. В результате чего советская генетика оказалась отброшенной назад на целую эпоху, а социалистическому сельскому хозяйству причинен ущерб, который нельзя оценить никакими миллиардами.

Как же и почему произошла вся эта великая мистификация, обошедшаяся так дорого социалистическому обществу?

Партия большевиков в творчестве масс видит главную силу созидания и всячески поддерживает инициативу снизу и дух новаторства.

Поэтому В.И. Ленин мог назвать простой житейский факт – выход рабочих Казанки на субботник – «Великим почином». В этом факте он увидел зародыш нового, коммунистического отношения к труду и сделал почин казанцев образцом для целой исторической эпохи.

Таков же был подход Ленина к трудам безвестного тогда садовода И.В. Мичурина. Горячо поддержал Ленин в 1922 г. и финансами, и в печати рядового ученого-селекционера, руководителя Шатиловской опытной станции П.И. Лисицына, ставшего затем академиком и автором многих сортов клевера, ржи, овса, гречихи.

Сталин хотел следовать этим традициям Ленина. Поэтому именем простого шахтера Стаханова названо было самое могучее движение современности в Советской стране – движение за коммунистическое отношение к труду. П. Ангелина, М. Демченко, Е. и М. Виноградовы стали образцом труда в сельском хозяйстве и в текстильной промышленности.

Т.Д. Лысенко начинал свою деятельность агронома-новатора на Украине, сначала в Уманской школе садоводства, затем в белоцерковской селекционной станции и Одесском селекционно-генетическом институте. Н. Хрущевым он был поддержан и разрекламирован. Хрущев слыл знатоком сельского хозяйства на Украине. С его слов и рекомендаций составил, по-видимому, свое суждение о Лысенко и Сталин.

Однако методы поддержки и популяризации хозяйственников, ученых, новаторов у Ленина и Сталина были в корне разными.

При своем титаническом уме и энциклопедичности познаний Ленин многократно подчеркивал, что не является «специалистом» по таким-то и таким-то вопросам. И он поручал разобраться с существом такого-то дела, в зависимости от его характера, председателю Госплана Г.М. Кржижановскому, или А.В. Луначарскому, Н.А. Семашко или другому наркому или специалисту. При этом Ленин высоко ценил деловую критику его собственных суждений по данному вопросу.

Сталин при всей его неторопливости и осторожности, прежде чем он придет к определенному выводу, сформировав свое мнение по вопросу, считал его абсолютом. Вернее, такой абсолютный характер каждому его слову придавало его окружение. И сам Сталин не допускал и тени критики в свой адрес.

Хрущев был круглый невежда. Но он в большинстве случаев, не консультируясь ни с кем и никогда ничего не читая, по наитию квалифицировал, заключал, определял по любому самому сложному вопросу. Он приходил в ярость, когда кто-либо допускал малейшее сомнение в правоте его суждений. И в таких случаях был очень мстителен.

Вся мистификация с Лысенко обусловлена была претенциозностью Хрущева, поддержанного затем, по информации Хрущева же, непоколебимым авторитетом Сталина. Этим и объясняется, что молодой агроном, еще не приобщившись и к сотой доле тех сокровищ, которые накопила биологическая наука, ничего полезного не давший еще сельскому хозяйству, коронуется вдруг в качестве папы «мичуринской биологии».

Т. Лысенко становится академиком и директором Института генетики Академии наук СССР, президентом Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина. Ему трижды присваивается звание лауреата Сталинской премии. По всякому поводу и без повода ему вручается 6 (шесть!) орденов Ленина и орден Трудового Красного Знамени. «Звезда» Героя Социалистического Труда. Он становится бессменным депутатом Верховного Совета СССР. И т. д.

И чем шире росло негодование самых широких кругов советских ученых (не только биологов) по поводу той вульгаризации, которую изрыгал Лысенко, тем истошнее кричали презенты – глущенки – нуждины о гениальности вновь коронованного папы.

Он не считал необходимым, как принято во всей мировой науке, подкреплять прокламируемые идеи данными эксперимента, опыта.

С какой-то патологической одержимостью Лысенко ставит под подозрение почти всю армию советских биологов. Сначала, как указывалось, в число идеалистов, антидарвинистов, буржуазных естествоиспытателей попадают Мендель, Морган и вся классическая генетика. Затем в это число начинает зачисляться один выдающийся советский ученый за другим.

Трагедия была в том, что за Лысенко стояла вся мощь государственного и партийного аппаратов. В качестве президента ВАСХНИЛ Лысенко раз за разом заявляет, что у нас всюду «морганисты-мендельянцы» и нельзя проводить выборы в Академию на основе Устава. Он просит правительство, в нарушение Устава, назначать академиков сверху. И это делается – и раз, и другой.

Причем под флагом сторонников Лысенко, то есть «мичуринского направления», в ВАСХНИЛ назначаются люди без должного научного багажа, а порой не имеющие никакого отношения ни к сельскому хозяйству, ни к сельскохозяйственной науке.

Клички «антилысенковец», «антимичуринец» так и сыплются направо и налево и становятся политическим обвинением. Вслед за такой квалификацией следуют организационные выводы по институту или кафедре.

Вскоре стараниями Лысенко – Презента и других были политически ошельмованы все советские генетики: академики Кольцов, Серебровский, А. и Б. Завадовские, профессор Н. Дубинин, профессор Жебрак, десятки и сотни их коллег.

Затем шельмование перешло на большую группу выдающихся советских селекционеров: на академиков Т.Н. Константинова, П.И. Лисицина, Н.В. Рудницкого и многих, многих других. Созданными ими сортами пшеницы, ржи, клевера, льна, ячменя, картофеля и других культур засевались десятки миллионов гектаров. Но каждый из них был в чем-то не согласен с той лженаучной вульгарщиной, которую изобретал Лысенко в области селекции, либо с теми диктаторскими методами, которые он практиковал в отношении ученых. И этого было достаточно, чтобы заклеймить выдающихся ученых кличками «вейсманисты», «морганисты», «мендельянцы», «антимичуринцы» со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Главным своим критиком Лысенко считал крупнейшего советского и мирового ботаника и генетика, президента Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук Николая Ивановича Вавилова. Я познакомился с Н. Вавиловым в 1935 г. Ученый с энциклопедическими познаниями, блестящий исследователь и организатор, Вавилов был гордостью советского естествознания. Я многократно был свидетелем, как на различных сессиях и совещаниях с тактом и терпением старался Николай Иванович вышелушить что-то рациональное в домыслах Лысенко, выступавшего там же с непревзойденной претенциозностью.

В годы ежовского террора Н.И. Вавилов был арестован и погиб в заточении. Погибли и некоторые другие советские генетики и селекционеры. Многие лишились права и возможности работать в своих лабораториях и на кафедрах.

И чем назойливее и шумливее развертывалась кампания о «буржуазной морганистско-мендельянской генетике» и о «великих открытиях» Лысенко, тем все больше отставала советская биологическая наука от уровня мировой науки и тем дороже должно было расплачиваться советское общество за это отставание.

Мы предавали проклятию ген и платили затем миллионы рублей золотом для закупки в Америке гибридных семян кукурузы, полученных на основе завоеваний классической генетики.

Мы отлучили от науки Грегора Менделя и его последователей и расходовали огромные валютные фонды для закупки чистопородного скота, выведенного на основе законов наследования признаков, открытых Менделем.

Мы объявили буржуазной выдумкой теорию наследственности когда на основе этой теории методом увеличения числа хромосом выводились высокоурожайные сорта хлебных злаков, множилась сырьевая база лекарственной промышленности, – и выплачивали дань за свое отставание.

Некоторые ученые писали и рассказывали обо всех этих аномалиях, наносивших огромный вред советской науке и сельскохозяйственной практике в ЦК, в правительство, Сталину. Но все оказывалось безрезультатным. Как только какой-нибудь ученый осмеливался высказать свое несогласие с теми или иными положениями Лысенко в лекции или в печати, следовали репрессивные меры: публичное осуждение смельчака в печати, снятие редколлегии журнала и т. д. И Лысенко поднимался еще на одну ступеньку пьедестала почета.

Мы – рядовые работники Отдела науки ЦК и разумом, и инстинктом, и по логике вещей понимали глубокую ненормальность сложившегося положения в биологической науке. Казалось совершенно невероятным, чтобы 99 процентов советских ученых – коммунистов и беспартийных, старых и молодых – ни с того ни с сего ополчились против одного новатора. Неужели вся рота идет не в ногу, один Лысенко в ногу?

Мы сели за Дарвина, Менделя, Моргана, Мичурина, советские учебники по генетике и растениеводству, зоотехнике. Мы обратились к академику А.С. Серебровскому, профессору МГУ, с просьбой провести с нами занятия и необходимый минимум лабораторных опытов по генетике.

И вот мы в университетской лаборатории. Мы сами подсчитываем мушек-дрозофил, скрещиваем их, создаем всякие комбинации и отчетливо видим закономерности наследования, расщепления, условия образования константных (нерасщепляющихся) форм и т. д.

И чем глубже внедрялись мы в научную литературу, чем больше беседовали с истинными учеными, тем тверже убеждались, где истинная наука – основа практики и где непроходимая вульгарщина. Вульгарщина, прикрытая громкими фразами, что человек должен быть активным преобразователем природы, а не пассивным приспособленцем к ней; что довольно по 10 лет корпеть над одним сортом пшеницы, надо делать это за год и т. д.

Жизнь убеждала, что подлинно научная биология, классическая генетика, Мичурин, Лисицын, Рудницкий – действительно преобразует животный и растительный мир, а за громкими фразами вульгаризаторов нет ни крупицы ценного на благо советского народа.

И тем не менее мы бессильны были что-нибудь сделать, чтобы обуздать невежд и поддержать в науке истинные, а не мнимые силы прогресса.

И так продолжалось вплоть до падения Хрущева, когда постепенно, со скрипом, при сопротивлении заскорузлых чиновников начало выявляться истинное лицо и опустошительные последствия лысенковщины.

Я остановился на этом так подробно потому, что лысенковщина – это не единичный патологический эпизод. Это – социальное явление. Лысенковщина показала, какой неисчислимый вред в условиях планового, социалистического хозяйствования приносит фаворитизм.

В частнокапиталистическом обществе капиталовложения или меценатство в конце концов есть дело риска, добродетели или блажи отдельного лица. Оно и несет личные потери от этого дела или извлекает прибыль. Совершенно иные последствия фаворитизма в организованном обществе. Лысенковщина показала, что:

• На протяжении 30 лет было наложено эмбарго на целую науку, имеющую жизненно важное значение.

• Поколение за поколением студентам-естественникам, агрономам, зоотехникам преподавался ряд дисциплин, покоившихся на научно ложной основе.

• Большая армия тружеников сельского хозяйства – селекционеров, колхозников-опытников – ориентировалась на некоторые методы и приемы ведения земледелия и животноводства, которые противоречили научным основам сельского хозяйства и наносили ему ущерб.

К сожалению, система фаворитизма имела место у нас не только в отдельных отраслях науки. Я мог бы назвать посредственных певцов, которые усыпаны были высшими званиями и наградами, потому что они «нравятся наверху». Я мог бы сказать о не самом талантливом живописце, стоявшем на вершине художественного Парнаса, потому что он рисовал такого-то «наверху». Я мог бы напомнить о некоторых заурядных киноактерах, которые зачислены были в бессмертные при жизни, потому что «такой-то» считает их гениальными.

В условиях, когда литература, искусство, наука направляются из единого центра, такой фаворитизм является чрезвычайно пагубным для духовной жизни страны.

Когда отшумят годы и на поверхности нынешнего времени улягутся волны, будущий летописец, возможно, начертает в своем повествовании: Хрущев – это Распутин в политике; Лысенко – это Распутин в науке.

Но это стало ясным для всех лишь через несколько пятилетий. В годы же, о которых я пишу, Хрущев был всесильным соратником Сталина, а Лысенко огражден был от всякой критики самыми высокими званиями и постами – вплоть до поста заместителя Председателя Совета Союза Верховного Совета СССР.

Мне как ученому и как коммунисту очень дороги престиж советской науки и достоинство Советской страны. И я всем существом моим жаждал конца лысенковщины, дискредитировавшей и нашу науку, и мою Отчизну. Вот почему я без колебаний поддержал намерение Ю. Жданова выступить с критикой Лысенко на семинаре лекторов.

Программу семинара я доложил М. Суслову как начальнику Агитпропа.

Доклад Ю. Жданова состоялся. Все изложено было с большим тактом. Критика Лысенко велась в строго научном плане. Доклад встречен был на семинаре с большим сочувствием.

На следующий день мне позвонил Г. Маленков:

– Я прошу прислать мне стенограмму доклада Юрия Жданова на семинаре лекторов.

Я сказал Маленкову, что стенограмма будет через несколько дней: надо расшифровать, затем автор должен выправить ее.

Маленков:

– Я звоню не только от своего имени. Я хочу, чтобы вы поняли, что стенограмма должна быть прислана немедленно и без всякой правки.

Я зашел к А.А. Жданову и сказал ему о звонке. Андрей Александрович был очень озабочен:

– Маленков достаточно вышколенный человек. Он не звонил бы вам, не имея на то поручения Хозяина. Пошлите стенограмму. Но как вы могли разрешить такой доклад, не посоветовавшись со мной? Мне было бы грех жаловаться на Юрия. Он воспитанный человек и очень почтителен дома, в семье. Но страшно увлекающийся, романтик. Он ни слова не сказал мне о предстоящей лекции. Действовал от чувства. А как вы, зрелый политработник, не оценили, к чему может повести такой доклад?

– Андрей Александрович, но ведь надо же кончать со всем этим позором. Ведь негодуют все ученые. Сельскому хозяйству наносится огромный урон. С лысенковской абракадаброй мы же становимся посмешищем среди истинных ученых всего мира, в том числе дружественно к нам настроенных…

Жданов:

– Ах вы, наивная душа. Что вы мне-то доказываете? Я вижу, что вы не научились оставаться на почве реальности…

На следующий вечер А.А. Жданова, М. Суслова, меня и Ю. Жданова вызвали на заседание Политбюро в кабинет Сталина. Заседание началось с вопроса о докладе Ю. Жданова на семинаре лекторов. Сталин был хмур. Как я понял из последующего, в руках он держал стенограмму ждановского доклада.

– Все прочитали доклад Жданова, молодого Жданова?

Голоса:

– Прочитали.

Сталин:

– Это неслыханное дело. Без ведома ЦК поставили на сборе лекторов доклад молодого Жданова. Разделали под орех Лысенко. На каком основании? Кто разрешил?

Все молчали. Мне казалось, что ответ на этот вопрос должен дать Суслов, как начальник Управления, которому я письменно доложил обо всей программе семинара. Но он молчал. Молчание становилось тягостным и невыносимым. Тогда поднялся со стула я и сказал:

– Я разрешил, товарищ Сталин.

В комнате повисла свинцовая тишина. Сталин круто остановился против меня, и я встретился с его испытующим тяжелым взглядом.

– На каком основании? Вы что, не знаете, что на Лысенко держится все наше сельское хозяйство?

В какие-то доли секунды у меня в мозгу пронеслись картины прихода ко мне многих ученых, стариков-селекционеров с жалобами на свою затравленность лысенковской камарильей. Я вспомнил делавшиеся мне многочисленные сообщения о дутом характере лысенковских «великих открытий» и достижений.

И я сказал:

– Товарищ Сталин, вам неправильно докладывали о работах Лысенко. Я недавно назначен в Агитпроп. Но за эти месяцы ко мне приходили наши выдающиеся ученые-селекционеры. Их сортами засеваются десятки миллионов гектаров пшеницы, ржи, клевера, гречихи. Но все они заклеймены Лысенко и его сподвижниками кличками «вейсманисты», «морганисты», «антимичуринцы».

Ученые не могли назвать мне ни одного нового сорта, действительно выведенного Лысенко, ни одной крупной научной рекомендации, поднимающей наше земледелие. Я готов понести любое наказание. Но я убедительно прошу поручить специальной комиссии разобраться с работами Лысенко. Без высшей комиссии из ЦК никто не осмелится решить это дело правильно.

Я выпалил все это на едином дыхании. Громко. С горячей взволнованностью.

В этом кабинете обычно никто не произносил речей. По самым сложным вопросам здесь все говорилось очень лаконично: «да», «нет», «правильно», «принять», «поручить разобраться».

Кроме того, в этом кабинете обычно не говорили громко. Очень тихо, глухим голосом говорил сам Сталин. Другие не выходили из этого тона. А у меня получился какой-то крик наболевшей души.

Все молчали…

Сталин подошел к своему столу, взял папиросу, оторвал курку от мундштука и вытряс табак в трубку. Он проделал это и с другой папиросой. Раскурил трубку и медленно прошелся вдоль стола заседаний. Опять взглянул на меня долгим взглядом. Затем он произнес очень тихо, но мне послышались в его тоне зловещие ноты:

– Нет, этого так оставить нельзя. Надо поручить специальной комиссии ЦК разобраться с делом. Надо примерно наказать виновных. Не Юрия Жданова, он еще молодой и неопытный. Наказать надо «отцов»: Жданова (он показал мундштуком трубки на Андрея Александровича) и Шепилова. Надо составить развернутое решение ЦК. Собрать ученых и разъяснить им все. Надо поддержать Лысенко и развенчать как следует наших доморощенных морганистов.

Надо запретить Агитпропу так своевольничать. Кто дал право самостоятельно решать такие вопросы? Кстати, кто у нас Агитпроп?

М. Суслов, поднявшись со стула:

– Я, товарищ Сталин.

Сталин:

– А чего же вы молчите? Вы разрешали ставить такой доклад?

– Нет, не разрешал. Я не занимался этим вопросом. Я был занят другими делами.

Сталин:

– Бросьте вы, мы все заняты многими другими делами. А порученное дело ведем и отвечаем за него…

Сталин начал перечислять членов Политбюро и других работников, которые должны были образовать комиссию. Возглавил комиссию Г. Маленков.

Андрей Александрович Жданов в ходе заседания не проронил ни слова. Но судя по всему, этот эпизод причинил ему глубокую травму. Я не знаю, что происходило в эту ночь после заседания Политбюро. Но в следующий полдень Андрей Александрович вызвал меня. Он был прозрачен, с большими отеками под глазами. Он прерывал беседу длительными паузами: его мучили приступы грудной жабы, а всякие волнения учащали астматические удушья.

Мне показалось очень неожиданным и странным, что Андрей Александрович не только не начал меня распекать за вчерашнее, но не сделал ни одного серьезного упрека. Тоном большого сожаления или даже участия он сказал мне лишь:

– Вы очень неосторожно вели себя вчера на Политбюро. Это могло кончиться для вас, а может быть и не только для вас, трагически. Вам теперь все нужно начинать сначала (я тогда не понял смысл этой фразы). А мне, возможно, придется поехать полечиться. Что-то сердце начало сдавать.

…Я не знаю, какие пружины и шестеренки большого, сложного механизма, именуемого «руководство», действовали в последующие дни и недели. Поползли слухи, что А. Жданов перейдет «на другую работу», а на руководство Секретариатом вернется Г. Маленков. Все осведомленные люди понимали, что Берия и Маленков воспользуются «делом Лысенко», чтобы убрать А. Жданова. Ждали решения комиссии по делу Лысенко. Ждали еще чего-то, чего – никто толком не знал.

Но на сей раз, ко всеобщему удивлению, ничего «страшного» не произошло. В вышедшем решении по «делу Лысенко» не оказалось никаких организационных мер ни в отношении А. Жданова, ни в отношении меня.

Состоялся ли разговор по душам у Андрея Александровича со Сталиным, и ему удалось как-то и в чем-то убедить Сталина; запомнились ли моя горячность и убежденность в выступлении на заседании; остановила ли Сталина от организационных мер бурно прогрессировавшая болезнь Жданова-отца; стало ли Сталину именно в эти дни известно, что Юрий Жданов становится его зятем – мужем его единственной дочери Светланы? Я не знаю. Знаю лишь, что 10 июля Ю.А. Жданов послал письмо Сталину, в котором заявил, что, выступив на семинаре лекторов со своим докладом, он «совершил целый ряд серьезных ошибок». Вместе с тем он снова заявил, что «не согласен с некоторыми теоретическими положениями академика Лысенко». Через месяц это письмо было опубликовано в «Правде». Позже Юрий Андреевич показал мне письмо И. Сталина к нему, в котором безоговорочно осуждался «менделизм-морганизм».

31 июля 1948 года в соответствии с решением ЦК открылась многолюдная сессия ВАСХНИЛ. С докладом «О положении в биологической науке» выступил Т. Лысенко. Великие открытия современной мировой биологической науки, глубочайшее проникновение ею в тайны живой клетки, которые знаменовали собой начало переворота во всем естествознании, названы были Лысенко «метафизикой» и «идеализмом». Спорить о чем бы то ни было являлось бесполезным и невозможным. Т. Лысенко уполномочен был заявить на сессии следующее: ЦК партии рассмотрел его доклад и одобрил его (и кто осмелился бы после этого критиковать хоть фразу в докладе?).

На сессии еще раз ошельмованы были академики Н. Кольцов, М. Завадовский, И. Шмальгаузен, П. Жуковский, А. Серебровский, профессора А. Жебрак, Алиханян и многие другие ученые. С ними вместе, естественно, осуждена была большая армия селекционеров, растениеводов, животноводов, которые в трудных условиях продолжали свой благородный труд: выводили новые высокоурожайные сорта культур, создавали новые породы скота, повышали продуктивность полеводства и животноводства на основе тех самых законов классической генетики, которые только что были еще раз распяты на васхниловском кресте.

Т. Лысенко снова был – теперь уже всей сессией – миропомазан в качестве живого классика. И понадобилось еще восемь долгих лет, прежде чем мне с величайшим трудом удалось уговорить Хрущева и провести решение об освобождении Лысенко от поста президента ВАСХНИЛ под тем предлогом, что он слаб в организационном отношении и в силу этого не справляется с руководством Академией и что ему лучше сосредоточиться на научно-экспериментальной работе.

Тяжелые заболевания Андрея Александровича – гипертония, атеросклероз, грудная жаба и сердечная астма – все прогрессировали. Огромная нагрузка в работе, частые многочасовые ночные встречи и ужины на даче Сталина, постоянное моральное перенапряжение – все это подтачивало его здоровье. Он задыхался во время разговора, лицо покрывалось розовыми пятнами. После нескольких фраз он делал паузу и глубоко втягивал в себя воздух.

Как-то солнечным утром Андрей Александрович вызвал меня и сказал:

– Меня обязали ехать на отдых и лечение. Я буду не так далеко от Москвы, на Валдае. Уверяют, что там легко дышать. Ну, посмотрим.

А вы должны регулярно докладывать мне обо всем существенном, что будет происходить в идеологической работе. Я не собираюсь отрываться от дел и думаю, что уезжаю ненадолго. Звоните. Помощники будут ездить ко мне регулярно, присылайте информацию с ними.

Пару раз Жданов звонил мне с Валдая по телефону и спрашивал, «что новенького».

– Вы имейте в виду, что я не канул в Лету. Информируйте подробнее обо всем.

В июле 1948 г. прошла реорганизация аппарата ЦК. Управление пропаганды и агитации было преобразовано в Отдел: Сталин сказал, что слово «управление» больше подходит для хозяйственных организаций. Функции и объем работы Агитпропа остались теми же, то есть безбрежными. Я был назначен руководителем отдела.

Работа отнимала в буквальном смысле слова дни и ночи. Мне предоставили в Серебряном Бору пару комнат на даче. Здесь мы и жили с семьей летом. Сладко пахло смолой и травами. Весной где-то в кустах всю ночь заливался соловей. Но глазам не оставалось времени смотреть на несказанные чары земли.

Приезжал я на дачу на рассвете, а то и утром. Несколько часов тяжелого сна, иногда искусственно вызванного усыпляющим порошком, не восстанавливали сил полностью. Взбадривало короткое купание в Москве-реке. Но вся работа шла на полный износ человека.

С болезнью А. Жданова на руководство Секретариатом ЦК вернулся Г. Маленков. Самое горячее его желание осуществилось. При даче поручений, в особенности когда они связаны были с выполнением указаний, полученных от Сталина, Маленков ставил фантастические сроки исполнения. Не успевал Сталин высказать то или иное пожелание, как буквально вздыбливалась вся страна и партия, в движение приводились все рычаги государственного и партийного аппаратов. И при очередной встрече Г. Маленков докладывал:

– Товарищ Сталин, ваше поручение выполнено.

Или же такой рапорт поступал в форме доклада непосредственных исполнителей на имя вождя в газетах. Такие рапорты заполняли все газетные полосы и сыпались как из рога изобилия. Но Маленков, сокрушая любые преграды, требовал любой ценой молниеносного выполнения указаний Сталина. Иногда эта молниеносность шла в ущерб делу. Но верноподданнический блеск затмевал всякие шероховатости в существе дела. И Маленков укреплялся и возвышался в роли непревзойденного организатора и исполнителя воли Сталина.

Я же… я четыре года пробыл на фронтах в тяжких условиях. Потом – буквально испепеляющая человека ночная работа в «Правде». И теперь – сверхчеловеческое напряжение в Агитпропе. Причем вся работа шла под аккомпанемент восклицаний, недоумений, понуканий, предупреждений. Я инстинктом понимал, что для сверкающе-отчетного стиля работы Маленкова я, должно быть, не лучший глава Агитпропа. Тем не менее всякие замечания меня очень травмировали.

Должно быть, «не вынесла душа поэта». И как-то, возвращаясь к себе в кабинет с пятого этажа, я упал в коридоре в глубоком обмороке. Что было потом, я помню смутно. По-настоящему я очнулся только в Кремлевской больнице.

Потянулись томительные дни в торжественной тиши больничной палаты. Диагноз: динамическое нарушение кровообращения головного мозга на почве истощения нервной системы.

Интеллектуальный мотор, однако, продолжал свою бешеную работу. В голове проносились мысли о незавершенных работах по издательствам, изучению иностранных языков в школах, о выпуске новой серии агитплакатов, о недостатках преподавания политической экономии в вузах, об отставании советского футбола, об увеличении производства газетной бумаги, о новом наборе слушателей в Академию общественных наук и сотни других.

По одним нужно было представить проекты постановлений ЦК, по другим – информационные записки, по третьим – ходатайства в Совет Министров. И все важно, все – неотложно. А я лежу. Велено соблюдать абсолютный покой. Какой к черту покой. И я рвался кому-то звонить, кого-то вызывать в палату, кому-то писать записки. Вторгались врачи и пытались перерезать одну артерию связи с жизнью за другой. И Жданова нет на месте, и я своей дурацкой болезнью так подвожу все дело, мучительно думалось мне.

А о Жданове с «воли» приходили тревожные вести: тяжелые приступы грудной жабы и усилившиеся астматические удушья…

В самом конце августа месяца Политбюро решило направить на Валдай Н. Вознесенского, чтобы навестить больного.

Утром 31 августа Андрей Александрович встал, побрился. Читал газеты, просматривал почту…

– Как я сегодня хорошо себя чувствую, давно уже так не было, – сказал он окружающим.

А в 3 часа 55 минут дня Жданова не стало. Заключение медицинской комиссии гласило: смерть наступила от паралича болезненно измененного сердца при явлениях острого отека легких. Николай Вознесенский оказался уже у смертного одра соратника.

Мне, заключенному в больнице, не разрешено было проводить Жданова к месту его вечного упокоения.

На Пленуме ЦК после XIX съезда партии Сталин с волнением и большой силой убежденности говорил, что Жданова убили врачи: они-де сознательно ставили ему неправильный диагноз и лечили умышленно неправильно. Конечно, это были измышления больного мозга.

Но я нисколько не удивился бы, если бы кто-то из участников бериевского шабаша вдруг как-нибудь раскрыл, что это Берия приложил руку к тому, чтобы жизнь А. Жданова во время его нахождения на Валдае преждевременно оборвалась.

Кончаю об А.А. Жданове.

Думаю, что в будущем Фемида истории воздаст должное талантливому большевику-романтику за тот вклад, который он сделал в дело великой пролетарской революции.

Но она не сбросит с другой чаши весов тот факт, что с именем Жданова связан ряд недемократических мер и деклараций в области литературы, драматургии, кино, музыки и других сфер идеологии.

Жданов многое сделал, чтобы укрепить в различных областях духовного творчества принципы революционного марксизма, ленинской партийности, народности. Но он же настойчиво пытался унифицировать такие процессы духовного творчества, которые не должны и не могут быть унифицированы, унификация которых противоречит эстетическим принципам марксизма-ленинизма.

Правда, за всем этим стояли диктаторские предписания Сталина, которым Жданов, как и все мы, беспрекословно повиновался. Но это не меняет ни их существа, ни вопроса об исторической ответственности.

Гибель Николая Вознесенского

«Поспелов начал сердиться». Следующая мишень Берии. О вреде издания книг. Кто стал Иудой. Вознесенский: арест после 7 месяцев безработицы. Дело журнала «Большевик». На крючке у Маленкова. Снова «черные вороны». Сталину 70 лет. Мысли безработного. «А где у нас Шепилов?» Смертный приговор Вознесенскому. Фрол Козлов и Никита Хрущев

21 января 1949 года в Большом театре состоялось традиционное торжественно-траурное собрание, посвященное 25-й годовщине со дня смерти В.И. Ленина. Я впервые получил приглашение быть в президиуме такого высокого собрания. Как обычно, члены Политбюро ЦК собрались справа от сцены, в кулуарах правительственной ложи, мы же, все остальные (руководители МК партии, маршалы Буденный, Василевский, Мерецков) – слева от сцены, в кулуарах ложи дирекции.

В 6 часов 50 минут – выход на сцену. Бурей оваций встречает зал И. Сталина. Он в своей форме генералиссимуса. Щурясь от света прожекторов, Сталин, а за ним и все члены президиума собрания тоже аплодируют, очевидно приветствуя собравшихся в зале. Затем он пытается сесть в кресло. Но зал сотрясается от аплодисментов. И Сталин поднимается с кресла и снова медленными движениями рук аплодирует. Затем, скрестив пальцы рук на животе, он, по-утиному переминаясь с ноги на ногу, ждет, когда спадет шквал аплодисментов. Ждать приходится очень долго.

Наконец председательствующий Н. Шверник энергичными звонками успокаивает зал. Сталин садится. Мы в президиуме, а затем и зал следуем его примеру. Слово для доклада предоставляется П.Н. Поспелову.

Хотя доклад формально посвящен В.И. Ленину, о Ленине в нем всего несколько общих фраз. Лейтмотивом всего доклада является положение, торжественно провозглашенное Поспеловым в самом начале выступления:

– Всемирно-историческими победами социализма мы обязаны прежде всего тому, что знамя ленинизма высоко поднял великий сподвижник Ленина и продолжатель его дела, мудрый вождь партии и народа товарищ Сталин!

Сталин создал цельное и законченное учение о социалистическом государстве, вооружил этим учением партию и народ…

Сталин разработал положения о социалистической индустриализации нашей страны, ее путях и методах…

Сталин разработал теорию коллективизации сельского хозяйства. Он явился вдохновителем и организатором колхозного строя…

(Здесь и далее – точный текст, см. «Правду» от 22 января 1949 г. – Д. Ш.)

В таком духе в те времена делались все наши доклады, писались все статьи. Для обозначения величия и гениальности Сталина в русском языке явно не хватало превосходных степеней. Все ораторы и литераторы изощрялись в изобретении все новых эпитетов.

Говорил П. Поспелов всегда очень скучно, нудно, бесцветно. Все статьи и речи его представляли собой простую компоновку закавыченных и раскавыченных цитат, и он не мыслил себе даже простого переложения на живой человеческий язык апробированных железобетонных формулировок.

От речи такого оратора в зале постепенно создалась атмосфера уныния, как в затяжной, беспросветный, осенний дождь. Создавалось впечатление, что не только зал, но и сам Поспелов, привычно испуская фразу за фразой по написанному тексту, начинает задремывать.

Но Сталин, а за ним и все члены президиума собрания, сохраняли каменную неподвижность и невозмутимость.

Вдруг Поспелов, без всякой видимой причины, словно вздрагивал от неожиданного толчка, растягивал ворот своей рубашки над кадыком двумя пальцами и угрожающим тоном начинал громко лаять, причем лай наращивался крещендо до апогея.

– Вдохновителем и организатором всемирно-исторической победы над фашизмом, – кричал он, – явился мудрый вождь и учитель партии и народа, гениальный стратег пролетариата, величайший полководец всех времен и народов товарищ Сталин!

Зал разражается аплодисментами.

Осведомленные люди говорили, что Поспелов расставлял в рукописи специальные знаки: в каких местах нужно было учинить восторженный лай.

Иногда Сталин, сохраняя внешнюю бесстрастность, в таких случаях шептал сидящему рядом Молотову или Ворошилову:

– Ну вот, Поспелов начал сердиться, значит, сейчас будет говорить о великом Сталине.

Когда заранее жестко отведенное оратору время начало подходить к концу, а по содержанию этого конца не чувствовалось, Сталин вынимал из кармашка брюк свои золотые часы «Лонжин», бросал взгляд на циферблат, на оратора и снова убирал их в карман. Тогда за столом президиума пробегал электрический ток тревоги. Грозные взгляды на оратора. Осторожные, виноватые – на Сталина. Каждый оратор понимал повелительный смысл этих взглядов.

Впрочем, когда доклад заканчивался и члены Политбюро, в ожидании концерта, усаживались за ужин, докладчик приглашался к столу, и Сталин милостиво провозглашал тост за его здравие…

Таким запомнилось мне начало 1949 г. Время было сложное и противоречивое.

На гребне могучей антифашистской, антиимпериалистической, национально-освободительной борьбы рождались новые, народно-демократические государства. Капиталистическое окружение Советского Союза рухнуло. От системы «санитарного кордона» вокруг нашей страны не осталось и следа. В странах Восточной и Юго-Восточной Европы складывалась могучая коалиция социалистических стран. В древней Азии, где живет свыше половины населения человечества, крупнейшей победой социалистических сил стало образование Китайской Народной Республики.

Советская страна к 1948 г. не только восстановила все разрушенные войной предприятия, но и по объему валового продукта превысила довоенный уровень на 18 процентов.

Близко подошло к довоенному уровню и сельское хозяйство. Однако по сравнению с промышленностью оно двигалось вперед крайне медленно и явно отставало от народно-хозяйственных требований.

Уже в декабре 1947 г. была проведена денежная реформа. Была отменена карточная система снабжения продовольственными и промышленными товарами. В практику введено было ежегодное снижение цен на наиболее ходовые товары, что с горячей благодарностью принималось людьми. В марте 1949 г. проведено было очередное снижение цен; оно дало населению экономию в расчете на один год в сумме 48 миллиардов рублей. В мае был принят Указ Президиума Верховного Совета «Об отмене смертной казни».

Однако такие тенденции проявились ненадолго. Начала развертываться омерзительная по своей сущности кампания против «космополитизма», во многих случаях принимавшая характер открытого антисемитизма. Началом ее была опубликованная 28 января 1949 г. в «Правде» статья на четыре полные колонки «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». До сих пор не знаю, как и почему родилась идея этой позорной кампании. Но не подлежит сомнению, что она причинила огромный ущерб нашей партии и стране.

…Сталин в этот период по-прежнему вел затворнический образ жизни. Он никогда не бывал на стройках или фабриках, в колхозах. Он редко кого принимал. Но на основе обширной информации, аккумулировавшейся в ЦК и правительстве, Сталин был постоянно хорошо информирован о положении дел внутри страны и за ее пределами. И он спокойно, неторопливо, тщательно взвешивал все за и против, решал назревшие вопросы, выдвигал новые задачи и идеи. И весь механизм управления великим государством функционировал размеренно и безотказно. Однако за широкой спиной Сталина продолжали тайно действовать силы, которые хотели уже теперь, в предвидении возможной смерти Сталина, удержать руки на штурвале государственного корабля. Им было важно уже теперь исключить здесь всякие неожиданности, оттеснить на задний план, а если можно – то и уничтожить тех, кого они считали для себя в этом плане опасным.

После смерти А. Жданова такой первоочередной опасной фигурой рисовался им Николай Вознесенский.

Это был молодой, полный энергии, марксистски образованный и талантливый человек. Он был близок к Жданову и Молотову. Время от времени Сталин оказывал ему наибольшее предпочтение перед всеми другими. Вот почему после смерти Жданова острие адской машины Берии повернулось теперь в эту сторону.

Николай Алексеевич Вознесенский родился в 1903 г. в селе Теплое Тульской губернии. Отец его, лесничий, умер, когда Николаю было 13 лет, и ему пришлось рано начать зарабатывать на хлеб насущный.

Пришлось отставить прогимназию и идти работать учеником столяра, затем в типографии. В 1917 г. он создает в своем поселке коммунистическую организацию, а в 16 лет вступает в Коммунистическую партию. Свое начальное партийное образование получает в прославленном Коммунистическом университете им. Свердлова, где среди других слушает лекции И. Сталина, Ф. Дзержинского, А. Луначарского, В. Куйбышева. В 1931 г. Вознесенский заканчивает Институт красной профессуры. С этого времени и начинается его государственная, партийная и научная работа.

С 1935 г. Н. Вознесенский – председатель Ленинградской плановой комиссии, с 1938 г. – председатель Госплана СССР, с 1939 г. он совмещает эту работу с постом заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров.

В 1934 г., на XVII съезде партии, Вознесенский избран членом Комиссии советского контроля, на XVIII – членом ЦК. В канун войны он становится кандидатом в члены Политбюро ЦК, а в 1947 г. – членом Политбюро.

Свою огромную работу в Госплане, Совете Министров, Государственном Комитете Обороны он все время сочетал с научной работой. Высокообразованный марксист, он придавал первостепенное значение научно-техническому обеспечению государственных планов. Он выдвинул идею создания генерального плана развития народного хозяйства, рассчитанного на несколько пятилеток. Он внедрял балансовый метод планирования, упорно работал над обеспечением пропорционального развития народного хозяйства.

Еще в начале 30-х годов Н. Вознесенский выступил с серией статей, в которых пытался раскрыть закономерности развития советской экономики. Над этой проблемой он работал и в последующие годы. Познание и использование экономических законов клал он в основу и своей практической плановой работы.

В 1935 г. Вознесенскому была присвоена степень доктора экономических наук, в 1943 г. он избирается академиком.

В 1947 г. вышла книга Н. Вознесенского «Военная экономика СССР в период Отечественной войны». Стало достоверно известно, что рукопись этой книги была с карандашом в руках прочитана Сталиным. Он сделал к ней некоторые вставки и редакционные поправки. Книга получила Сталинскую премию 1-й степени. Всю премию за книгу в размере 200 000 рублей Н. Вознесенский пожертвовал на содержание детских домов для воспитания детей воинов, партизан и советских работников, погибших от рук оккупантов.

Это не помешало Сталину через год занять в отношении этой книги диаметрально противоположную позицию. Вознесенский к тому моменту уже был в заточении и ожидал своего смертного часа. Книга была изъята из библиотек как антимарксистская и вражеская. А на следующий год при рассмотрении вопроса о присуждении Сталинских премий новым лауреатам Сталин заявил:

– Здесь вносится предложение дать премию профессору Лященко за его «Историю народного хозяйства». Я согласен. Его книга куда богаче и интереснее, чем книга этого… как его… (Сталин несколько раз щелкнул большим и средним пальцами).

Возгласы: «Вознесенского».

Сталин:

– Да, да, Вознесенского…

Книга Н. Вознесенского «Военная экономика» была хорошо встречена партийными пропагандистами, научными работниками, преподавателями. Судя по тем рассказам, которые дошли до меня через несколько лет, выход книги и послужил для Берии и его сообщников сигналом для перехода к активным действиям.

К этому времени давнишняя подозрительность Сталина приобрела ультрапатологические формы. Эта подозрительность сочеталась с гипертрофированным самомнением Сталина: только он может выдвигать новые предложения, новые идеи, все остальные могут и должны эти идеи пропагандировать, популяризировать, аранжировать.

По этим слабым местам Сталина и бил Берия. Любой подходящий случай использовался для того, чтобы репликой, замечанием, нашептыванием посыпать Сталину соль на раны: Вознесенский, видимо, выходит в вожди; книга его так рекламируется, что ею, похоже, намереваются заменить «Вопросы ленинизма»… Вознесенский возомнил себя главой правительства; он недавно сам, без вашего ведома, без ведома Политбюро сократил народно-хозяйственные планы. Вознесенский группирует вокруг себя какой-то новый центр из ленинградских работников.

Вскоре Берия и Каганович представили «доказательства» мнимого превышения Вознесенским своих прав председателя Госплана.

Как всегда в таких случаях, нашелся и доносчик-лжесвидетель. Им оказался сотрудник Госплана СССР Борис Сухаревский. Когда-то Сухаревский работал научным сотрудником Института экономики Академии наук СССР. В июне 1941 г. все честные, идейные, патриотические люди в Академии, коммунисты и беспартийные, заявили о своем решении идти на фронт. Среди них были люди в солидном возрасте, с дореволюционным партийным стажем, искалеченные на фронтах Гражданской войны, имеющие высокие ученые звания и степени. К таким принадлежали крупный международник Модест Рубинштейн, старый большевик-литератор Михаил Машкевич, историк Николай Рубинштейн и многие другие.

Спортсмен-теннисист Борис Сухаревский, самый молодой по возрасту из всех, заявил, что он не может идти на фронт, во-первых, по состоянию здоровья. А во-вторых, он специалист, и уж если нужно идти в армию, то он может использоваться только на «военно-плановой» работе.

Дни были горячие. Мы ушли на фронт и не успели рассмотреть вопрос о поведении этого субчика. Он пристроился в Госплане и был целиком обязан Н. Вознесенскому своим быстрым продвижением вверх по министерской иерархической лестнице.

Но теперь, по мановению руки Берии, создалась возможность выступить изобличителем Н. Вознесенского и получить свои 30 сребреников. И Сухаревский безупречно выполнил миссию Иуды.

А дальше в руках изощреннейшего интригана Берии одно обвинение наслаивалось на другое, одно другого фантастичнее.

Какая-то проверочная комиссия установила, что в огромном аппарате Госплана не оказалось нескольких документов, имеющих гриф «Секретно». Это возводится в ранг государственного преступления и инкриминируется Вознесенскому.

В Ленинграде была организована промышленная ярмарка Российской Федерации. Это изображено было Сталину как заговор против руководства партии и Союза ССР. Все, кто имел когда-либо какое-то отношение к Ленинграду, заподозрены были в самых тяжких злонамерениях: Н. Вознесенский, бывший секретарь Ленинградского обкома и горкома, а в 1949 г. секретарь ЦК ВКП(б) А.А. Кузнецов, Председатель Совета Министров РСФСР М.И. Родионов и многие другие ставили-де своей целью под видом ярмарки отторгнуть Ленинград от СССР (??!).

5 марта 1949 г. Н.А. Вознесенский неожиданно, без всякой проверки инкриминируемых ему фактов, был снят со всех занимаемых им постов. Через несколько дней он был выведен из состава Политбюро, затем и из членов ЦК.

Вознесенский пишет письмо Сталину. В нем он клянется, что всегда был честен перед партией и ни в чем не повинен. Никакого ответа на это не последовало. Вознесенский пытается поговорить со Сталиным, хотя бы по телефону; тот оказывается недоступным. Вознесенский, как доктор экономических наук и академик, просит, чтобы ему разрешили вести работу в системе Академии, научным сотрудником. Просьба повисла в воздухе.

Н. Вознесенский не опускает рук. Сразу после отстранения он садится за исследовательскую работу. Семь месяцев вынужденной безработицы для него стали семью месяцами напряженного труда. Вознесенский пишет капитальное теоретическое исследование «Политическая экономия коммунизма». За семь месяцев он отстукал на машинке труд в 822 страницы. «Эта работа – мое кредо ученого и коммуниста», – говорил он.

А в это время у Берии – Абакумова лихорадочно изобретались материалы, которые составили потом так называемое «ленинградское дело». Казалось бы, даже воспаленный душевной болезнью мозг не смог бы придумать ничего более нелепого, фантастического, чем «ленинградское дело». Здесь и вредительство, и шпионаж, и измена Родине, и попытка отторгнуть Ленинград от Советского Союза, и другие бредовые измышления.

И тем не менее по таким именно измышлениям Николай Вознесенский после 7 месяцев вынужденной безработицы был арестован.

Стояла глубокая осень 1949 г. Николай Алексеевич целый день напряженно трудился и прилег на диван. В передней послышался звонок, затем чьи-то чужие голоса. Вошли люди в форме сотрудников МГБ. Начался обыск. Старший из пришедших сел за письменный стол и начал потрошить его ящики. Он смотрел и швырял на пол личные письма, страницы рукописи книги, ордена и медали…

Затем дверь за Вознесенским закрылась. И – навсегда.

А еще накануне он сказал:

– Я верю в справедливость Центрального Комитета.

Да, каждой каплей своей крови, каждым дыханием и помыслом он был предан партии, народу, Родине, великим идеалам коммунизма.

Наряду с Вознесенским арестованы были секретарь ЦК А.А. Кузнецов, Председатель Совета Министров РСФСР Родионов, секретарь Ленинградского обкома партии Попков и брат Вознесенского – Александр Алексеевич, работавший министром просвещения РСФСР, и многие, многие другие партийные и советские работники.

В Ленинград были посланы новые партийные руководители В.М. Андрианов и Ф.Р. Козлов. И началась опустошительная чистка. Гордое слово «ленинградец» превращено было в политическое ругательство. Всем ленинградским кадрам выражено было политическое недоверие.

«Ленинградское дело» родило океан человеческих страданий.

А.А. Жданова не стало. Н. Вознесенский находился в самом строгом заточении в абсолютной изоляции от внешнего мира. Казалось бы, замыслы Берии и его сподвижников осуществились полностью.

Однако так только казалось. В действительности разработанный бериевцами сценарий очередного «заговора» продолжал совершенствоваться и обогащаться. Шел лишь первый акт трагедии.

Авторы сценария ставили перед собой две взаимосвязанные задачи.

Во-первых, довести до казни Николая Вознесенского, раздуть до фантастических размеров «ленинградское дело». Надо было убедить Сталина, что органами МГБ вскрыт гигантский заговор, базой которого является чуть ли не целая Ленинградская партийная организация, а главными действующими лицами – руководящие деятели Политбюро и Совета Министров (Н. Вознесенский), аппарата ЦК (А. Кузнецов), правительства Российской Федерации (М. Родионов), секретари Ленинградского обкома (П. Попков) и горкома (Я. Капустин, Г. Бадаев и многие другие). Это давало возможность бериевцам – абакумовцам предстать перед Сталиным в образе «спасителей Отечества» и получить очередную порцию наград и почестей.

Во-вторых, политически дискредитировать мертвого Жданова. Надо было теперь, задним числом, доказать, что нити заговора тянулись к А.А. Жданову, который много лет возглавлял Ленинградскую парторганизацию, «подготовил» и «расставил» ленинградских заговорщиков на руководящие должности в Москве и Российской Федерации. Это должно было еще выше поднять акции Берии в Политбюро, как самого верноподданного человека для великого вождя Сталина.

Поэтому «дело Вознесенского» – «ленинградское дело» росло как снежный ком. Все большее число ни в чем не повинных людей клеймилось как «заговорщики», заполняя тюрьмы Ленинграда и Москвы. В Ленинграде развертывалась грандиозная чистка.

Через несколько лет, уже после смерти Сталина, я слышал, что именно в этот период Сталин требовал применять все более жесткие меры принуждения в отношении подследственных для выколачивания «признаний» и оговора других людей. Именно в этот период введены были, например, наручники, и жена бывшего секретаря ЦК А.А. Кузнецова много месяцев просидела в таких наручниках, побуждаемая к даче нужных показаний.

Это желание режиссеров «дела Вознесенского» изобразить все так, будто тот имел своих «сторонников» и «последователей», породило «дело журнала «Большевик», или Агитпропа ЦК.

Я читал теоретические статьи Н. Вознесенского 30-х годов и оценивал их положительно. Но лично с Николаем Алексеевичем знаком не был.

В самом начале 1941 г. несколько старших научных сотрудников Института экономики Академии наук СССР, я в том числе, вызваны были к Н. Вознесенскому. Он предложил нам работу в Госплане СССР. Некоторые из вызванных согласились. Я же сказал Вознесенскому, что вполне удовлетворен своей нынешней работой и считаю, что принесу больше пользы партии на научной работе. Он не настаивал.

По возвращении с фронта, работая в «Правде», я опубликовал ряд теоретических и пропагандистских статей, которые, кажется, встречены были интеллигенцией положительно. В 1946 г. Н. Вознесенский попросил меня заехать к нему в Госплан. Он положительно отозвался о моих статьях и предложил перейти на работу к нему в качестве заместителя председателя Госплана и начальника Центрального статистического управления.

– В вашем распоряжении будет вся государственная статистика. Пожалуйста, пишите свои научные работы вволю. Вам будет на новой работе лучше заниматься наукой, и все работы смогут опереться на солидную статистическую базу, – сказал он.

Я снова привел все доводы за то, чтобы такой переход в Госплан не состоялся. С помощью ЦК я добился своего.

Наконец, когда Н. Вознесенский приступил с аппаратом Гос плана к разработке основных проблем Генерального плана развития народного хозяйства СССР, рассчитанного на 20 лет, он как-то пригласил и меня в Госплан, как экономиста и главу Агитпропа ЦК, на одно из совещаний по вопросам Генплана.

Вот исчерпывающий перечень моих «связей» с Н.А. Вознесенским за все годы. Тем не менее режиссерам «заговора» почему-то понадобилось изобразить меня, в числе группы ученых-экономистов, «сторонником» и «последователем» (в чем?!) Вознесенского. И в этой связи вскоре над моей головой сгустились свинцовые тучи.

Орудием выполнения планов Берии – Маленкова в этой части сделался П.Н. Федосеев.

В это время П. Федосеев был редактором журнала «Большевик». Журнал на своих страницах довольно широко пропагандировал книгу Вознесенского «Военная экономика». И это было вполне естественно. Книга по содержанию заслуживала положительной оценки. Кроме того, всем было известно, что книга апробирована Сталиным и получила Сталинскую премию 1-й степени.

Но теперь Вознесенский объявлен государственным преступником, а доброе слово о его книге стало криминалом. И Федосеев, чтобы спасти свою шкуру, принимает на себя постыдную роль клеветника и доносчика. С помощью Л.Ф. Ильичева, который тоже входил в редколлегию «Большевика» и был моим заместителем по Агитпропу, Федосеев начинает писать заведомо ложные доносы в ЦК. В них он сочиняет версию, что среди ученых-экономистов в редакции подчиненного ему журнала «Большевик» и в Агитпропе ЦК существовала «школка Вознесенского». Он оговаривал большую группу академиков, членкоров, профессоров: К. Островитянова, Л. Гантовского, Сорокина, И. Кузминова, Ф. Кошелева, меня и других только по тому внешнему признаку, что мы – экономисты.

В своем холуйском рвении угодить и выслужиться Федосеев заявлял, что на созванном Агитпропом ЦК семинаре лекторов труды классиков марксизма-ленинизма стали дополнительной литературой, а книга Вознесенского основной. Что тон на семинаре задавал академик Островитянов – «сторонник» Вознесенского. Что в книгах «Политграмота» и «Наша Родина» в главах о планировании в угоду Вознесенскому «преувеличена роль Госплана». Хотя обе этих главы были написаны одним из прославленных партийных литераторов, членом ВКП(б) с 1898 г. В. Карпинским.

Теперь все это может показаться «мелочами» и «нелепостями». Но в те времена таких обвинений было достаточно, чтобы отправить людей на плаху.

Знал ли П. Федосеев, что в своих доносах он пишет заведомую ложь? Он не только знал, он изобретал эту ложь и хорошо понимал, что чем более изощренной будет эта ложь, тем больше он получит за свое иудино дело.

Знал ли Федосеев, что по его доносам полетят головы с плеч целого ряда известных советских экономистов, абсолютно ни в чем не повинных? Да, знал. Но все же шел на это, чтобы амнистировать себя и даже получить за это с бериевского стола возможно более жирный кусок.

Этого деятеля то ли философии, то ли бериевского департамента и подобрал впоследствии Хрущев. Федосеев сделан был членом ЦК партии, вице-президентом Академии наук СССР и участником «мозгового треста» при Хрущеве. И он стал поучать кадры – философии, этике, моральным принципам коммунизма.

Не в предвидении ли карьеры будущего академика писал бессмертный Некрасов:

Будешь ты чиновник с виду

И подлец душой.

(«Колыбельная песня»)

При существовавших тогда условиях и нравах любая попытка добиться установления истины была обречена на провал. Все должно было соответствовать заранее разработанному сценарию. Любой ценой.

Когда я узнал о готовящемся в отношении меня решении, я зашел к Г. Маленкову, который в этот период руководил Секретариатом и аппаратом ЦК.

Я сказал ему:

– Георгий Максимилианович! Вы знаете мой жизненный путь. Я – ученый. На фронт уходил из Академии наук. И самое мое горячее желание – вернуться на научную работу. Но я – член партии и не могу распоряжаться собой. Мне поручили работу в «Правде». Затем сделали главой Агитпропа ЦК. Я вполне допускаю, что я мог оказаться неподходящим для этой работы. Я не вдаюсь – по каким причинам. Ну и отпустите меня с миром. Верьте, что я не цепляюсь за свою нынешнюю должность и был бы счастлив снова оказаться научным сотрудником. Но зачем искусственно инкриминировать мне деяния, которых я не совершал?

Г. Маленков посмотрел на меня и сказал спокойным и даже добродушным тоном:

– Мы давно добираемся до вас. Но все не удавалось. А теперь не сорветесь.

И он сделал движение кулаком, изображавшее трепыхание рыбы на крючке. И я действительно почувствовал себя так, словно я болтаюсь на леске, крючок у меня вцепился в горло, и всякое новое усилие с моей стороны приведет к единственному результату: крючок будет вонзаться все глубже в горло.

Мне было очень больно: допускается явная несправедливость. Но еще больнее было сознание того, что этот частный эпизод проливает новый свет на то большое и важное, что всю жизнь было для меня святыней.

В ту пору я в высшей степени идеалистически (в самом прекрасном значении этого слова) воспринимал все, что относилось к руководству партии, ее Центральному Комитету и аппарату ЦК.

Каждый член Политбюро в моих глазах был олицетворением самых благородных и возвышенных черт и морально-политических качеств. Каждое решение ЦК и даже указание аппарата ЦК воспринимались мной как святыня. Никакие критические суждения в отношении таких актов немыслимы. Каждый шаг и каждое слово руководителей партии и правительства – это служение истине, великой правде коммунизма. Ничто личное, неблаговидное, а тем более корыстное не может быть им присуще.

Зачем же Маленков тогда сказал: «Мы давно до Вас добирались… теперь не сорветесь». Как это мерзко… Ведь Маленков знает, что совесть моя чиста. Я не сделал ничего предосудительного. Зачем же допускается вся эта неправда? Неужели это возможно в Центральном Комитете?

А между тем в действительности истина в данном случае никого не интересовала. Все было давно предрешено. Режиссерам большой политической игры нужно было стереть с лица земли Вознесенского. Это сделано. Теперь, во имя какой-то очередной большой операции, надо решить подсобную задачу – убрать меня из ЦК. И это будет сделано при любых обстоятельствах и любой ценой. И малейшее сопротивление с моей стороны могло привести к единственному результату – моей гибели.

13 июля 1949 г. состоялось решение Политбюро ЦК «О журнале «Большевик». В нем мне были инкриминированы два обвинения.

Первое: «Отметить, что т. Шепилов, как зав. Отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), оказался не на высоте в деле контроля за журналом «Большевик».

И второе: «Указать т. Шепилову на то, что он совершил грубую ошибку, допустив рекомендацию Отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) книжки Н. Вознесенского в качестве учебника для работы с секретарями райкомов партии и пропагандистскими кадрами. Отменить эти указания как ошибочные».

Всем было ясно, что участь меня как работника аппарата ЦК предрешена. И действительно, вскоре я был отставлен от руководства Агитпропом ЦК.

Начались мучительные дни, недели, месяцы напряженного тревожного ожидания.

Время было суровое. В стране шла очередная грандиозная «чистка», не вызванная никакими причинами, вслед за триумфальной победой в Отечественной войне. Все ночи по дворам и подъездам рыскали «черные вороны». Арестовывали только недавно освобожденных людей, которые сумели выжить, отбыв с 1937 г. в лагерях лет по десять.

Арестовывали дополнительно тех, кто когда-либо принадлежал к каким-либо оппозициям, но почему-то не был забран в 1937–1938 гг. Арестовывали членов семей «врагов народа», тоже почему-то не изъятых в прошедшие годы. Арестовывали вообще неизвестно по каким признакам.

Через семнадцать лет я встретил одного своего университетского однокашника. Он был много старше меня по возрасту. В партию вступил в 1917 г. Воевал всю Гражданскую войну. У него перебита рука. В Московском университете играл большую роль в партийной и академической жизни.

– Ну как, Феликс, жизнь и здоровье? – спросил я.

– Да как жизнь… Ты знаешь, что я отсидел пять с лишним лет…

– Когда, за что?

– Взяли в 1949 г.

– И что же тебе предъявили? Ты был чей шпион: американский, японский или португальский?

– Нет, мне предъявили обвинение, что в 1918 г. я принадлежал к троцкистско-бухаринской оппозиции.

– Да такой оппозиции в 1918 г. и не было.

– Мало ли что не было. А вот предъявили… Я тоже говорил им. Просил показать мне хоть какой-нибудь учебник или статью по истории партии, где бы говорилось о существовании такой оппозиции в 1918 г.

– И что же?

– Что? А вот, смотри…

Он засучил рукав и показал мне какие-то плетеные шрамы на руке.

– И ты «признался», конечно?

– «Признался», получил по решению Особого совещания десять лет. Успел отбыть пять с лишним лет, в 1954-м освобожден и реабилитирован. Теперь – персональный пенсионер…

В такую пору быть безработным, да еще с маркой «сторонника Вознесенского», значило жить с петлей на шее.

Мы прислушивались к топоту шагов на лестнице. Вечерний звонок у дверей прорезал мозг молнией: кто это? За мной?

Пришла осень с длинными тоскливыми вечерами, завыванием ветра за окнами, кашлями и гриппами.

Наступила зима. А я все еще оставался безработным. Многие изощренные в придворных делах чиновники с опаской обходили меня. При встречах на улице не узнавали.

Я собирал и обрабатывал материалы по истории коллективизации сельского хозяйства СССР. Тренировался в английском языке. Снова, как в годы учения в Институте красной профессуры, штудировал «Науку логики» Гегеля и испытывал величайшее наслаждение. В эти бесконечные вьюжные ночи я забывался с томиками Чехова, Блока, Есенина. Помню, что в этот период много радости доставляли мне «Угрюм-река» и «Емельян Пугачев» Вячеслава Шишкова.

Положение безработного казалось мне величайшей нелепостью. У меня есть руки и голова. Мой мозг ясен. Я многое могу дать моей партии и моему народу. И я – месяцы в бездействии. Кому это нужно?

Я просил ЦК дать мне какую-нибудь, хотя бы временную, работу. После моих настойчивых просьб мне было сказано, что я могу «пока помочь в редактировании материалов» в том же злополучном журнале «Большевик».

К моему счастью, главным редактором здесь оказался теперь мой однополчанин Сергей Михайлович Абалин. Ученый-историк, он, как и я, в июне 1941 г. пошел добровольцем на фронт, и вместе мы нюхали порох не в одной битве – за Москву, Сталинград и т. д. Внешне – русский атлет, с красивым лицом и вьющимися каштановыми волосами. По натуре же своей Сергей Михайлович был мягок, деликатен, нежен. И очень впечатлителен и душевно раним. Это был чистейший и преданнейший партии человек.

Его впечатлительность и ранимость привели его через несколько лет к трагической развязке. Ему показалось, что как редактору «Большевика» ему «не доверяют». Он написал об этом короткое письмо, которое его жена несколько лет спустя мне показала. Затем отправил своих домашних на дачу, принес в кухню кресло, сел в него и открыл краны газовой плиты. Труп обнаружили лишь через полтора суток.

Мир праху твоему, милый Сережа.

Встретил он меня в «Большевике» с большой сердечностью и искренне переживал за меня. Я, изголодавшись по делу, погрузился в черновую редакционную работу, хотя и не имел в редакции никакого юридического положения. Я переворошил груду работ публицистов США и написал большую полемическую статью «Оруженосцы американского империализма». Рецензировал и правил поступавшие в редакцию материалы. Я работал запоем, без отдыха, и старался гнать от себя тяжелые думы и мрачные предчувствия.

С этим и наступили в стране торжественные дни 70-летия И.В. Сталина.

3 декабря 1949 г. в печати было опубликовано постановление Президиума Верховного Совета СССР об образовании Комитета для разработки и проведения мероприятий, связанных с 70-летием со дня рождения И.В. Сталина, под председательством Н.М. Шверника.

С этого дня началась публикация в «Правде» и во всех других органах печати материалов, посвященных Сталину. Естественно, что все характеристики во всех статьях строились лишь на превосходных степенях. В связи с юбилеем развертывалось всенародное социалистическое соревнование за досрочное выполнение планов.

С большими (на полосу) статьями о Сталине выступили в «Правде» почти все члены Политбюро: Маленков, Молотов, Берия, Ворошилов, Микоян, Каганович, Булганин, Хрущев, Косыгин, Шверник.

Взволнованными и сильными были выступления в печати лидеров мирового коммунистического движения: Мориса Тореза, Берута, Готвальда, Гарри Поллита, Пальмиро Тольятти, Георгиу-Дежа, Долорес Ибаррури и др.

Выступали советские государственные и общественные деятели, ученые, военачальники, писатели.

Как всегда, с большим публицистическим мастерством и высокой эмоциональностью выступил в эти дни Илья Эренбург. Он писал:

«Сталин не был одним из тех далеких полководцев, которых знавала история. Сталин приободрял каждого, понимал горе беженцев, скрип их телег, слезы матери, гнев народа. Сталин, когда нужно было, стыдил растерявшегося, жал руку смелым, он жил не только в Ставке, он жил в сердце каждого солдата.

Мы видим его рабочим человеком, трудящимся с утра до ночи, не отказывающимся ни от какого тяжкого дела, первым мастером советской земли…

Сталину шлют подарки. Француженка, у которой фашисты расстреляли дочку, послала Сталину единственное, что у нее осталось от ее ребенка: шапочку. Такого подарка никто не получит, и нет весов, на которых можно взвесить такую любовь…»

Илья Григорьевич заканчивал эту статью так:

«В неспокойную погоду на море у руля стоит капитан. Люди работают или отдыхают, смотрят на звезды или читают книгу. А на ветру, вглядываясь в темную ночь, стоит капитан. Велика его ответственность, велик его подвиг… А он стоит у руля».

С такой же художественной и эмоциональной силой писал в юбилейные дни Леонид Леонов:

«С тех пор как с нами Сталин, сбывается всякое затаенное желание советского народа. Не может оно не сбыться и теперь – победа коммунизму, бессмертие Вождю!»

Михаил Шолохов:

«Отец! Наша слава, наша честь, надежда и радость, живи долгие годы!»

…16 декабря на торжества в Москву прибыл вождь китайского народа Мао Цзэдун. Это был его первый приезд в нашу страну, первый выезд за границу вообще. Сталин не был на Яро славском вокзале на встрече Мао, его встречали Молотов и Булганин. Но он принял Мао в тот же день, а затем встречи и беседы с Мао были неоднократно повторены.

Но вот наступил день торжества – 21 декабря 1949 г. В утренних газетах было опубликовано большое письмо Сталину от ЦК партии и Совета Министров. Указом Президиума Верховного Совета Сталин награждался орденом Ленина. По части наград самому себе Сталин всегда был очень строг и сдержан…

Я все еще был безработным и жил в тревожном ожидании. Конечно, никто не подумал пригласить меня на юбилей. Без всякой надежды на успех я в канун высокоторжественного дня позвонил в секретариат Г. Маленкова и, к моему удивлению, получил билет на торжества. Билет оказался хорошим, во второй ложе бельэтажа, почти у сцены.

И вот я в Большом театре. На сцене, среди моря цветов и алых знамен, огромный портрет Сталина. В президиуме – члены Политбюро и лидеры многих компартий. Сталин – в мундире генералиссимуса. Рядом с ним Мао Цзэдун в темно-сером кителе гражданского покроя, таком же, какой обычно носил Сталин.

Открывает торжественное заседание Н.М. Шверник. После первой же поздравительной фразы наэлектризованный зал встает, и буря оваций сотрясает все здание. Затем эти волны аплодисментов, возгласов и криков «ура!» прокатываются из конца в конец зала через малые промежутки.

Сталин вместе со всеми медленными движениями аплодирует, очевидно залу.

Выступлений много. Говорят представители от всех союзных республик, от рабочих, ученых, молодежи, артистов, писателей, пионеров… Первым из представителей иностранных компартий слово получает Мао Цзэдун. Зал встречает его громовыми аплодисментами. У Мао, при его высоком росте и хорошо сложенной, сильной фигуре оказывается негромкий и высокий голос. Он говорит медленно, весомо и очень располагает к себе:

– Товарищ Сталин является учителем и другом народов всего мира, учителем и другом китайского народа…

На своем звонком языке-арфе говорит обаятельный Пальмиро Тольятти:

– Нам удалось стать большой массовой партией благодаря борьбе, которую вели всеми средствами коммунисты за свержение фашистского режима. Но напрасно бы мы надеялись идти вперед и добиваться успехов, если бы мы не имели вас – гениального руководителя, вдохновителя и вождя… Слава вам, товарищ Сталин!

Тольятти обернулся в одну, другую сторону и убедился, что переводчика нет. Тогда он на вполне добротном русском языке повторил свое выступление.

На трибуне Долорес Ибаррури. Мужественное, классической красоты лицо, как у Мадонны А. Кано. Трудно передать всю неотразимую силу Долорес-оратора. Она говорит чистым музыкальным языком с покоряющей нюансировкой. Горделивая осанка, крупные и выразительные жесты обеими руками, гармонично сливающиеся с голосом. Говорит она эмоционально, вдохновенно – и безраздельно владеет аудиторией:

– Ни террор, ни преследования, ни сама смерть не погасят священный огонь любви народных масс Испании к Сталину и Советскому Союзу…

А когда отзвучали речи, президиум заседания и весь зал стоя долго рукоплещет Сталину. Все ожидали, что вот сейчас он взойдет на трибуну и произнесет свою, как всегда, ювелирно отделанную речь. Или скажет хотя бы несколько благодарственных фраз. Или простое спасибо за теплоту и сердечность, с которыми обратились к нему все выступавшие гости со всего мира. Но Сталин не идет к трибуне. Глядя безучастным взглядом в зал, он медленными движениями хлопает в ладоши. Овации нарастают. Сталин не меняет ни выражения, ни позы. Зал неистовствует, требуя выступления. Сталин сохраняет свою невозмутимость.

Так проходит три, пять, семь – не знаю сколько минут.

Наконец Шверник объявляет заседание закрытым.

Потом еще долгие, долгие месяцы в «Правде» печатались огромные перечни поздравительных телеграмм Сталину в связи с 70-летием.

Наступил январь 1950 г. В Москве бушевали метели. Со своего девятого этажа на Большой Калужской я смотрел на закоченевшие вязы Нескучного сада. Далеко на фоне свинцового неба гордо высилась Спасская башня Кремля.

Витуся поступила в Архитектурный институт. Вечерами приходили студенты. Говорили о новинках литературы, о новых постановках в театрах, о выставках живописи. Я пристально всматривался в лица, слушал рассуждения их. Формировалось новое поколение людей, особое, другое, не похожее на мое. Какое же оно? О чем думает? О чем мечтает? Каковы его идеалы? Продолжит ли оно традиции моего поколения – «комсомольцев двадцатого года»? Или подвергнет их ревизии? В каком направлении?

Меня неодолимо тянуло в среду этой новой человеческой поросли. Хотелось понять их души и чувства. «Здравствуй, племя молодое, незнакомое…»

Я с радостью отмечал, что формируется поколение людей более развитых и образованных, чем были мы в их годы. Я с большим раздумьем и тревогой подмечал в них все нарастающие элементы критицизма в отношении многих сторон нашей действительности. Мы росли коммунистами-фанатиками, коммунистами-одержимыми. Мы были нетерпимы в отношении всяких проявлений критицизма и скепсиса. Наша абсолютная ортодоксальность цементировала нацию в течение десятилетий. Морально-политическое единство народа оказалось той крепостью, о которую разбились мутные волны внутренней контрреволюции и империалистических интервенций.

Но не переросла ли на каком-то этапе эта абсолютная ортодоксальность, неистовая дисциплинированность и фанатическая вера в непогрешимость руководства в слепую покорность? В ту покорность, которая привела в конечном счете к единоличной диктатуре Сталина, к чудовищному произволу Ежова–Берии и компании?

Не является ли нарастающий критицизм нашей чудесной молодежи тем могучим живительным эликсиром, который излечит наше общество от склеротического затвердения сосудов жизни? И тогда действительно будут восстановлены ленинские нормы критики, атмосфера истинной свободы и демократии, которые рождены были Великой революцией и пропитывали все поры жизни партии и страны при Ленине.

И не только восстановлены. Но и развиты и расширены в огромной мере. Прошло ведь уже полвека существования Советской власти (написаны эти строки, напомним, в середине 1960-х. – Ред.). Создано многонациональное государство, могучий экономический базис общества. Теперь весь ход истории повелевает нам властно утвердить строй подлинного (а не формального) народовластия, изобилие материальных и духовных благ, широчайшей демократии, политических свобод, обеспечивающих неприкосновенность личности, ограждение ее достоинства и прав в таких масштабах и формах, которые недоступны ни одному архидемократическому буржуазному государству.

С этими мучительными вопросами, мыслями, внутренней полемикой с самим собой бродил я поздними вьюжными вечерами и по ночам, мучимый бессонницей, по Калужской улице до Ленинских гор. Отсюда видна была вся истерзанная за день, а теперь угомонившаяся Москва. Беспредельной сыновней любовью люблю я тебя, моя родная. Тебя защищал я грудью своей в час смертельной опасности. Почему же теперь я, именно я, должен бродить здесь, у твоего изголовья, как неприкаянный? Почему вот эти рабочие руки не приносят ничего в твои закрома? Ведь это дикость несусветная!

Я чувствовал, что все горит у меня в груди. Редкие прохожие с удивлением поглядывали на меня: наверное, в такие минуты я говорил сам с собой вслух.

Лицо обжигал лютый морозный ветер. Жалобно, как металлические венки на кладбище, стонали заледеневшие ветви старых-старых кленов. Измученный душевно, с разгоряченным мозгом брел я домой. А впереди – бесконечная, разорванная на мелкие куски бессонницей ночь…

Когда же этому конец?!

И вот пришел конец: неожиданно и в варианте совершенно непредвиденном.

В полдень раздался телефонный звонок:

– Товарищ Шепилов? Завтра к 12 часам просьба прибыть на заседание Секретариата ЦК.

Медленно потекли сутки мучительных ожиданий и раздумий. Что это может означать – худшее? Но тогда просто прислали бы «черного ворона». Выяснение каких-то обстоятельств по какому-то делу? Но тогда сказали бы, по какому – чтобы я приготовился… А все-таки, может быть, это конец безработице. Но что могут предложить? Куда пошлют? А не все ли равно. Хоть на Чукотку. Хоть в тьму тараканью. Разве мне привыкать? Лишь бы работать, работать, работать…

Правда, Витуся только на первом курсе института. Ну да устроим ее как-нибудь. Я ведь прибыл в Москву, в университет, не имея здесь ни единой знакомой души. Конечно, после Якутии, после Сибири, после фронта неплохо было бы немного поработать в Москве, чтобы и Виктория закончила институт. Но раз партии нужно послать меня куда-то, какие могут быть разговоры?

На следующий день, 31 января, я прибыл в ЦК, на пятый этаж, в зал заседаний Оргбюро. Заседание шло давно. Повестка была большая. Но мне сразу предложили из комнаты ожидания пройти в зал заседаний. Ну, значит, я не такой уж тяжкий преступник, если мне предлагается присутствовать при рассмотрении вопросов, ко мне не относящихся. Это не так часто допускается.

Председательствовал Г. Маленков. Он был в своем неизменном сером кителе-«сталинке». Кратко докладывался вопрос за вопросом. Краткое обсуждение. Резюме председательствующего. Принятие решения.

Повестка исчерпана.

Маленков:

– Нам осталось рассмотреть о товарище Шепилове. Он у нас пока не у дел. А человек он образованный, опытный. Мы немножко задержались с его назначением.

И Маленков взглянул на меня с самой добродушной улыбкой и доброжелательством. Словно не было «мы давно до вас добирались… теперь не сорветесь».

Что все это означает? – думал я.

– Вот мне говорили, – продолжал Маленков, – что как-то товарищ Шепилов высказал желание: «я бы поработал инспектором ЦК». Если он не изменил своего желания и такая работа ему по душе, давайте утвердим его инспектором ЦК, а там дальше посмотрим… Как, товарищ Шепилов?

Я сказал, что согласен.

И – все было решено.

В чем же дело? Что вдруг произошло? Почему такой поворот? Почему не состоялось пришвартование меня к «делу Вознесенского»?

Подоплеку всего этого я узнал только через несколько лет, когда стал секретарем ЦК.

Оказывается, на очередном заседании Политбюро Сталин совершенно неожиданно для всех, как это не раз бывало по другим случаям, спросил:

– А где у нас Шепилов? Что он делает? Чем занят?

Все молчали. Маленков был в некотором замешательстве: по тону Сталина он не установил, чего хочет Сталин: распять меня или возвысить. Поэтому он сказал в нейтральных тонах, но приятных для Сталина:

– Мы все хотели с вами посоветоваться, у вас спросить, товарищ Сталин, как быть с Шепиловым.

Сталин:

– Мы покритиковали Шепилова. Но он марксистски образованный человек. Нельзя разбрасываться такими людьми.

И – судьба моя была решена.

Чем объяснить такой неожиданный поворот Сталина от отстранения меня от руководства Агитпропом ЦК до признания моей образованности и полезности? Трудно сказать. Это мог знать только Сталин.

В это время следствие по «ленинградскому делу» было в самом разгаре. Возможно, что Берия предложил уже и юридически пришвартовать к этому делу меня или даже всю группу московских профессоров-экономистов. Сталин же захотел лишний раз продемонстрировать перед Берией свою самостоятельность или не раздувать «ленинградское дело» до космических масштабов, что имело свои явно отрицательные стороны. Ведь главное было сделано – Вознесенский устранен.

Возможно, что Сталин в эти дни прочел какую-нибудь из моих последних работ, в которой его теоретическим положениям всегда уделялось важное место и о его работах всегда говорилось весомо и сильно. Прочитав, он вспомнил обо мне и, трезво продумав все, пришел к выводу, что при любой фантазии меня все же трудно присоединить к «делу Вознесенского» или нецелесообразно.

Может быть, Сталин начал поиски человека, который мог бы восполнить потерю Жданова на идеологическом фронте.

Словом, трудно сказать, что мог думать Сталин, бросая несколько фраз обо мне.

Но дальше все пошло с магической быстротой и только в одном направлении.

На следующий же день я был назначен инспектором ЦК. В ту пору инспекторами назначались, как правило, бывшие первые секретари обкомов, крайкомов, члены ЦК партии.

Еще через несколько дней Сталин пригласил меня к себе на длительную беседу с глазу на глаз по вопросу о создании учебника политической экономии (см. первую главу. – Ред.), и вскоре мы приступили к своей творческой работе.

В феврале началась кампания по выборам в Верховный Совет СССР. И вот, как говорят, в один прекрасный день я получаю телеграфный бланк с красной полосой: «Правительственная».

«Рабочие, служащие, инженерно-технические работники Уральского алюминиевого завода Каменск-Уральского избирательного округа выдвинули Вас кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР».

«Рабочие Уральского новотрубного завода…»

«Рабочие Каменск-Уральского авиационного завода…»

И – пошла писать губерния.

А осенью состоялся XIX съезд партии, который избрал меня членом Центрального Комитета.

Да, страшно жить в условиях, когда от благорасположения или неприязни, от каприза или приязни одного человека зависит твоя работа, твоя свобода, твоя жизнь, жизнь или смерть сотен, тысяч, миллионов людей.

А в это время все наслаивалось, раздувалось «ленинградское дело». Уже сотни людей томились по этому делу в самых тяжких казематах, подвергались насильственным методам ведения следствия для того, чтобы добиться личного признания в преступлениях, которых они не совершали.

Измученным и истерзанным узникам предъявлялись все новые обвинения, одно фантастичнее другого.

Первому заместителю Председателя Совета Министров СССР и Председателю Госплана СССР Н.А. Вознесенскому, секретарю ЦК ВКП(б) А.А. Кузнецову, Председателю Совета Министров РСФСР М.И. Родионову, секретарю Ленинградского обкома П.С. Попкову, секретарям Ленинградского горкома партии Я.Ф. Капустину и Г.Б. Бадаеву, председателю Ленинградского городского Совета депутатов П.Г. Лазутину и многим другим руководящим работникам ленинградской партийной организации предъявлены были обвинения в проведении «вредительски-подрывной работы в партии».

Организованная ими в начале 1949 г. в Ленинграде оптовая ярмарка привела будто бы к «разбазариванию государственных фондов и нанесла материальный ущерб государству».

Обвиняемые якобы, подобно зиновьевцам, хотели превратить ленинградскую партийную организацию в опорную базу для борьбы с ЦК ВКП(б). Охаивали ЦК партии. Нарушали государственные планы. Вели в государственных органах подрывную работу.

И конечно, подследственные должны были «признать» весь этот дикий, патологический бред.

Однако в своем последнем слове на суде Н.А. Вознесенский заявил: «Я не виноват в тех преступлениях, которые мне здесь предъявляются. Я прошу передать это Сталину».

Военная коллегия Верховного суда СССР присудила к смертной казни Вознесенского, Кузнецова, Родионова, Попкова, Капустина, Лазутина. Приговор был приведен в исполнение.

Но вынесенный приговор был не завершением, а лишь началом террористической кампании в отношении ленинградских кадров. Вслед за этим приговором посыпались другие. Интенсивно действовало Особое совещание при МГБ. Им было приговорено к смертной казни или длительным срокам заключения в тюрьмах и лагерях свыше 200 руководящих партийных и советских работников Ленинграда.

А дальше начали действовать своеобразные законы цепной реакции. Новые секретари ленинградской партийной организации В.М. Андрианов, Ф.Р. Козлов, Н.Г. Игнатов начали насаждать там атмосферу политического недоверия к ленинградским кадрам вообще. Слово «ленинградец» превращено было в политическую хулу. Репрессиям начали подвергаться ни в чем не повинные люди «за связь с Вознесенским», «за связь с Кузнецовым»… По таким обвинениям еще многие сотни партийных и советских работников были посажены в тюрьмы, высланы из Ленинграда, исключены из партии.

После смерти Сталина я в качестве главного редактора «Правды» сопровождал Н. Хрущева в Ленинград, где проводился партийный актив. В это время первым секретарем ленинградской партийной организации был Ф.Р. Козлов. Я находился в составе президиума актива, проходившего в Таврическом дворце. В президиум шли многочисленные записки, требовавшие привлечь к ответственности Андрианова и Козлова за нарушения революционной законности, разгром и нарочитое политическое шельмование кадров.

В перерывах многие участники актива подходили ко мне и спрашивали:

– Почему Фрол Козлов остается секретарем? Почему он и Андрианов не привлекаются к ответственности?

Поздно ночью мы встретились с Хрущевым в особняке, в котором мы остановились и в котором когда-то жил А. Жданов. Поужинали. Вышли на воздух. Город-гигант дышал приглушенно. Тихо поплескивала вода о лодки у причала. Скрипели уключины. На черновато-белесом небе вяло мерцали звезды.

Я рассказал Хрущеву о содержании записок в президиум актива, о тех заявлениях, которые делались мне участниками актива.

– У меня такое впечатление, что коммунисты единодушны в том, что Козлова нужно немедленно снимать с поста ленинградского секретаря. По-моему, и сам Козлов понимает, что он не пользуется никаким уважением и не имеет никакой поддержки в активе.

Хрущев молчал.

Я продолжал развивать эту тему. Приводил новые аргументы и факты.

– Ладно, посмотрим, – сказал Хрущев.

С реки потянуло холодом. Пахло тиной и рыбой.

На следующий день в своем выступлении на активе Хрущев сделал поразившее всех заявление:

– Что касается товарища Козлова, то если вы его поддержите, ЦК тоже поддержит.

Зал ответил на это гробовым молчанием.

Вскоре я убедился, что Хрущев широко использовал такие приемы. Он брал провалившегося, дискредитировавшего себя работника, назначал его на самый высокий пост, наделял его всякими званиями и делал из него самого преданного Хрущеву и покорного человека.

Такой «выдвиженец» понимал, что все его благополучие, чины, посты, вся сладкая жизнь целиком зависят от благодетеля. Достаточно одного его слова, и все будет потеряно. Поэтому такой «выдвиженец» постоянно изощрялся, чтобы громче всех крикнуть сверххвалебную здравицу в честь Хрущева. Сделать ему любую услугу. Учинить самое грязное непотребство в отношении лица, которое не в чести у Хрущева.

Так именно, по принципу личной преданности, какой-нибудь И.А. Серов, на совести которого были тысячи загубленных жизней и который подлежал преданию суду, оказался во главе органов государственной безопасности и самым приближенным человеком Хрущева.

По такому же принципу Ф. Козлов вскоре стал секретарем ЦК, заместителем Председателя Совета Министров СССР, членом Президиума ЦК.

Так называемое «ленинградское дело» останется вечным позорным клеймом на челе его организаторов и главных исполнителей.

Жестким курсом

Красноречие Вышинского. На сессии Верховного Совета. 1941 год в Перхушкове у маршала Жукова. Засекреченный Курчатов. Можно ли любить Украину. Секретный тост Александра Фадеева

Бушующий шквал собраний, митингов, статей, речей, посвященных 70-летию Сталина, постепенно спадал. Но патетическое прославление великого вождя сохранилось в качестве абсолютно обязательного условия для каждого публичного выступления.

А жизнь шла своим чередом, и старая блудница история поражала человечество все новыми курбетами.

Все очевиднее становилась иллюзорность надежд на то, что после кровопролитнейшей Второй мировой войны наступит на «на земле мир и в человецех благоволение».

В апреле 1949 г. за пределами ООН и в обход ООН в Вашингтоне был подписан Северо-Атлантический пакт (НАТО). Этим пактом был учрежден агрессивный военный блок, включивший в себя США, Англию, Францию, Бельгию, Нидерланды, Люксембург, Канаду, Италию, Португалию, Норвегию, Данию, Исландию. Позже (в 1952 г.) к блоку присоединились Греция и Турция, а затем (в 1954 г.) – ФРГ.

Главной целью НАТО стала подготовка империалистической войны против стран социализма, подавление национально-освободительных движений. НАТО является удобной завесой Соединенных Штатов Америки для создания ими разветвленной системы военных баз на всех континентах земного шара.

В стратегических замыслах организаторов НАТО значительное место заняла задача реставрации военного могущества Западной Германии, вплоть до предоставления ей атомного оружия, с тем чтобы превратить ФРГ в ударную силу агрессии на Восток.

С каждым годом все отчетливее определялось, что за кулисами НАТО все усиленнее развивается стремление США к единоличному верховенству в Атлантическом блоке и к мировому господству на земном шаре. Известный американский обозреватель Дж. Рестон писал в 1951 г.: «Публично мы утверждаем, что НАТО основана на равноправном союзе 12 стран. Однако втихомолку мы создали организацию такого рода, чтобы вся власть фактически сосредоточилась в руках малого военного кабинета. В него входят не все 12 членов, а только представители США, Англии и Франции. Но решения трех обычно намечаются за пределами организации – нами и англичанами. Это не нравится французам…»

Однако и в партнерстве двух Штаты явно претендуют на безусловное старшинство. Это породило и все обостряло глубочайшие противоречия в лагере НАТО. Через 17 лет глава Французской Республики генерал де Голль объявит о выходе Франции из военной организации НАТО.

Громогласным разоблачителем НАТО на мировой арене был тогдашний заместитель министра иностранных дел СССР А.Я. Вышинский.

С Андреем Януарьевичем Вышинским я познакомился зимой 1923 г.: он был моим руководителем семинара и лектором у нас на правовом факультете в МГУ курса уголовного процесса. В последующие годы я многократно слышал его публичные лекции, доклады, а затем как научный работник сталкивался с ним по разным поводам в системе Академии наук СССР, действительным членом которой он стал в 1939 г.

Всемирную шумную известность приобрел Вышинский в качестве председателя специального присутствия Верховного суда СССР, а позже и в качестве государственного обвинителя на крупнейших судебных процессах по так называемому «шахтинскому делу», «Промпартии», «Объединенного троцкистско-зиновьевского террористического центра» (1936), «Параллельного троцкистского центра» (1937), «Объединенного антисоветского правотроцкистского блока» (1938) и многим другим.

А. Вышинский был, безусловно, человеком одаренным, натренированным оратором, умелым полемистом, с чрезвычайно быстрой, часто хлесткой реакцией на доводы оппонента. Но ораторское искусство Вышинского, которое на первых порах импонировало многим, покоилось на специфической морально-этической основе.

Во-первых, Вышинский был непревзойденным нарциссом. Черты нарциссизма были гипертрофированы у него до патологического предела. Выступая на партактиве, или с лекцией, или на собрании, он кокетничал, манерничал, все время любовался собой: смотрите, какой я талантливый, какой остроумный, какой находчивый… Он то и дело пересыпал свой рассказ фразами типа «Ну, тут я, конечно, положил Идена на обе лопатки», «Я загнал секретаря США Бирнса в угол», «Я разъяснил этому прекраснодушному маниловцу Леону Блюму…».

Во-вторых, Вышинскому были органически присущи самые отталкивающие черты макиавеллизма. Ради карьеры и достижения своих тщеславных целей он не гнушался никакими средствами. Это он в годы зловещих чисток, «развивая и обогащая» теорию Сталина о все большем обострении классовой борьбы по мере приближения к социализму, изобрел «презумпцию политической виновности» в судебно-следственной практике, выглядевшую так: «ты обвиняешься в том, что ты американский шпион (или троцкист, или бухаринец): докажи, что ты им не являешься». Обвинение могло быть самым фантастическим и нелепым, а возможности для опровержения в условиях одиночного тюремного заключения равны нулю. Поэтому число осужденных «врагов народа» множилось в невероятных величинах.

В своих лекциях по уголовному праву Вышинский, выспренне прикрываясь фразой «в условиях пролетарской диктатуры благо государства есть высший закон», пропагандировал изобретенную им формулировку: «Лучше осудить десять невиновных, чем оправдать одного виновного».

В качестве Генерального прокурора СССР Вышинский благословляет и освящает широкую практику необоснованных репрессий. С его определяющим участием инсценировались многочисленные судебные процессы, на которых все обвиняемые «признавались», а самые недоказанные вещи считались доказанными. На совести Вышинского как прокурора – легион загубленных жизней.

Но то было до войны. В качестве дипломата Вышинский в своем красноречии не знал никаких границ и заслонов. В периоды различных международных ассамблей чуть ли не ежедневно в центральных газетах печатались по 2–3 полосы с речами Вышинского. Причем сам Вышинский частенько повторял браваду: «Я по каждому вопросу подготовляю один текст речи, произношу экспромтом другой, а печатаю третий».

Много позже, в 1956 г., на Лондонской конференции по Суэцкому вопросу, Государственный секретарь США Джон Фостер Даллес, прибыв в наше посольство для встречи со мной, в ходе беседы обмолвился такой фразой: «Я приехал к вам потому, что в вашем весьма лаконичном заявлении по прибытии в Лондон я нашел одно слово, одно, но которое дает надежду, что мы с вами можем попытаться найти общую почву для разумного подхода к решению суэцкой проблемы. Это было бы весьма затруднительно с господином Вышинским, который, само собой разумеется, заслуживал высокого уважения. Но мне трудно представить себе человека, который мог бы доплыть до конца, читая блистательные речи и заявления господина Вышинского».

И действительно, Вышинский упивался своим красноречием настолько, что ради красивой или хлесткой фразы готов был потопить существо дела.

Генотипической чертой Вышинского была крайняя беспринципность. Он мог рьяно, с адвокатско-актерским блеском, защищать определенные положения, но достаточно было Сталину, или Молотову, или другому руководителю дать реплику – или любым движением руки, головы, брови выразить свое недовольство или сомнение, – чтобы Вышинский тут же совершил поворот на 180 градусов и начал с таким же блеском и остроумием защищать прямо противоположное.

В силу своих морально-политических качеств Вышинский стал удобным универсальным орудием карательной политики Сталина в самые черные годы.

Теперь Вышинский «блистал» на поприще Организации Объединенных Наций, обрушивая ежедневно на головы трепещущих империалистов Ниагару слов.

(Выдержка из записи беседы с Д.Т. Шепиловым в 1987 г.: «Нужно было переделать мое выступление на сессии ООН – кажется, было это осенью 1956 года. Я прошел в кабинет нашего представителя при ООН и попросил вызвать стенографистку. Диктовал, расхаживая по кабинету, потом задумался… сел за стол… закрыл глаза рукой…

Вдруг стенографистка бросается ко мне с диким криком:

– Дмитрий Трофимович, что с вами?

С минуту мы смотрим друг на друга. Потом она приходит в себя и начинает извиняться:

– Вы знаете, ведь с Вышинским все было именно так. Он диктовал мне именно здесь. Сначала ходил. Потом присел вот за этот же стол. Закрыл глаза рукой. Сидел минуту, две, три… Я сразу не сообразила, что произошло. Пока вызвали доктора, было уже поздно.

Да, Андрей Януарьевич умер очень легкой смертью». – Ред.)

Но в толще народных масс на всех континентах шла действительно большая мобилизационная работа в борьбе за предотвращение новой войны. Сотни миллионов людей ставили свои подписи под Стокгольмским манифестом о мире.

Партия взяла курс на широкую консолидацию всех демократических сил на мировой арене с тем, чтобы до конца преодолеть всякие проявления сектантской узости.

Сталин кропотливо занимался с прибывшими в Москву руководящими деятелями Индии. Шла разработка новой программы и тактики, которые могли бы вывести Индийскую компартию из состояния известной замкнутости в авангард всенародной борьбы за мир, демократию и социализм.

Сталин беседовал с лидером итальянских социалистов Пьетро Ненни, который пошел со своей партией на блок с коммунистами в борьбе за мир и демократическое обновление итальянского общества. П. Ненни стал лауреатом Сталинской премии мира.

Но, конечно, широкая миротворческая работа в массах не снимала необходимости неустанного укрепления обороноспособности страны. В октябре 1951 г. в безводных степях Казахстана была взорвана первая советская атомная бомба. Началось неизбежное соревнование великих держав (США, СССР, Англии, позже – Франции, а затем и народного Китая) за умножение и совершенствование ядерного оружия.

Однако сильнее любой атомно-водородной бомбы был развернувшийся процесс консолидации сил социализма. 1 октября 1949 г. провозглашена была Китайская Народная Республика. А в декабре вождь китайского народа Мао Цзэдун, как я упоминал выше, прибыл в Москву на празднование 70-летия Сталина. Приезд был использован для укрепления уз дружбы между двумя великими государствами.

Мао посетил автомобильный завод им. Сталина, подмосковный колхоз «Луч», смотрел в Большом театре «Лебединое озеро», побывал в Ленинграде. В Москве начало издаваться четырехтомное собрание сочинений Мао Цзэдуна. Советские люди принимали китайских друзей с непередаваемой радостью и любовью. Всякий понимал, что тесная дружба между СССР и Китаем является основой основ крепости всего социалистического лагеря, могучей опорой освободительного движения на всем земном шаре, важнейшим фактором всей мировой политики.

В феврале 1950 г. в Кремле был подписан Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи между СССР и КНР. Китаю передана была безвозмездно Чанчуньская железная дорога. Советские войска выведены из Порт-Артура. Советский Союз предоставил Китаю долгосрочный кредит в размере 300 миллионов американских долларов.

Но наряду с этим процессом консолидации и умножения сил коммунизма время от времени просачивались сведения о тревожных явлениях в некоторых компартиях. Так, например, передавали, что в одной из самых прославленных и боевых компартий мира, французской, Морис Торез во многом копирует методы руководства Сталина: слишком безапелляционно решает многое сам, совершенно нетерпим к любой товарищеской критике, оттирает от руководства некоторых старейших и заслуженных деятелей партии.

Поэтому с большой озабоченностью и настороженностью встречено было решение декабрьского 1952 г. пленума ЦК Французской компартии «О фракционной деятельности Андре Марти и Шарля Тийона».

Андре Марти был очень популярен в России. Сын французского коммунара 1871 г., сам – рабочий, Марти мужественно переносил кары, тюрьмы и каторги французской реакции. В зиму 1918/19 г. французские империалисты послали в Черное море военную эскадру с интервенционистскими силами. Военный моряк, механик Марти организовал восстание моряков миноносца «Протей», а затем крейсера «Вальдек Руссо», поднявших красные флаги и отказавшихся вести огонь по русской революции.

Большую славу принесли Марти и его мужественные выступления против маршала Фоша, призывавшего к крестовому походу против СССР. Яркие страницы вписал Марти в борьбу испанского народа против фашизма.

И вот члену политбюро Французской компартии, депутату парламента, представлявшему пролетариев Парижа, бывшему секретарю Исполкома Коминтерна вдруг инкриминируется целый ряд тяжких обвинений: фракционная борьба против линии партии; левацкий авантюризм во время войны; умаление роли руководства компартии во главе с Морисом Торезом; буржуазный национализм в оценке роли СССР в освобождении Франции и даже «связь с полицейскими элементами».

Причем, как и в организационных приемах Сталина в таких случаях, решено было не публиковать писем и заявлений Андре Марти в политбюро, поэтому невозможно было понять, в чем конкретно состояли антипартийные деяния Марти.

Решение же было тягчайшим: снять Марти со всех партийных постов, отстранить от выполнения функций члена политбюро и рассмотреть вопрос о пребывании в партии. Такое же решение принято было и в отношении члена политбюро ЦК Шарля Тийона. Вскоре оба были исключены из партии.

Но мы, как и во всех других случаях, старались глушить в себе чувства настороженности и сомнений: наверное, они действительно виновны перед своей партией; наверное, нецелесообразно широко информировать нас о существе дела; наверное, Сталин и руководство ЦК ВКП(б) знают все и одобрили такие меры.

Подобные тревожащие факты бывали и по некоторым другим партиям. Но в целом первый послевоенный период знаменовался огромным ростом престижа и авторитета Советского Союза, его Коммунистической партии, усилением роли и влияния коммунистов в мировом освободительном движении.

Это определялось в первую очередь крупнейшими успехами Советской страны в области экономики. Период послевоенного восстановления был завершен в невероятно короткий срок. Однако темпы промышленного развития оставались очень высокими. Так, в 1950 г. валовая продукция промышленности возросла за один только год на 23 процента.

Четвертая (первая послевоенная) пятилетка выполнена была на 9 месяцев раньше срока. К исходу 1950 г. объем промышленной продукции по сравнению с довоенным 1940 г. увеличился на 73 процента; выработка электроэнергии – на 87 процентов. Сельское хозяйство хотя и отставало по темпам развития от промышленности, но было поставлено на прочную индустриальную и научно-техническую базу.

Теперь нужно было решить вопрос об основных опорных звеньях пятого пятилетнего плана, о его, так сказать, индустриально-аграрном каркасе. И это решение было найдено. В 1950 г. по инициативе и указаниям Сталина ЦК и правительством был принят ряд решений о гигантских стройках на Волге и в Средней Азии. Это:

О строительстве Куйбышевской гидроэлектростанции на Волге, мощностью около 2 миллионов киловатт. Из них 6 миллиардов 100 миллионов киловатт-часов должны были перебрасываться в Москву, а 1 миллиард 500 миллионов киловатт-часов в год идти на орошение земель Поволжья.

О строительстве Сталинградской гидроэлектростанции на Волге, мощностью не менее 1 миллиона 700 тысяч киловатт, с передачей 2 миллиардов киловатт-часов в год для улучшения климатических условий Прикаспийской низменности, освоения пустынных и полупустынных районов, развития здесь животноводства и земледелия, орошения южных районов Заволжья, обводнения и орошения Сарпинской низменности, Черных земель, Ногайской степи.

О строительстве Каховской гидроэлектростанции на Днепре, Южно-Уральского канала, Северо-Крымского канала и об орошении земель южных районов Украины и северных районов Крыма.

О строительстве главного туркменского канала Аму-Дарья – Красноводск и обводнении земель южных районов Прикаспийской равнины Западной Туркмении, низовьев Аму-Дарьи и западной части пустыни Кара-Кум.

О строительстве Волго-Донского судоходного канала и орошении земель в Ростовской и Сталинградской областях.

Все эти постановления, вместе взятые, представляли собой грандиозный план социалистического хозяйственного строительства. Осуществление этого плана должно было в огромной мере усилить новейшую энергетическую базу страны и преобразить облик многих крупных экономических районов; перевести на современную агротехническую основу ряд важнейших сельскохозяйственных зон и умножить производство сельскохозяйственных продуктов; улучшить и удешевить многие транспортные средства страны.

Партия подняла народ на осуществление этого вдохновляющего плана.

После смерти Сталина невежда Хрущев многократно глумился над этим действительно научным и действительно всесторонне экономически взвешенным планом.

Услышав где-то что-то краем уха и не разобравшись в деле, Хрущев выступил с опорочением плана строительства гидростанций: гидростанции-де слишком дороги, надо законсервировать начатые стройки и перейти на строительство только тепловых станций. Можно представить себе, в пучину какого энергетического кризиса ввергнута была бы вся экономика страны, если бы хрущевское эмбарго на гидроэлектростанции удержалось! Конечно, жизнь заставила отбросить эти безграмотные импровизации, и вскоре на Волге и Днепре, на Ангаре, Енисее, Иртыше, Нарыне, Нуреке стали возводиться и вступать в строй чудо-богатыри энергетики, давая жизнь всем отраслям экономики, быта, культуры.

Шумному осмеянию со стороны Хрущева подвергся и план строительства Туркменского канала. Однако жизнь внесла поправки и здесь, и через несколько лет перламутровые воды Аму-Дарьи приведены были через мертвые пустыни к столице Турк мении Ашхабаду и двинулись дальше – к Красноводску на Каспий.

На гранитном фундаменте бурно развивалась экономика, шел неуклонный процесс роста материального благосостояния народа. Денежная реформа 1947 г. дала стабильный рубль. Животворящее действие оказывала последовательная политика снижения цен.

Первое снижение цен на продовольственные и промышленные товары (1947) дало населению выигрыш в расчете на один год в размере 86 миллиардов рублей; второе снижение (1949) – 71 миллиард рублей; третье снижение (1950) – 110 миллиардов рублей; четвертое снижение (1951) – 34 миллиарда рублей, и пятое снижение цен – 28 миллиардов рублей. Советские люди стали лучше питаться, из года в год лучше одевались и в городе, и в деревне, хотя до желаемого уровня благополучия было еще очень далеко.

Всюду остро давала о себе знать жилищная нужда. Правда, Москва продолжала реконструироваться. В августе 1952 г. вступил в строй 27-этажный дом на Смоленской площади – одно из восьми запроектированных зданий. На первых порах поражали непривычные для москвичей цифры: 170,5 метра высоты, 2000 служебных и технических помещений, свыше 400 тыс. кубических метров площади, зал на 500 человек, своя библиотека, читальня, АТС, 28 лифтов и т. д. Мы – москвичи с гордостью взирали на этого Илью Муромца. Строились всюду – в городах и селах. Но жилищная нужда была вопиющей.

Кроме жилья были и другие поводы для недовольства. Широкие слои низкооплачиваемых людей роптали на высокие налоги и всякие отчисления от зарплаты. Очень непопулярны были ежемесячные, по существу принудительные, отчисления по займам.

Но при наличии многих трудностей и недостатков всюду царила атмосфера уверенности, производственного и политического подъема, полной убежденности, что с каждым днем жизнь будет становиться все лучше и лучше.

Эту особую атмосферу жизни, неодолимую веру в лучшее будущее, присущую Стране Советов, ощущали всегда даже предвзятые гости из-за рубежа. Еще в своей книге «Москва 1937» наблюдательный Лион Фейхтвангер писал: «Я замечал с удивлением и вначале скептически, что в Советском Союзе все люди, с которыми я сталкивался, – притом и случайные собеседники, которые ни в коем случае не могли быть подготовлены к разговору со мной, – хотя иной раз и критиковали отдельные недостатки, были, по-видимому, вполне согласны с существующим порядком в целом. Да, весь громадный город Москва дышал удовлетворением и согласием, и более того – счастьем».

И дальше: «Эти люди знают, что их процветание является не следствием благоприятной конъюнктуры, могущей измениться, а результатом разумного планирования. Каждый понимал, что, прежде чем заняться внутренним устройством дома, необходимо было заложить его фундамент. Сначала нужно было наладить добычу сырья, построить тяжелую промышленность, изготовить машины, а затем уже перейти к производству предметов потребления, готовых изделий. Советские граждане понимали это и с терпением переносили лишения в своей частной жизни. Теперь становится очевидным, что план был намечен правильно и может принести богатый, счастливый урожай. И с чувством огромного удовлетворения советские граждане наблюдают теперь за началом этого урожая. Они видят, что нынче именно так, как им было обещано, они располагают множеством вещей, о которых они едва осмеливались мечтать. И москвич идет в свои универмаги, подобно садовнику, посадившему самые разнообразные растения и желающему теперь взглянуть, что же взошло сегодня. Он с удовлетворением констатирует: смотри-ка, сегодня имеются в продаже шапки, ведра, фотоаппараты. И тот факт, что руководящие лица сдержали свое слово, служит для населения залогом дальнейшего осуществления плана и улучшения жизни с каждым месяцем».

Л. Фейхтвангер заключил: «Средний гражданин Союза живет пока еще хуже, чем средний гражданин в некоторых других странах, но он чувствует себя более спокойным, более довольным своей судьбой, более счастливым».

Эту характеристику умонастроений подавляющего большинства советских людей, данную Л. Фейхтвангером в тридцатых годах, можно было целиком перенести и на сороковые годы, с тем различием, что в послевоенный период вера народа в партию, в свое правительство, в лучшее будущее окрепла еще больше, убежденность в правильности линии партии, в то, что сравнительно скоро наступит жизнь с истинным материальным достатком и обилием духовных благ для всех, стала всеобщей и прочной.

Мы увидим дальше, как хрущевщина, с присущим ей авантюризмом, подтачивала эту веру и всенародную убежденность в светлом завтра.

Но сегодня дела шли явно на подъем.

Конечно, в грандиозной работе по преобразованию основ быта десятков миллионов людей не обошлось без курьезов и срывов. Один из таких курьезов связан с именем того же Хрущева.

В период все большего нарастания пафоса строительства, 4 марта 1951 г., в «Правде» была опубликована статья Н. Хрущева на два подвала под названием «О строительстве и благоустройстве в колхозах». Главное ее содержание было таково: наши старые деревни и села никуда не годятся. Теперь колхозы настолько окрепли и разбогатели, что мы можем пустить старую деревню на слом. Вместо никудышных старых сел и деревень надо строить новые. Выбрать новое место и на него селить все мелкие деревни и села. Здесь выстроить многоэтажные дома с тротуарами, водопроводом, ванными и прочими удобствами.

Старые названия «деревня», «селение» надо отставить и впредь новые поселения именовать «агрогород» или «колхозный поселок».

Дальше Хрущев призывал немедленно заняться проектированием новых «колхозных поселков» и давал наставления: как выбрать место для «агрогорода», как строить, из чего строить и т. д.

В своих устных выступлениях Хрущев пояснял, что все это можно сделать в 1–3 года.

Весь авантюризм этого плана был совершенно очевиден. В деревне в это время проживало более 108 миллионов человек. Чтобы пустить на слом старую деревню и воздвигнуть на новых местах новые «агрогорода», нужны были огромные, исчисляемые сотнями миллиардов рублей капиталовложения, колоссальные трудовые ресурсы, тысячекратное умножение всех отраслей строительной индустрии, сантехники и т. д.

Между тем деревня только-только выкарабкивалась из страшной разрухи военных лет (особенно в районах, бывших под оккупацией). Валовая продукция сельского хозяйства к 1951 г. достигла лишь 93 процентов к довоенному уровню. Колхозы в основной массе были еще бедны. Разносторонне развитая строительная индустрия только еще создавалась. Предлагать в таких условиях пустить на слом всю старую деревню и воздвигнуть вместо нее, как по волшебству, новую деревню – значило впасть в маниловщину и авантюризм, дезорганизовать всю практическую работу на селе.

Я не знаю, как проходил этот вопрос 4 марта у Сталина. Но 5 марта в «Правде» под передовой была помещена такая заметка:

«ОТ РЕДАКЦИИ

Исправление ошибки

По недосмотру редакции при печатании во вчерашнем номере газеты «Правда» статьи тов. Н.С. Хрущева «О строительстве и благоустройстве в колхозах» выпало примечание от редакции, где говорилось о том, что статья тов. Н.С. Хрущева печатается в дискуссионном порядке. Настоящим сообщением эта ошибка исправляется».

Через несколько дней меня и профессора Лаптева (мы слыли тогда ведущими экономистами-аграрниками) вызвали в Сельхозотдел ЦК. Здесь нас в своем огромном кабинете принял зав. отделом А.И. Козлов и два его заместителя.

А. Козлов слыл человеком, близким к Г. Маленкову, но имело ли это какое-либо отношение к реакции на статью Хрущева, я не знаю. Козлов сказал нам, что Сталин считает статью Хрущева ошибочной и поручил Сельхозотделу ЦК подготовить статью или письмо парторганизациям (точно не помню) с критикой выступления Хрущева. Козлов сказал далее, что отдел уже подготовил проект такой статьи, вручил его нам и предложил поработать над его редакцией.

Нас удивил тогда очень резкий тон проекта критической статьи отдела и политическая заостренность его. Постановка вопроса Хрущевым квалифицировалась здесь как «левацкая», делались какие-то намеки на троцкизм. Я, конечно, не знал тогда, что Хрущев был в прошлом троцкистом. Все, что делалось в высших сферах, казалось мне чистым, честным, высокоидейным, к чему не могут быть привнесены какие бы то ни было побочные мотивы.

Статью Хрущева мы с профессором Лаптевым считали неправильной и в силу нереальности сделанных в ней предложений, и в силу того, что она совершенно игнорировала вопросы колхозного производства и подходила к проблемам реконструкции деревни с потребительских позиций, с позиций быта.

Конечно, я был горячим сторонником коренного переустройства наших сел и деревень, которые по своему внешнему облику и быту крестьянства сохраняли черты старой, деревянной, допотопной Руси. Но каждому мало-мальски грамотному марксисту было понятно, что решить эти проблемы разработкой даже превосходных типов многоэтажных домов с ваннами нельзя. Путь к этому единственный: механизация и электрификация сельскохозяйственного производства; повышение производительности сельскохозяйственного труда; умножение колхозных и общенародных богатств. Только это может открыть реальные возможности коренного переустройства сел и деревень, улучшения быта колхозников.

В таком аспекте нами и была написана критическая статья по поводу выступления Н. Хрущева. А. Козлов был очень раздражен политэкономическим характером нашей критики и наших позитивных предложений. Он все настаивал на ее максимальном политическом заострении, что, как нам казалось, выходит за пределы обсуждаемых вопросов, поэтому мы и не пошли в этом направлении.

Наша ли «неотзывчивость» на предложения А. Козлова или какие другие причины сыграли здесь свою роль, но А. Козлов вскоре же пригласил нас снова и сказал, что «товарищ Хрущев имел объяснение с товарищем Сталиным», и данное нам с профессором Лаптевым поручение отпадает.

Кто и как дальше работал над этим вопросом, я не знаю. Но через 10 лет хрущевские подхалимы Сатюков и Ильичев, никак не предполагая, что история уже обрекла Хрущева на мусорную свалку, с трибуны XXII съезда с тошнотворным подобострастием перед Хрущевым надрываясь доказывали, какую гениальную статью о колхозных селах написал в 1951 г. Хрущев и как обидел его злой Шепилов своей критикой.

И это далеко не единственный пример деятельности Н. Хрущева на сельскохозяйственном поприще.

24 октября 1948 г. обнародовано было постановление ЦК и Совета Министров СССР «О плане полезащитных лесонасаждений, внедрения травопольных севооборотов, строительства прудов и водоемов для обеспечения высоких и устойчивых урожаев в степных и лесостепных районах европейской части СССР».

Это был научно обоснованный план борьбы с засухой, которая причиняла огромный урон сельскому хозяйству, план подъема социалистического земледелия.

В следующем году были приняты важные решения для развития социалистического животноводства.

Эти меры, подкрепляемые ежегодно крупными ассигнованиями на механизацию сельского хозяйства, прежде всего через централизованную систему МТС, а также внедрение принципа материальной заинтересованности работников в результатах своего труда, составляли хорошую базу для прогрессивного движения сельского хозяйства вперед.

С водворением у власти Хрущева, ввиду его явного невежества, агротехнические основы земледелия были отброшены. Травопольные севообороты преданы анафеме. Лесозащитные полосы высмеяны. Все свелось к одному магическому рецепту – целина. Началась распашка десятков миллионов гектаров целинных земель, главным образом в безводных и засушливых зонах. Вот здесь, кстати, и реализовались в каком-то виде хрущевские идеи агрогородов. Но если говорить о земледелии, то всякие севообороты были забыты. Зерно сеялось по зерну. И очень скоро целинные земли превратились в изъязвленные эрозией пустыни, в океан сорняков. Пыльные бури наводили страх на население.

Старые же хлебородные богатейшие районы перестали получать машины, удобрения, средства – все гналось на целину. Словно по волшебству злого колдуна социалистическое земледелие начало совершать непрерывное движение вспять – к первобытной, залежной системе земледелия. Страна оказалась перед угрозой голода.

И только конец хрущевщины дал возможность вернуться к основам культурного земледелия, сложившегося веками в мировой практике.

Но оставим в стороне хрущевские курьезы и импровизации. Их будет еще великое множество, и они оплачены были народом тяжкой ценой.

В описываемый же период Сталин властно и прочно держал бразды правления в своих руках. Экономика, как уже сказано, развивалась очень высокими темпами, совершенно недоступными капиталистическому миру. Иное положение складывалось в сфере надстроек: от государства до философии и эстетики.

Для меня всегда: в прошлом, сегодня, и так будет впредь до скончания дней моих – живым воплощением великих идей «Коммунистического манифеста», «Принципов коммунизма», «Государства и революции» Маркса, Энгельса, Ленина являлась и является советская система. Ее огромные преимущества перед капиталистической системой неоспоримы.

Если отвлечься от всяких исторических случайностей, колебаний, отклонений, извращений и взять черты, принципы, цели, имманентно присущие советской социалистической системе, то этими чертами, принципами, целями являются, во всяком случае, должны являться:

1. Борьба за мир на Земле;

2. Материальный достаток всех людей труда на базе умножения общественной собственности;

3. Подлинное народовластие;

4. Широкие демократические свободы для членов общества, гарантированная охрана прав, чести и достоинства личности;

5. Обилие культурных благ.

По мере укрепления и прогрессивного развития материально-технической базы социализма советская система должна становиться все более демократичной, труженик социалистического общества должен чувствовать себя действительно все более свободным, а свои конституционные права и социалистические моральные нормы общения – охраняемыми всей мощью государства.

В послевоенный период все ощутимее сказывалось противоречие между бурно развивающимся экономическим базисом и политико-юридической надстройкой.

На протяжении многих лет после смерти Ленина происходил систематический отход от ленинских норм партийной, государственной и общественной жизни: от истинного коллективизма к единоличным формам руководства и управления; от реальной, бьющей весенним половодьем демократии к демократии показной, формальной; от честной, открытой и принципиальной критики в рядах партии снизу доверху, критики, всячески поощрявшейся Лениным, к чисто внешнему, омертвляющему живой организм партии показному единомыслию и единодушию; от революционной законности к произволу, обосновывавшемуся революционной целесообразностью.

Конечно, официально это никогда и никем не признавалось, и утверждалось прямо противоположное тому, что происходило в действительности. Те же не ленинские и недемократические меры и институты, наличие которых никак нельзя было просто отрицать, оправдывались законами классовой борьбы («чем ближе к социализму, тем классовая борьба становится ожесточеннее»), сопротивлением эксплуататоров, необходимостью разгрома троцкистско-бухаринской оппозиции и т. д.

Но теперь, после окончания победоносной войны, все основания к таким объяснениям отпали. Все враждебные классы давно ликвидированы. Никаких оппозиционных течений или групп в партии нет. Сложилось морально-политическое единство всего общества. Отечественная война подтвердила и закалила это единство. Однако ни малейших признаков перехода к ленинским нормам партийной, государственной и общественной жизни не появлялось. Никаких симптомов перехода к созревшим преобразованиям во всех этажах и ответвлениях надстройки не чувствовалось.

Больше того. В январе 1950 г. снова восстановлена была смертная казнь в качестве наказания за определенные преступления, отмененная в 1947 г. В ледяном безмолвии Колымы и в других районах за колючей проволокой томились сотни тысяч ни в чем не повинных людей, заклейменных как «враги народа». Дело было доведено до такого совершенства, что из этого кромешного ада ни один человек не бежал и не просачивалось никаких достоверных сведений. А из заготовительных цехов зловещего ежовско-бериевского конвейера все подбрасывались в разверстую пасть нового Молоха дополнительные жертвоприношения людьми.

Сталин несколько раз говорил, что «мы боролись против всяких националистов – русских, украинских, казахских, еврейских, но никогда не трогали грузинских националистов». И Сталин грозил: «Вот я доберусь до них…»

И добрался. На потребу этим настроениям Сталина министром госбезопасности Грузинской ССР Рухадзе и зам. министра госбезопасности СССР Рюминым в 1951 г. состряпано было «грузинское дело».

Постановщиками этого «дела» утверждалось, что в Грузии сложилась так называемая «мингрело-националистическая группа», связанная с Парижским центром грузинской эмиграции во главе с Ноем Жордания, Гегечкори и др. Эта группа будто бы занималась шпионажем и вела другую подрывную работу против Советского государства.

В связи с этим делом начались массовые аресты партийных и государственных работников Грузии, обвиненных в участии в этой группе. Помимо массовых арестов и осуждений мингрелов, несколько тысяч человек без предъявления конкретных обвинений высланы были из Грузии в районы Крайнего Севера и другие отдаленные места.

В этот же период было инсценировано «дело Еврейского антифашистского комитета». По этому «делу» отдали свои жизни крупные деятели советской интеллигенции: политические работники, писатели, артисты.

Такая практика произвола и бесконтрольности органов государственной безопасности не могла не вызвать глубокой тревоги и недовольства в широких слоях населения. В таких случаях Сталин время от времени возлагал вину за содеянные злодеяния на определенных лиц из органов МГБ, уничтожал их и тем самым стяжал себе славу стража революционной законности, поборника справедливости. Нимб святости вокруг чела Сталина становился еще более ярким.

Так было и на этот раз. На одном из пленумов ЦК партии я был свидетелем суровой критики, которой подверглись со стороны Сталина органы МГБ и некоторые его руководящие работники. Вслед за тем в декабре 1952 г. ЦК разослал директиву партийным организациям: «Считать важнейшей и неотложной задачей партии, руководящих партийных органов, партийных организаций осуществление контроля за работой Министерства Госбезопасности. Необходимо решительно покончить с бесконтрольностью в деятельности органов Министерства Госбезопасности и поставить их работу в центре и на местах под систематический и постоянный контроль партии, ее руководящих партийных органов, партийных организаций».

Однако вся непоследовательность таких мер иллюстрировалась хотя бы тем, что параллельно этой директиве шла разработка новой, чудовищного «дела врачей».

Эволюция от живой, действенной, преобразующей демократии ленинского периода к демократии формальной, показательно-праздничной все ощутимее сказывалась в деятельности Советов – снизу доверху.

В двадцатых – тридцатых годах мне не раз приходилось бывать гостем на Всесоюзных и Всероссийских съездах Советов, работать в секциях Сокольнического райсовета, слушать горячие дебаты депутатов в Моссовете. Во всем этом ощущалось напряженное биение пульса жизни, непосредственное революционное творчество многомиллионных масс, целых классов, поднятых великой революцией до положения истинных хозяев огромной страны.

Постепенно, из года в год, из пятилетия в пятилетие, шел процесс передвижки обсуждения и решения не только важных текущих, но и программных, директивных, установочных вопросов от съездов, конференций, сессий, собраний – а дальше от исполкомов и коллегий к узким президиумам, бюро, единоличным начальникам и руководителям.

Опорой же этих инстанций и всемогущим механизмом, от которого, собственно, зависело все, чем дальше, тем больше становился аппарат.

Аппарат – партийный и советский, невыборный, несменяемый и по существу не подотчетный никаким демократическим ассамблеям. Всякие разумные и целесообразные грани между законодательными и исполнительными органами, между подготовительными и решающими инстанциями, директивными и подотчетными, постепенно растворялись. Всеобъемлющими и всевластными становились чрезвычайно узкие бюро и руководители-единоличники, причем права и функции всей системы советских органов все сужались и умалялись, при явной гипертрофии прав и функций верхушечных инстанций партийных органов: бюро и первого секретаря райкома, обкома, крайкома и ЦК компартий союзных республик и др.

Общие партийные собрания, районные, областные, республиканские, союзные конференции и съезды партии и Советов постепенно становились торжественно-праздничными ассамблеями, у которых оставалась единственная функция: единогласно одобрять и утверждать любые проекты, предлагаемые руководящей узкой инстанцией или руководящим лицом.

Мы увидим далее, к каким чудовищным извращениям привела эта эволюция во времена хрущевщины. Самые нелепые и безграмотные прожекты Хрущева: например, о рассечении партии на промышленную и сельскохозяйственную и создание в каждой области двух обкомов партии, двух исполкомов, или об уничтожении всего аппарата управления промышленностью (хозяйственных министерств), построенного (как и во всем мире) по отраслевому принципу, и переход к совнархозам, и многие другие – обсуждались и принимались во всех инстанциях единогласно.

После падения Хрущева все эти прожекты, исполнение которых причинило ущерб стране, исчисляемый в десятки и сотни миллиардов рублей, были так же единогласно отменены и высмеяны.

Таким образом, эволюция деятельности государственного аппарата, партийной и советской демократии шла не в том направлении, в каком это представлялось Ленину и было завещано им в его работах, начиная от «Государства и революции» и кончая такими предсмертными работами, как «Лучше меньше, да лучше», «Как нам реорганизовать Рабкрин», «О нашей революции» и др.

Краеугольным камнем всего здания ленинского учения о государстве и партии является положение: рабочий класс, трудящиеся массы – вот истинные создатели всех богатств человечества, они и должны быть действительными вершителями всех дел в советском обществе. «Каждая кухарка должна научиться управлять государством» – вот фигуральная формула Ленина.

Ленин придавал этому первостепенное значение, как гарантии против бюрократического окостенения государственного и партийного аппарата, отрыва его от масс. И он пытливо искал (особенно в своих предсмертных теоретических работах) и находил реальные формы поголовного и действенного участия масс в управлении государством – от сельсовета и фабзавкома и до Политбюро ЦК.

До войны Сталин еще в какой-то мере следовал этим заветам Ленина. Регулярно собирались пленумы ЦК партии, на которых шли горячие дебаты по коренным экономическим, теоретическим и международным проблемам. ЦК созывал совещания рабочих-стахановцев, колхозников разных специальностей, военных и др., на которых Сталин внимательно выслушивал выступающих, выяснял отдельные вопросы и давал свои, всегда очень продуманные и полезные наставления. Это определяло собой стиль работы и всех республиканских и местных органов.

После войны связи Сталина с партийным активом, с трудящимися ослабевали в геометрической прогрессии и перешли затем в настоящее затворничество. Этим определялось поведение и других руководителей, так как всякая личная активность могла вызвать подозрения Сталина со всеми вытекающими отсюда последствиями. Затворнический стиль работы лидеров в Москве ориентировал определенным образом республиканских и местных руководителей.

Так постепенно складывалось положение, когда партийные и советские руководители стали фактически выступать перед массами с «тронной речью» один раз в четыре года в связи с выборами в Верховные Советы. После XVIII съезда ВКП(б) партийный съезд не собирался тринадцать с половиной лет. Временами по два-три года не собирались пленумы ЦК. Отпали всякие совещания руководителей партии и правительства с передовиками производства и интеллигенцией. На местах положение было несколько лучше. Но в общем места подражали центру.

Осознание трагической сущности происходящей политической эволюции пришло ко мне (думаю, что и к миллионам других коммунистов, интеллигенции) позже, уже после смерти Сталина. А раньше? Неужели у нас, рядовых коммунистов, не возникало сомнений, тревог: происходит что-то не то, не по Ленину? Конечно, возникали эти сомнения и мучительные раздумья. Почему же мы молчали, не возражали, не протестовали? Из-за трусости, карьеризма, шкурных соображений? Нет, подавляющее большинство в партии были, конечно, людьми честными. Но спрашивать, сомневаться, возражать даже на стадии обсуждения вопросов постепенно стало абсолютно невозможным: это сразу квалифицировалось как «колебания в проведении генеральной линии партии» (в анкетах была специальная графа: имел ли колебания в проведении генеральной линии партии?) или как «примиренчество» к троцкизму или правому оппортунизму со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Как же мы согласовывали все это со своей совестью? Как перед ней держали ответ? Мы убеждали себя в том, что в партии не всегда так было и не всегда так будет. События 1937–1938 и последующих годов, отход от ленинских норм партийной и государственной жизни мы объясняли сами себе специфическими условиями существования Советского государства в капиталистическом окружении уходящих с исторической арены эксплуататорских классов. Это-де требует железной дисциплины и полного единодушия в партии при решении всех вопросов.

Вот что побуждало нас рассматривать многие тревожащие события через определенный светофильтр, с гордостью носить на груди свой партийный билет, безоговорочно защищать все то, что именовалось генеральной линией партии, готовность отдать за ее торжество все, даже саму жизнь.

Эволюция в сторону усиления недемократических методов руководства и управления сказывалась во всех звеньях партийного и советского механизмов. Не составлял исключения, казалось бы, по самой своей природе демократический орган – Верховный Совет СССР.

12 марта 1950 г. состоялись очередные выборы в Верховный Совет СССР. Перед этим я «денно и нощно» объезжал и выступал перед рабочими, колхозниками, интеллигенцией Каменск-Уральского избирательного округа: Уральского алюминиевого завода, Синарского трубного, авиационных заводов, Каменск-Уральской ТЭЦ, Березовского рудника по добыче золота, пригородных колхозов и совхозов.

Всюду, начиная с прославленного свердловского Уралмаша, меня поражали могучая, первоклассная техника заводов-гигантов, напряженный труд и огромный производственный подъем среди всей массы строителей социализма. Всюду трогали теплота и сердечность, с которыми принимали избиратели меня – простого смертного.

И вот я впервые – депутат советского парламента. Я был счастлив и горд этим. Во-первых, потому, что оказался в числе той тысячи «лучших из лучших», как именовала нас печать, которых великий двухсотмиллионный народ удостоил своим избранием. Во-вторых, потому, что я получил депутатский мандат в Совет Союза от рабочих Урала – индустриального хребта социалистической державы.

12 июня открылась первая сессия вновь избранного Верховного Совета. Зал заседаний Большого Кремлевского дворца. Я бывал здесь в прежние годы, до реконструкции, когда он именовался Андреевским залом. Места для делегации Свердловской области. Рядом со мной в креслах также вновь избранные от Свердловской области депутаты: маршал Советского Союза Г.К. Жуков, знаменитый физик-атомщик И.В. Курчатов, уральский писатель-сказочник П.П. Бажов и др.

С маршалом Жуковым я впервые встретился на фронте в 1941 г., в самые напряженные дни Битвы за Москву, когда над столицей нависла смертельная опасность. Г. Жуков командовал Западным фронтом. Я только что был назначен начальником политотдела 173-й стрелковой дивизии (бывшей 21-й дивизии народного ополчения Киевского района Москвы). Дивизия состояла исключительно из москвичей-добровольцев. Вооружена она была очень плохо, стареньким оружием времен Первой мировой войны. Но по духу своему и стойкости она показывала чудеса.

Дивизия приняла первый бой на Десне западнее города Кирова. В течение октября – ноября 1941 г. она вела тяжелые кровопролитные сражения с ударной танковой группировкой генерала Гудериана, которая имела задачу, захватив Тулу и Каширу, ворваться в Москву через ее южные подступы.

Нет таких слов и нет таких красок, чтобы описать, сколько мужества, героизма, самоотверженности проявляли воины дивизии, чтобы защитить свою Белокаменную. В дивизионном боевом марше были такие слова:

В те дни враг пытался расширить

Стремительный танков прорыв,

Но встали полки у Каширы,

Сердцами столицу прикрыв.

Дивизия несла огромные потери, как и другие соединения, оборонявшие Москву, но танковые полчища врага к Москве не прорвались.

Стояли небывалые для ноября лютые морозы. Командир дивизии полковник Александр Богданов и я отправились из-под Каширы в штаб Западного фронта просить пополнения дивизии москвичей людьми и оружием. Штаб помещался в Перхушкове. На всем протяжении пути мы видели, как ощерилась Москва и ее подступы окопами, завалами, противотанковыми рвами, ежами, надолбами, артиллерийскими орудиями, зенитками, проволочными заграждениями, баррикадами, аэростатами – в готовности умереть, но не сдаться.

Часов в одиннадцать вечера я был в Перхушкове в домике у члена военного совета фронта Н.А. Булганина. За время пути мои ноги в сапогах и все тело в солдатской шинелишке превратились в сосульки. Я не чувствовал пальцев, а губы одеревенели. После чада артиллерийского огня дивизии, окровавленных бинтов тысяч раненых, вспоротой воронками земли, окаменевших на жгучем морозе трупов людей и лошадей меня поразила обстановка тишины и даже какого-то уюта в военном совете фронта. В приемной Н. Булганина было чисто и тепло. За отдернутой занавеской напевал убаюкивающую песенку пузатый тульский самовар.

Н. Булганин с явным доброжелательством выслушал мой краткий доклад о боевых действиях дивизии. Похвалил дивизию и москвичей. Распорядился о награждениях отличившихся воинов боевыми орденами и медалями. Обещал помочь срочно пополнить дивизию боевой техникой и людьми.

Часов около трех ночи мы с комдивом вошли в кабинет командующего фронтом Г. Жукова. С первой же встречи маршал Жуков оставлял неизгладимое впечатление. Умное благородное лицо, высокий светлый лоб, серые проницательные глаза, крепко сбитая фигура, чеканный шаг по комнате, ясные и точные формулировки своих мыслей и требований – все свидетельствовало о большой внутренней силе, уверенности в себе, несгибаемой воле, великолепной вымуштрованной организованности.

Мы с комдивом доложили кратко о боевых действиях дивизии, ее нынешнем состоянии и наших просьбах о доукомплектовании. Маршал сказал, отчеканивая каждое слово:

– Дралась дивизия неплохо. Отличившихся наградим. Людским составом пополним. Оружие дадим. Не теряя ни минуты, готовьтесь к вводу дивизии в бой в самое ближайшее время. Сохранять полную боевую готовность непрерывно.

Комдив доложил Г. Жукову, что в первом же бою с танками противника дивизию самовольно покинул командир артиллерийского полка Глотов.

Жуков нажал кнопку звонка. Вошел генерал.

Жуков:

– Комдив 173-й докладывает, что в разгар боя дивизию покинул командир артполка полковник Глотов. Полковника Глотова разыскать и расстрелять.

…Через 25 лет, в дни празднования годовщины разгрома немцев под Москвой, маршалу Жукову на собрании ученых был, в числе других, задан вопрос:

– Верно ли, что Сталин был очень жесток?

Жуков ответил:

– Верно. Я сам был очень жесток. Обстановка требовала.

…Сделав несколько энергичных шагов по комнате, Жуков сказал:

– Для некоторых командиров понятия чести, должно быть, не существует. Маршал одевается в крестьянскую дерюгу и в лаптях выходит из окружения. Какой позор. Запугали себя окружением. Так будем воевать – государство потеряем. Да, государство потеряем.

Всего хорошего. Приказываю: при любых работах по доукомплектованию сохранять исправно полную боевую готовность дивизии.

Позже я, уже в качестве начальника политотдела, а затем члена военного совета 4-й гвардейской армии, еще раз встречался на фронте с маршалом Жуковым далеко от Москвы.

После окончания тяжелых, но победоносных сражений за Сталинград моя армия была помыта, обмундирована, доукомплектована. Теперь мы имели первоклассное стрелковое оружие и мощную артиллерию. Боевые действия армии поддерживали крупные танковые и авиационные соединения.

Одна беда: командовать армией прислали совершенно неподходящего человека, с очень низкой общей культурой и малограмотного в военном отношении. По иронии судьбы это был тот самый маршал, переодевшийся в крестьянскую одежду и выходивший из окружения в лаптях, о котором нам говорил в студеную ночь в Перхушкове в 1941 г. Г.К. Жуков. Это был Г.И. Кулик. Его разжаловали из маршалов в генерал-лейтенанты, некоторое время он обитал где-то в недрах военного министерства, а потом упросил Сталина дать ему возможность загладить свою вину на фронте.

И вот в нашей гвардейской армии, в которой в штабе, в корпусах, дивизиях, полках собрались по-настоящему образованные, грамотные в военном отношении, закаленные в боях офицеры и генералы, командующим оказался круглый невежда. Это был один из тех «конников» периода Гражданской войны, который ни на вершок не продвинулся в своем развитии за целую историческую эпоху. По своему кругозору, уровню культуры и моральному облику это был старорежимный фельдфебель-держиморда. Он совершенно не понимал ни роли новейшей сложной боевой техники, ни искусства взаимодействия различных родов войск. Все командование Кулик сводил к крикам, брани и неизменным наставлениям: «Если кто не выполняет приказания – плеткой его в морду».

И вот такой держиморда, попав в нашу прославленную и великолепно дравшуюся армию, начал куролесить.

Армия вела наступательные бои с рубежа Ахтырка – Котельва – Опошня с задачей выхода к Днепру. Перед фронтом армии действовали сильная механизированная и танковая группировка, включавшая такие разбойничьи гитлеровские дивизии, как «Мертвая голова», «Великая Германия», «Гитлерюгенд» и др. В разгар операции, когда нужно управлять боем, Г. Кулик мог бросить командный пункт, забраться куда-нибудь в роту, сесть за пулемет и вести огонь в сторону противника: «пусть дойдет до Ставки и Сталина, какой храбрец Кулик». Или самовольно, без приказа штаба фронта Кулик мог повернуть фланг армии не в заданном направлении, чтобы «поучаствовать» во взятии крупного города и тем прославиться.

Я вынужден был обратиться с рапортом в военный совет фронта о полном несоответствии Г. Кулика занимаемому посту.

В ходе операции 21 сентября 1943 г. к нам на командный пункт прибыл представитель Ставки маршал Жуков. На наблюдательном пункте собрали нескольких командиров корпусов и дивизий. Выслушав краткие доклады командиров, Г. Жуков в очень скупых выражениях с предельной ясностью оценил обстановку, внес коррективы в дислокацию частей и в план операции. Суровую отповедь дал он поведению и методам командования Кулика. Он приказал Кулику не вмешиваться больше в командование боевой операцией, возложив эти функции на заместителя командующего. К счастью, вскоре Кулик был отстранен с поста командарма, и его пребывание в нашей армии явилось лишь кратковременным печальным эпизодом.

Маршал Жуков был и остается высокоодаренным и выдающимся советским полководцем. На фронте у него не было мягкости и деликатности А.М. Василевского, сдержанности и корректности К.К. Рокоссовского (под командованием которого я участвовал в Сталинградской битве). Он был суров, непреклонен, порою груб. Но каждая порученная ему фронтовая (или нескольких фронтов) операция оплодотворялась его полководческим даром. Жукова по заслугам сопровождала буквально легендарная слава. «Где Жуков – там победа» – этот лозунг прокатывался за ним по всем фронтам.

Я относился к Жукову с огромным уважением и почитанием.

С войны Жуков вернулся трижды Героем Советского Союза и закрепился в сознании всего народа как самый популярный и прославленный полководец. По этой причине (Сталин не любил делить ни с кем никакой славы) или по другим, но он вдруг отставлен был от всех своих постов в Москве и направлен в Свердловск командовать войсками Уральского военного округа.

И вот мы рядом в депутатских креслах в Большом Кремлевском дворце. Вспоминаем фронтовые времена.

Игорь Васильевич Курчатов – крупнейший ученый-физик в области использования атомной энергии и руководитель работ по управлению ядерными реакциями – застенчиво и как бы виновато говорит о себе: он настолько засекречен и занят, что ему не разрешен был даже выезд на Урал для встречи со своими избирателями, чем он очень огорчен.

Действительно, И.В. Курчатов был лицом сверхзасекреченным.

До августа 1945 г., пока над Хиросимой и Нагасаки не взорвалось оружие чудовищной разрушительной силы, мы, советские ученые, не имевшие к этому делу прямого отношения, мало что знали об атомной проблематике. Даже в кругах Академии наук СССР было широко распространено мнение, что работа в области ядерной физики бесперспективна, так как для осуществления ядерных превращений нужно затратить больше энергии, чем будет получено освобожденной энергии.

В Соединенных Штатах Америки все работы в области атомной энергии велись в обстановке строжайшей тайны. Только постепенно просачивались сведения, как бежавшие от фашизма гениальный физик и мыслитель Альберт Эйнштейн, итальянский физик-ядерщик Э. Ферми, патриарх атомной физики датчанин Нильс Бор, ученые-физики эмигранты Э. Сегре, Л. Сциллард и другие зачинали это дело в США. Как А. Эйнштейн от имени группы ученых-физиков убедил президента Ф. Рузвельта поставить в США широкие исследования в области ядерной физики, имея в виду их военное значение. Как в фашистской Германии велись подготовительные работы для осуществления цепной реакции в расчете на использование отечественного урана и норвежской тяжелой воды и как американская авиация, на основе данных английской разведки, разбомбила транспорт с норвежской тяжелой водой, накопленной за два года, и расстроила тем самым немецкие планы создания атомного реактора. Как на исходе 1942 г. Э. Ферми добился цепной реакции на ураново-графитной основе и в уединенном Лос-Аламосе штата Нью-Мексико начал развертываться американский центр исследований в области физики атомного ядра и ядерного оружия. Как была создана и испытана первая американская атомная бомба.

О наших же работах в области ядерной энергии вообще никто не произносил ни слова. Лишь в кругу близко стоящих к правительственным сферам таинственно называлось имя Курчатова как главного теоретика и организатора этих работ.

Лишь много позже стало известным, что выдающийся советский ученый и организатор И.В. Курчатов уже весной 1939 г. поставил вопрос перед правительством о возможном оборонном значении работ по осуществлению самоподдерживающейся ядерной цепной реакции, имея в виду лихорадочные попытки фашистской Германии создать ядерное оружие. Как впоследствии писал академик А.П. Александров, уже тогда оценивалось, что деление одного килограмма урана вызовет выделение энергии, равной взрыву 20 тысяч тонн тола.

И вот, преодолевая величайшие трудности, под руководством Игоря Васильевича Курчатова коллектив советских ученых – физиков, химиков, металлургов, инженеров, рабочих проник в тайну производства плутония – ядерной взрывчатки. Первый советский экспериментальный атомный реактор на ураново-графитовой основе 25 декабря 1946 г. был пущен. А в 1949 г. Советский Союз, опрокинув все пессимистические прогнозы американцев, произвел испытание атомного оружия. Это знаменовало собой конец монополии США на ядерное оружие, со всеми вытекающими отсюда последствиями на мировой арене.

И вот я сижу рядом с Игорем Васильевичем, смотрю на него и думаю: в какие же тайны материи проник мозг этого человека. Какие исполинские силы Вселенной обуздали эти руки.

В последующие годы я неоднократно слушал сообщения Курчатова в высших органах власти.

Павел Петрович Бажов, с добрыми, ласковыми глазами, чем-то напоминающий рождественского Деда Мороза, обольщает нас рассказами о сказочных красотах Урала.

Работа же сессии шла «нормально» – как работа всех предыдущих и последующих сессий Верховного Совета.

Без каких-либо вопросов и обсуждений на заседаниях палат единогласно принимались заготовленные предложения о председателях и заместителях председателей Совета Союза и Совета Национальностей, о порядке дня сессии, о составе постоянных комиссий законодательных предложений, бюджетной и по иностранным делам. В последующие годы было прибавлено еще несколько комиссий (экономическая, по науке и культуре). Но все знают, что комиссии эти никакой роли в жизни государства не играют, и чаще всего не работают вообще, хотя могли бы быть очень важными инструментами советской парламентской демократии.

Дальше обычно заслушиваются доклады о государственном бюджете и народно-хозяйственном плане на предстоящий год. По этим докладам в течение нескольких дней в обеих палатах ведутся прения. Но эти прения на 9/10 никакой связи с содержанием докладов не имеют. Депутаты, которым предназначено выступать, прибывают на сессии с заранее подготовленным текстом, который во всех случаях представляет собой самоотчет или сообщение о положении дел (или выполнении плана) в данной республике, области, на предприятии, в колхозе, отрасли культуры. На проектировку бюджета или плана ход прений никакого влияния не оказывает, хотя иногда ради декорума по окончании прений и «подкидывается» какая-то сумма на такой-то объект, упомянутый в прениях.

Иногда на сессию выносится какой-нибудь международный вопрос. В таком случае заранее в аппарате ЦК и в редакции «Правды» заготовляется несколько текстов речей в прениях, каждая из которых вручается для произнесения определенному депутату: секретарю обкома, академику, военачальнику, сталевару, доярке, учительнице.

Председатель Совета Министров и члены правительства – министры, идя на сессию, и не помышляют о том, что нужно доказать депутатам, убедить их в правильности линии и практической деятельности правительства или данного министерства, испросить согласия на такие-то важнейшие мероприятия на предстоящий год и т. д. Они знают, что фактически никто из них не подотчетен парламенту.

Ни один из руководителей, идя на сессию, не опасается, что он может здесь подвергнуться критике. Все депутаты достаточно дисциплинированны и знают, что критиковать кого-либо из руководителей можно лишь в том случае, если на это дана команда «сверху». Тогда уже каждый из выступающих должен присоединиться к критике и подвесить на критикуемого свою гирю. Иначе он может быть заподозрен в сочувствии к тому, в отношении которого сверху «дана команда».

При сложившихся порядках функционирования советской демократии совершенно исключается такая процедура.

Скажем, Председатель Совета Министров Н. Хрущев вносит на рассмотрение сессии проект Закона о реорганизации управления промышленностью: ликвидации министерств и переходе к системе совнархозов. Одни депутаты поддерживают законопроект. Другие возражают. Третьи принимают основу законопроекта, но вносят поправки, дополнения. В споре рождается истина. Голосование выявляет волю большинства, Законопроект со всеми поправками, изменениями, дополнениями, пройдя через горнило коллективной мысли и коллективного опыта депутатов, становится Законом. Меньшинство подчиняется большинству.

Повторяю, такой, казалось бы, совершенно нормальный порядок работы высокой ассамблеи у нас абсолютно исключен. Никаких вопросов по законопроектам, тем более с оттенком сомнения, на сессиях задавать не принято. Обсуждение ведется только в духе безоговорочного одобрения доклада и законопроекта, то есть теряет всякие элементы обсуждения. Голосование может дать только единственный результат – единогласное утверждение выдвинутых предложений, то есть опять-таки теряет смысл и цель само голосование.

За 8 лет моего пребывания в депутатах Верховного Совета СССР не было ни единого случая, чтобы какой-либо депутат по какому-либо вопросу даже в стадии обсуждения высказался отрицательно по проекту, а тем более проголосовал бы против или хотя бы воздержался от голосования. Не было такого случая ни до меня, ни после меня. А если бы такой случай произошел – что по проекту, внесенному на сессию Сталиным, Хрущевым или любым другим руководителем кто-то из депутатов высказался или проголосовал против или даже воздержался при голосовании, – то он был бы объявлен антипартийным человеком или душевнобольным.

Поэтому с таким неизменным и абсолютным единодушием обсуждаются и решаются на сессиях все вопросы.

В свободное от заседаний время депутатов хорошо и бесплатно кормят. На время сессий обычно организуется выставка промтоваров или открывается уединенный магазин, где депутаты могут приобрести дефицитные вещи: шерстяные кофты, обувь, продукты и пр. По вечерам депутатов водят на спектакли.

На пятый или шестой день сессии без каких-либо обсуждений, вопросов, персональных отводов, единогласно утверждаются все указы, принятые между сессиями, а на первых сессиях после выборов открытым голосованием избирается Президиум Верховного Совета СССР и утверждается правительство – Совет Министров СССР.

Нагруженные покупками, депутаты разъезжаются по домам до следующего года.

Такой была сессия и на этот раз.

Через пять лет снова собралась очередная сессия Верховного Совета. И снова мы оказались с маршалом Жуковым на соседних креслах. Только теперь он был министром обороны Советского Союза, а я – секретарем Центрального Комитета партии. Оба мы – кандидаты в члены Президиума ЦК. И сидели мы уже не в зале, а на скамьях президиума сессии.

Сессия двигалась вперед с равномерностью и безупречностью идеально отлаженного механизма, действующего на холостом ходу. Помощники же время от времени подносили нам папки с бумагами, требовавшими срочного рассмотрения.

Вдруг Георгий Константинович обратился ко мне с вопросом:

– Слушай, Дмитрий Трофимович, ты у нас теоретик, разъясни мне, пожалуйста, – зачем мы каждый год устраиваем такую петрушку?

– Какую петрушку?

– А вот такие сессии. Ведь все мы люди занятые. У каждого дел по горло. Зачем же мы отрываем тысячи занятых людей на такие сессии, которые ничего на деле не обсуждают и ничего не решают? Кого мы обманываем?

Я перевел это в шутку:

– Ты, Георгий Константинович, говоришь, что я теоретик. А ведь это вопрос не теоретический, а организационный. Поэтому задай его Хрущеву.

Мы посмеялись. Посмеялись, конечно, горьким смехом.

Прошло еще десять лет. Я пишу эти строки в декабре 1966 г. Идет очередная сессия Верховного Совета. Я уже давно не депутат. Отставлен от депутатства и четырежды Герой Советского Союза маршал Жуков. Замурована в Кремлевской стене урна с прахом Курчатова. В могиле Бажов.

Идет смена поколений. Вступившее и вступающее в жизнь поколение молодых людей воспитано на учении Маркса – Ленина. Оно не знает ни старой жизни, ни частнособственнической идеологии. Оно понимает все величие побед социализма. Но оно знает вместе с тем, какую чашу страданий испили многие из поколения их отцов в эпоху Сталина. Сколько попраний свободы и прав личности, достоинства и чести государства принесла хрущевщина. И они не хотят мириться с такими нравами.

Через полвека после величайшей революции, какую знало человечество, они хотят жить по-настоящему свободной, демократической жизнью – по Ленину.

На опыте нашей революции и социалистического строительства во всех странах народной демократии я по-прежнему, и даже не по-прежнему, а в тысячу раз сильнее, чем прежде, убежден, что Ленин и Октябрьская революция открыли такие формы действительного народовластия и истинной демократии, с которыми не могут сравниться никакие архидемократические государства буржуазной парламентской демократии.

«Сущность Советской власти состоит в том, – говорил Ленин на I конгрессе Коммунистического Интернационала, – что постоянной и единственной основой всей государственной власти, всего государственного аппарата является массовая организация именно тех классов, которые были угнетены капитализмом… Именно те массы, которые даже в самых демократических буржуазных республиках, будучи равноправны по закону, на деле тысячами приемов и уловок отстранялись от участия в политической жизни и от пользования демократическими правами и свободами, привлекаются теперь к постоянному и непременному, притом решающему, участию в демократическом управлении государством».

В другом месте Ленин указывал: «…Республика Советов (рабочих, солдатских и крестьянских депутатов) является не только формой более высокого типа демократических учреждений (по сравнению с обычной буржуазной республикой…), но и единственной формой, способной обеспечить безболезненный переход к социализму».

Со времени написания этих слов прошло полвека. Буржуазия на историческом опыте многому научилась. Научились и мы. Мы по-настоящему выстрадали марксизм. Главное, мы создали могущественную материально-техническую базу социализма. На этой базе мы можем жить по Ленину. Мы должны жить по Ленину. Тем более что за эти полвека сам ленинизм гигантски обогатился, впитывая в себя и переваривая многообразный опыт всех стран и мирового освободительного движения.

Мы можем и должны теперь организовать функционирование всех надстроек (от государства до философии и эстетики) на началах широчайшей всенародной демократии, истинной свободы личности социалистического общества.

В послевоенный период это стало властным велением жизни, без воплощения которого нельзя успешно двигаться вперед высокими темпами ни в каких сферах общественной жизни.

Но на поверхность выбивалось явное опасение вступить на этот путь. Мы чувствовали это в государственном строительстве и в партийной жизни. Мы чувствовали это и в сфере идеологии.

Жесткий курс в идеологических вопросах, взятый в докладах А. Жданова и в решениях ЦК по литературе, общественным наукам, репертуару драматических театров, музыки и кино, развивался и углублялся.

После лаконичного замечания Сталина, что кое-кто «пытается погасить огонь великого учения Павлова», началась кампания по разоблачению антипавловцев. Было в этой кампании много положительного. Но не обошлось, как и во многих других случаях, без перегибов.

Не могло не принести ущерба науке направление в этой связи огня критики на выдающегося ученика И.П. Павлова, крупнейшего советского физиолога, Героя Социалистического Труда А. Орбели.

В мае 1950 г. в «Правде» была опубликована статья профессора Тбилисского университета Чикобавы «О некоторых вопросах советского языкознания». Она положила начало широкой дискуссии в этой области науки, завершившейся публикацией знаменитой статьи Сталина «Относительно марксизма в языкознании».

И здесь Сталин не мог обойтись без предельной политизации этой научной проблемы и без доведения своей критики до криминальных характеристик. Он обвинил всемирно известного лингвиста и археолога академика Н.Я. Марра в аракчеевщине. Конечно, все сказанное Сталиным в его статье объявлено было сразу святая святых, классикой. «Новое учение» о языке, созданное академиком Марром, предано было анафеме, и возможность всякой дискуссии в вопросах языкознания была гильотинирована.

К сожалению, с тяжелой руки Сталина у нас часто в теоретических вопросах организационно-административный подход доминировал над идейным. Забывается та элементарная истина, что с идеями надо бороться идеями.

В художественной литературе и в драматургии в этот период всеми средствами воздействия поддерживались помпезные, лакировочные, культовые произведения и постановки, хотя они явно грешили отходом от исторической правды и невысоким художественным уровнем.

В результате Сталинские премии получали такие творения этого рода, как упомянутый «Свет над землей» С. Бабаевского, или спектакли «Рассвет над Москвой» А. Сурова, кинокартины «Кубанские казаки» И. Пырьева, «Падение Берлина» М. Чиаурели, огромное ландринно-сусальное полотно украинского художника М. Хмелько «Триумф победившей Родины» и т. д.

С другой стороны, в аполитичности и безыдейности обвинено было творчество Александра Прокофьева, новый роман В. Катаева «За власть Советов» и многое другое.

Доведение критики художественных произведений до серьезных политических обвинений имело особенно серьезное значение, когда речь шла о произведениях, создававшихся в национальных республиках.

По вопросам истории, философии, политической экономии и другим общественным наукам Сталин время от времени выступал сам, если считал, что здесь есть основания для выступления. Общеизвестно, что в таких случаях политический накал дискуссии достигал апогея и вся административная машина вводилась в действие на полную мощность.

Пример: редакция научного исторического журнала сочла необходимым обсудить в дискуссионном порядке некоторые вопросы истории германской социал-демократии до Первой мировой войны и отношение к ней русских большевиков. Появляется статья с примечанием, что она публикуется в дискуссионном порядке.

Сталин пишет письмо в редакцию журнала, в котором характеризует статью как «антипартийную» и «полутроцкистскую». Редакция журнала обвинена была в «гнилом либерализме». Автор же статьи был заклеймен следующими криминальными характеристиками: «фальсификатор», «клеветник», «мошенник», «полуменьшевик», «замаскированный троцкист», «пошляк», «перерожденец», «лгун», «антиленинский контрабандист», «троцкистский контрабандист»…

Вряд ли нужно говорить, что в последующий период все причастные к публикации этой статьи были репрессированы.

Причем эти репрессии были лишь первым кругом на поверхности озера от брошенного в воду камня. Дальше круги расходились все шире.

Упомянутое критическое письмо Сталина заканчивалось претензией к Емельяну Ярославскому, «книжки которого по истории ВКП(б), несмотря на их достоинства, содержат ряд ошибок принципиального и исторического характера» (Сталин).

В связи с этим замечанием начался второй круг реакции на брошенный камень. Весь процесс здесь можно было бы проследить на одном примере.

Среди авторов капитального курса «Истории ВКП(б)», подготовленного под руководством Е. Ярославского, был и Николай Эльвов. Как рассказала об этом в своих мемуарах журналистка Евгения Гинзбург (мать писателя Василия Аксенова), после выступления Сталина Н. Эльвов, как и многие другие литераторы и пропагандисты, был выдворен из Москвы в Казань. Здесь он, как соавтор курса Е. Ярославского, в 1937 г. был арестован уже в качестве «врага народа». Затем были арестованы те, кто общался с ним в Москве и в Казани. Затем аресты перекинулись на тех, кто общался с общавшимися. И дальше все шло по законам цепной реакции.

Такие события создавали определенную политическую атмосферу среди национальной интеллигенции этой республики.

Так было, в частности, в описываемый период с творчеством известного украинского поэта В. Сосюры. Он опубликовал стихотворение «Люби Украину».

Люби Украину, как солнце, как свет,

Как ветер, и травы, и воды…

Люби Украину – простор вековой,

Гордись ты своей Украиной,

Красой ее, новой и вечно живой,

И речью ее соловьиной…

Сталин нашел, что это – воспевание «Украины вообще», «вне времени и пространства», «извечной Украины». Значит, это «националистический подход». Под таким творчеством-де подпишется «любой недруг украинского народа из националистического лагеря, скажем Петлюра, Бандера и т. п.».

Конечно, Сталин не мог обойтись без острых блюд. Поэтому и здесь критика доводится до отождествления автора с Бандерой и Петлюрой. В итоге В. Сосюра был обвинен в национализме. Все характеристики, данные стихотворению и автору Сталиным, нашли отражение в большой редакционной статье в «Правде». И никакие силы в мире не могли теперь избавить автора от инкриминируемой ему вины.

По пути же политические обвинения были предъявлены: поэту Максиму Рыльскому за положительный отзыв о стихотворении Сосюры, со ссылкой, конечно, что Максим Рыльский и сам в прошлом не избежал идеологических серьезных ошибок; поэту А. Прокофьеву за «советизацию» перевода стихотворения; редактору В. Друзину за публикацию стихотворения в журнале «Звезда».

Так же остро была раскритикована Сталиным после просмотра опера К. Данькевича «Богдан Хмельницкий», показанная во время украинской декады в Москве. Конечно, после замечаний Сталина вся декада была отравлена. Тем более что Сталин не мог говорить «авторы упустили», «композитор не учел». Он во всем видел непременно антигосударственный умысел, нарочитый подкоп. Поэтому он непременно должен был сказать и сказал: «На сцене не показана польская шляхта, ее почему-то упрятали от зрителя».

Эта неистребимая подозрительность Сталина приводила порой к самым роковым последствиям, ибо она воспринималась, становилась присущей всем звеньям государственного и партийного аппаратов.

Даже, казалось бы, политически безупречный и воинствующий роман Александра Фадеева «Молодая гвардия» совершенно неожиданно признан был Сталиным во многом идейно порочным.

Известно, что роман А. Фадеева, вышедший в 1945 г., сразу снискал себе огромную популярность и безоговорочное признание у молодежи и среди широких кругов советского народа вообще. Роман получил Сталинскую премию 1-й степени. Инсценировка романа была осуществлена на подмостках многих десятков театров страны. Роман получил широкое распространение и за рубежом.

И вдруг Сталин, вообще очень доброжелательно относившийся к Фадееву, неожиданно для всех предъявил роману ряд обвинений. По мнению Сталина, в романе:

во-первых, слабо разработаны образы людей старшего поколения, большевиков-подпольщиков («отцов»);

во-вторых, переоценена политическая зрелость людей молодого поколения – Олега Кошевого и других («детей»);

в-третьих, неправдиво нарисованы картины первого периода войны – эвакуация материальных ценностей, населения и отступления армии; на самом деле-де все это с самого начала войны носило планомерный и организованный характер.

А. Фадеев по природе своей был человеком очень мнительным и душевно ранимым. Он очень переживал в связи с критикой Сталина после смерти того. Но после критики нашел в себе внутренние силы сесть за серьезную переработку романа. Новое издание «Молодой гвардии» вышло в свет в 1951 г.

Я далеко не уверен, что такая переработка была оправданна. Думаю, что с точки зрения исторической правды и художественных достоинств романа новая редакция его не была шагом вперед. Александр Фадеев же в этой связи пережил большую душевную драму. Он поступил как верный солдат, выполнил приказание. Но я не поручился бы, что он был убежден в необходимости такой предписанной ему переработки. Однако новое издание получило одобрение Сталина и всей партийной печати. А в декабре того же года в связи с 50-летием А. Фадеев был награжден орденом Ленина.

Для проводов этого уходящего и для встречи нового, 1952 г. собрались у меня дома на Калужской улице. Были: Александр Александрович Фадеев с женой – артисткой МХАТ А.О. Степановой; академики П.Ф. Юдин, К.В. Островитянов, А.В. Топчиев, композитор Т.Н. Хренников с супругами, начинающая тогда молодая певица, а затем солистка Большого театра Лариса Авдеева и мои родные – жена Марианна Михайловна и ее сестра Галина Михайловна. Сверкала своим убранством елка. Вкусно пахло хвоей. Своим чудесным меццо исполняла романсы Чайковского Л. Авдеева. Наигрывал и напевал свои задушевные песни и арии из опер Тихон Николаевич. Потом пели все. Было непринужденно, приятно и весело.

Из столовой перешли в мой рабочий кабинет. Говорили о науке, о музыке, о театре… Александр Александрович сверкал остроумием. Его высокий голос и очень своеобразный, отрывистый смех доминировал над всем. В ходе какого-то бурного спора академиков он подошел ко мне и таинственно шепнул:

– Есть срочное и важное предложение. Может быть, выйдем в столовую?

Я последовал его призыву.

То же самое шепнул Фадеев и П.Ф. Юдину.

Когда мы сошлись втроем в столовой, он сказал:

– Давайте выпьем хорошую чарку за Сталина.

Выпили.

Постепенно в столовую опять стянулись все. Александр Александрович рассказывал всякие эпизоды. Изображал некоторых писателей и артистов. Пел. И больше всех смеялся на высоченных нотах.

Разошлись утром.

А. Фадеев был фанатически предан партии. Слово партии, слово Сталина, указания аппарата ЦК – были для него абсолютно непреложными. Может быть, я ошибаюсь (я не настолько близко и долго знал Александра Александровича), но для Фадеева, как и для многих других коммунистов, Сталин был олицетворением величия, мудрости и моральной силы партии. И он не позволял себе даже перед самим собой ставить под сомнение действия Сталина. Партия – всегда права. Сталин – это партия. Значит – так нужно. И Фадеев был безупречен в своем исполнительстве на посту генерального секретаря Союза советских писателей, как безупречны были в этом тысячи и тысячи других коммунистов, абсолютная честность которых неоспорима.

Но после ХХ съезда партии начали спадать покровы и за ними развертываться страшная правда о том, до всей глубины чего мысли не проникали. Они поспешно тушились раньше где-то в пути: партия права, Сталин прав, наверное, так нужно, так должно, партия не ошибается…

И то, что начали спадать или спали покровы, возможно, явилось одним из факторов, даже главным фактором трагической развязки 13 мая 1956 г. (в этот день Фадеев покончил с собой. – Ред.).

Из нашего великого и вместе с тем тяжкого исторического опыта в числе других следует сделать и такой вывод: надо больше доверять людям, в том числе людям из нашей интеллигенции.

Советская интеллигенция вышла из глубинных недр народа. Вместе с ним она пережила все тяготы периода становления и укрепления Советского государства: голодала, плохо одевалась, жила в неблагоустроенных квартирах, но самоотверженно трудилась. Под руководством партии ее старые кадры – профессора, учителя, воспитатели, инженеры, врачи создали могучее племя молодой технической интеллигенции, которое возглавило великую индустриальную революцию в стране. Она выдвинула из своей сферы обширный слой организаторов и руководителей крупного социалистического сельского хозяйства. Она явилась движущей силой величайшей культурной революции в нашей многонациональной стране. Она подверглась наибольшим опустошениям в зловещие годы беззаконий, но сохранила несокрушимую преданность своему народу, своей Отчизне, социалистическим идеалам. Она дала фронту полководцев, командные, политические и технические кадры, конструкторов, инженеров, организаторов и производственников в тылу, обеспечивших победу в Великой Отечественной войне. В грандиозном процессе созидания развернутого социалистического общества она является организующей и функционирующей силой в государственной, общественной, культурной, идеологической сферах жизни и деятельности советского общества.

История преподнесла нам предметные уроки – какую тяжкую цену уплатило наше общество, какие невосполнимые потери понесло оно за необоснованное недоверие к различным представителям и даже целым группам советской интеллигенции.

Политические деятели Н. Вознесенский и Я. Рудзутак, полководцы М. Тухачевский и В. Блюхер, ученые Н. Вавилов и М. Покровский, инженеры и экономисты В. Межлаук и Г. Крумин, писатели Б. Пастернак и Бабель, деятели искусств – В. Мейерхольд и С. Михоэлс – лишь отдельные из легиона бессмысленно потерянных талантов.

Больше доверия нашей чудесной народной интеллигенции. Она оплатит это сторицей.

Учебник политэкономии

«А то могут подумать, что Шепилов Маркса не знает». Сталин как марксист. Работаем в доме Горького. Сталин как редактор. Как меня выводили из Большого театра. Волшебство Неждановой. Еще год на доработку учебника

Я – инспектор Центрального Комитета партии. Маленький кабинет на третьем этаже. Окно, выходящее на Ильинку. Есть даже крошечная приемная. А в ней у телефонов – молоденькая девушка, секретарь Галя Павлова.

По сравнению с круглосуточным кипением в Агитпропе здесь – тишина. Мне даются отдельные поручения. А все свободное время я посвящаю работе над новым макетом учебника по политической экономии.

Еще задолго до войны Сталин указал на необходимость подготовить добротный учебник по политической экономии. Эта работа была поручена члену-корреспонденту Академии наук СССР Л.А. Леонтьеву. На протяжении десятка лет Л. Леонтьев подготавливал один вариант учебника за другим. Но ни один из них не удовлетворял Сталина, и он требовал дальнейшего усовершенствования текста.

За несколько месяцев до войны Л. Леонтьев подготовил очередной вариант макета. По указанию Сталина создана была комиссия Политбюро ЦК для просмотра текста.

29 января 1941 г. Сталин высказал членам комиссии и автору свои замечания по данному проекту. Война, однако, прервала работу над учебником. Но с переходом к мирному строительству дело возобновилось. Л.А. Леонтьев снова подготовил то ли четырнадцатый, то ли пятнадцатый вариант макета. Однако Сталина он и на сей раз не удовлетворил. По его ука занию 22 февраля 1950 г. было поручено комиссии под председательством секретаря ЦК Г. Маленкова в месячный срок доработать последний вариант и представить его в Политбюро.

Как-то в эти дни я был вызван на пятый этаж к Г. Маленкову. В его огромном кабинете я застал необычную для этих стен комплектаторскую работу. В кабинет поставлены были высоченные с застекленными дверцами шкафы, и помощник Маленкова Н. Суханов устанавливал на их полки книги. Здесь уже выстроились чинно в ряд, должно быть, несколько сотен томов. Я увидел знакомые корешки сочинений Адама Смита, Давида Рикардо, Анри Сен-Симона и др. Я узнал, что эту библиотеку комплектовали книжными фондами Высшей партийной школы и Академии общественных наук при ЦК.

Приблизившись к шкафам, около которых я остановился, Г. Маленков с каким-то виноватым видом сказал:

– Вот, товарищ Сталин обязал политэкономией заняться. Как вы думаете, сколько нужно времени, чтобы овладеть этой наукой?

Я ответил полушутя-полусерьезно:

– Ну, если полностью освободиться от всяких других дел, то за 30–50 лет можно овладеть.

Так или иначе, но комиссия выполнила данное ей поручение и через месяц представила доработанный текст макета учебника. Так как в комиссии возникли некоторые разногласия по отдельным категориям политической экономии, макет был представлен в двух вариантах, отражающих две точки зрения, хотя на самом деле различия между ними были небольшими.

Эти варианты были разосланы квалифицированным экономистам на отзыв. В числе других макет получил и я. С огромным интересом и с готовностью внести в это полезное дело свою лепту я углубился в изучение текста.

И здесь произошло событие, которое нарушило все мои планы и, возможно, изменило всю мою последующую жизнь.

Как стало известно, Сталин остался недоволен выполненной комиссией работой, и представленный макет вызвал у него раздражение. В этой связи великая река жизни зацепила и вовлекла в свой извечный круговорот и меня, в ту пору мирно сидевшего на своем островке на третьем этаже ЦК.

Был воскресный день. Мы с женой отправились отдохнуть в Театр оперетты. Все шло хорошо и весело. Начался последний акт. Вдруг кто-то торопливо зашептал мне на ухо:

– Товарищ Шепилов, просьба срочно выйти – вас вызывает Кремль.

Из кабинета директора я позвонил по переданному мне телефону.

– Товарищ Шепилов? Говорит Чернуха; товарищ Сталин просит вас позвонить ему.

– Товарищ Чернуха, я ведь в театре, да еще в таком легкомысленном…

После этой, описанной в первой главе, беседы душа моя была переполнена радостью и гордостью. Я перебирал одно за другим замечания Сталина. Я думал о, должно быть, тяжкой жизни этого необыкновенного человека, волею судеб оказавшегося во главе великого государства и мирового освободительного движения. Старенький китель, заштопанные носки. Почти постоянное одиночество. Говорят, что даже сын Василий и дочь Светлана не могут свободно приехать к нему на дачу, они должны предварительно испросить его разрешения. Да, тяжела ты, шапка Мономаха.

Я приехал в Большой Кисловский переулок и ворвался к своему однокашнику и другу, будущему секретарю ЦК Б.Н. Пономареву. В трансе я сбивчиво, перескакивая с одного на другое, поведал ему о случившемся. Больше об этом я в течение длительного времени не говорил никому: это считалось тогда недозволенным и даже опасным.

Передавали шепотом близким друзьям об эпизоде с одним из очень известных коммунистических лидеров зарубежного Востока. Сталин со всем гостеприимством принимал его у себя на даче, потчевал ужином и великолепными грузинскими винами. При прощании он дал ему, в знак особого расположения, красиво оформленную коробку шоколада. Тронутый таким добросердечием лидер попросил у Сталина на память его фото с автографом. Сталин сделал это.

Но перед самым отъездом лидера к себе на родину у него, по указанию того же Сталина, в номере гостиницы «Москва» из чемодана это фото было тайно похищено и оставлена лишь коробка шоколада. Он метал громы и молнии. Уверял, что согласен оставить в гостинице все до нитки и уехать только с одним портретом. Умолял разыскать похищенное. Но никто помочь ему не мог.

Какую опасность подсказали Сталину неведомые извилины головного мозга от того, что в далекой республике, затерявшейся в непролазных джунглях, окажется его портрет с дарственной надписью, который будет рассматриваться всеми как величайшая святыня? Ответ на этот вопрос, очевидно, могут дать только психопатологи.

Передавали также о трагической судьбе одного рядового человека, которому в силу причудливо сложившихся обстоятельств Сталин подарил с личной надписью одну из своих брошюр…

Но мысли такого рода лишь мгновенными молниями проблескивали у меня в мозгу. Я был просто счастлив, счастлив от сознания того, что мне предстоит большая творческая работа, так нужная, по утверждению самого Сталина, партии, народу, всему мировому коммунистическому движению.

Вскоре Л. Леонтьева, К. Островитянова, П. Юдина и меня Сталин пригласил к себе на беседу. И вот мы прибыли «на уголок». Знакомый кабинет Сталина. Нам показалось, что сам он выглядит очень здоровым, бодрым, свежим. Мы сели за стол, Сталин говорил, расхаживая по кабинету и попыхивая своей трубкой.

Он снова подверг обстоятельной критике макет, подготовленный комиссией Маленкова. Некоторые из затронутых здесь вопросов он уже излагал в беседе со мной, другие ставил впервые или же более расширительно. Мы все потихоньку делали себе заметки, а затем сопоставляли свои записи, и получилась единая запись беседы. Может быть, часть ее представит известный интерес для читателя.

Сталин:

– Я хотел бы сделать некоторые критические замечания по новому макету учебника.

Я прочел около 100 страниц, относящихся к докапиталистическим формациям и к капитализму. Смотрел немного и раздел «социализм». Но о социализме скажу в другой раз. Сегодня хочу отметить некоторые недостатки, касающиеся разделов о капитализме и докапиталистических формациях. Работа комиссии пошла по неправильному пути. С переходом ко второй фазе коммунизма некоторые товарищи чересчур торопятся. Нельзя чрезмерно ускорять этот переход, как нельзя творить законы. Некоторые еще третью фазу коммунизма придумывают. Мерка остается старая; сравнивать надо с той страной, которая богаче; брать современные данные. Это значит двигаться вперед.

Вообще беседы со Сталиным на эти темы оставляли ощущение, что имеешь дело с человеком, который владеет темой лучше тебя. Вот еще эпизод.

В начале ноября 1952 г. в номере 20 журнала «Коммунист» (так именно с этого номера стал называться теоретический и политический журнал ЦК КПСС «Большевик») была напечатана моя статья «И.В. Сталин об экономических законах социализма».

14 ноября в 10 часов вечера мне в Пушкино позвонил А. Поскребышев и попросил, чтобы я позвонил домой Сталину. Я позвонил. Сталин сразу же снял трубку.

Дальше состоялся такой разговор:

Сталин:

– У вас есть перед глазами последний номер «Большевика»? Я прочитал вашу статью. Статья хорошая. Но в ней допущена одна неправильность. Во втором абзаце на странице 42-й вы пишете, что Сталин открыл объективный экономический закон обязательного соответствия производственных отношений характеру производительных сил. Это неверно. Это открытие принадлежит не мне. Закон обязательного соответствия производственных отношений характеру производительных сил открыт был Марксом в его предисловии к «Критике политической экономии». Он указывает там, что в определенные исторические периоды производительные силы находятся в соответствии с производственными отношениями. На известной ступени развития производительные силы вступают в противоречие с существующими производственными отношениями. Тогда наступает революция. Вы, конечно, помните это положение Маркса? Я:

– Да, я знаю это общеизвестное положение Маркса. Но ведь Маркс не формулировал это положение как экономический закон. Я понимал дело так, что Маркс впервые выдвинул это положение, но он не формулировал его как закон. В вашей работе это положение Маркса было развито дальше и сформулирован был объективный экономический закон обязательного соответствия производственных отношений характеру производительных сил.

Сталин:

– Это верно, конечно, что Маркс не формулировал это положение как экономический закон. Он и ряд других открытых им и очень важных теоретических положений не называл законами. Но это не меняет существа дела. Я только выделил и подчеркнул данное положение Маркса, так как многие предали его забвению. Мне кажется, было бы лучше, если бы вы это место в своей статье исправили. Можно написать примерно так: Сталин внес ясность в общеизвестное положение, открытое и выдвинутое Марксом. Или вам не хочется давать такую поправку? Может быть, вам трудно это сделать. Смотрите, ведь это я для вас стараюсь, для вашего авторитета. А то могут подумать, что вот Шепилов Маркса не знает. Переиздайте сейчас эту статью и внесите в это место исправление.

Я:

– Переиздать статью в журнале трудно. Может быть, тогда издать ее отдельной брошюрой и это место исправить так, как вы указали.

Сталин:

– Ну что ж, так и сделайте. А то статья хорошая, а это место ее портит. Всего хорошего.

Каждый раз мы возвращались от Сталина в свою обитель в состоянии душевной взволнованности и большого творческого подъема.

Мы, естественно, гордились тем, что выполняем научную работу, имеющую такое важное значение, и под непосредственным руководством Сталина. Мы снова и снова убеждались, как глубоко и свободно владеет Сталин политической экономией, философией, исторической наукой. Как обширны его знания фактов, в том числе фактов, относящихся к давно отшумевшим историческим эпохам. Как мастерски он умеет применять абстрактные категории политической экономии для анализа конкретной действительности.

Все, что он нам говорил, воспринималось нами как непреложная истина, все в его указаниях казалось нам новым, важным и абсолютно правильным.

Теперь, когда минуло пятнадцатилетие со дня смерти Сталина и мы постепенно начинаем разбираться в наследии прошлого, становится ясным, что нет оснований воспринимать все теоретические работы и положения Сталина в качестве непреложной марксистской истины.

Сталин был опытнейшим популяризатором марксизма-ленинизма. Он умел мастерски взять в соответствующих работах классиков все самое главное, самое важное и подать подчас сложные исторические выводы, истины, категории, законы просто, ясно, лаконично, доступно рядовому человеку. Такова, например, его работа «Об основах ленинизма».

Сталин мог в получасовом-часовом докладе дать глубокий анализ мировых событий, освободительной борьбы и социалистического строительства за целый исторический период, дать на добротной теоретической базе. Опять же просто, ясно, лаконично, доступно для всех. Общеизвестно, что он делал это успешно на протяжении бурных и сложных тридцати лет.

Все это верно. Но верно и то, что в теоретических работах Сталина есть глубокие пороки, отход в ряде вопросов от ленинских положений. Внешне безупречное и блестящее обобщение конкретной действительности при более глубоком анализе оказывается неверным отображением этой действительности.

Однако это прозрение наступило у нас позже, и происходило оно очень сложно, противоречиво, порой и мучительно.

Но в тот период, о котором я сейчас пишу, сомнения в безупречности теоретических работ и личных указаний нам Сталина у нас не возникали. Сталин именовался всеми корифеем марксистско-ленинской науки, и мы, авторы учебника политической экономии, не имели в своем мышлении никаких диапазонов для принятия критических волн в отношении Сталина.

Да их и самих не было, этих волн. Зарубежные антисоветские злобствования мы отвергали с порога. И правильно делали: они не давали ничего поучительного. А вся циркуляция идей в марксистском лагере, внутри страны и за рубежом, после разгрома троцкистов и правых, имела одну настроенность: работы Сталина, идеи Сталина, указания Сталина, слово Сталина – вершина марксистской мысли.

За тридцатилетие верховенства Сталина критика в партии в социологических вопросах шла постепенно на угасание, и в конечном счете остался один-единственный творец теории и источник критики – Сталин.

Только он мог наносить, и наносил, удары: вчера по «контрабандистам» в вопросах истории партии, сегодня – по «меньшевистствующим идеалистам» в философии, завтра – по «контрреволюционным кондратьевцам» в аграрной теории, послезавтра – по «безродным космополитам» в литературе и драматургии.

Всем остальным предоставлялось одно право: прославлять гениальность идей Сталина, пропагандировать их и популяризировать. Абсолютная монополия в вопросах марксистско-ленинской теории, постепенное угасание большевистской критической мысли – это те вредоносные процессы, последствия которых оплачены нашей партией, нашим народом, мировым коммунистическим движением дорогой ценой.

…После одной из бесед Сталина с нами состоялось решение Президиума ЦК, которым группе советских ученых-экономистов поручено было написать учебник политической экономии. В группу были включены: академик К.В. Островитянов, академик П.Ф. Юдин, член-корреспондент Академии наук Д.Т. Шепилов, член-корреспондент Л.А. Леонтьев, а несколько позже – действительный член Академии сельскохозяйственных наук И.Д. Лаптев и член-корреспондент А.И. Пашков.

По указанию Сталина в мае 1950 г. нас всех освободили от всех работ и общественных обязанностей и направили за город «со строгой изоляцией»: чтобы мы не отвлекались ни на какие побочные дела и в течение одного года подготовили текст учебника. Сталин предложил создать авторскому коллективу «все условия», чтобы «они ни в чем не нуждались и ни о чем не заботились, кроме работы над учебником».

Так и было все сделано.

Нам был отведен под Москвой, в Горках, прекрасный особняк. Когда-то он был построен Саввой Морозовым. Здесь с июля 1931 г. по июнь 1936 г. жил и работал Алексей Максимович Горький.

Горький окончательно вернулся в СССР в мае 1931 г. и поселился на Малой Никитской (ныне улица Качалова), дом 6. Но уже 27 июня он пишет А.Е. Богдановичу, что у него открылось кровохарканье. И в июле месяце он поселяется в Горках. Отсюда он, в связи с обострением туберкулеза, дважды уезжал в Италию и в Крым, путешествовал по стране, частенько бывал в Москве. Но постоянным местопребыванием его были именно Горки. Здесь он создавал свои последние произведения. Здесь он и скончался.

И вот душистым майским утром 1950 г. мы прибыли в Горки. Въездная аллея. Двухэтажный прекрасной архитектуры особняк на высоком берегу Москвы-реки. Запущенный сад, а за ним – сосновый бор. Вода в Москве-реке – прозрачная с синевой. А за рекой бескрайние заливные луга.

У подъезда – бронзовые олени с ветвистыми рогами. Нарядный мраморный вестибюль. В нижнем этаже большая столовая. У А.М. Горького был жесткий распорядок: время работы, прогулок, когда Алексей Максимович спускался в эту столовую, где его обычно ждал кто-нибудь из гостей, – все было строго регламентировано.

При своей гигантской по объему литературной работе, продолжавшейся до последнего вздоха, Горький постоянно общался с огромным числом людей – писателей, художников, ученых, колхозников, изобретателей, музыкантов…

Здесь, в Горках, у Алексея Максимовича бывали в гостях И. Сталин, К. Ворошилов, И. Щербаков и другие члены правительства. Беседовали о проекте Советской Конституции, о работе метро, о постройке самолетов-гигантов, о Гражданской войне, о народном музыкальном творчестве и многом другом.

Здесь Алексей Максимович принимал председателя французской радикал-социалистической партии Эдуарда Эррио, встречался и беседовал с писателем Гербертом Уэллсом.

Три недели гостили у него в Горках Ромен Роллан и его супруга. Горький и Роллан принимали вместе и беседовали с художниками села Палех, а также с большой группой воспитанников Болшевской трудовой коммуны НКВД. Они встречались с ведущими советскими режиссерами: В. Пудовкиным, А. Довженко, М. Роммом, Г. Рошалем, Г. Александровым. Вместе смотрели кинофильмы «Броненосец «Потемкин» (Эйзенштейн), «Мать» (Пудовкин), «Пышка» (М. Ромм) и др.

Впоследствии Роллан писал Горькому 4 августа 1935 г.: «Хорошо принадлежать, как Вы, к тому великому народу, который шествует во главе человечества. Я счастлив тем, что видел его, соприкасался с ним».

Из советских писателей у Горького гостили здесь или бывали А.Н. Толстой, К. Федин, М. Светлов, С. Кирсанов, И. Сельвинский, Л. Леонов и многие другие.

Впрочем, можно было бы безошибочно сказать, что не было ни одной сферы человеческой деятельности, которая не возбуждала бы живейшего интереса Горького. Он беседует в Горках с академиком А.Д. Сперанским и затем много и кропотливо занимается созданием Института экспериментальной медицины («Института по изучению человека»), развившегося затем в Академию медицинских наук. Принимает группу музыкальных деятелей и выдвигает идею создания серии «Жизнь замечательных людей». В беседе с мастерами МХАТа обсуждает сценическое искусство. В письме к Ф.П. Хитровскому он ратует за создание детских игрушек нового типа – для групповых игр, а в другом письме рассматривает вопросы марийского фольклора. В беседах с Кукрыниксами высказывает мысли по живописи, а с делегациями колхозников из Татарии и ярославских рабочих интересуется во всех деталях сельским хозяйством, промышленным производством, бытом, культурой тружеников города и деревни.

Кажется, что нескольких человеческих жизней не хватит на то, чтобы выполнить хоть часть той работы, которая совершена была великим тружеником Горьким вот за этим столом в кабинете, влево от гостиной. Здесь он начинает, дописывает или перерабатывает свои последние пьесы: «Егор Булычев и другие», «Достигаев и другие», «Сомов и другие». Здесь создается грандиозная художественная эпопея «Клим Самгин». Здесь пишется огромное количество блестящих публицистических статей на самые различные темы. И все это только небольшая часть работы Горького за эти годы.

Горький, которому уже перевалило за шестьдесят, легкие которого поражены сорокалетним туберкулезным процессом (каверны, расширение бронхов, эмфизема, астма, склероз легких), кроме работы над своими художественными произведениями, ведет еще и фантастическую по объему редакторскую работу и переписку.

Он инициатор создания и рабочий редактор (в самом прямом смысле этого слова) многотомной «Истории гражданской вой ны». Он инициатор и руководитель работ по созданию серии книг «История фабрик и заводов». Редактор журналов «Наши достижения» и «Литературная учеба». Член редколлегии журнала «СССР на стройке». Редактор «Альманах. Год 16-й». Он разрабатывает планы изданий «История женщины» и большой серии книг «История деревни»; руководит журналом «Колхозник»…

Стоя у рабочего стола Горького, перебирая на полках книги с его пометками, подчеркиваниями, замечаниями, я думал о его энергии, о его высочайшем понимании своего писательского и гражданского долга. И с горечью сопоставлял это с далеко не единичными фактами, когда молодой советский писатель, опубликовав одну повесть или первую часть романа, затем лет этак двадцать – тридцать пробавляется несколькими рассказиками, газетными статьями и речами на бесконечных и в большинстве своем ненужных писательских собраниях, семинарах, конференциях.

К сожалению, такие «писатели», вернее – дельцы от литературы, нередко становятся секретарями союзов писателей и иными «руководителями». Они вполне удовлетворяются своим высоким должностным положением и высокими окладами. Но какое это саморазоблачение перед ликом великих тружеников мировой литературы: Бальзака, Льва Толстого, Гете, Чехова, Горького и многих, многих других.

С душевным трепетом входили мы в спальню Алексея Максимовича. Кровать. Шкаф для одежды… Исключительная простота и скромность всей обстановки. Привлекала внимание картина над кроватью: «Больная девушка» М.В. Нестерова. На полотне изображена чахоточная: бледная, без кровинки кожа обтягивает кости лица, иссохшие уста оголили зубы, в глазах невыразимая скорбь и усталость, тело безжизненное и высохшее. Все говорит о том, что уже не греющий огонек жизни затухает, девушка умирает. И самое страшное в картине – это свежая пунцовая роза, которую девушка держит в своих восковых холодных пальцах. И может быть, эта прекрасная, кажется, чудесно пахнущая роза сильнее всего подчеркивает всю трагедию уходящей жизни.

М. Нестеров встретил «больную девушку» (Зою Владимировну Гуркову) в Крыму и просил разрешить запечатлеть ее на полотне. «Если я могу предоставить возможность большому художнику создать картину, значит, жизнь моя не была бесцельной», – говорит Зоя Владимировна и соглашается позировать.

Увидев полотно на выставке, Горький упрашивает Нестерова уступить ему картину. Но Нестеров, понимая, что картина по своему эмоциональному воздействию очень тяжелая и что Алексей Максимович сам болен туберкулезом, не хотел этого делать. Тем не менее Горький, при содействии художника Павла Корина, приобрел картину и повесил ее над своей кроватью. Здесь, на этой кровати, под нестеровским полотном 18 июня 1936 г. в 11 часов 10 минут и угасла жизнь великого писателя.

До последнего вздоха боролся он с болезнью и на маленьких листочках бумаги делал последние заметки:

«Крайне сложные ощущения.

Сопрягаются два процесса:

вялость нервной жизни – как будто клетки нервов гаснут – покрываются пеплом, и все мысли сереют, в то же время – бурный натиск желания говорить, и это восходит до бреда, чувствую, что говорю бессвязно, хотя фразы еще осмысленны.

Думают – восп. легких – догадываюсь: должно быть, не выжив у.

Не могу читать и спать».

Эта заметка была продиктована Горьким:

«Конец романа – конец героя – конец автора.

Последний удар».

Меня поселили в комнату, которую прежде занимал сын писателя – Максим Алексеевич, К.В. Островитянова – в комнате, в которой раньше жила Надежда Алексеевна – жена Горького.

Мемориальные комнаты Горького были для нас священными. Но в часы раздумий я потихоньку заходил сюда, перебирал его книги, смотрел на рабочий стол, на нестеровскую «Больную девушку» и так ясно видел добрые-добрые глаза Алексея Максимовича, слышал его голос, глуховатый, прерывистый, окающий.

В «Горках» мы прожили целый год. Работали с соблюдением строгого режима и с большим напряжением. На основе состоявшихся бесед со Сталиным мы составили план работы и программу учебника. Выявили спорные вопросы и снова попросились на беседу со Сталиным.

Сталин очень быстро откликнулся на нашу просьбу. Очередная беседа состоялась 30 мая 1950 г. в Кремле, в кабинете Сталина. Сталин был в своем обычном стареньком, довоенном сером костюме (китель и брюки) и сапогах. Он был свежевыбрит и выглядел очень бодрым. Мы ставили вопросы, Сталин отвечал на них. Иногда он сам задавал нам вопросы. Беседа продолжалась один час – с 19 до 20 часов. При прощании Сталин сказал, что он готов встречаться тогда, когда это будет нам необходимо.

По возвращении в «Горки» мы коллективно составили запись состоявшейся беседы.

Надо сказать, что Сталин проявлял к авторам учебника суровую требовательность. В беседах он многократно подчеркивал, чтобы каждое слово было тщательно взвешено, чтобы в тексте не было ничего лишнего («болтовни», как он выражался). Он требовал сочетания безупречной научности изложения с его популярностью, не впадая, однако, в вульгарность (всякое упрощенчество и вульгаризацию он именовал «базарным» стилем).

По мере подготовки нами глав о предмете политической экономии и по докапиталистическим способам производства мы посылали их Сталину на редактирование.

Редактировал он с поражающей тщательностью. Никаких мелочей для него не существовало, он «придирался» ко всему. Совершенно невозможно передать здесь те редакционные поправки, которые Сталин внес в написанные нами главы. Приведу для иллюстрации лишь некоторые примеры.

На титульном листе у нас значилось: «Политическая экономия. Краткий курс». Сталин зачеркивает слова «Краткий курс» и вставляет – «учебник».

В заголовке «Докапиталистические формации» Сталин слово «формации» заменяет словами «способы производства».

В первой главе у нас было сказано: «Возникновение человека было одним из величайших скачков в развитии природы»». Сталин в этой и следующей фразе слово «скачков» заменяет словом «поворотов». В нашей фразе «предки человека жили стадами» Сталин делает поправку: «ордами, стадами».

Многочисленные редакционные поправки внес Сталин во вторую главу «Рабовладельческий способ производства». Так, во фразу «На первых порах рабство носило патриархальный характер» он добавляет «патриархальный, домашний характер». У нас было написано: «богачи давали деньги взаем, закабаляя своих должников». Сталин переделывает эту фразу таким образом: «богачи давали семена, деньги взаем, закабаляя своих должников, обращали их в рабство, отбирали землю».

Кроме многочисленных редакционных правок смыслового и стилистического характера, Сталин по ходу редакционной работы над главами иногда сам вписывал нам вставки, часть из которых была довольно значительной.

Так, к введению о предмете политической экономии Сталин своей рукой написал следующее дополнение:

«Как видно, политическая экономия изучает не какие-либо заоблачные, оторванные от жизни вопросы, а самые реальные и актуальные вопросы, затрагивающие кровные интересы людей, общества, классов. Является ли неизбежной гибель капитализма и победа социалистической системы хозяйства, противоречат ли интересы капитализма интересам общества и прогрессивного развития человечества, является ли рабочий класс могильщиком капитализма и носителем идей освобождения общества от капитализма – все эти и подобные им вопросы решаются различными экономистами по-разному, в зависимости от того, интересы каких классов они отражают. Этим именно и объясняется, что в настоящее время не существует единой для всех классов общества политической экономии, а существует несколько политических экономий: буржуазная политическая экономия, пролетарская политическая экономия, наконец, политическая экономия промежуточных классов, стремящаяся приспособить политическую экономию рабочего класса ко вкусам буржуазной политической экономии.

Но из этого следует, что совершенно не правы те экономисты, которые утверждают, что политическая экономия является нейтральной, непартийной наукой, что политическая экономия независима от борьбы классов в обществе и не связана прямо или косвенно с какой-либо политической партией.

Возможна ли вообще объективная, беспристрастная, не боящаяся правды политическая экономия? Безусловно возможна. Такой объективной политической экономией может быть лишь политическая экономия того класса, который не заинтересован в замазывании противоречий и язв капитализма, который не заинтересован в сохранении капиталистических порядков, интересы которого сливаются с интересами освобождения общества от капиталистического рабства, интересы которого лежат на одной линии с интересами прогрессивного развития человечества. Таким классом является рабочий класс. Поэтому объективной и бескорыстной политической экономией может быть лишь такая политическая экономия, которая опирается на интересы рабочего класса. Такой именно политической экономией и является политическая экономия марксизма-ленинизма».

В главу «Рабовладельческий способ производства» Сталин вписал следующий текст:

«Как видно, общество при рабовладельческом строе представляло довольно пеструю картину сословий и классов. Все население в обществе разделялось на два основных сословия: сословие свободных и сословие рабов. Свободные пользовались всеми гражданскими, имущественными, политическими правами (за исключением женщин, находившихся по сути дела в рабском положении) и были отгорожены от рабов. Рабы были лишены всех этих прав и не имели доступа в сословие свободных. Свободные, в свою очередь, разделены на класс крупных землевладельцев, являвшихся вместе с тем крупными рабовладельцами, и класс мелких производителей (крестьяне, ремесленники), зажиточные слои которых также пользовались рабским трудом и являлись рабовладельцами. Мы не говорим здесь о сословии жрецов, игравшем большую роль в эпоху рабства, так как оно по своему положению примыкало к классу крупных земельных собственников-рабовладельцев.

Следовательно, наряду с противоречием между рабами и рабовладельцами существовало противоречие между крупными землевладельцами и крестьянами. Однако так как с развитием рабовладельческого строя рабский труд, как наиболее дешевый труд, охватил большую часть отраслей производства и стал главной основой производства, то противоречие между рабами и рабовладельцами превратилось в основное противоречие общества.

Правда, противоречие между мелкими производителями и крупными родовитыми землевладельцами породило демократическое движение внутри сословия свободных, ставившее целью уничтожение долговой кабалы, передел земель, ликвидацию преимущественных прав земельной аристократии, передачу власти демосу (то есть народу), но оно, как правило, не приносило какого-либо облегчения мелким производителям, – оно лишь усиливало влияние и власть новых крупных рабовладельцев из числа «неблагородных», разбогатевших на войне и торговле рабами, за счет влияния и власти родовитой земельной аристократии. Мы уже не говорим о том, что это демократическое движение не только не задавалось целью освобождения или даже облегчения рабов, но не допускало даже постановки такого вопроса. Более того, как известно, при любой попытке рабов поднять голову и заговорить о своем освобождении все классы сословия свободных (за исключением беднейших крестьян, фактическое положение которых не отличалось от положения рабов) забывали о своих разногласиях и становились в единый фронт против рабов. Демократия в Древней Греции и Риме, о которой пространно разглагольствуют буржуазные учебники истории, была по сути дела демократией рабовладельческой».

Однако Сталин успел таким образом отредактировать только введение и три главы из 42 глав учебника. Затем он предложил представить макет учебника в целом, а не по главам.

Через год работа была завершена, набросан новый макет и представлен в Политбюро ЦК.

Снова пришла весна. Деревья, как грудь кормилицы молоком, набухли соками. Запели соловьи, малиновки, зяблики. Зацвела черемуха. Вишни и яблони покрылись благоуханной пеной бело-розоватых лепестков. В зеленый наряд оделся луг за Москвой-рекой. А над лугом целыми днями победно звучали серебристые гимны жаворонков.

С грустью прощались мы с гостеприимными «Горками». Это было истинное счастье – в идеальной обстановке сидеть и творить: бесконечное количество раз перебирать великое духовное наследие Маркса – Энгельса – Ленина, труды историков, философов, экономистов – предшественников научного социализма, чтобы найти ключ к познанию закономерностей нашей сложной действительности.

Незадолго до отъезда нас навестили в «Горках» Надежда Алексеевна Пешкова и Л. Толстая – супруга Алексея Николаевича. До глубокой ночи слушали мы воспоминания и делились мыслями о двух титанах великой русской литературы.

Накануне отъезда из «Горок» я снова обошел мемориальные комнаты Алексея Максимовича. Вечером долго бродили по берегу Москвы-реки. Луна заливала волшебным светом всю вселенную. Лягушки раскатисто распевали свои серенады. Пахло сочной травой и рыбой.

В эту ночь зацвела сирень…

В ожидании просмотра подготовленного нами макета учебника Сталиным и другими членами Политбюро я, как и другие члены авторского коллектива, вернулся к исполнению своих прямых служебных обязанностей.

Приближался праздник советской музыкальной культуры – 175-летие Большого театра. Мне поручено было принять участие в проведении этого юбилея: помочь подготовить Указы о награждении артистов ГАБТа орденами и медалями, о присвоении почетных званий. Я с наслаждением принялся за это поручение.

Со студенческих лет Большой театр был для меня святыней мировой музыкальной культуры, академией моей музыкальной грамоты, источником непередаваемой радости и наслаждения. Начиная с 1922 г. (с даты переезда Д.Т. Шепилова из Ташкента в Москву и поступления его в МГУ. – Ред.), должно быть, не было ни одной сколько-нибудь значительной постановки Большого театра и бывшего театра Зимина, а затем филиала ГАБТа, которую бы я пропустил.

Иногда это сопряжено было с великими трудностями. Но они преодолевались с боем и готовностью лечь костьми, но прорваться в зал, даже не имея билета. Ну, подумайте сами, можно ли пропустить спектакль, если сегодня в «Лоэнгрине» Вагнера заглавную партию поет Л. Собинов, а партию Эльзы А. Нежданова?

Через несколько десятилетий, когда для меня стали доступными и боковая правительственная ложа ГАБТа, и центральная – бывшая царская, и ложа дирекции, я вспоминал, каким счастьем переполнялось все мое существо, когда я «зайцем», приткнувшись где-нибудь на галерке, трепетно ждал: вот сейчас медленно погаснет свет, раздернется тяжелый занавес и начнется волшебство «Лебединого озера». Страшно боялся антрактов: а вдруг спросят билет и выведут. И если говорить начистоту – случалось, выводили раба божьего. Но вскоре опять какая-нибудь сенсация в Большом, и я снова, будто обладатель шапки-невидимки, оказывался там.

За эти десятилетия я прослушал и просмотрел в Большом театре и его филиале из опер: «Демон», «Травиата», «Манон», «Кармен», «Лоэнгрин», «Вертер», «Паяцы», «Богема», «Фауст», «Сорочинская ярмарка», «Риголетто», «Валькирия», «Майская ночь», «Нюрнбергские мастера пения», «Тоска», «Царская невеста», «Русалка», «Золотой петушок», «Псковитянка», «Евгений Онегин», «Гугеноты», «Севильский цирюльник», «Дубровский», «Иоланта», «Черевички» и многие другие.

В послевоенный период происходит новый взлет оперного искусства Большого театра. Ставятся вновь или восстанавливаются в новых постановках многие оперы из русской и мировой классики.

Благодаря блестящим работам художников Ф. Федоровского, П. Вильямса, В. Дмитриева, В. Рындина и других сценическое оформление спектаклей не только не уступает теперь многим прославленным драматическим театрам, но сплошь и рядом опережает их.

Высокого художественного уровня достигает режиссерская работа таких мастеров оперной режиссуры, как В. Лосский, Н. Смолич, Л. Баратов, Б. Покровский и др.

В послевоенные годы Большой театр поставил заново «Бориса Годунова», «Садко», «Аиду», «Князя Игоря», «Пиковую даму», «Руслана и Людмилу», «Мазепу», «Хованщину», «Вражью силу», «Ромео и Джульетту», «Лакме», «Чио-Чио-сан», «Свадьбу Фигаро», «Фиделио», «Ивана Сусанина» и др.

В последующее время я имел возможность ознакомиться с оперным мастерством Праги и Парижа, Будапешта и Милана, Белграда и Нью-Йорка. Думаю, что не будет преувеличением сказать, что с точки зрения сценического мастерства в целом многие из перечисленных постановок представляют собой шедевры мирового оперного искусства.

Однако элементарна та истина, что в оперном искусстве решающими являются певческое мастерство и звучание оркестра. При несовершенстве вокала и игры оркестра не спасет даже первоклассное сценическое оформление оперы.

Послереволюционный расцвет советского оперного искусства получил свое воплощение и в том, что на сцене Большого театра сложилось блестящее созвездие оперных певцов и певиц. Мне довелось слышать каждого из них многократно. Это: Л.В. Собинов, А.В. Нежданова, В.Р. Петров, Г.С. Пирогов, К.Г. Держинская, Н.А. Обухова, Е.Ф. Катульская, В.Ф. Барсова, Е.А. Степанова, А.С. Пирогов, М.О. Рейзен, Н.Н. Озеров, Г.М. Нэлепп, Л.Ф. Савранский, С.И. Мигай, М.П. Максакова, В.А. Давыдова, Е.В. Шумская и др.

Организующим и животворящим началом выдающихся постановок Большого театра стали такие высокоодаренные дирижеры, как В.И. Сук, Н.С. Голованов, А.М. Пазовский, Л.П. Штейнберг, А.Ш. Мелик-Пашаев, Ю.Ф. Файер, К.П. Кондрашин. В их руках оркестр и хор Большого театра с блеском и глубиной раскрывали свои необъятные возможности.

Непрерывный сценический прогресс Большого театра в целом все отчетливее и тревожнее подчеркивал определившееся после войны явное снижение уровня вокала в театре. Целый ряд опер становился недоступным ГАБТу, так как ведущие партии оказывались непосильными для новых певцов, приходящих в театр с ординарными природными данными и с плохо поставленными голосами. Впрочем, и в эту пору всерьез заявляли о себе отдельные дарования (Г.П. Вишневская, И.К. Архипова).

По-прежнему блистательным оставался балет Большого театра, стяжавший себе всемирную славу.

Моя душа раскрылась для хореографического искусства несколько позже, чем для вокала. Но такие бессмертные постановки Большого театра, как «Лебединое озеро», «Дон Кихот», «Щелкунчик», «Жизель», «Коппелия», «Раймонда», «Ромео и Джульетта», «Спящая красавица» и другие покорили мое сердце навсегда. Смотреть балет стало для меня такой же насущной жизненной потребностью, как читать книги, ходить в драму, слушать оперу, симфоническую музыку, хорошие народные песни.

Мне выпала счастливая доля многократно видеть прославленных мастеров русского балета. Королева русского балета Екатерина Васильевна Гельцер, М.П. Кондратова, В. Кригер, В. Смольцов, Г.С. Уланова, О.В. Лепешинская, Р.С. Стручкова, М.М. Плисецкая, М.Т. Семенова, А.Н. Ермолаев, М.М. Габович, А.М. Мессерер – это лишь небольшая часть виденных мной блестящих мастеров балета ГАБТа. Непередаваемы восторг и благодарность, с которыми встречали балет Большого театра зрители в столицах Европы, Азии, Африки, Америки.

Я хорошо понимаю, насколько немощно мое перо, насколько бледны краски моей языковой палитры, чтобы пытаться хоть в тысячной доле отразить здесь, какой отпечаток в душе и сознании людей оставляли своим исполнением великие мастера Большого театра.

Антонина Васильевна Нежданова… Я слышал ее в партиях Виолетты, Людмилы, Джильды, Антониды, Маргариты, Эльзы и некоторых других, а также в концертных программах. Антонина Васильевна не обладала особыми внешними сценическими данными или выдающимся артистизмом, как это было присуще, по всеобщим утверждениям его современников, Ф.И. Шаляпину. Но, покидая театр в вечера неждановских исполнений, у вас никогда не возник бы вопрос – как играла Нежданова.

Все чародейство Неждановой крылось в ее голосе. Он был чист, как горный хрусталь, мягок и нежен. Пела Антонина Васильевна с покоряющей теплотой, выразительностью и задушевностью. Казалось, что для нее не существовало трудных партий. Необъятный диапазон, виртуозное мастерство в сочетании с тончайшей эмоциональностью и составляли внешний артистизм Неждановой.

Я не могу ответить на вопрос: как играла Нежданова? По-моему, никак не играла, если подразумевать под этим какую-то сумму движений, жестов и прочих внешних проявлений на сценических подмостках. Но в любой своей роли она безраздельно овладевала душами своих слушателей и оставляла в них глубокий след на всю последующую жизнь.

Общеизвестно, что С.В. Рахманинов написал для Антонины Васильевны и посвятил ей свой знаменитый вокализ. Когда Нежданова высказала сожаление, что в этом произведении нет слов, Сергей Васильевич сказал:

– Зачем слова, когда вы своим голосом и исполнением можете выразить все лучше и значительно больше, чем кто-либо словами.

Такова была чудодейственная сила неждановского голоса и неждановского мастерства.

И когда Николай Семенович Голованов познакомил меня с профессором Московской консерватории Антониной Васильевной Неждановой, уже переступившей через свое семидесятилетие, я от восторга вел себя, должно быть, подобно гимназисту, впервые дотронувшемуся до руки предмета своего поклонения.

В скорбный июньский день 1950 г. в Большом зале Консерватории, погруженном в траур, я отдал последний долг этой великой русской певице.

И теперь время от времени я останавливаюсь на Новодевичьем кладбище у надгробной плиты с мраморной гирляндой и целомудренной розой – символом красоты. В ушах звучит, как серебряные соловьиные трели в подмосковную лунную ночь, неждановская музыка.

…В ноябре 1951 г. состоялась Всесоюзная экономическая дискуссия в связи с разосланным проектом учебника политической экономии. Дискуссия была организована в клубе ЦК. Был привлечен весь цвет общественных наук. Дискуссия проходила очень горячо и показывала большую заинтересованность всех научных работников – экономистов и не только экономистов, а также преподавателей в создании квалифицированного учебника.

Подавляющее большинство участников одобряли подготовленный нами макет, но вносили те или иные поправки, давали советы по структуре учебника и по отдельным формулировкам. Но, как и во всякой свободной дискуссии, были явно заушательские выступления, были и вульгарные, совершенно неквалифицированные.

На основе материалов дискуссии мы послали Сталину:

1. Предложения по улучшению проекта учебника.

2. Предложения по устранению ошибок и неточностей.

3. Справку о спорных вопросах.

1 февраля 1951 г. Сталин откликнулся на прошедшую экономическую дискуссию и наши документы большой теоретической работой «Замечания по экономическим вопросам, связанные с ноябрьской дискуссией 1951 г.».

Конечно, мы, авторы учебника, с большой гордостью восприняли тогда высокую оценку, которую дал нашей работе весьма скупой на похвалы Сталин.

В своих «Замечаниях» он писал: «Некоторые товарищи во время дискуссии слишком усердно «разносили» проект учебника, ругали его авторов за ошибки и упущения, утверждали, что проект не удался. Это несправедливо. Конечно, ошибки и упущения имеются в учебнике – они почти всегда бывают в большом деле. Но как бы там ни было, подавляющее большинство участников дискуссии все же признало, что проект учебника может служить основой будущего учебника и нуждается лишь в некоторых поправках и дополнениях. Действительно, стоит только сравнить проект учебника с имеющимися в обращении учебниками политической экономии, чтобы прийти к выводу, что проект учебника стоит на целую голову выше существующих учебников. В этом большая заслуга авторов проекта учебника».

Мы были вполне удовлетворены и тем, как Сталин отнесся к разработанным нами «предложениям по улучшению проекта учебника». Высказав ряд важных новых теоретических положений, он писал далее: «Что касается остальных вопросов, у меня нет каких-либо замечаний к «Предложениям» товарищей Островитянова, Леонтьева, Шепилова, Гатовского и других».

15 февраля 1952 г. в Кремле состоялось широкое совещание, в котором приняли участие члены Президиума ЦК, авторы учебника и наиболее видные экономисты страны.

На этом совещании имелось в виду, на основе «Замечаний» Сталина, обменяться мнениями по ряду вопросов, которые должны были быть освещены в учебнике. Фактически на совещании присутствовавшие экономисты задавали вопросы, а Сталин отвечал на них. Сталин был в очень хорошем, даже веселом настроении и охотно делился своими мыслями.

Под дамокловым мечом

Засахаренные фрукты вместо хлеба. Технология ареста. 58-я статья. С Лубянки в Лефортово. Классиков марксизма заключенным не выдавали. 10 лет за подготовку покушения на Сталина. Следователь по особо важным делам Рюмин. «Дело юных ленинцев». «Не хочу убивать Малиновского». На допросе у Абакумова

…Глядя на Аргинского холодным, безразличным взглядом, Рюмин произнес:

– Расскажите, что вам известно о вражеской деятельности Шепилова…

Это было после того, как Сталин неожиданно вспомнил обо мне и сказал, что «такими, как Шепилов, нельзя разбрасываться»; после того, как он принял меня на даче и имел со мной большую беседу; после того, как меня избрали депутатом Верховного Совета СССР и, впоследствии, членом ЦК партии. Даже и тогда зловещая машина Берии продолжала двигаться в заданном направлении, и меч Дамокла оставался над моей головой и мог упасть в любое мгновение.

Но для того, чтобы показать, как вокруг меня плелись сети и одна за другой включались шестеренки, приводные ремни и передачи той страшной машины человекоистребления, которая через два-три года после победы в Отечественной войне снова работала на полную мощность, – я должен сделать довольно длинное отступление. Отступление, чтобы рассказать об одном из своих однополчан, настоящем коммунисте и настоящем советском патриоте – Илье Владимировиче Аргинском, который и был, собственно, главным героем событий, имевших отношение ко мне.

В июне – июле 1941 г., когда формировалась наша 21-я Московская ополченческая дивизия, в числе других пошла добровольно на фронт группа научных работников и литераторов, которая стала создателем нашей дивизионной газеты «Боевое знамя».

Это – ученый-историк, старый член партии, профессор Владимир Мирошевский.

Это – ученый-экономист, ставший после войны доктором экономических наук, профессором, Яков Кронрод.

Это – ученый-философ, профессор Александр Макаровский.

Это – опытный литератор, журналист, поэт Илья Аргинский.

Были и другие, много других. Все это – безукоризненно честные и чистые люди, достойные сыны своей партии и своей Отчизны. Они создали первоклассную боевую дивизионную газету и, пунктуально выпуская ее, а затем армейскую газету, в любых условиях, порой буквально в бушующем огне сражений, протопали по всем тернистым путям войны до ее победного завершения.

Илья Аргинский чаще всего использовался как разъездной корреспондент газеты. Его постоянно можно было видеть в ротах, батареях, в первой линии окопов, на наблюдательных пунктах. Там, где самое пекло боя, там, где часть попадала в трудное положение, там, где штурмовая группа шла на прорыв, – там всегда можно было видеть Илью Аргинского.

Спокойный, невозмутимый, внешне рассеянный и будто бы безразличный к окружающему, даже когда вокруг него рвались мины или участок покрывался шквальным огнем пулеметов, Илья заботливо собирал боевую информацию, писал заметки, стихи, беседовал с бойцами, рассказывал о новостях на белом свете.

Он был фанатично одержим в труде. Постоянно сосредоточенный, со щетиной на щеках, с пытливыми серыми глазами, прикрытыми толстенными стеклами очков, которые носят почти слепнущие люди, Илья всегда вынашивал идеи, художественные образы героев, строфы стихов. И в этом своем постоянном творческом трансе он совершенно забывал о себе. Если товарищи не накормят его, он мог сутки оставаться без пищи. В лютый мороз он мог вылезти из землянки – по рассеянности – без шапки, и так отправиться на передовую.

Он преданнейше любил свою жену Антонину Николаевну и единственную дочурку Ирэн, оставшихся в Москве. Но он был настолько непрактичен и беспомощен в житейских делах, что даже в периоды затишья в боях не мог оторваться от дела и собрать им какую-нибудь посылку. Часто голодал сам, голодали и они. Кажется, только единственный раз, уже после окончания войны, я, выезжая из армии в Москву по вызову, предложил ему послать что-нибудь со мной его семье. И он купил в Военторге и послал со мной родным… коробочку с засахаренными фруктами. Не хлеб, не масло, не сало, чего так жаждали наши голодавшие близкие в тылу, а коробочку с фруктами. Другое посылать он считал неудобным.

И вид у него был худющий, как у Кощея Бессмертного, хотя человек он был наидобрейший. Трудно себе представить более бескорыстного, честного и чистого в моральном отношении человека, чем Илья.

И так, работая 26 часов в сутки, Илья прошел со всей дивизией, а потом с армией (прошел в буквальном смысле – по грязи, пыли, снегу, воде и морозу) весь путь – от Москвы и Сталинграда до Вены.

Была на исходе весна 1945 г. Я встретил Илью на дороге западнее Вены, где-то в районе Амштеттена. Дунай величаво катил свои бежевые воды на восток. Горделиво озирал бескрайние сады и виноградники замок бывшего австрийского императора Франца-Иосифа, в котором все еще обитал упомянутый в одной из предыдущих глав Отто Габсбург. С альпийских лугов тянуло сладостным ароматом горных трав. Все кругом насыщено светом и радостью. И даже остовы сгоревших танков и самоходок, разорванный воронками бомб земляной покров и ссохшиеся останки лошадей не могли заглушить этого ликования природы.

Илья был в больших, не по росту, кирзовых сапогах, пилотка сбилась набекрень, оголив сильно поседевшую за годы войны голову. На гимнастерке побренькивали многочисленные боевые награды. Из карманов штанов у него торчали какие-то рукописи, а под мышкой свернуты трубкой свежие экземпляры армейской газеты. Он, по обыкновению, был небрит и курил одну сигарету за другой, а через толстенные стекла очков отдавали ласковой теплотой его серые глаза.

– Ну что, Илья, дотопали-таки мы с вами до победного конца.

– Дотопали.

– «Гремит боевая тревога, и в сумрак июльских ночей…» – напел я слова боевого марша нашей дивизии, написанного Аргинским вместе с писателем С. Березко.

– Теперь боевые тревоги закончились, наверное, и домой скоро тронемся? – спросил Илья.

– Да, пожалуй, скоро, – согласился я. – Вот давайте, Илья, завершим наше дело изданием книги о боевом пути нашей армии от Сталинграда до Вены – и тогда по домам.

Илья Аргинский играл очень большую роль в подготовке этой книги. И он действительно остался в армии еще более чем на год, довел дело до выхода книги до конца. Капитальная история 4-й гвардейской армии «От Сталинграда до Вены» была стараниями Ильи богато и полиграфически великолепно оформлена в венских типографиях. И только тогда, отгрузив весь тираж в Москву, Аргинский прибыл домой и сам.

В сутолоке московской жизни мы долго с ним не виделись. И вдруг как-то летом 1948 г. пронесся слух, что Аргинский арестован. Я не верил. Илья, бескорыстнейший и преданнейший человек, арестован? За что? Нет, этого не может быть.

И все же это оказалось правдой. В 1946 г. Илья вернулся с фронта домой и возобновил свою работу в редакции газеты «Вод ный транспорт».

В начале 1948 г. поползли упорные слухи, что в стране снова начались аресты: арестовывают людей, репрессированных в 1937–1938 гг. и реабилитированных позднее или отбывших наказание; их арестовывают заново, непонятно, по какому признаку. Однако верить этим слухам не хотелось: аресты теперь, после такой блестящей победы? Не может быть. Это вранье. Скорее можно было бы ждать широкой амнистии, а не новых арестов. Но зловещие слухи росли и ширились. Становились известными уже отдельные конкретные факты и пострадавшие лица.

Достоверную картину хода последующих событий нарисовал мне через несколько лет сам Илья Аргинский.

2 апреля 1948 г. около 2 часов дня Аргинский вышел из здания ГУМа. Подошел человек в гражданском:

– Извините, вы Аргинский?

– Да, Аргинский.

– Я сотрудник госбезопасности. Вот мое удостоверение. Нам нужно выяснить с вами одно недоразумение. Можно просить вас последовать за мной?

Подошла легковая машина, распахнулась дверца, и он оказался между двумя людьми на заднем сиденье. Представившийся сотрудником госбезопасности сел рядом с шофером.

Илья был совершенно спокоен, предполагая, что у него действительно хотят выяснить какой-то частный факт.

Машина проехала по Никольской улице, обогнула Лубянскую площадь и свернула на Сретенку. Остановилась у железных ворот огромного здания госбезопасности. Сотрудник, сидевший рядом с шофером, позвонил. Ворота раскрылись. Проехали под сводом ко входной двери большого внутреннего здания, которого не видно с Лубянской площади. На лифте поднялись на второй или третий этаж. Остановились у двери, на которой висела табличка: «Прием арестованных».

Казалось бы, все ясно. Однако даже перед этими дверями Аргинский подумал: «В последнее время говорят, что снова начались аресты. Наверное, арестовали кого-нибудь, кого я знаю. И у меня хотят выяснить какое-то обстоятельство, чтобы освободить задержанного».

Сопровождавший Аргинского сотрудник позвонил. Открылась дверь, и Илья очутился в небольшой комнате-боксе, в которой стояли стол и скамейка. Сопровождавший ушел, и он остался один. В боксе стояла могильная тишина. Никакие звуки жизни не доносились сюда. Так прошло часа два.

«Что же так долго не ведут арестованного для предъявления мне? – думал Илья. – Это никуда не годится, так долго меня задерживать. Ведь стоит моя работа».

Наконец вошел человек в военной форме. Безразличным и резким тоном он сказал:

– Раздевайтесь, складывайте все на стол.

Только теперь, не рассудком еще, а скорее захолодевшим сердцем, Илья понял, что произошло. В мозгу с какой-то невероятной сверхскоростью пронеслись отдельные картины прожитой жизни, образы жены Тони, дочери Ирэн, письменный стол с текущими бумагами, оставленными в редакции. «Наверное, меня уже разыскивают в редакции… А что будет думать сегодня Тоня?»

Когда верхнее платье и обувь были сняты, Илья, указывая на белье, спросил:

– И это снимать?

– Да, снимать.

Аргинский остался совершенно голым. Военный долго и внимательно осматривал все швы на костюме и белье, срезал все до единой пуговицы, все металлические пряжки, отобрал кожаный ремень. Отдельно от одежды положены были отобранные документы, часы.

– Можно одеваться? – спросил Илья.

– Нет, – последовал краткий ответ.

Вошел новый охранник в военном:

– Идемте!

Пришли в ванную. Там Аргинский был острижен наголо. Дальше начался переход в голом виде из одной комнаты в другую. В каждой совершалась точно определенная операция. Во всем чувствовалась безукоризненная отлаженность громадного конвейера. В процессе движения из одной комнаты в другую был измерен и записан рост, объем груди, взяты отпечатки пальцев, сделаны фотоснимки – анфас и в профиль. Дальше предложено было произнести несколько слов громко и шепотом, и голос был записан на пленку.

Затем следовал осмотр врача. Тон у врача был деловой, без грубостей, но это не смягчало всей унизительности врачебного осмотра. Со всей тщательностью и бесцеремонностью проверялись рот, зубные коронки, ноздри, уши, задний проход: не спрятал ли арестованный кусочек графита для письма, яд или еще что-нибудь недозволенное, хотя неожиданность и все обстоятельства ареста доказывали всю фантастичность таких предположений.

Но все эти бессмысленные и унизительные процедуры имели свой смысл. С того момента, как за тобой со скрежетом закрываются на Лубянке металлические ворота, делалось все, чтобы психологически сломить тебя, обезличить и обесчестить.

Ты должен понять, и чем скорее – тем лучше для тебя же, что отныне ты не человек, с тобой можно делать все что угодно. Отсюда не бегут, и через эти стены не может проникнуть на волю ни один звук твоего голоса.

В соответствии с железным распорядком к тебе в камеру будут приходить начальник тюрьмы или даже прокурор. Тоном безукоризненно действующего автомата они будут задавать тебе вопросы: «На что жалуетесь?», «Есть ли просьбы?». На первых порах, не будучи еще умудрен опытом, ты можешь наивно сообщать о чудовищных фактах произвола и попрания человеческого достоинства с верой, что это больше не повторится, а виновные будут наказаны. Твои гневные обличения будут с ледяной вежливостью выслушаны.

Но скоро ты убедишься в том, что ни посещения смотрителей, ни вопросы прокуроров и судей не предназначены для соблюдения правопорядка. Напротив, и следователи, и смотрители, и начальники, и прокурор, и члены особых судов есть шестеренки, винтики и рычаги идеально отлаженной и безукоризненно действующей ежовско-бериевской машины человекоистязания и человекоистребления.

И тогда утверждается психология подчинения неизбежности: «исполняй, подчиняйся, все равно ты ничего, абсолютно ничего не можешь сделать или изменить». И лишь под покровом этого толстого, мертвенного слоя неотвратимости у подавляющего большинства заточенных здесь людей неугасимо тлели угольки надежды:

«Нет, так не может продолжаться. Весь вопрос в том, что Сталин, ЦК, партия не знают, что здесь творится, что здесь орудуют враги партии и Советского государства. Но все равно, рано или поздно Сталин узнает обо всем, и тогда злодеев постигнет жестокая кара, все ни в чем не повинные люди будут освобождены, и все будет исправлено».

Эта непоколебимая вера в Сталина, в ЦК, партию, справедливость и чистоту советских принципов и устоев жизни и давала возможность людям переносить величайшие муки и лишения, а тем, кто не был уничтожен, – дождаться счастливых дней освобождения и реабилитации.

После врачебного осмотра Илью привели опять в тот бокс, где он был раздет. Здесь в полном одиночестве он оставался, как ему показалось, бесконечно долгое время. Он мучительно перебирал в памяти свое прошлое, свои дела, встречи, слова, но не мог найти в них ничего предосудительного.

«В чем же дело? Что случилось? Нет, это наверняка ошибка, все очень быстро разъяснится, и меня отпустят». Самыми мучительными были мысли о Тоне и Ирэн. Они жгли мозг до физической боли. Знают ли они уже о случившемся? Что сейчас с ними?

В то время как Илья терзался этими мыслями, в его комнатку на Арбате вошли двое военных. Они предъявили Антонине Николаевне удостоверение сотрудников госбезопасности и ордер на обыск. Обыскивали долго и тщательно. Спустя многие годы Илья делал предположения, что искали оружие и еще золото: не привез ли он из Австрии золотых изделий.

Я абсолютно уверен, что, пройдя с боями всю нашу страну, Румынию, Югославию, Венгрию, Австрию, Илья не только не приобрел там каких-либо ценностей, но не взял нигде и холста для портянок. Обыск ничего не давал. И с этой минуты началось хождение Тони по мукам для выяснения судьбы мужа.

В 2 часа ночи в бокс к ожидавшему Аргинскому явились два охранника и предложили следовать за ними. Долго шли по каким-то коридорам, спускались на лифте вниз, потом снова поднимались вверх. Без привычки идти было очень трудно: без пуговиц и ремня брюки и кальсоны все время спадали, их нужно было поддерживать, ботинки без шнурков тоже сваливались с ног.

Наконец Аргинского ввели в большую комнату на седьмом этаже. Широкое окно. Два письменных стола, за которыми два человека в форме сотрудников МГБ. У одного из столов маленький столик и стул. Человек с виду постарше сказал, указывая на маленький столик:

– Садитесь! Я следователь МГБ и буду вести ваше дело. Меня зовут майор Розов. Вместе со мной ваше дело будет вести старший лейтенант Кравченко. Называйте меня «гражданин следователь». Вы арестованы не случайно. Вот ордер на ваш арест. Вот виза вашего министра морского флота Афанасьева на арест. Вот виза секретаря Свердловского райкома партии Рябова. Они ознакомились с вашим делом и составом преступления и согласились на ваш арест.

Аргинский:

– Я не совершал никаких преступлений и не знаю за собой никакой вины.

Розов:

– Так это все вы так говорите.

Дальше началась, видимо, хорошо разработанная и много раз сыгранная инсценировка, рассчитанная на то, чтобы сразу сломить волю подследственного и вынудить его к любым признаниям.

Так, например, с шумом входят в кабинет трое сотрудников МГБ и обращаются к Розову:

– Кто это у тебя? А, так это Аргинский. Наконец-то попался, голубчик. Давно мы тебя ищем… Теперь ты все нам выложишь.

Через некоторое время в кабинет входит другая группа:

– Что это за птица у тебя? Аргинский!! Так-так… Все-таки поймали… И много ты думаешь ему дать?

Розов:

– Да думаю дать на полную катушку.

Часа через три в комнату вошел человек, одетый в генеральскую форму.

Розов:

– Встать!

И, обращаясь грозно к Аргинскому:

– И тебе встать!

Генерал:

– Ну, привезли? Запомни: тебя здесь знают как облупленного. Запомни: ты не выйдешь отсюда живым, пока не выложишь нам все. Запомни…

И так продолжалось почти сутки. Розов и Кравченко сменяли друг друга, а отвратительная инсценировка продолжалась.

По прошествии примерно суток майор Розов положил перед Ильей подготовленный лист бумаги:

– Распишитесь в том, что сегодня, в такой-то час с минутами, вам предъявлено обвинение в преступлениях, предусмотренных 58-й статьей Уголовного кодекса, пунктами 8, 10 и 11.

Илья:

– Я не знаю, что это за пункты.

Розов:

– Потом узнаешь. Сейчас распишись только в том, что обвинение тебе предъявлено…

После этого Аргинский был отведен в камеру.

Когда-то здесь стояла большая гостиница «Лубянский пассаж». Она и была перестроена во внутреннюю тюрьму МГБ.

Верхние этажи тюрьмы назывались «генеральской надстройкой»: она была сделана в 1937 г., и первыми водворены были в эти камеры выдающиеся советские полководцы – Тухачевский,

Якир, Уборевич и др. Так за этими камерами и закрепилось название «генеральская надстройка».

Илью привели в камеру номер 113. Окно в камере прорублено высоко, под потолком, чтобы из него ничего не было видно, оно затянуто большим козырьком: заключенный не должен видеть неба, солнца, и на его окно не должны садиться голуби или воробьишки, чтобы развлечь узника.

В камере привинченные к полу койки и столик. В двери глазок. У дверей параша.

Все камеры «генеральской надстройки» рассчитаны на одиночное заключение. Но в этот период, ввиду массовых арестов или по другим соображениям, подставляли вторую койку.

Когда Илью ввели в камеру 113, там уже находился один обитатель. Он назвал себя безвинно заключенным «старым большевиком». Но очень скоро даже такому неопытному арестанту, как Аргинский, стало ясно, что это «наседка», которому новичок, подавленный и ошарашенный всем виденным и пережитым, должен излить душу и раскрыть все свои «преступления».

Через несколько дней «наседка», исчерпав все свои возможности, исчезла.

Отныне потянулись мучительные дни и ночи подследственного внутренней тюрьмы МГБ.

Обвинение, как и во всех других случаях, было разработано в МГБ задолго до ареста. Технология этого дела была очень несложной. В недрах следственного аппарата МГБ изобреталась очередная легенда об очередном «заговоре». Наиболее ходким и беспроигрышным товаром были легенды о подготовке новых «покушений» на Сталина и других руководителей партии. Затем детально, в зависимости от пылкости фантазии изобретателя, расписывались все детали готовившегося «покушения» и расставлялись действующие лица.

Илье Аргинскому предъявлено было обвинение в том, что, будучи до войны сотрудником редакции «Курортной газеты» в Сочи, он, вместе с редактором газеты и другими журналистами, готовил покушение на Сталина, приезжавшего ежегодно на отдых в район Сочи, а также на Героев Советского Союза летчиков Чкалова, Байдукова и Белякова.

Теперь ему предстояло пройти все муки подследственного, из которого «выколачивают» подтверждение легенды и оговор новых лиц.

Здесь нет возможности дать даже кратчайшее описание того арсенала средств, который использовался в процессе следствия для достижения таких целей. Отчасти это уже сделано в ряде публикаций, появившихся после ХХ партсъезда. И несомненно, будет еще сделано в многочисленных описаниях, чтобы навеки предать анафеме, зарыть глубоко в землю и засыпать хлорной известью все орудия и средства чудовищной ежовско-бериевской процедуры человекоистребления.

Испытав адовы муки всех этих средств – вплоть до нанесения тяжелых и необратимых увечий, – лишь очень немногие подследственные сохраняли свою решимость не оговаривать себя и других. Большинство оказывались в ходе следствия раздавленными.

Илья не признавался. Следствие затягивалось. И через три месяца Аргинский был переведен в Лефортовский изолятор. Даже в беспощадно суровых условиях внутренней тюрьмы МГБ на Лубянке о Лефортове ходила очень зловещая слава, и перевод туда предвещал трагический оборот дела.

Перебазирование с Лубянки было произведено в специальной тюремной машине. В народе их звали «черными воронами». Это большие глухие металлические автобусы без окон, перегороженные на отдельные металлические клетки с тем, чтобы один заключенный не мог видеть или слышать другого. Задняя часть кузова отделена для охраны.

С усилением репрессий увеличивалась и стая «черных воронов», вызывая в народе тревожные пересуды. Тогда этот специальный транспорт был усовершенствован. Внутри автобусы остались передвижными металлическими изоляторами, а внешность изменилась в корне: черные автобусы с металлическими решетками в задней стенке исчезли, их заменили белые, желтые, голубые автобусы с крупными надписями «Хлеб», «Мясо». И кто, глядя на эти живописные машины, мог додуматься, что за их металлическими стенками находятся люди, страстно желающие хоть одним глазком, хоть на одно мгновение взглянуть на живую жизнь?

Лефортовский изолятор – это не старая Бутырская или Сокольническая тюрьмы. Он был оборудован как вполне современное тюремное заведение американизированного типа для строгого заключения. Крестообразное пятиэтажное здание сконструировано так, что из одного центра пересечения наблюдателю видны все камеры: крыло за крылом, этаж за этажом. Все камеры – одиночного заключения. Лицевая сторона камер выходит на галерею. Галерея (сплошной балкон) затянута металлической сеткой, чтобы исключить возможность для заключенного броситься с высоты вниз.

В тяжелой двери каждой камеры вделан глазок и небольшая форточка для передачи пищи. По галереям каждого этажа день и ночь ходят надзиратели в мягких туфлях, чтобы заключенные не слышали топота приближающихся ног. Сюда не должны доноситься никакие звуки жизни.

Камеры достаточно просторные: 8 шагов в длину, 4 в ширину. Окно прорезано настолько высоко, что его нельзя достать рукой. Снаружи окно прикрыто козырьком и затянуто металлической сеткой. Стекло в окне – небьющееся, корабельное. По утрам надзиратель открывает окно длинной палкой для проветривания камеры или когда необходимо проморозить заключенного.

Оборудование камеры такое: койка и столик, привинченные к полу, вблизи двери – умывальник и унитаз; параш в Лефортове нет.

Попав сюда, заключенный терял свое имя: он становился номером таким-то.

Заключенный не должен видеть никаких других заключенных. Подход к дверному глазку строжайше запрещен.

Если нет специальных ограничений, заключенному положена 15–20-минутная прогулка. Для этого арестант выводится по лестнице вниз, во двор. Лестница со стороны межлестничной клетки также затянута металлической сеткой. Во дворе сооружены обнесенные высоким забором одиночные прогулочные дворики. Размер каждого дворика – с небольшую комнату. На несколько двориков сделана наблюдательная вышка, с которой надзиратель следит за каждым движением арестанта на прогулке.

Никаких свиданий никому в Лефортове не разрешалось. Никаких газет никому не давалось. Книги получать было можно. В определенные дни и часы к дверям камеры подкатывала тележ ка с книгами, и через дверную форточку можно было взять книгу, и даже заранее выписать себе определенную книгу. Однако на книги Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и на книги с партийными решениями наложен был запрет: презренные руки «врагов народа» не должны были касаться таких изданий.

Пища арестантам в Лефортове выдавалась три раза в день. Утром давалась миска жидкого, мутного, отталкивающего варева, именовавшегося супом, и кружка чая. К этому выдавался на целый день паек черного хлеба и сахар. В обед снова выдавался суп, и еще каша: пшенная, овсяная и др. На ужин тоже полагалась каша и кружка чая.

Формально разрешалась передача заключенным продуктов от родных. По поступлении передачи заключенный расписывался в ее получении, но она целиком сдавалась в камеру хранения. Если заключенный соглашался с предъявленным ему обвинением и давал показания, которые от него требовал следователь, он мог воспользоваться передачей. Если же заключенный отказывался подписать заготовленные следователем показания, передачи исключались полностью.

Средством давления служил и продовольственный ларек: правом покупки в ларьке могли пользоваться лишь арестанты, которые ставили свои подписи под показаниями.

Аргинский не давал своей подписи. Все средства воздействия были пущены в ход, но безрезультатно. Тогда заменен был следователь. Новый следователь начал с «пряника»:

– Илья Владимирович, вы пользуетесь нашим ларьком?

– Нет.

– Что же вы? Ай-ай-ай… Вы любите белые батоны? Выпишите ему три батона. А колбаски хотите? Выпишите ему килограмм…

Но как только выяснилось, что намерений оплатить батоны и колбаску дачей своей подписи под показаниями нет, вопрос о них сразу же отпал.

Так проходил месяц за месяцем. Изнуряющие допросы. Инсценированные очные ставки. Карцер и другие изощренные наказания. Кровоточащие десны и выпадающие зубы. Мучительные мысли о Родине, о партии, о доме, о семье и близких.

В конце августа И. Аргинского привезли из Лефортова на Лубянку для очередного допроса. Но допроса не было. Следователь предъявил ему два полных тома и сказал:

– Вот обвинительное заключение и ваше дело. Ознакомьтесь и распишитесь в том, что вы прочитали дело.

Из обвинительного заключения Илья узнал, что он обвиняется в том, что, будучи сотрудником газеты «Труд», он, редактор газеты Немчик и еще три журналиста, получив от американского художника-коммуниста Фреда Элиса, работавшего в тридцатых годах в «Труде», директиву от Л. Троцкого, во исполнение таковой переехали в Сочи. Здесь они поступили в редакцию «Курортной газеты» и, образовав террористическую группу, готовили покушение на Сталина, Чкалова, Байдукова и Белякова.

Аргинский сказал, что все, что написано в обвинительном заключении и собрано в этих томах, является ложью и чепухой.

Следователь попросил расписаться в том, что он ознакомился с делом.

Илья был убежден, что теперь вся эта чепуха будет отброшена и начнется настоящее следствие.

Однако никакого следствия больше не велось и судебного разбирательства не было. А через несколько дней Аргинского вызвал начальник тюрьмы и в присутствии какого-то человека сказал:

– Вот, ознакомьтесь.

Это была выписка из постановления Особого совещания. В нем говорилось, что И.В. Аргинский, 1906 года рождения, обвиняется по 58-й статье УК, пункты 8, 10 и 11, и осуждается на 10 лет содержания в лагерях особого режима.

Задавать вопросы, возражать, возмущаться, просить – все было бесполезно.

Потом была пересылка и жизнь в лагерях по распорядку и в условиях, достоверно описанных А. Солженицыным. Так шли годы. Изнуряющий труд. Туберкулез легких. Потеря почти всех зубов.

Но – в начале 1951 года И. Аргинский вдруг вызван был в комендатуру, посажен в арестантский вагон и отправлен в Вологду, оттуда в Москву.

Снова внутренняя тюрьма МГБ на Лубянке. Обыск. Раздевание. Одиночка. Кратковременные ночные прогулки на крыше здания. Московская сиреневая ночь. Далекие и такие спокойные звезды. А рядом, совсем рядом, вот в этом направлении на Арбате – дорогие люди.

«Они спят. Могут ли они думать, что я здесь, в нескольких кварталах от них, близко, совсем близко. И вместе с тем бесконечно далеко. В совершенно другом мире. От него и до их мира расстояние больше, чем до других планет. Чтобы попасть в этот другой, их мир, нужно бесконечно долгое время. Выживу ли только?»

Через несколько дней Аргинский был отправлен в Лефортовский изолятор. Здесь он пробыл месяца три. Никакого пересмотра дела не было. Никаких допросов не велось. Зачем же его привезли в Москву?

И вот как-то лязгнула дверь, и в комнату вошел моложавый человек с красивым надменным лицом и черной шевелюрой. На нем был новенький, великолепно сшитый костюм. От него буквально исходили лучи выхоленности, самодовольства и неоспоримого превосходства над всем. Как выяснилось потом, это был следователь по особо важным делам МГБ Рюмин.

В течение нескольких лет он был мелким, никому не ведомым оперативным работником в системе МГБ. И вдруг сразу совершил головокружительную карьеру, став главным и интимным подручным Берии по фальсификации самых страшных и грязных дел. Основу их составляли дела черносотенные – антисемитские, наиболее чудовищным и изощренным из которых стало позорное «дело врачей».

Глядя на Аргинского холодным, безразличным взглядом, Рюмин произнес:

– Расскажите, что вам известно о вражеской деятельности Шепилова.

Илья, буквально пораженный такой постановкой вопроса, сказал, что он знает Шепилова по фронту как боевого заслуженного генерала, знает также, что после войны он находится на работах, требующих полного политического доверия. Ни о какой «вражеской деятельности Шепилова» он не слышал и не допускает этого.

Рюмин слушал ответы с ледяной холодностью и надменно-презрительной миной. Он повторял свои вопросы, идущие в том же направлении, и получал все те же отрицательные ответы.

Так наведывался Рюмин в камеру Аргинского несколько раз, но ничего из него выцедить было невозможно.

К этому времени не стало А.А. Жданова, был уничтожен Н.А. Вознесенский. Но, судя по всему, Берия и Маленков продолжали осуществлять свой план, намеченный еще несколько лет назад.

Через многие годы мне стало известно, что для осуществления этого плана и фабрикации обличительных материалов «против Шепилова» была попытка использовать даже несовершеннолетнюю дочь Ильи Аргинского Ирэн.

Ирэн была школьницей десятого класса. Она родилась и воспитывалась в атмосфере коммунистических идей и интересов и не знала никаких других. Ирэн очень нежно и преданно любила своих папу и маму, свою школу, пионерию и комсомол, свой Арбат, Москву, Родину, Ленина и Сталина.

Вместе с мамой она очень гордилась тем, что ее папа прогнал немцев от Москвы, взял их всех в плен под Сталинградом и Корсунь-Шевченковским, а потом все гнал и бил их у Днестра, Буга, в Румынии, Венгрии, Австрии. Ирэн следила за этим маршрутом по карте. Она очень беспокоилась за папу, плакала, когда представляла его себе лежащим с раной где-нибудь в поле, и очень ждала его домой.

Папа вернулся. Худой, загорелый, весь в орденах и медалях. Девочки и мальчики – друзья Ирэн тайком и с восхищением рассматривали эти сверкающие золотом и эмалью награды. Папа снова начал писать свои статьи. Мама работала на фабрике. Ирэн училась в школе. Она была очень счастлива.

И вдруг папа исчез. Его арестовали.

«Моего папу арестовали? За что? Разве мой папа мог сделать что-нибудь плохое? Нет, этому я никогда не поверю. Арестовали папу и у Жени, и тетю у Ирмы, и еще у других ребят в 8-м и 9-м классах. А их за что? Ребята говорят, они ни в чем не виноваты».

На эти мучительные вопросы никто ответа не давал. А за ними шли и другие вопросы: почему у нас нарушаются законы? Почему об этом нельзя открыто сказать? А как все было при Ленине? Разве разрешил бы такое Ленин?

Так возникла жгучая необходимость узнать: как все было при Ленине, чему учил Ленин.

Тогда школьные друзья Ирэн – Боря Слуцкий, Женя Гуревич, Владик Фурман и другие ребята из 9-го и 10-го классов школы и еще с первого курса университета стали собираться то в школе, то у кого-нибудь на квартире, читать вслух и разбирать Ленина.

– Однажды, например, собирались у нас в комнате, – рассказывала мне позже жена Аргинского. – Сидели за столом и на диване. По полу ползали котята. Читали вслух Ленина. Задавали друг другу вопросы. Спорили. Потом прерывали чтение и играли с котятами. И снова спорили. Глядя на них, ни у кого не могло возникнуть и вопроса, что тут происходит что-то недозволенное. Я радовалась, что ребята так серьезно занимаются Лениным.

Участники этих чтений, которых набралось до двух десятков человек, стали именовать себя «юными ленинцами».

Вскоре все они были арестованы, и началась обычная, давно сложившаяся процедура: внутренняя тюрьма МГБ, Лефортово, следствие, обвинение в подготовке террористических актов против руководителей партии и правительства, в шпионаже и т. д.

Каждому мальчику и девочке по разработанному сценарию инкриминировалась подготовка террористического акта против определенного руководителя: Сталина, Молотова, Ворошилова, Микояна и др. Ирэн Аргинской по этому сценарию досталась подготовка убийства Маленкова. Все заранее и красочно в протоколе показаний было расписано: как она задумала убить Маленкова, как хотела доставать оружие, как занималась выслеживанием намеченной жертвы и т. д.

Ирэн, как и другим школьникам, только и оставалось подтвердить все своей подписью, что они и сделали.

Потом вдруг на одном из допросов она расплакалась:

– Я не хочу убивать Малиновского. Он хороший человек. Он маршал. Он воевал вместе с папой. Папа рассказывал о нем, говорил, что он хороший. Я не хочу говорить, что собиралась убить Малиновского…

Следователь был разъярен:

– Что вы все перепутали? Никто вам не предлагает показывать, что вы готовили убийство Малиновского. Вы хотели убить Маленкова. Поняли? Маленкова, а не Малиновского. Маленков – это секретарь ЦК партии. Он – небольшого роста. Одевается в гражданское платье. А маршал – это Малиновский. Не путайте.

Следователь очень подробно разъяснял различия в фигуре, одежде, должностном положении того и другого.

Ирэн еще долго всхлипывала. Но когда убедилась, что ей не нужно было убивать маршала Малиновского, который воевал вместе с папой, успокоилась и подписала очередные показания, подставленные следователем.

Арестованы Ирэн и еще 15 мальчиков и девочек были 18 января 1951 г. В маленькую, убого обставленную комнатку на Арбате двое военных пришли в 9 часов вечера. Спросили, где Ирэн. Антонина Николаевна сказала, что Ирэн у тетки, смотрит телевизор. Спросили адрес и телефон. Скоро Ирэн привели домой. Начался обыск. Ирэн не плакала, но губы у нее были очень белые и дрожали. Заплакала Антонина Николаевна, когда Ирэн уводили. Она была в школьном форменном платье.

Сначала привезли ее на Малую Лубянку, где помещалось Московское областное МГБ. Но вскоре все «дело юных ленинцев» передано было в следственную группу Рюмина, и всех школьников перевели в Лефортово. Ирэн прошла по всем тем мукам, что и ее отец.

Я не знаю обстоятельств дела. Пишу со слов членов семьи Аргинских. Знаю лишь, что сценарий и по этому делу готовился Рюминым с учетом конъюнктуры.

Так как в это время обострение отношений между СССР и Югославией дошло до предела, всем школьникам предъявили обвинение, что они были завербованы для шпионской деятельности югославской разведкой и являются сторонниками Тито.

Так как в это же время была в полном разгаре зловонная кампания по борьбе с «космополитами», некоторым школьникам инкриминировано было, что они являются «еврейскими националистами».

И так далее, в таком же духе.

Рассказывали, что на вечера чтений «юных ленинцев» как-то незаметно стал ходить «взрослый человек». Он высказывался и подавал всякие советы так, что это выходило за принятые у них рамки. Только много позже, из сопоставления разных фактов, стало ясно, что это был провокатор из МГБ. Он старался хотя бы внешне обставить дело так, чтобы все было похоже на сборы нелегального кружка. А к таким сборам можно было бы привязать все планы террористических действий, разработанные в сценарии. Показания этого «взрослого» стали главными доказательствами в инсценированном деле. Но этот таинственный человек официально не фигурировал ни на следствии, ни на суде.

Приговором Военной коллегии Верховного суда все 16 учащихся были признаны виновными в контрреволюционной деятельности. Слуцкий, Гуревич, Фурман были расстреляны. Ирэн и другие приговорены были к 25 годам лишения свободы в лагерях каждая, а самая младшая из них, ученица 9-го класса Нина, приговорена была к 10 годам.

Ирэн отбывала наказание в лагерях строгого режима сначала на медных рудниках в районе Джезказгана, Карагандинской области, затем на слюдяной фабрике в районе Тайшета, Иркутской области, затем в Сельскохозяйственном лагере Новосибирской области.

Я рассказал здесь о муках и лишениях только одной советской семьи, связанных с ежовско-бериевским произволом. А нужно взять тысячи, десятки, сотни тысяч таких семей, которые стали жертвами этого произвола, чтобы представить себе действительно океан человеческих страданий. Только тогда можно понять, какое величайшее значение имели принятые партией и Советским государством меры по восстановлению в стране революционной законности после ХХ съезда партии.

Ирэн удостоилась побывать на допросе у самого министра государственной безопасности Абакумова. Произошло это так.

Примерно в то самое время, когда следователь по особо важным делам Рюмин допрашивал И.В. Аргинского обо мне, он учинил такой же допрос дочери Ильи Владимировича Ирэн. Но естественно, он ничего не мог выжать из этой девочки, что помогло бы ему в изготовлении его грязного следственного варева.

И тогда Ирэн доставлена была в огромный и торжественный кабинет Абакумова. Перед ней сидел человек высокого роста, статный, широкоплечий, в генеральской форме. На груди – несколько рядов с орденскими ленточками. Породистое лицо. Серые глаза, которые он держал под полуприкрытыми веками. Густые черные брови нависали над глазницами. Время от времени густые брови поднимали веки, и тогда на собеседника устремлялись тяжелые кабаньи глаза.

– Что вы можете сказать о вражеской деятельности Шепилова? – отрубая, словно топором, каждое слово, спросил Абакумов.

– Я ничего не знаю.

– Ничего?

– Ничего.

– Но вы знаете Шепилова?

– Нет, не знаю.

– Как, и фамилию такую не слышали?

– Слышала.

– От кого?

– От мамы.

– Что же вы слышали?

– Что это генерал, папин начальник на фронте.

– А он у вас дома бывал?

– Да, был один раз.

– И какие он вел разговоры с вашим отцом?

– Никаких, папа в это время был на фронте.

– А зачем он приходил?

– Он привез нам с мамой посылочку от папы.

– Что привез?

– Засахаренные фрукты, сладости.

– С кем же он говорил?

– С мамой. Он был несколько минут.

– А вы где были в это время?

– В школе.

– Значит, вы его никогда не видели?

– Не видела.

Вся нелепость, трагикомизм и бесплодность допроса были совершенно очевидны. Но если сам зловещий Рюмин и сам министр госбезопасности снизошли до личного допроса рядового советского журналиста, мои отношения с которым не выходили за пределы обычных отношений двух фронтовых политработников, уважающих друг друга; до допросов его дочери – 16-летней школьницы, – следовательно, в этой процедуре заинтересованы были самые высокие верхи.

Но, к счастью или несчастью, я об этом не знал ничего.

Много позже станет известно, что в период высшего доверия ко мне партии и народа, когда я стал депутатом Верховного Совета СССР, членом ЦК партии, выполнял ответственные задания, в уединенных и секретных лабиринтах МГБ продолжали создаваться зловещие материалы против меня. Абакумовым фабрикуется справка, что, будучи в тридцатых годах слушателем Института красной профессуры, я будто бы выступал с критикой Центрального Комитета партии. Сам министр госбезопасности ведет допрос школьницы – дочери моего однополчанина, чтобы наскрести какой-то материал, опорочивающий меня как патриота и воина.

Мне неизвестно, какое очередное «дело» вынашивалось в недрах МГБ и роль какого и в чем обвиняемого должна была быть отведена по сценарию мне. Неизвестно также, почему замысел не был доведен до конца.

Возможно, что Берия и Маленков, по зрелом размышлении, пришли к тому несомненному выводу, что я не являюсь никаким препятствием на их пути: советский интеллигент, ученый, я, после возвращения с фронта, настойчиво добивался единственного – возвращения меня на научную работу в Академию наук – и не претендовал ни на какие посты, больше того, решительно отказывался, когда их мне предлагали.

Возможно, что смерть А. Жданова и уничтожение Н. Вознесенского сделали невозможной и ненужной фальсификацию очередного «дела» с ранее задуманным сюжетом и намеченными действующими лицами. Теперь нужен был новый сценарий и новые действующие лица-«заговорщики».

Возможно (и это наиболее вероятно), что смерть Сталина сделала беспредметными все прежние планы Берии, и теперь нужен был совершенно новый стратегический план действий, ибо со смертью Сталина обстановка на политической арене в стране и в партии изменилась в корне.

Девятнадцатый съезд

«Поселиться в избе, забрать библиотеку и писать, писать…» Сталин как оратор. Лебединая песня диктатора. Меня избирают членом ЦК. Молотов, Ворошилов и Микоян не заслуживают доверия. «Дело врачей». Прекрасная дама – Идеологическая комиссия. Я возглавил «Правду». Сталин пошутил

Для того чтобы реализовать все разумные замечания и предложения, сделанные в ходе экономической дискуссии, а также указания Сталина по проекту учебника, нам решением Политбюро ЦК предоставлен был еще один год работы.

И вот морозным февральским утром 1952 г. мы, авторы учебника, снова направляемся в «изгнание». Теперь уже не в благословенные «Горки-2». Нам отвели для работы в Подмосковье комнаты в доме отдыха ЦК партии «Нагорное». Туда мы и направились.

Ленинградское шоссе. Грандиозный в этом месте канал Москва – Волга и Химкинское водохранилище. Немного в стороне от главного шоссе Москва – Ленинград небольшое русское село Куркино. Церковь на переднем плане. Деревянные избы. Иззябнувшие на морозе кусты сирени в палисадниках. Старые, старые липы. Набитые снегом грачиные гнезда на ветлах.

Вплотную к селу пристроились два корпуса дома отдыха «Нагорное». За корпусами – молодой фруктовый сад, молочная ферма, а дальше – пшеничные и овсяные поля.

В субботний вечер и на воскресенье сюда, в дом отдыха, приезжают работники аппарата ЦК с семьями. На столах – множество закусок, горячих, мучных и жирных блюд, батареи графинов и бутылок с водками и винами.

Но мы с этой жизнью не связаны. Теперь в течение шести дней в неделю (до субботнего вечера) здесь царство политэкономии. Полное безмолвие. «Ученые у нас работают», – таинственно перешептываются между собой работники дома отдыха.

У нас – железный распорядок. Время подъема, приема пищи, работы, прогулок нами же строго регламентировано. Питание легкое, разумное, никаких излишеств. Абсолютный «сухой закон». За год предстоит проделать огромную работу: капитально переработать проект учебника. И мы трудимся с полным напряжением сил.

Рабочий день длился у каждого из нас не менее 10 часов. Проект очередной подготовленной главы учебника подвергался всестороннему обсуждению и критике на авторском коллективе. В дни обсуждений мы засиживались часто допоздна. Словесные баталии порой бывали очень жаркими.

21 апреля 1952 г. мы получили письмо Сталина А.И. Ноткину. Затем последовали его теоретические работы «Об ошибках т. Ярошенко Л.Д.» и «Ответ товарищам Саниной А.В. и Венжеру В.Г.». Все эти работы, вместе с «Замечаниями…», составили затем его книгу «Экономические проблемы социализма в СССР».

Само собой разумеется, что в своей авторской работе мы должны были учесть эти новые работы Сталина.

Словом, и в «Нагорном» мы трудились в поте лица своего.

В свободные часы ходили на лыжах или совершали пешеходные прогулки по окрестностям «Нагорного». Правда, частенько во время этих прогулок мы невольно возобновляли свои споры, хотя много раз давали зарок в свободные от работы часы отключаться от политэкономических мыслей полностью.

В феврале над «Нагорным» бушевали метели. Деревню по макушку завалило снегом. Лес – в глубоком сне. Голубовато-белые дымы курятся по утрам из закоптелых труб. Вкусно пахнет печеным хлебом. Заиндевелые куры жмутся к завалинкам. Беспокойно шныряют взъерошенные воробьишки. Над церковью, домами, парком, закованной во льды Сходней – великий покой.

Я смотрю на эти шоколадные избы, погруженные в сугробы, на весь этот уклад деревенской жизни и предаюсь мечтаниям: хорошо бы поселиться вот в этой избе на постоянно. Забрать сюда библиотеку, и писать, писать… В окна бьют осенние косые дожди. Зимой на полях бушуют метели. А ты сидишь и работаешь. В конце концов, много ли мне нужно? Я сам могу сварить в чугуне и картошку в мундире, и кашу гречневую… Зато какая тишина, как легко дышится, как хорошо думается…

Наши прогулки по окрестностям стали особенно привлекательными, когда в «Нагорное» начала стучаться весна.

Вспухли дороги. Появились лужи. Сине-голубыми сделались дали. Скоро забурлила Сходня, что твой Терек. Набухли сережки ольхи. Нежно-сиреневой акварелью стали светиться березы.

Как-то в сверкающий до боли в глазах полдень в «Нагорном» появились грачи – чистые, черные, словно отлакированные. И началась неумолчная строительная работа гнезд. Сидя за своим письменным столом, я видел через стеклянную балконную дверь, с каким остервенением грачи выдергивали щепу с крыши сарая и укладывали ее в громоздкие гнезда. Все наполнилось весенними шумами.

На наших глазах происходили все таинства весеннего преображения. Коричневые краски проступили по склонам оврагов. Развернулись изумрудные ковры на полях озими. В небесах разлились серебряные мелодии жаворонков. Мы увидели первые подснежники. И как-то быстро, ошеломляюще и бурно все стало весенним: небо, парк, мальчишки, овраги, осина, куры, орешник, Сходня… Все засверкало, заулыбалось.

Нужно иметь вдохновенное перо, чтобы описать эти поэтические места Подмосковья. Да к тому же здесь кусок кондовой Руси. Здесь что ни камень, что ни дуб вековой – великая русская история.

Говорят, некогда сам царь Иван Васильевич Грозный занимался здесь соколиной охотой. С тех пор повелось именовать бывшую тут старинную усадьбу – Соколово. Позже этой усадьбой без малого полтораста лет владели помещики Давыдовы. В летнюю пору 1845 и 1846 гг. входивший в усадьбу просторный дом с колоннами и мезонином снимал Александр Иванович Герцен.

Дом этот стоял у старинного парка с вековыми дубами. Отсюда открывались неповторимые виды на холмистые дали и бескрайнее море нив. Вот здесь стояла беседка, которая так и именовалась – «бельвю», «прекрасный вид».

В глубоком овраге замысловато извивается древняя Сходня. От старых времен сохранились остатки бывшей здесь плотины.

Покоренный навеки образами русской природы, Герцен, четверть века вынужденный жить на чужбине, писал о милом его сердцу Подмосковье:

«Сельские виды наши не задвинулись в моей памяти ни видом Сорренто, ни римской Кампаньей, ни насупившимися Альпами, ни богато возделанными фермами Англии… Есть в нашей стелющейся природе что-то такое, что поется в русской песне, что кровно отзывается в русском сердце».

Дом, в котором жил Герцен, не сохранился. Но современники передали грядущим поколениям, с какими яркими страницами в книге истории русской общественной мысли связан был этот дом с мезонином в Соколове.

Поднимаемся в вековой парк. Горьковатый запах дубовой коры. Вот, должно быть, здесь и стоял флигель, который в 1846 г. снимал Т.Н. Грановский, а в мезонине жил друг Герцена Н.П. Огарев.

Позже мы перебрались для работы в Пушкино по Северной дороге. Здесь мы поселились в «партизанском домике» на территории санатория ЦК. Так его называют потому, что во время последней войны здесь помещался Главный штаб партизанского движения, руководимый П.К. Пономаренко. Поздней осенью косые дожди исхлестывали со всех сторон наш «пар тизанский домик». Потом зимние вьюги начали укутывать его в белоснежные одеяния. Но под эти симфонии в нашем уединении хорошо работалось.

5 октября 1952 г. в Большом Кремлевском дворце открылся XIX съезд Коммунистической партии Советского Союза. Некоторых из нас, авторов учебника, пригласили на съезд в качестве гостей; в числе приглашенных был и я.

Я сидел на галерке, в боковой ложе балкона. Рядом со мной почти все время «гостил» Артем Микоян, известный конструктор боевых самолетов (МиГов), брат Анастаса Микояна. Здесь же были некоторые министры, крупные военачальники, работники аппарата ЦК.

XIX съезд проходил в обстановке, когда промышленная продукция СССР в 1952 г. составила 223 процента от уровня 1940 года, а производство средств производства – 267 процентов. Промышленная продукция СССР увеличилась к 1952 г. по сравнению с 1929 г. в 12,6 раза, а в США за тот же период – в 2 раза, в Англии – на 60 процентов, в Италии – на 34 процента, во Франции – на 4 процента.

При всех трудностях и противоречиях уверенно шло в гору социалистическое сельское хозяйство. В 1952 г. государственные магазины и колхозные рынки были завалены продуктами. Утвердившаяся политика ежегодного снижения цен означала ощутимый рост реальной заработной платы.

Партийного съезда не было 13 лет. И теперь великая победа в тягчайшей войне и грандиозные успехи во всех областях социалистического строительства создали на съезде обстановку радостной и торжественной приподнятости.

Съезд открыл вступительным словом В.М. Молотов. Почтили память умерших: А.С. Щербакова, М.И. Калинина, А.А. Жданова. В президиум съезда избрали Баширова, Берию, Булганина, Ворошилова, Кагановича, Куусинена, Маленкова, Молотова, Сталина, Хрущева и еще нескольких секретарей крупных партийных организаций.

Бурей оваций встречал съезд каждый раз упоминание имени Сталина. Зал много раз стоя приветствовал вождя. Имя Сталина не сходило с уст ораторов. Уже в своем вступительном слове тон в этом отношении задал В. Молотов. Он закончил свою речь словами:

– Да живет и здравствует многие годы наш родной великий Сталин!

Примерно так начиналось и заканчивалось каждое, почти без исключения, выступление.

А.Н. Косыгин:

– Да здравствует гениальный вождь и учитель, наш дорогой и любимый товарищ Сталин!

М.А. Суслов:

– Партия уверенно поведет советский народ к полной победе коммунизма под мудрым водительством нашего великого вождя и учителя, корифея науки, родного и любимого товарища Сталина!

Н.С. Хрущев:

– Да здравствует мудрый вождь партии и народа, вдохновитель и организатор всех наших побед товарищ Сталин!

Л.И. Брежнев:

– Великим счастьем для нашего Отечества является то, что во главе всенародной борьбы за процветание нашей Родины, за торжество коммунизма стоит величайший человек нашей эпохи, мудрый вождь и учитель Иосиф Виссарионович Сталин. Да здравствует наш вождь и учитель великий и любимый товарищ Сталин!

Теперь такие елейные здравицы кажутся нам чем-то унижающим человеческое достоинство. Теперь неистовые прославления Мао Цзэдуна в Китае представляются нам каким-то фанатическим кликушеством. Но в те годы такие речи о Сталине были нормой для всех.

В Большом Кремлевском дворце собрался цвет партии и мирового коммунистического движения. Из иностранных гостей на съезде присутствовали лидеры большинства коммунистических партий мира: Б. Берут (Польша), К. Готвальд (Чехословакия), Лю Шаоци (Китай), М. Торез (Франция), Л. Лонго (Италия), М. Ракоши (Венгрия), Г. Георгиу-Деж (Румыния), В. Червенков (Болгария), Э. Ходжа (Албания), Д. Ибаррури (Испания), Г. Поллит (Англия), В. Пик и М. Рейман (Германия) и многие другие.

Впервые за тридцатилетний период отчетный доклад ЦК делал не Сталин. Сославшись на то, что ему по состоянию здоровья не осилить такого доклада, Сталин с согласия всего Политбюро ЦК возложил доклад на Г.М. Маленкова.

Но вместе с тем Сталин целым рядом своих действий старался продемонстрировать свое, так сказать, «хозяйское» положение в партии и на съезде.

Так, за несколько дней до съезда в «Правде» были опубликованы все работы Сталина, составившие упомянутую уже его последнюю книгу «Экономические проблемы социализма в СССР». Этим актом как бы давалось понять, что не политический отчет ЦК, а новая работа Сталина должна быть положена в основу обсуждения на съезде. Фактически так и получилось.

На самом съезде, при его открытии, увидев, например, что М. Торез, К. Готвальд, Д. Ибаррури сидят в ложе президиума, а не за столом президиума съезда, Сталин поднялся, начал приглашать их занять места за столом, сам подтаскивал каждому стул, чем вызвал переполох у организаторов съезда.

Затем Сталин сел к краю стола президиума, ближе к трибуне; между ним и Кагановичем оказалась дистанция в два стула.

В течение всего многочасового доклада Г. Маленкова он безучастно и почти без движения смотрел в пространство. Маленков гнал свой доклад в невероятно быстром темпе, время от времени искоса снизу вверх поглядывая на Сталина, как умная лошадь на своего старого седока. Как вечный приближенный, знающий повадки Сталина, Маленков внутренне трепетал: вдруг Сталин сделает хорошо известное всем придворным свое нетерпеливое движение или вынет из брючного кармана свои золотые часы «Лонжин». Это значит, что он недоволен, и тогда, чтобы не вызвать гнева, придется комкать доклад и заканчивать его на любой стадии. Ведь недовольство и тем более гнев Сталина неизмеримо более страшная вещь, чем конфуз перед тысячной аудиторией.

Но все обошлось благополучно. Сталин дослушал доклад.

И в отчетном докладе ЦК, и в Директивах по пятому пятилетнему плану развития СССР на 1951–1955 гг. (докладчик М.З. Сабуров) дан был анализ итогов развития Советского государства и принята ориентировка на предстоящий период социалистического строительства. Съезд принял новый Устав партии (докладчик Н.С. Хрущев) и создал комиссию для переработки Программы партии.

Все с нетерпением ждали выступления Сталина. Не верилось, что Сталин покинет дворец, не сказав ни слова делегатам и иностранным гостям, выступавшим с такой теплотой в адрес Коммунистической партии Советского Союза.

И действительно, в последний день съезда, 14 октября, Сталин выступил на съезде с краткой речью.

Трудно передать, что творилось в зале, когда председательствующий К. Ворошилов произнес долгожданную всеми фразу: «Слово предоставляется товарищу Сталину».

Весь зал поднялся, как наэлектризованный. Громовые овации сотрясали все здание дворца. Стоя на трибуне, Сталин внешне безучастно смотрел в пространство. По его лицу нельзя было определить, какие чувства испытывал в этот момент диктатор. Иногда он переминался с ноги на ногу и указательным пальцем поглаживал усы или потирал подбородок. Пару раз он поднимал руку, как бы прося аудиторию позволить ему начать говорить. В эти моменты овации удесятерялись.

Я не могу сказать, сколько времени длился шквал. Но наконец делегаты уселись на свои места, и Сталин получил возможность говорить.

Говорил он, как всегда, очень тихо, невыразительно, словно совершенно не заботясь о том, какое впечатление производят он и его речь на аудиторию.

За свою жизнь я слышал многих ораторов из российского и международного коммунистического движения: Л. Троцкого, А. Луначарского, Г. Зиновьева, С. Кирова, Л. Каменева, Г. Чичерина, М. Литвинова, А. Вышинского, С. Орджоникидзе, А. Жданова, Г. Димитрова, К. Готвальда, Д. Ибаррури, П. Тольятти и др. Слышал таких государственных деятелей, опытных ораторов, как президент Египта Г. Насер, президент Индонезии Сукарно, премьер Индии Дж. Неру, бельгийский министр иностранных дел Спаак. Слышал ораторов из разных стран в стенах Организации Объединенных Наций. Все это были люди разных темпераментов, разных ораторских особенностей и разной силы эмоционального воздействия.

Но, пожалуй, ни один из слышанных мной ораторов не проявлял такого равнодушия к внешней форме своих выступлений, такого холодного безразличия к тому, чтобы покорить своим словом разум и сердца сидящих в зале.

И тем не менее каждое выступление Сталина слушалось всеми с затаенным дыханием. В чем же дело?

Сталин выступал публично очень редко: в отдельные полосы один раз в несколько лет. Поэтому попасть на его выступление, послушать и увидеть живого Сталина считалось величайшей редкостью и счастьем. Сталин понимал значение не только каждого слова, но каждого оттенка, который может произвести любое слово. И он тщательно готовился к каждому выступлению и всесторонне взвешивал эффект каждого слова. Поэтому любой человек, попавший на выступление Сталина, старался не проронить ни слова.

Вместе с тем на протяжении трех десятилетий вся печать, радио, кино, все средства устной пропаганды и искусства внушали мысль, что каждое слово Сталина – это высшее откровение, это абсолютная марксистская истина, кладезь мудрости, познание нынешнего, прорицание будущего.

Вот почему зал всегда находился под гипнозом всех этих сил и слушал Сталина завороженно. Бесцветная форма и эмоциональная холодность его речей растворялись под палящими лучами этих гипнотических сил.

Сталин поблагодарил все братские партии и группы, представители которых почтили съезд своим присутствием или послали съезду приветственные обращения.

А дальше, собственно, Сталин высказал одну мысль.

Буржуазия стала реакционной. От ее былого либерализма не осталось и следа. Нет больше так называемой «свободы личности». Растоптан принцип равноправия людей и наций. Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт. Выброшено за борт и знамя национальной независимости и суверенитета.

Это знамя, сказал Сталин, придется поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий. Его некому больше поднять.

Сталин призвал революционные партии капиталистических стран учиться на ошибках и успехах советской страны и народно-демократических стран.

Сталин закончил свое выступление здравицами в честь братских партий и их руководителей:

– Да здравствует мир между народами!

– Долой поджигателей войны!

Это было последнее открытое, публичное выступление Сталина, его лебединая песня. И оно было в некотором роде симптоматичным.

Сталин шаг за шагом умерщвлял внутрипартийную демократию, ленинские устои, принципы, нормы жизни. Он искоренял в партийной жизни всякое здоровое, критическое начало, беспощадно расправлялся со всеми, в ком он видел действительных или мнимых, нынешних или потенциальных критиков своих диктаторских методов руководства в партии.

Сталин сделал все от него зависящее, чтобы опрокинуть и растоптать присущие самой природе советского строя свободу личности, революционную законность, широчайшую демократию для народных масс сверху донизу и необоснованными репрессиями и всякими чистками утвердил в государственной и общественной жизни порядки и нравы, находящиеся в кричащем противоречии с марксистско-ленинским учением.

К XIX съезду весь ход мирового исторического процесса и развития самой страны властно требовали широкой демократизации всех сторон внутрипартийной, государственной и общественной жизни. Без этого нельзя было дальше двигаться вперед.

Пришел ли Сталин к этому выводу аналитическим путем; почувствовал ли он инстинктом старого революционера это властное веление жизни, что по-старому жить уже нельзя, – трудно сказать. Так или иначе, в своей лебединой песне он вернулся к мотивам демократии, свободы личности, национального суверенитета и независимости.

Больше того. Сейчас же после съезда начал осуществляться целый ряд мер, которые как будто свидетельствовали о намерении Сталина вступить на путь внедрения принципов коллективизма в практику руководства, ликвидации бесконтрольности органов госбезопасности и обеспечения в стране революционной законности, о чем я расскажу дальше.

Но все это, как мы увидим, парализовалось почти одновременными действиями прямо противоположного характера, усиливавшими и единоличное диктаторство, и произвол в общественной и государственной жизни.

…Поздним вечером 14 октября мы сидели в Пушкине в своем «партизанском домике» и трудились. Позвонила кремлевская «вертушка». Нам сообщили:

– Счетная комиссия съезда только что закончила подсчет голосов. Из авторского коллектива П. Юдин и Д. Шепилов избраны членами ЦК КПСС, а К. Островитянов – кандидатом.

Я вышел на балкон. Вековой бор окружал домик плотным кольцом. От увядающих кустов рябины до белесых облаков все было залито лунным серебром. Какая тишина. Как хорош этот извечный мир.

Грудь мою распирало от счастья. Я – член Центрального Комитета великой партии коммунистов. Той партии, которая впитала в себя всю мудрость народной жизни, тысячелетний опыт борьбы за свободу и счастье людей на земле, все мучительные поиски путей к гармоничному обществу будущего – от раннего христианства, от Томаса Мора и Кампанеллы, Сен-Симона и Фурье, Герцена и Чернышевского до Маркса и Ленина. Той партии, которая, подняв простреленное пулями знамя парижских коммунаров, первая бросила дерзновенный вызов всему старому миру и в священном огне пролетарской революции заложила краеугольные камни нового строя. Теперь эта партия стоит во главе великой державы и является общепризнанным наставником всемирного коммунистического и освободительного движения.

В ее рядах – почти семь миллионов. А весь ЦК – 125 человек. ЦК – это мозг, душа и сердце партии. Это – ареопаг страны, ее важнейший жизнедеятельный центр. И вот я – внук крепостного крестьянина Михайлы Шепилова, сын кадрового рабочего-токаря Трофима Шепилова, я – русский интеллигент Дмитрий Шепилов – член этого верховного штаба государства и партии.

Из семи миллионов удостоены избрания всего сто двадцать пять. И среди них – я, рядовой советский ученый, рядовой партийный пропагандист. Я вошел в то руководящее ядро партии и страны, в котором были такие вожди и трибуны революции, как Ленин, Свердлов, Фрунзе, Луначарский, Куйбышев, Дзержинский, Чичерин, Калинин, Киров…

Как я оправдаю это высочайшее доверие? Как отплачу моей партии и моему народу за эту честь и возложенные на меня надежды? Я готов это сделать любой ценой. Я готов отдать во имя счастья моей партии, моего народа все свои силы, все знания, всю кровь до последней капли, и если понадобится – саму жизнь.

На балкон вышли П. Юдин и К. Островитянов. Взбудоражены мы были до предела. Знали, что не уснем. Решили на радостях махнуть в Москву. Мчались по старому Ярославскому шоссе на полной скорости. Москва уже засыпала. Огни были притушены. Поехали ко мне домой, на Калужскую. Сколько вопросов перебрали мы до рассвета, сколько мировых проблем разрешили на словах! Выпили за партию, за Сталина, за народ, за науку, за армию.

16 октября состоялся первый пленум вновь избранного ЦК. Мы собрались (что стало уже давнишней традицией) в Свердловском зале Кремля. В точно назначенное время на помост из внутренних комнат вышли члены Политбюро прежнего состава. Впереди шел Сталин. При его появлении часть членов ЦК (видимо, новичков) встала и начала аплодировать. Сталин сразу замахал рукой и произнес что-то вроде «Здесь этого никогда не делайте».

Оказывается, Сталин и его соратники воспринимали как должное все культовые церемонии (вставание всех, овации, лозунги и пр.) на любых торжествах и собраниях. Но на пленумах ЦК и Политбюро это не практиковалось. Возможно, что здесь каким-то образом сохранилась еще традиция Ленина, который был лютым противником обожествления его лично и других высоких персон, и Сталин считал необходимым поддерживать данную традицию в этом, единичном случае. Вскоре Хрущев опрокинул и ее.

Основным вопросом пленума было формирование исполнительных органов ЦК – Президиума и Секретариата, а также утверждение председателя Комиссии партийного контроля.

Как я уже упоминал, при формировании руководящих органов Сталин делал себе отвод:

– Зачем нужно избирать меня секретарем? Мне тяжело: и Совнарком, и секретарь… Годы… Какой это секретарь, у которого сил не хватает отчетный доклад сделать?

Выступил Г. Маленков и сказал очень кратко:

– Я думаю, что нет необходимости доказывать, что так нужно. Иначе не может быть. Всем это понятно.

Сталин безнадежно махнул рукой – делайте, мол, что хотите. Но все до единого человека в зале понимали, что действительно иначе не может быть и что сам Сталин и мысли не допускает, что секретарем, то есть руководителем Политбюро (Президиума), будет кто-то другой. Однако наименование Генеральный секретарь было упразднено. Его вскоре потребовал восстановить для себя Хрущев («Первый секретарь»), а с XXIII съезда партии оно возродилось вновь.

Но дальнейший ход обсуждения вопроса о формировании руководства был совершенно неожиданным и произвел тягостное впечатление, на меня во всяком случае.

Все, что происходило в высшем руководстве партии, было окутано глубокой тайной. Об этом боялись что-либо спрашивать или говорить. При разветвленной системе слежки, доносов, подслушивания это могло стоить головы.

Просочилось сверху об аресте жены В.М. Молотова П.С. Жемчужиной, долго возглавлявшей парфюмерную промышленность. За что? – неизвестно. Но считалось, что на самого Молотова это не бросает тень. То же говорили прежде в связи с арестами жен М.И. Калинина и О.В. Куусинена.

Но все знали также безграничную преданность В. Молотова партии, любому порученному делу, лично Сталину.

Все помнили также, как высоко ценил Сталин Молотова, его, например, тост в день празднования Победы: «За нашего Вячеслава!» – что, при чуждости Сталину всякой сентиментальности, было сверхнежно.

Впрочем, у многих еще были в памяти, например, нежные слова Сталина: «наш Бухарчик», «мы его в обиду не дадим»… А затем этот Бухарчик вскоре по указанию того же Сталина был приговорен к смертной казни. Позже я читал его предсмертное письмо. В нем было столько искренности, столько мольбы, столько любви к Сталину, что, казалось, сплав этих чувств растопил бы и гранит.

– Коба, Коба! – взывал Бухарин из одиночной камеры смертника. – Ты же знаешь, что я ни в чем не виноват. Ты знаешь и мою безграничную любовь к тебе. Не лишайте меня жизни. Ну хочешь, пошлите меня до конца дней моих работать на Крайний Север. Я буду обходить стойбища чукчей, ламутов, юкагиров, читать им газеты, брошюры, вести беседы… Ну хочешь…

И он выдвигал один проект самоотверженнее другого. Только «не расстреливайте меня, не убивайте меня».

И Сталин, конечно, знал, что Бухарин действительно не виноват ни в чем таком, что требовало бы уголовной кары.

Но – пощады не было. Бухарина казнили.

Сталин знал и о какой-то фанатической любви и привязанности к нему Молотова, о его безупречной исполнительности в проведении директив партии, любых указаний Сталина. Это представляется невероятным, но казалось, что даже после беспричинного ареста П.С. Жемчужиной ничто не изменилось в отношении и преданности Молотова Сталину. И все же теперь, стоя на трибуне, Сталин с презрительной миной говорил о том, что Молотов запуган американским империализмом, что, будучи в США, он слал оттуда панические телеграммы, что такой руководитель не заслуживает доверия, что он не может быть в руководящем ядре партии.

В таком же тоне высказал Сталин политическое недоверие А. Микояну и К. Ворошилову.

Я, тогда необстрелянный новичок в этом зале, затаив дыхание слушал Сталина. А ощущение было такое, будто на сердце мне положили кусок льда. Я переводил глаза со Сталина на Молотова, Микояна и опять на Сталина.

Молотов сидел неподвижно за столом президиума. Он молчал, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Через стекла пенсне он смотрел прямо в зал и лишь изредка делал тремя пальцами правой руки такие движения по сукну стола, словно он мял мякиш хлеба.

Очень нервничал А. Микоян. Речь он произнес очень мелкую и недобропорядочную. Он тоже, обороняясь от фантастических обвинений, не преминул брыкнуть Молотова: он-де постоянно общался с Вознесенским (это уже был сам по себе страшный криминал).

В конце своего выступления Сталин сделал такие выводы.

Надо образовать Президиум ЦК. Состав членов Президиума предложен был небывало широкий – 25 человек. Да 11 человек было предложено в качестве кандидатов в члены Президиума. В состав его вошли некоторые случайные, малокультурные или ничем не примечательные люди типа Л.Г. Мельникова, В.М. Андрианова, А.Б. Аристова, Н.А. Михайлова, Н.Г. Игнатова, И.Г. Кабанова, А.М. Пузанова и некоторых других. Таким образом, в отступление от традиций десятилетий состав Президиума (Политбюро) был разжижен за счет людей бесталанных и неизвестных партии и народу.

Возможно, что Сталин сделал это потому, что он хотел избавиться от всяких контактов с людьми, которых он в своей нарастающей мании страхов начал считать либо прямыми шпионами (К. Ворошилова), либо капитулянтами перед американским империализмом (В. Молотов и А. Микоян). А возможно, он кроме того намеревался избавиться от последних представителей старой гвардии в Политбюро (Молотова, Ворошилова, Микояна), которые пользовались признанием в партии и в народе.

Так или иначе, но неожиданно для всех Сталин предложил создать новый, неуставный, то есть партийно неконституционный орган – бюро Президиума ЦК. Оно и должно было выполнять функции прежнего всемогущего Политбюро. В этот верховный партийный центр Сталин предложил не включать В. Молотова, К. Ворошилова, А. Микояна. Это и было принято пленумом, как всегда, единогласно.

Однако даже при своей одержимости манией величия Сталин понимал, что нельзя так просто разделаться с этими видными деятелями партии, соратниками Ленина. Поэтому соблюден был необходимый декорум: Молотов, Ворошилов и Микоян формально сохранены были в верховном исполнительном органе партии, но фактически отстранены были от руководства, а образование бюро Президиума ЦК и невведение в него трех старейших деятелей партии сохранено было в тайне – не обнародовано в печати.

Пройдет немного времени, и Хрущев обойдется и без этих «условностей» – он одним ударом расправится сразу с семью членами Политбюро, нисколько не смущаясь тем, что один из них (К. Ворошилов) был главой государства, трое (В. Молотов, Г. Маленков, Н. Булганин) – главами правительства в разное время, а трое (Л. Каганович, М. Первухин и М. Сабуров) – первыми заместителями Председателя Совета Министров СССР.

Слушая на пленуме «аргументы» Сталина о «шпионстве» Ворошилова и «капитуляции перед американским империализмом» Молотова и Микояна, я, должно быть, впервые с леденящим душу чувством подумал: а не является ли все это результатом шизофренической мнительности Сталина?

Но даже теперь я гнал от себя эти мысли: «наверное, мы не все знаем», «наверное, не все можно сообщить», «постепенно нам, членам ЦК, сообщат, в чем дело»… Задавать какие-либо вопросы Сталину или попробовать возражать ему – такие безумные мысли никому даже не приходили в голову. Изречения и соображения вождя-гения можно было только благоговейно и восторженно приветствовать.

Те же страшащие мысли о душевном здоровье Сталина поднялись из глубин сознания, когда перед нами начала развертываться ошарашивающая панорама под названием «дело врачей».

Шел Пленум ЦК. Сталин сурово критиковал работу органов государственной безопасности. С занимаемых постов сняты были В.С. Абакумов и его сообщники. Сталину все казалось, и это изо дня в день внушала ему бериевская шайка, – что всюду козни, заговоры, подготовка против него террористических актов, а коммунисты теряют бдительность.

Потрафляя этим вкусам великого государственного молоха, органы госбезопасности, вслед за «ленинградским делом», начали по хорошо разработанному сценарию развертывать акт за актом «дело врачей». Позже, 13 января 1953 г., суть этого «дела» была изложена в газетах в официальном сообщении ТАСС под заголовком «Арест группы врачей-вредителей». В сообщении указывалось, что органами государственной безопасности раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью сократить, путем вредительского лечения, жизнь видным деятелям страны.

Являясь скрытыми врагами народа, они-де осуществляли вредительское лечение больных и подрывали их здоровье: ставили заведомо неправильные диагнозы, назначали гибельные для жизни лекарства и т. д. Таким путем были умерщвлены секретари ЦК А.А. Жданов и А.С. Щербаков и подготовлялось выведение из строя руководящих военных кадров, чтобы ослабить оборону страны: это маршалы А.М. Василевский, Л.А. Говоров, И.С. Конев и др.

В этих чудовищных злодеяниях обвинены были самые выдающиеся врачи – цвет советской науки: профессора М.С. Вовси, В.Н. Виноградов, М.Б. и Б.Б. Коганы, П.И. Егоров, А.И. Фельдман, Я.Г. Этингер, А.М. Гринштейн и врач-терапевт Г.И. Майоров.

В сообщении указывалось: «Все эти врачи-убийцы, ставшие извергами человеческого рода, растоптавшие священное знамя науки и осквернившие честь деятелей науки, состояли в наемных агентах у иностранной разведки. Большинство участников террористической группы… были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт», созданной американской разведкой… Другие участники террористической группы… оказались давнишними агентами английской разведки…»

До опубликования сообщения ТАСС о «деле врачей» докладывалось на Пленуме ЦК КПСС. Говорили чекисты, говорил Сталин.

За длительный период владычества в органах юстиции и государственной безопасности Ягоды – Ежова – Берии – Вышинского советские люди привыкли к самым невероятным судебным процессам и обвинениям. Но даже ко всему привыкших советских людей «дело врачей» потрясало своей жестокостью, бессмысленностью и порождало в сознании кучу недоуменных вопросов и сомнений в достоверности очередного «дела».

В самом деле, почему выдающийся советский терапевт, академик Владимир Никитович Виноградов, честнейший из честных людей, воспитавший тысячи студентов-медиков, стал вдруг агентом английской разведки, отравителем своих пациентов? Чудовищно и нелепо.

Почему вдруг преданнейший советский патриот, крупнейший ученый, профессор Мирон Семенович Вовси, в войну бывший главным терапевтом Красной Армии, всю свою жизнь посвятивший делу советского здравоохранения, вдруг связался с «еврейской буржуазно-националистической организацией», созданной американской разведкой? Чудовищно и нелепо.

То же – профессор В.Х. Василенко, профессор Б.С. Преображенский и все другие.

Словно чувствуя всю неотразимость этих вопросов, Сталин настойчиво доказывал нам, членам ЦК, сидящим в Свердловском зале, что сомнений в виновности врачей нет никаких.

Я не записал его речь, но он говорил примерно следующее:

– Они убили Жданова. Они убили Щербакова. Они хотели вывести из строя наших маршалов. Посмотрите на сидящего здесь Андреева, ведь они его, беднягу, умышленно сделали глухим. Они сами во всем признались. Мы читаем их показания. А у нас еще кто-то сомневается. Одна из кремлевских врачей Лидия Тимашук помогла чекистам вскрыть это дело, показала, какими вредительскими методами они действовали…

Мы слушали все это с тяжелым чувством. С одной стороны, вся жизнь и моральный облик обвиняемых, нормальная человеческая логика восставали против признания достоверности очередного «дела». С другой стороны, сам Сталин уверяет в бесспорности улик: свидетели обличают, арестованные признались, сами написали свои показания. Чего же еще надо? Неужели до таких форм борьбы могут доводить непреложные законы классовой борьбы?!

В «деле врачей» была еще одна специфическая черта: хотя среди арестованных были и русские врачи, но большинство составляли врачи-евреи; эта сторона дела подчеркивалась и ссылкой на «Джойнт». По Москве ходили слухи, что идет шельмование и массовые увольнения врачей-евреев. И не только врачей. Приезжие с Украины рассказывали, что по указанию Хрущева в Киеве и других городах Украины ведется «чистка» всех учреждений от евреев. Нарочитое разжигание антисемитизма было очевидным.

Зачем это делается? Во имя каких целей? Этого никогда не было при Ленине. У Сталина есть весьма категорические и резкие высказывания против антисемитизма. Они опубликованы. Почему же вся практика идет в другом направлении? Как это сочетать с интернационалистскими принципами марксизма-ленинизма?

Добавлю, что в семье у нас были очень здоровые моральные устои и антисемитизма у нас и близко не было.

…Трудно предполагать теперь: что было бы, если бы Сталин прожил еще несколько лет? Какие кровавые мистерии были бы разыграны еще в угоду ему органами государственной безопасности? Сколько человеческих жизней расплатились бы за новые людоедские сценарии?

Но в дни, последовавшие за XIX съездом партии, конечно, до таких мыслей мы не доходили. Казалось, что могучая и великолепно слаженная государственная машина Советской страны действует безукоризненно. А на капитанском мостике стоит великий кормчий Сталин, и, пока он держит руль в своих руках, можно быть спокойным за судьбы государства.

Жизнь шла своим чередом.

20 октября 1952 г. меня и П. Юдина вызвали к Сталину. Я затрудняюсь сказать, что это было: заседание Президиума ЦК с группой работников идеологического фронта или узкое совещание по идеологическим вопросам. Началось оно в 22 часа 05 минут, присутствовали все члены Президиума, секретари ЦК, некоторые заведующие отделами и идеологические работники.

Видимо, после XIX съезда партии Сталин мучительно думал над вопросом: как лучше организовать партийное руководство различными отраслями народного хозяйства, внешней политики, военного строительства и т. д. Но больше всего его беспокоили вопросы духовной жизни общества. И он больше всего говорил на этом заседании о руководстве идеологической работой партии. По моим записям и записям П. Юдина, он говорил примерно следующее:

– Наша пропаганда ведется плохо, каша какая-то, а не пропаганда. Все недовольны постановкой дела пропаганды. Нет ни одного члена Политбюро, который был бы доволен работой отдела пропаганды.

У наших кадров, особенно у молодежи, нет глубоких знаний марксизма. Наше старшее поколение было сильно тем, что мы хорошо знали марксизм, политическую экономию.

Особенно плохо поставлена пропаганда в газетах, в частности в «Правде». Редактор «Правды» Ильичев слаб. Он просто мал для такого дела. Надо бы назначить главного редактора «Правды» посильнее этого, а этот пусть поучится.

«Правда» – это газета газет. Она должна обобщать опыт всех газет. Она должна перепечатывать хорошие статьи и выдержки из других газет. «Правда» должна быть основной базой для работы отдела пропаганды.

Ну, кого предлагаете назначить главным редактором «Правды»? Нельзя же это откладывать на сто лет?

Все молчали.

– Да, не знаете вы людей. Надо также подумать о лучшем руководстве промышленностью. Надо иметь единый отдел промышленности и транспорта и поставить во главе его крупного человека. Надо контролировать кадры, изучать их и вовремя выдвигать молодежь на руководящую работу. У нас много способной молодежи, но мы плохо знаем молодые кадры. А ведь если выдвинули человека на какую-то работу и он просидит на этой работе десять лет без дальнейшего продвижения, он перестает расти и пропадает как работник. Сколько загубили людей из-за того, что вовремя не выдвигали.

Плохо идут дела в сельском хозяйстве. Партийные работники не знают историю сельского хозяйства в Европе, не знают, как ведется животноводство в США. Только бумаги подписывают и этим губят дело.

Наши молодые кадры слабо подготовлены в теоретическом отношении, им надо помочь расти. Лекции, конечно, полезное дело, но главную роль в росте кадров должна играть печатная пропаганда.

Для руководства всей идеологической работой партии надо создать при Президиуме ЦК постоянную комиссию по идеологическим вопросам. В комиссию надо подобрать 10–20 квалифицированных работников – аппарат комиссии. Надо иметь там людей со знанием языков: английского, немецкого, французского (теперь он менее распространен), испанского (на испанском говорят более 120 миллионов человек). Надо найти хорошо знающего китайский язык. Может быть, взять Федоренко? Надо их всех обеспечить хорошим жалованьем.

Комиссия по идеологическим вопросам должна помочь поднять печатную пропаганду марксизма. Базой для работы этой комиссии должен стать журнал «Большевик». Журнал ведется плохо, крохоборчески. Нужно поставить его так, чтобы другие журналы с него пример брали. Нужно пересмотреть состав редколлегии журнала. Зачем там Ильичев? Там даже можно иметь двух редакторов.

В «Большевике» надо давать обзоры и критические статьи на местные журналы, обстреливать их, помогать им улучшить свою работу. Комиссия должна взять под свое наблюдение работу журналов «Вопросы философии», «Вопросы экономики», «Вопросы истории» и, может быть, некоторые другие журналы. Пора покончить с позорной практикой перепечатки в теоретических журналах разных постановлений партии и правительства, ведь это значит плестись в хвосте событий.

Надо серьезно поставить пропаганду политической экономии и философии. Только не увлекаться единством противоположностей, это гегельянская терминология.

Американцы опровергают марксизм, клевещут на нас, стараются развенчать нас… Мы должны разоблачать их. Надо знакомить людей с идеологией врагов, критиковать эту идеологию, и это будет вооружать наши кадры.

Мы теперь ведем не только национальную политику, но ведем мировую политику. Американцы хотят все подчинить себе. Но Америку ни в одной столице не уважают.

Надо в «Правде» и партийных журналах расширять кругозор наших людей, шире брать горизонт, мы – мировая держава. Не рыться в мелких вопросах. У нас боятся писать по вопросам внешней политики, ждут, когда сверху укажут.

Нужны популярные брошюры на разные темы. Вот в старое время были брошюры: «Кто чем живет?» или «Что нужно знать каждому рабочему?». С этой брошюры начинали свое политэкономическое образование многие рабочие. Нам теперь нужны брошюры посерьезнее, поглубже, но такие популярные брошюры нужны.

В наших лекциях мало глубины, но они кое-что дают. Надо для лекций выезжать иногда и на места. Вообще для идеологической работы, для проверок надо выезжать на места, недели на две.

В идеологическую комиссию надо включить Шепилова, Чеснокова, Румянцева, Юдина, Суслова. Кого еще? И надо создать секретариат комиссии…

На этом совещание в 23 часа вечера закончилось.

Вслед за этим состоялось назначение меня Председателем Постоянной комиссии по идеологическим вопросам ЦК КПСС.

В силу неисповедимости путей господних мне отвели на пятом этаже в ЦК кабинет, который, после реконструкции этого здания, числился кабинетом Сталина. Но Сталин постоянно работал в Кремле, здесь не бывал. Теперь, видимо считаясь с тем большим значением, которое Сталин придавал Идеологической комиссии, его пустовавший кабинет отдали комиссии.

Началась новая полоса моей жизни. Я по-прежнему жил в «партизанском домике» в Пушкине и занимался учебником политической экономии. Но теперь приходилось отлучаться в Москву для организации аппарата комиссии и проведения ее текущей работы. Я делал это с нелегким сердцем: научная работа очень ревнива, она требует всей полноты мысли и чувств к себе и не хочет делить их ни с кем. Но долг есть долг. И я часть времени должен был отдавать теперь новой, очень важной и прекрасной даме – Идеологической комиссии, хотя сердце влекло меня в «партизанский домик».

Как-то в середине ноября 1952. М. Суслов сказал мне, что на Президиуме ЦК снова обсуждался вопрос о «Правде».

– Л. Ильичев явно не соответствует требованиям главного редактора, и его решено снять. Имеется в виду назначить на этот пост вас.

Я в самых энергичных тонах высказал свои возражения и просьбы не решать таким образом вопрос обо мне. Но М. Суслов сказал, что очень сомневается, что намерение в отношении меня может быть пересмотрено.

Воспользовавшись представившимся в эти дни случаем переговорить со Сталиным, я настойчиво просил его не назначать меня на работу в «Правду». Изложив несколько, как мне казалось, убедительных общих доводов, я сказал:

– Мне оказана великая честь работать над учебником политической экономии. Вы говорили, какое огромное значение придает партия созданию этого учебника. Я – автор целого ряда глав. Кроме того, мы с товарищем Островитяновым выполняем работу по сведению воедино и редактированию глав, написанных другими авторами. Мой уход из авторского коллектива может задержать сдачу учебника в срок.

Сталин:

– Никто не собирается освобождать вас от работы над учебником. Зачем это? Работайте и над учебником, и в «Правде».

Я:

– Боюсь, что это окажется практически невозможным. «Правда» – дело серьезное. Нужно отвечать за каждое слово.

– Конечно, серьезное. Но разве быть редактором «Правды» – это значит торчать в редакции день и ночь? Это совсем не нужно. Редактор должен обеспечить правильную политическую линию в газете. Направление. Задавать тон. Лично редактировать лишь самое главное и решающее. Остальное должен делать секретариат редакции. Секретариат – это генштаб. Подберите хороший секретариат. Можно иметь не одного секретаря, а двух, посменно. Секретариат – душа редакции, а вы – дирижируйте.

Я сказал, что есть ряд товарищей, которые гораздо лучше, чем я, подготовлены для этой высокой роли.

Сталин:

– Например?

– Например, товарищ Поспелов. Он, помимо всего прочего, старый газетчик, долго работал в «Правде».

Сталин:

– Кто? Поспелов?!

Сталин скрестил кисти рук в нижней части живота, запрокинул голову назад и долго отрывисто и глухо смеялся.

– Предлагать Поспелова – значит не понимать, что такое «Правда». Ведь он весь протух. Он смотрит назад, а не вперед. Как можно повседневно руководить идеологической, политической (и не только политической) работой такой большой партии, как наша? Только через печать. Как можно руководить самой печатью? Только через «Правду». Это – газета газет. Должна быть газетой газет. А «Правда» совсем измельчала. На ряде фактов мы убедились, что Ильичев – марксистски неграмотный человек.

Невежественный человек. Ему нужно поучиться в партшколе. Так что придется вам браться за «Правду». А чтобы трудно не было, подберите себе толковых помощников. Поспелов вам нравится? – иронически сказал Сталин. – Ну что же, пожалуйста, возьмите себе Поспелова помощником, заместителем… Кого еще хотите? Можно иметь в «Правде» двух редакторов: один – главный, другой – редактор. Подумайте… И внесите на ЦК свои предложения: как нам улучшить «Правду».

Все было кончено. С тяжелым чувством принимался я за новое дело. У меня не было влечения к газетной работе. Я ушел добровольцем на фронт с научной работы. Считал ее своим призванием. И мечтал снова вернуться в лоно Академии наук. У меня был задуман и начат ряд экономических исследований. И мне очень хотелось их завершить… Но долг есть долг. И я со всей добросовестностью принялся за налаживание дел в «Правде». Вскоре я представил на рассмотрение Президиума проект постановления ЦК о «Правде»: задачи, структуры, персональные назначения членов редколлегии и редакторов по отделам. Вопрос на Президиуме прошел как-то легко и быстро. Сталин хорошо выглядел и почему-то был очень весел: шутил, смеялся и был очень «демократичен».

– Вот Шепилов говорил мне, что «Правду» трудно вести. Конечно, трудно. Я думал, что, может, назначить двух редакторов?

Здесь все шумно начали возражать:

– Нет, будет двоевластие… Порядка не будет… Спросить будет не с кого…

Сталин, смеясь:

– Ну, я вижу, народ меня не поддерживает. Что ж, куда народ – туда и я.

Сталин вынул при этом изо рта трубку и мундштуком сделал движения вправо и влево, демонстрируя, что он готов идти за народом и туда и сюда.

Смеялись все…

– Ну, давайте примем то, что написано в проекте: редактор – один, секретаря – два: один выпускает номер, другой готовит следующий. Как, тут не будет оппортунизма? Нет? Тогда приняли.

Так началась моя новая и, надо сказать, трудная жизнь. Прошло совсем немного времени, и вот однажды я сидел в своем рабочем кабинете в «Правде». Готовили очередной номер газеты на 6 марта 1953 г.

Около 10 часов вечера зазвонил кремлевский телефон-«вертушка»:

– Товарищ Шепилов? Говорит Суслов. Только что скончался Сталин. Мы все на «ближней» даче. Приезжайте немедленно сюда. Свяжитесь с Чернухой и приезжайте возможно скорей…

В кровавой схватке

Почему при Сталине снижали цены. Падение короля Фарука. Молотов и публикации по внешней политике. Хрущев как международник. Коллективное руководство. Хрущев и Маленков. Берия начинает бурную деятельность. «Он же не потерянный человек». Селадон в министерском обличье. Хрущев – Первый секретарь ЦК

Волны всенародного возбуждения, тревог, горестных раздумий, вызванные смертью Сталина, постепенно спадали. Жизнь входила в нормальную колею.

Новое руководство страной и партией вынашивало проекты всяких реорганизаций. Но пока во всем действовала инерция гигантской, хорошо отлаженной машины.

Социалистическая индустрия шла на подъем. В Москве все выше вздымались к небу грандиозные высотные здания: Московский университет, Котельническое, Смоленское, на площади Восстания, на Каланчевской улице. В апреле 1953 г. вступила в строй новая великолепная линия метро со станциями «Арбатская», «Смоленская», «Киевская».

1 апреля, по уже сложившейся традиции, народ был порадован очередным снижением розничных цен. Сталин был решительным сторонником неуклонного снижения цен. Он не раз обосновывал это с позиций политической экономии социализма примерно так:

– Наша социалистическая индустрия действует в условиях абсолютной монополии, так как частнособственнических промышленных предприятий нет. Страна ограждена от мирового рынка монополией внешней торговли. Внутри страны, при строгом планировании цен, конкуренции между предприятиями фактически нет. Товаров широкого потребления не хватает. В этих условиях систематическое снижение цен есть самое мощное средство воздействия на промышленность с требованием повышения производительности труда, улучшения качества продукции. Снижение цен на товары широкого потребления – это кнут против косности и застоя, а также самый надежный путь к увеличению реальной заработной платы.

Одним из тяжких последствий хрущевщины в области экономики был отказ от политики снижения цен и, наоборот, переход к политике открытого и скрытого повышения цен на товары широкого потребления. Это серьезно сказалось в будущем на всей хозяйственной и политической конъюнктуре в стране.

Проведенное 1 апреля 1953 г. снижение цен распространялось почти на все продукты и товары массового потребления: хлеб, муку, крупы, зерно, мясо, рыбу, масло, сахар, водку, ткани, готовую одежду, обувь, мыло, хозяйственные товары. Оно охватило и общественное питание. Это было шестое снижение цен после войны. Предыдущие пять снижений привели к снижению цен на товары массового потребления в два раза по сравнению с 4-м кварталом 1947 г. Шестое снижение было самым крупным. Оно дало прямую выгоду населению в размере 53 миллиардов рублей в расчете на один год.

Это было крупной экономической победой, особенно выразительной на фоне неуклонного роста цен и дороговизны в капиталистическом мире.

В сфере искусства продолжался бурный подъем, которым ознаменован был послевоенный период. Я не изменял своим привычкам, сложившимся за тридцатилетие жизни в столице. Беспредельная любовь к музыке, к искусству вообще с неодолимой силой тянула меня в Большой театр, в МХАТ, на симфонические концерты в Консерваторию, в Малый театр, оперетту… Каждая театральная удача наполняла мою душу радостью. Я испытывал чувство величайшей гордости за триумфальное сверкание нашего театрального искусства во всем мире.

Большой театр блестяще осуществил постановку «Аиды» Верди. Даровитый режиссер Б. Покровский, выдающийся оперный дирижер А. Мелик-Пашаев и никому не ведомая молодая, но Богом помазанная художница Т. Старженецкая вдохновенно воплотили на подмостках ГАБТа полное драматизма творение великого итальянского мастера. Великолепны были Г. Нэлепп в партии Радамеса, В. Давыдова в партии Амнерис, И. Петров и П. Лисициан в партиях Рамфиса и Амонасро. В антракте я высказал свои чувства восторга и благодарности А. Мелик-Пашаеву и Г. Нэлеппу, а через несколько дней, при встрече в театре, и Вере Давыдовой.

Вскоре Большой театр возобновил бессмертную оперу Жоржа Бизе «Кармен». Но постановка во всех отношениях получилась посредственная. В конце мая был возобновлен и «Князь Игорь» Бородина. Здесь показал свое выдающееся дарование художник Ф. Федоровский. С огромным успехом выступили в партиях князя Игоря и князя Галицкого Алексей Иванов, Александр Пирогов и Иван Петров. К. Голейзовский блестяще поставил половецкие пляски.

Но Большой театр не только возобновлял постановки классических произведений, этих драгоценных бриллиантов в короне мирового оперного искусства.

В июне была показана долгожданная премьера оперы Юрия Шапорина «Декабристы». Композитор писал эту оперу без малого четверть века. Произведение рождалось в муках. В бытность мою руководителем Агитпропа ЦК Николай Семенович Голованов и композиторы Юрий Шапорин и Тихон Хренников несколько раз обращались ко мне с просьбой облегчить муки родов. Главная трудность заключалась в либретто. Надо было положить в основу оперы исторически достоверный сюжет и вместе с тем дать изложению романтико-героическое обрамление, что обуславливалось жанровыми требованиями и особенностями оперного искусства.

Требовалось привлечь для консультаций ученых-историков, композиторов, режиссеров, музыковедов. Я по мере сил и возможностей старался помочь этому делу.

И вот партитура готова. За постановку взялся один из выдающихся советских режиссеров Н.П. Охлопков: человек большой творческой фантазии и хорошего вкуса. Та же Т. Старженецкая вместе с А. Петрицким дали опере великолепное художественное оформление, а Мелик-Пашаев – музыкальную интерпретацию. Премьера показала, что Ю. Шапориным создана глубоко впечатляющая опера, с великолепным симфоническим развитием, полными драматизма ариями, мастерски сделанными хорами – в общем, опера, которая прочно войдет в репертуар музыкальных театров страны.

Художественный театр поставил горьковских «Дачников» с участием таких прославленных артистов, как А. Тарасова, К. Еланская, О. Андровская, М. Яншин, М. Прудкин, А. Кторов, В. Ершов и др.

Москва, короче говоря, оставалась Меккой театрального искусства.

Перед новым руководством партии и страны встали сложнейшие международные, организационные, экономические, идеологические вопросы.

За многие годы в высших сферах управления сложилась привычка ждать по всякому вопросу указаний Сталина. Об этом на заседаниях Президиума и Пленума ЦК после смерти Сталина живописно говорил Хрущев:

– Раньше мы жили за широкой спиной Сталина. Мы все возлагали на Сталина. Мы знали, что все правильно решит Сталин. И мы жили спокойно. А теперь надеяться не на кого. Надо все самим решать. И решать вопросы сложные. Тут тебе и международные дела, и экономика, и литература…

Вот я вчера поздно вечером звоню Булганину. Спрашиваю:

– Николай, ты чего делаешь?

– Читаю.

– Что читаешь?

– Журнал «Коммунист».

Видите, какое дело. Когда это мы читали «Коммунист» или другие журналы? А теперь приходится…

Конечно, Хрущев говорил о том, что было характерно для него самого. Он действительно никогда ничего не читал: ни книг, ни журналов. И не ощущал в этом никакой потребности. Он судил о других по образу и подобию своему. В действительности же в составе Президиума ЦК, Совета Министров, среди членов ЦК, депутатов Верховного Совета было много превосходно образованных марксистов, блестящих инженеров, конструкторов, экономистов, военачальников, литераторов. По уровню культуры советский народ в целом вышел в авангард человечества.

Но что смерть Сталина предъявила неизмеримо более высокие требования к руководящему ядру в государстве – это бесспорно.

Тем насущнее и острее становился вопрос о коллективности руководства. Поэтому во всех речах, передовых и пропагандистских статьях в газетах и журналах ставился вопрос о необходимости коллективного руководства.

Г. Маленков как председательствующий на Президиуме ЦК и в Совете Министров старался вести дело вполне демократично. С большим тактом и деликатностью пытался он объединить вокруг стоящих задач усилия очень различных людей, всего руководящего ядра.

Причем в поведении его самого не было и тени претенциозности. Он старался ничем не выделять себя по сравнению с другими членами Президиума. Всем стилем поведения на заседаниях Совета Министров и на Президиуме ЦК он как бы говорил: «Я по сравнению с вами не имею никаких преимуществ. Давайте думать вместе. Предлагайте. Я только координирую усилия всех».

И он делал это очень естественно и искренно. Я думаю, что у него не было никаких помыслов об усилении роли собственной персоны. Работал он всегда как вол. После же смерти Сталина личные усилия его удесятерились.

Однако пока что коллективизм выступал чаще всего как внешняя форма. Члены Президиума и Секретариата ЦК скопом присутствовали на всех конференциях, съездах, торжествах, дипломатических приемах и т. д. Президиум ЦК и Совет Министров, освобожденные теперь от ограничительных пут Сталина, работали регулярно и интенсивно. Члены Президиума и Секретариата ЦК во имя сохранения единства старались не полемизировать по рассматриваемым вопросам или, по меньшей мере, не заострять критических замечаний. На первых порах часто критика заменялась вопросами типа «А вы не думаете, что предлагаемое решение вопроса может осложнить дело?»

Но все это создавало лишь видимость коллективизма.

В своих теоретических работах и выступлениях Сталин многократно говорил о великом значении коллективности руководства. Он приводил в качестве образца коллективности Центральный Комитет партии, в составе которого «имеются наши лучшие промышленники, наши лучшие кооператоры, наши лучшие снабженцы, наши лучшие военные, наши лучшие пропагандисты, наши лучшие агитаторы, наши лучшие знатоки колхозов, наши лучшие знатоки индивидуального крестьянского хозяйства, наши лучшие знатоки наций Советского Союза и национальной политики. В этом ареопаге сосредоточена мудрость нашей партии. Каждый имеет возможность исправить чье-либо единоличное мнение, предложение. Каждый имеет возможность внести свой опыт» (см. «Правда» от 16.04.1953 – Д. Ш.).

Говорилось это в 1931 г. То, что до наступления хрущевщины Центральный Комитет сосредотачивал в своих рядах все лучшее, талантливое, просвещенное, чем располагала партия, это верно. Но чем дальше отходили мы от дня смерти Ленина, тем все больше ослабевали принципы коллективности руководства, и прежде всего в руководящих центрах партии.

За три десятилетия сталинского лидерства весь механизм государственного и партийного руководства постепенно утрачивал начала коллективизма и приспосабливался к системе личной власти. В этом направлении он был доведен до совершенства.

Но это было такое «совершенство», которое неизбежно вело к попранию ленинских норм партийной и советской жизни: механизм государственного управления постепенно покрывался бюрократической ржавчиной, все больше ослабевало действие шестеренок, трансмиссий, приводных ремней от руководящих центров к партийным организациям и членам партии и от партии к беспартийным массам.

Переход к истинному коллективизму и к широкой демократизации требовал проведения крупнейших мер по восстановлению и дальнейшему развитию ленинских норм. Но об этом пока не было речи. Вот почему утверждение коллективности оставалось еще музыкой будущего.

Однако жизнь властно требовала решения больших и неотложных задач. Среди них первостепенное значение имели внешнеполитические проблемы.

К моменту смерти Сталина международная обстановка оставалась достаточно напряженной. Было ясно, что великие державы, связанные узами антигитлеровской коалиции, после войны разделились и пошли двумя разными путями. Советский Союз последовательно проводил свою политику борьбы за мир, за свободу и независимость всех государств – больших и малых. Страны англо-американского блока повернули руль своей политики на старый империалистический путь.

Американские самолеты зверски бомбили Пхеньян и другие города и села народно-демократической Кореи, пытаясь империалистическим террором задушить борьбу корейского народа за объединение своей Родины на принципах свободы, независимости и демократии. Китайская Народная Республика и КНДР, поддержанные Советским Союзом, выступили с важными предложениями о заключении перемирия и прекращении войны в Корее.

Французский империализм продолжал вести кровопролитную войну против народа Индокитая, поднявшегося на священную освободительную борьбу за свою независимость.

В германском вопросе великие западные державы попрали заключенные после войны соглашения о создании единой, миролюбивой демократической Германии. Созданием «бизонии», а затем ФРГ они встали на путь сепаратных действий с целью увековечить раскол Германии, ремилитаризировать Западную Германию и превратить ее в очаг милитаризма и агрессивного реваншизма. Знаменем реваншизма стал германский федеральный канцлер Конрад Аденауэр, которого Черчилль в своей речи 11 мая 1953 г. объявил «мудрейшим германским государственным деятелем со времени Бисмарка».

Правительства США, Великобритании и Франции затягивали решение вопроса об Австрийском договоре в демократическом духе.

Однако начавшийся распад всей колониальной системы империализма втягивал все новые и новые народы Азии и Африки в орбиту национально-освободительных движений.

Вскоре было подорвано вековое владычество Британии в Индии. Индия разделилась на два государства: Индию и Пакистан. Власть перешла к господствующим классам этих государств. По тому же пути пошли народы британских колоний – Цейлона и Бирмы, а также голландской колонии Индонезии.

В Египте изгнан был король Фарук, и национальные силы Египта потребовали от англичан убраться из зоны Суэцкого канала. Антиимпериалистическая, национально-освободительная борьба охватила народы Туниса, Марокко, Мадагаскара, Золотого Берега, Кении, Малайи, Филиппин и многих других государств.

Советская страна уверенно наращивала темпы своего экономического развития и на всех парах двигалась вперед.

Все это вызывало глубокую тревогу в лагере реакции. Намеренно разжигалась антисоветская военная истерия, взят был курс на новую гонку вооружений. Одним из мрачных проявлений этой истерии было сфабрикованное в Америке «дело супругов Розенберг».

Двое американских граждан – Этель и Юлиус Розенберг, скромные милые люди, родители двух малолетних детей, были схвачены американскими спецслужбами и обвинены в шпионаже в пользу Советского Союза. Весь мир знал, что они невиновны. Освобождения Розенбергов требовали на массовых демонстрациях протеста рабочие Нью-Йорка, Пекина, Рима, Лондона, Москвы, Парижа; такие выдающиеся писатели, как Томас Манн, Франсуа Мориак, Илья Эренбург и другие; студенческие ассоциации всего мира, все, вплоть до представителей Ватикана. Тем не менее Этель и Юлиус Розенберг были казнены на электрическом стуле.

В этой сложной обстановке осуществлялась внешняя политика Советского Союза. Непосредственное руководство ее сохранено было за В.М. Молотовым. Эта политика характеризовалась некоторыми традиционными чертами, сложившимися при Сталине. Важнейшими из них были:

1. Всесторонний учет всех экономических, политических, классовых и иных сил, породивших данное явление международной жизни.

2. Мастерское умение применять категории и законы марксистской диалектики для анализа конкретной международной ситуации.

3. Понимание необходимости при анализе международных событий отделять и учитывать постоянно действующие факторы от временных.

4. Умение использовать неизбежные противоречия между капиталистическими странами, их блоками и союзами в целях ослабления сил войны и реакции, в интересах дела демократии, мира и социализма.

5. Разумное использование в арсенале дипломатических средств ленинских положений о компромиссах: условия, возможности применения компромисса, пределы компромисса, ожидаемый срок действия, плюсы и минусы и т. д.

6. Мудрость и неторопливость при выработке внешнеполитической акции, с тщательным взвешиванием орудий и средств такой акции, возможного резонанса и ожидаемого практического результата.

7. Умение сочетать и подчинять текущие, конъюнктурные дипломатические меры основным политико-стратегическим задачам Советского государства как государства социалистического, обязанного взвешивать любую свою внешнеполитическую акцию и в аспекте коренных интересов международного рабочего класса и народов колониальных и зависимых стран, борющихся за свое освобождение.

Эти черты советской внешней политики и советской дипломатии принесли нашему государству величайшие победы на международной арене: всеобщее признание Советского Союза; весомость каждого его слова во внешнеполитических документах; все большее возрастание социалистических сил на земном шаре и ослабление сил капиталистических; разгром германской и японской милитаристской машины в ходе Второй мировой войны и образование великой социалистической коалиции держав в Европе и Азии, объединивших третью часть всего человечества.

Всей предшествовавшей историей советской внешней политики и советской дипломатии подготовлены были две ее триумфальные победы в ходе Второй мировой войны, которые будут изумлять не одно поколение будущих историков:

1. Советский Союз расколол единый фронт капиталистических государств и оказался в рядах великой антигитлеровской коалиции, вместе с США, Англией, Францией и множеством других государств, действовавших сообща против держав фашистской оси.

2. Советский Союз на весь период Отечественной войны с Германией нейтрализовал империалистическую Японию, устранив для себя грозную опасность сражаться на два фронта.

Эти две дипломатические победы в огромной мере предрешили ход и исход Второй мировой войны и всей последующей истории человечества.

Осмотрительность В. Молотова, тщательность продумывания и подготовки им любой внешнеполитической акции после смерти Сталина даже умножились. Он гораздо чаще, чем прежде, стал созывать у себя на консультации и для заданий совещания ученых и журналистов-международников. На таких совещаниях, и в самом аппарате МИДа, после определения позиции по данному вопросу по существу тщательно взвешивалось, в какой форме осуществить данную акцию: заявление посла, интервью заместителя министра или министра иностранных дел, заявление Министерства иностранных дел, нота и какой тип ее (памятная записка, вербальная нота и т. д.), интервью или заявление главы правительства или заявление правительства, и т. д.

Среди средств и инструментов внешней политики Сталин и Молотов, как опытные политики, дипломаты и журналисты (оба были прежде «правдистами»), первостепенное значение придавали печати. По многим международным вопросам Сталин и Молотов считали вполне достаточным и эффективным выступление в печати. В таком случае редактору «Правды» или «Известий» предлагалось подготовить такую-то статью. Иногда указывалось прямо: поручить, скажем, Д. Заславскому написать необходимую статью или фельетон.

После обсуждения и доработки проекта статьи у главного редактора она направлялась на рассмотрение «наверх», то есть в Президиум ЦК. Иногда окончательный текст утверждался здесь, и главный редактор газеты без разрешения не мог изменить в тексте ни единой запятой. Иногда члены Президиума ЦК передавали каждый в отдельности свои замечания главному редактору, и тот вырабатывал и публиковал окончательный текст.

В отдельных случаях Сталин сам писал внешнеполитические статьи. Я уже упоминал, что он не пользовался стенографисткой. И если статья делалась здесь же, на Президиуме, Сталин обычно медленно, взвешивая каждое слово, диктовал текст, а В. Молотов, или Г. Маленков, или А. Жданов, или помощник Сталина А. Поскребышев, или главный редактор газеты записывал этот текст. Такая работа иногда длилась много часов подряд. Подобный метод работы применял иногда и В. Молотов. И бывало, что работа начиналась днем, а заканчивалась на рассвете следующего дня.

После завершения работы над текстом тщательно взвешивалось, какую форму придать публикуемому материалу: корреспонденции или авторской статьи, статьи за подписью псевдонима, или «Обозревателя», редакционной статьи или передовой, сообщения ТАСС и т. д.

В таких случаях точно определялось и место статьи в газете: на какой полосе, подвалом или трехколонником, и т. д.

Так же тщательно взвешивалась и процедура дипломатических приемов, в зависимости от значения каждого из них и намерения подчеркнуть особое расположение или нерасположение: кто должен принять иностранного гостя или гостей, в каком помещении, кто должен и не должен присутствовать, и т. д.

Я говорю об этих, казалось бы, технических вопросах потому, что они составляют арсенал внешнеполитических средств, которым нужно умело пользоваться.

Позже, когда сложилась система личной власти Хрущева, все процедурные условности были отброшены, весь арсенал дипломатических средств был перевернут вверх дном. По крупнейшим и очень мелким внешнеполитическим вопросам стал в конце концов выступать почти исключительно один Хрущев. Причем выступал он чуть не ежедневно (а то и несколько раз в день), где придется и как придется. Совершенно не учитывались при этом значение вопроса, которому посвящено выступление, и его возможный международный резонанс.

Поэтому очень мелкий дипломатический вопрос неожиданно мог стать предметом горячих излияний Хрущева на сессии Верховного Совета. И наоборот, крупная международная проблема, которая требовала обстоятельного правительственного заявления, могла быть скороговоркой задета в какой-нибудь случайной беседе со случайным лицом.

То же произошло и с дипломатическими приемами. Покрылись паутиной апартаменты для дипломатических приемов МИД. Работники МИД стали забывать нормы дипломатического этикета. Хрущев стал сам принимать всех приезжих гостей – нужных и не столь нужных. Местом приемов стал исключительно Большой Кремлевский дворец, куда по велению Хрущева сопровождали его не только все члены Президиума и секретари ЦК, но и скопом валили все члены ЦК, министры, депутаты Верховных Советов, артисты и писатели, генералы и маршалы. Все дипломатические приемы превратились в широчайшие пиршества.

Что касается печати, то Хрущев ревниво следил за единственным: чтобы все речи его печатались во всех главных газетах. Поэтому иногда в одном номере нагромождались по две и даже по три обширнейшие речи Хрущева. Остальное в печати его мало интересовало.

Но все эти хрущевские «новшества» сложились гораздо позже. А пока первостепенное значение, которое придавал В. Молотов печати в проведении советской внешней политики, прямо и непосредственно отразилось на моей жизни и деятельности.

Я рассказывал выше, какую огромную роль отводил Сталин марксистскому учебнику политической экономии внутри нашей страны и на международной арене. Работа над учебником шла к концу, но все же жизнь моя состояла из ночной работы в качестве главного редактора «Правды», и дневной, урывками, работы над учебником.

Но пока был жив Сталин, совмещение как-то с грехом пополам удавалось. Вскоре после его смерти дело осложнилось.

В Подмосковье, где завершалась наша работа над учебником, пришла нарядная весна. Могучие излучения солнца пьянили землю, деревья, травы, жаворонков. Умытая теплыми дождями озимь отливала изумрудным блеском. Все животворящие соки земли мощно прорывались через ее согретую кору и в какой-то волшебной реторте природы становились подснежниками, черемухой, одуванчиками, хлебами, березовыми листьями, цветущими липами, сиренью…

У меня под окном, среди нежащихся вишен и яблоневых деревьев, стоял старенький сарайчик, покрытый дранкой. Я наблюдал, как черно-лакированные грачи свирепо раздирали его крышу на щепу и, взметнувшись на вершины старых тополей и дубов, сооружали свои гнезда. В воздухе стоял ликующий гомон птичьего царства. Какая силища жизни!

Перед вечером по правительственному телефону-«вертушке» позвонил В.М. Молотов:

– Товарищ Шепилов, где вы сейчас находитесь?

– Я за городом, в комиссии по учебнику политической экономии.

– Вот по этому поводу я и хочу с вами говорить. Мы должны будем сейчас проводить целый ряд очень важных внешнеполитических мероприятий. Без «Правды» это невозможно. А главный редактор отвлечен учебником.

– Так я все ночи провожу в «Правде», в том числе и по выходным. К тому же мы скоро завершаем свою работу над учебником.

– Я не оспариваю важность работы над учебником. Но у нас сейчас есть вещи поважнее. И надо, чтобы вы теперь целиком сосредоточились на работе в «Правде». Я уже переговорил по этому вопросу с другими членами Президиума, и все товарищи того же мнения. Так что я передаю вам указания Президиума.

С грустью покидал я свою милую келью с томами «Капитала» и Ленина на письменном столе, с лесной тишиной, ограждавшей нас от шума и грохота повседневной жизни, с поселившимся здесь неповторимым счастьем – возможностью творческой работы на поприще пропаганды великих идей марксизма-ленинизма.

Впрочем, авторская и редакторская работа над учебником действительно подходила к концу. Я, как и все другие товарищи, внес свои последние доли труда, и в 1954 г. миллион за миллионом томов в синих переплетах с тиснением «Политическая экономия. Учебник» устремились по бесчисленным каналам в квартиры рабочих, студентов, учителей, инженеров, врачей, артистов, воинов, пропагандистов. А затем десятки и сотни тысяч экземпляров учебника начали издаваться в Чехословакии, Болгарии, Японии, ГДР, Польше, Англии, Китае, Дании, Франции, Норвегии, Италии – в общем, по всему миру.

Многие вопросы советской внешней политики действительно созрели и ждали своего решения. По этим вопросам слово Молотова было весьма весомым или даже доминирующим. Но теперь многие вопросы, которые прежде решались путем согласования со Сталиным, выносились на обсуждение в Президиум ЦК. Пока еще заседали в том же кабинете Сталина. Все так же внимательно смотрели на выступающих из своих рам Суворов и Кутузов. Только большой стол для заседаний был передвинут от стены к окнам.

На первых порах Хрущев при обсуждении международных вопросов не выступал. Очевидно, здесь продолжала действовать традиция. В последний период жизни Сталина мне несколько раз довелось быть на заседаниях Президиума ЦК при обсуждении некоторых международных вопросов. И я помню случай, когда по сложному дипломатическому вопросу члены Президиума высказывали противоположные точки зрения. Сталин медленно расхаживал по комнате своей утиной походкой и попыхивал трубкой. Видно, что он тщательно взвешивал все за и против и еще не пришел к окончательному решению. Вдруг он остановился против Хрущева и, пытливо глядя на него, сказал:

– Ну-ка, пускай наш Микита что-нибудь шарахнет…

Одни заулыбались, другие хихикнули. Всем казалось невероятным и смешным предложение Хрущеву высказаться по международному вопросу. Хрущев пробормотал что-то неопределенное, а Сталин, видимо уже забыв о своей шутке, снова погрузился в размышления. Нечто подобное я наблюдал и еще однажды.

Кто мог тогда думать, что пройдет немного, совсем немного времени, и Хрущев возомнит себя великим международником, что он, не спрашивая никого и ни о чем, будет безапелляционно выносить окончательные решения по любому дипломатическому вопросу, а всякого, кто хоть раз усомнится в его мудрости, – заносить в вынашиваемый им список обреченных. История, ты блудница!

Но пока Хрущев молчал. Как безденежный картежник, одержимый страстью обогащения, пытливо всматривается в лица постоянных игроков, изучает их повадки, прикидывает, как он выведет из игры второстепенных противников, а затем, играя ва-банк, вонзит нож в спину главного партнера – так терпеливо готовил свою игру ва-банк темный выжига из Калиновки Никита Хрущев. Фаворит И. Сталина, почитатель В. Молотова, выдвиженец Л. Кагановича, соратник Н. Булганина, друг Г. Маленкова и Л. Берии, Хрущев своими маленькими подпухшими свиными глазками осторожно и подозрительно осматривал поле действий.

Что же получилось после смерти Сталина? Какова расстановка сил? Кто партнеры? Кто опасен? Кто неопасен? Будущие историки и психологи с изумлением будут искать ответ на вопрос: откуда у малограмотного человека, глубоко захолустного по манерам и мышлению, оказалось столько тонкой изворотливости, двурушничества, иезуитства, вероломства, лицемерия, аморализма в достижении своих целей?

По всенародному и всепартийному мнению, единственным достойным преемником И. Сталина был В. Молотов. Но Молотов сам не проявлял ни малейших намерений встать у руля государственного корабля. С непревзойденной дисциплинированностью и воспитанностью он ждал, как решится вопрос о его использовании «коллективным разумом» – в Президиуме ЦК. Это облегчило задачу Хрущева. И еще у смертного одра Сталина он, заручившись поддержкой Булганина – Маленкова–Берии, выводит Молотова на вторую линию руководства.

Внешне на капитанском мостике встал Георгий Маленков: он, по поручению Сталина, делал политический отчет ЦК на XIX съезде партии. А мартовская сессия Верховного Совета СССР 1953 г. избрала его главой правительства – Председателем Совета Министров СССР. Маленков затеял коренную реконструкцию кремлевских апартаментов Сталина. Он только начал входить в свою роль главы правительства в общении с дипломатическим корпусом. А Хрущев очень весомо давал понять молодому преемнику Сталина всю призрачность его положения и что он может удержаться на своем посту, лишь соблюдая достаточную покорность. Огромный волкодав в игре с ласковым пуделем то снисходительно потреплет тяжелой лапой по голове, то пощекочет носом по брюху, то вдруг оскалит клыки и зловеще зарычит: ни-ни, не балуй… Незлобивому и мягкосердечному пуделю кажется в таких случаях благоразумным ласково лизнуть покровителя в нос и постараться вернуть его благорасположение.

Принюхиваясь ко всем и вся, Хрущев с самого начала хорошо понял, что покладистый Маленков – это не главное препятствие на его пути к вершине власти. Г. Маленков вел себя в отношении Хрущева с поражающим тактом и доброжелательством. Он прощал ему нередкие насмешки и иронические побасенки в свой адрес. Он старался вместе с ним пообедать. Он подгадывал окончание работы так, чтобы в одной машине поехать домой со службы или с частых в то время приемов. Н. Хрущев и Г. Маленков даже поселились рядом, в соседних домах на Остоженке, и пробили в разделяющей их особняки стене калитку.

Когда требовали того условия затеянной игры или Хрущеву нужно было особое благорасположение Г. Маленкова для проведения какой-нибудь операции, он милостиво принимал знаки внимания Маленкова. Но как только надобность в этом отпадала, он скалил зубы, рычал и недвусмысленно давал понять, что в конце концов ВСЕ зависит от него, Хрущева, и добивался принятия еще какой-нибудь меры, оттесняющей Маленкова на второй план.

Так, уже 14 марта 1953 г. Пленум ЦК по предложению Хрущева освободил Г. Маленкова от обязанностей секретаря ЦК КПСС. Прошло немного времени, и Хрущев поставил на Президиуме вопрос об отказе от установившейся со времени Ленина традиции, в силу которой на заседании Президиума (Политбюро) ЦК председательствует не Генеральный секретарь ЦК, а Председатель Совета Министров (Народных Комиссаров).

На этом заседании Хрущев вел себя раздраженно. Правая ноздря у него подергивалась вверх, угол рта отходил к уху, лицо приобретало злобное, бульдожье выражение:

– Почему это Маленков должен председательствовать на Президиуме? Почему это я и все мы должны подчиняться Маленкову? У нас коллективное руководство. У нас должно быть разделение функций. У меня свои обязанности, у Георгия – свои. Ну и пусть занимается своим делом…

Вопрос этот Хрущевым обговорен был с основными членами Президиума и решен без обсуждения и возражений.

Прошло еще немного времени, и именно покладистому Маленкову поручено было Хрущевым внести на Пленуме ЦК предложение об избрании Никиты Хрущева Первым секретарем ЦК КПСС. Таким образом, ловкими шахматными ходами Хрущева твердая договоренность у гроба Сталина никогда больше не допускать гипертрофии роли одного из секретарей ЦК и об упразднении вообще поста Генерального (Первого) секретаря была опрокинута.

Вскоре Хрущев потребует снятия Г. Маленкова с поста Председателя Совета Министров, что и будет сделано.

Но пока, пока Маленков – не помеха. Не Маленков был главным препятствием на пути Хрущева. Г. Маленков по своим морально-этическим и волевым качествам не мог, да и не хотел противостоять Хрущеву.

В. Молотов и К. Ворошилов, А. Микоян и Л. Каганович, Н. Булганин, Г. Маленков, Г. Первухин и другие руководители – все они были очень различны по своей эрудиции, по своему политическому и хозяйственному опыту, по своему моральному облику. Но все они были, если можно так выразиться, представителями «старой школы». Все были безгранично преданы марксистско-ленинскому учению, искренне верили в величие и непогрешимость Сталина, превыше всего ставили интересы партии и так же искренне теперь хотели перейти к коллективному руководству «по старинке», в соответствии с программно-уставными требованиями; они верили, что теперь коренные вопросы жизни партии и страны можно свободно обсуждать и решать в Президиуме, в Совете Министров, на пленумах ЦК на основе воли большинства. Никто из них и не помышлял о единоличной власти, не рвался к ней.

Но были в составе руководящего ядра два человека, которые смотрели на вещи гораздо более практично, без всякой романтики и сентиментальности. Это были Никита Хрущев и Лаврентий Берия. Оба жаждали власти. Оба хорошо понимали, что после смерти Сталина механизм единоличной власти не был сломан и сдан в музей древностей. Он сохранился полностью, и нужно лишь было овладеть им и снова пустить в ход.

Как два хищника, они всматривались друг в друга, принюхивались друг к другу, обхаживали друг друга, пытаясь разгадать, не совершит ли другой свой победоносный прыжок первым, чтобы смять противника и перегрызть ему горло.

Хрущев хорошо понимал, что среди всего руководящего ядра партии Л. Берия – единственный серьезный противник и единственное серьезное препятствие на пути его вожделений.

К тому же этот противник – опасный. В его руках все дело охраны Кремля и правительства; все виды правительственной и другой связи. Войска МВД и пограничной охраны. Возбудить подозрительность, малейший просчет с его, Хрущева, стороны – и голова его будет снесена.

Вот почему, когда Хрущев, пока в глубокой тайне с самим собой, решил уничтожить Берию, он взял курс на интимное сближение с ним. Все вдруг оказались свидетелями неразрывной дружбы Хрущева и Берии.

Лаврентий Берия упивался своим новым положением. В его руках необъятная власть. Он все может. Ему все доступно. А над ним, по существу, никого нет, никакого реального контроля.

Сталина нет. Какое счастье! Жить, теперь жить по-настоящему, никого не боясь. Надо все знать. Обо всех. Всю подноготную. И всех держать «за жабры». Надо обличать Сталина, развенчать его, истребить память о нем. Пусть все знают, что Берия – не тиран, а демократ. Надо теперь же внести ряд записок, проектов постановлений: за мир, за законность, за демократию, за суверенитет национальных республик. Надо объявить всеобщую амнистию. Надо построить и подарить навечно каждому члену Президиума ЦК особняк в Москве и роскошную виллу на Черном море. Пусть узнают все, что такое Берия!

Так началась бурная деятельность Берии, как только саркофаг с набальзамированным прахом Сталина был поставлен в Мавзолее.

Первой сферой, в отношении которой Л. Берия очень весомо заявил, что отныне с его словом нужно считаться, была сфера мировой политики. Это было неожиданно, так как до сих пор Берия не проявлял особой активности в этой области.

Вскоре после смерти Сталина была опубликована речь одного из государственных деятелей Запада, в которой затрагивался целый ряд кардинальных вопросов международных отношений. В. Молотов как министр иностранных дел подготовил в связи с этой речью проект пространной статьи для печати. Проект был сделан со всей тщательностью, присущей стилю работы Молотова: выделены узловые вопросы, расставлены необходимые ударения. Я принимал посильное участие в разработке этой статьи. Затем проект ее был в редакции «Правды» набран и разослан членам Президиума для обсуждения.

Я присутствовал на этом заседании Президиума. Председательствовал Г. Маленков. Представленная В. Молотовым статья без особого обсуждения была дружно одобрена. Поданы были лишь две-три мелкие редакционные поправки. Казалось, что вопрос закончен. Но в этот момент слова попросил Берия:

– У меня есть поправки.

И Берия начал читать напечатанный на машинке совершенно новый текст статьи, в котором из проекта Молотова не было взято ни одного абзаца, ни одной фразы.

Берия читал текст своей статьи страница за страницей без особого выражения со своим сильным грузинским акцентом. В переглядываниях членов Президиума чувствовалась нарастающая неловкость и смущение: как теперь быть? В. Молотов сидел недвижимо, с непроницаемым выражением лица, и только ритмично подавливал сукно стола тремя пальцами, словно он уминал хлебный мякиш.

И только в маленьких, хитроватых свиных глазках Хрущева я увидел насмешливое ликование. Он переводил исподлобья свой взгляд с одного на другого из заседавших и как бы говорил: «Имейте в виду, завтра будет так и по всем другим вопросам…»

Я думаю, что именно с этого заседания Хрущев начал непосредственную тактическую подготовку среди членов Президиума к уничтожению Берии.

Статья Берии была написана в легком агитационном плане, со штампованными фразами. Должно быть, писали ее приближенные к Берии недоучившиеся совпартшкольцы, провинциальные газетчики. Берия кончил читать:

– Вот мои поправки к статье товарища Молотова.

И Берия обвел всех присутствующих своими серо-мутными глазами, прикрытыми очень сильными стеклами пенсне. Лицо его часто подергивалось в нервном тике. Иногда он высоко задирал голову и смотрел на кого-нибудь из-под нижнего края пенсне.

Все понимали, что это не поправки к статье Молотова, а контрстатья. И все молчали. Молчание длилось долго. Наконец председательствующий Маленков сказал:

– Ну что ж, примем статью товарища Молотова с поправками Лаврентия.

Возражений не последовало. На лице Молотова не дрогнул ни один мускул.

Второй раз я наблюдал Берию-«международника» уже в июне месяце. На Президиуме ЦК рассматривался вопрос о наших взаимоотношениях с Германской Демократической Республикой. Часто подергивая лицом в нервных конвульсиях, с какой-то беспорядочной жестикуляцией руками, Берия в очень унижающих тонах говорил о складывающемся новом государстве, всячески поносил его. Я не выдержал и дал реплику с места в конце стола, где сидел:

– Нельзя забывать, что будущее новой Германии – это социализм.

Передернувшись весь как от удара хлыстом, Берия закричал:

– Какой социализм? Какой социализм? Надо прекратить безответственную болтовню о социализме в Германии!

Он говорил с такой презрительной миной, с такой неприязнью, будто само слово «социализм» и журналисты, которые его применяют, для него непереносимы.

Кажется, это был первый, единственный и последний мой диалог с грозным министром государственной безопасности.

Вскоре Берия представил в Президиум ЦК своего рода «манифест по национальному вопросу». Это был ловко составленный документ с изрядной долей демагогии. В нем Берия обращался к партийным и советским руководителям, к интеллигенции национальных республик Советского Союза. Было более чем прозрачно, что внесением указанного «манифеста» Берия преследовал отнюдь не благородные государственные цели: устранить всякие неправильности, ошибки и извращения, которые имелись в области национальных отношений в социалистическом строительстве; укреплять и расширять дальше суверенитет союзных и автономных республик и дружбу народов.

Нет. Берия хотел завоевать симпатии населения национальных республик, их руководящих кадров:

– Знайте, что я, Берия, за полный суверенитет всех национальных и автономных республик. Я за то, чтобы у руководства стояли только кадры данной национальности. Я за то, чтобы ввести в каждой республике абсолютное господство языка данной национальности.

Все в бериевском «Манифесте» преподносилось так, что намечаемые в нем меры должны были вести не к все большему сближению разных национальностей, а к разобщению их, к усилению и развитию не интернационалистских начал в жизни народов, а буржуазного национализма. Берия хотел сыграть именно на таких антинародных, националистических чувствах.

Но Берия понимал, что от него больше всего и прежде всего ждут слова, относящегося к сфере законности. Партийные, советские, военные кадры, широкие круги интеллигенции были порядком измучены бесконечными репрессиями и чистками. Когда же этому будет положен конец? Когда же воцарится революционная законность? Когда же можно будет свободно дышать, жить без страха за свою судьбу, судьбу родных и близких?

И Берия, который многие годы был одним из главных источников произвола и беззаконий в стране, решил надеть на себя тогу поборника законности, свободы личности и демократии. Пусть все знают, что Берия против незаконных арестов, против жестокой карательной политики, за замену практики широких репрессий воспитательной работой. Этим он сразу отмежуется от злодеяний прошлого и предстанет перед всем народом как избавитель от произвола и как страж социалистического правопорядка.

Этим целям должна была послужить прежде всего амнистия.

27 марта 1953 г. был опубликован разработанный Берией Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии». Такой широкой амнистии советское правосудие не осуществляло никогда. По этому Указу освобождались из мест заключения и от других мер наказания все преступники, осужденные на срок до пяти лет включительно, все осужденные за должностные и хозяйственные, а также почти все воинские преступления, независимо от срока наказания, все осужденные мужчины старше 55 лет и все осужденные женщины старше 50 лет. Всем осужденным на срок свыше пяти лет сроки наказания сокращались наполовину. Все следственные дела и дела, не рассмотренные судом указанных выше категорий, прекращались.

Практически в местах заключения оставлена была лишь небольшая группа осужденных за наиболее тяжкие контрреволюционные преступления, за крупные хищения социалистической собственности, бандитизм и умышленное убийство. Вся остальная масса преступников освобождалась, с них снималась судимость и поражение в избирательных правах. (То есть в лагерях оставались именно осужденные по политическим статьям, хотя им были сокращены наполовину сроки наказания, если не считать освобожденных старше 55 и 50 лет. – Ред.)

Первая реакция на амнистию среди населения была положительной. Но вот в города, рабочие поселки, в колхозы и совхозы, на курорты, вокзалы и пристани хлынула масса освобожденных. Среди них: воры-рецидивисты, злостные хулиганы, поножовщики с многократными судимостями, преступники, осужденные за изнасилование, тяжкие телесные повреждения, мошенники, растратчики, взяточники и другие уголовники.

Резко усилились убийства, массовые кражи, грабежи, тяжелые формы хулиганства. Многие населенные пункты оказались буквально терроризированными. Люди боялись выходить в кино и театры. С наступлением темноты ставни запирались на тяжелые засовы, и жители с тревогой и страхом ждали наступления рассвета.

Мутные потоки уголовщины докатились до Свердловска, Тбилиси, Баку, Киева, Ленинграда. Наконец они прорвались и в столицу.

Настроения тревоги все нарастали. Поползли зловещие слухи, что Берия распустил всю уголовщину умышленно, что он готовит уголовную гвардию для своих особых целей.

Но тут произошло одно событие, которое вызвало у всей интеллигенции и в широких слоях народа вообще вздох облегчения. Вокруг чела Берии засверкал нимб непорочности и высшей справедливости. 3 апреля 1953 г. меня и редакторов других важнейших центральных газет вызвали в ЦК партии. Здесь нам было сказано, что тщательной проверкой, проведенной под руководством МВД СССР, была установлена лживость всех обвинений, на которых построено было так называемое «дело врачей». Это относилось и к одному из главных обвинителей по этому делу – врачу Кремлевской больницы Лидии Тимашук. Она явилась разоблачителем выдающихся профессоров «кремлевки», которые якобы умышленно ставили больным руководителям партии и правительства неправильные диагнозы, назначали неправильное лечение и тем самым умерщвляли их. «За помощь, оказанную правительству в деле разоблачения врачей-убийц» Лидия Тимашук 21 января 1953 г. награждена была орденом Ленина.

Теперь же было заявлено, что Лидия Тимашук являлась секретным агентом органов государственной безопасности и писала свои доносы и разоблачения в соответствии с теми заданиями, которые разрабатывались и давались ей органами МГБ. Затем на этих доносах базировалось обвинение.

4 апреля в печати было опубликовано сообщение МВД СССР о прекращении «дела врачей», как основанного на лживых обвинениях, и о полной реабилитации всех привлеченных по этому делу лиц. Здесь нет возможности описать, каким мукам подверглись за месяцы заточения выдающиеся советские врачи, большинство из которых к этому времени переступило через свое шестидесятилетие.

Отменен был и Указ Президиума Верховного Совета о награждении лжесвидетельницы Тимашук орденом Ленина.

Прекращение «дела врачей» воспринималось всем обществом как конец, или, во всяком случае, начало конца тем вопиющим беззакониям и произволу, в условиях которого мы жили не одно десятилетие.

Лаврентий Берия, который был главным постановщиком инсценировок «заговоров», «покушений», «шпионских дел», выступал теперь в роли блюстителя законности и правопорядка. Ради собственного реноме он запрятал даже в Лефортовский изолятор некоторых своих сообщников.

Положение Берии могло укрепиться быстро и необратимо. Вот почему Хрущев решил, что нужно действовать безотлагательно. Промедление смерти подобно.

Однако устранение Берии требовало очень тщательной подготовки и соблюдения величайшей осторожности. В руках у Берии была вся охрана Кремля и все комиссары госбезопасности, несшие службу охраны каждого из высших руководителей. В его подчинении были пограничные войска, дивизии МГБ, милиция. Он распоряжался всеми видами правительственной связи и превосходно использовал ее в своих целях: после ареста Берии обнаружено было огромное количество роликов, куда записывались телефонные разговоры членов Политбюро с тем, чтобы докладывать результаты подслушиваний самому Берии. Поэтому все подготовительные разговоры и действия приходилось вести, соблюдая величайшую конспирацию: в саду на прогулке, шепотом во время просмотра кинокартины и т. д. Берия имел своих соглядатаев и свои микрофоны всюду.

Самое сложное и тонкое в подготовке было: как заручиться согласием и активным участием во всей операции по изъятию Берии членов Президиума: всех или не всех посвящать в это дело? Если не всех, то кого посвящать? С кого начать? В каком порядке, кому и с кем говорить дальше? Кому и как поручить техническую сторону операции? Все части механизма заговора должны были сработать безотказно. Малейшая осечка могла привести к катастрофе: ради сохранения своего положения на вершине пирамиды власти Берия пошел бы на все.

Позже, вспоминая прошлое, я спросил как-то у Н. Хрущева: все ли были единодушны в необходимости устранения Берии? Все ли прошло в этом плане гладко? Он ответил:

– Ну, как вам сказать… Вячеслав (то есть Молотов) сразу, с полуслова, понял все и определил свою позицию. Когда я намекнул ему, что, мол, вы видите, как ведет себя Берия, и что возникает вопрос, не устранить ли нам его с того поста, который он занимает, пока положение не приняло опасный характер, Молотов посмотрел на меня очень понимающе и задал только один вопрос: как, только устранить? После такого вопроса все было ясно, и разговор пошел в открытую. Н. Булганина уговаривать не пришлось. Он все понимал как положено.

Самым сложным казался на первых порах вопрос о Маленкове. Все знали о закадычной дружбе его с Берией: они всюду вместе приходили, вместе сидели во всех президиумах, вместе уходили, ну, словом, водой не разольешь. Как тут подступиться? Ведь все можно погубить и самому себе петлю на шею надеть.

Но я видел, что и Егору (то есть Маленкову) не по себе. Он ведь тоже, как и все мы, понимал, что Берия торопится занять место Сталина и что в его руках такие средства, что он может с любым из нас сделать все что угодно. После первых же нескольких заседаний Президиума было ясно, куда Берия гнет. Положение Маленкова было сложным. Как председатель на заседаниях Президиума он пробовал буферить, но из этого ничего не получалось. Вы же помните: что ни заседание, кто бы ни вносил какой вопрос, Берия – свой контрпроект. А выступить против – черт его знает, чем это будет пахнуть.

Наконец, вижу, Егор сам начал меня прощупывать. Один раз, другой осторожно сказанул мне, что Лаврентий «все осложняет». Постепенно я увидел, что Егора допекло, и рискнул на разговор. Ну и нужно сказать, что держался он во всей операции очень твердо.

Я:

– Значит, единодушно действовали?

Фыркнув очень характерным для него и своеобразным приемом – надутыми губами, так что они испускали звук «пф», – Хрущев сказал:

– Анастас (то есть Микоян), как всегда, был обтекаем, и трудно было его понять. Он соглашался с тем, что поведение Берии неподходящее, но заявлял: он же не потерянный человек…

Из этой беседы с Хрущевым я так и не вынес твердого убеждения, был ли Микоян хоть частично посвящен в предстоящую операцию. Или, прощупав его и не будучи уверенными в его поведении, Микояна так и не посвящали в заговор, и он узнал о состоявшейся конкретной договоренности по делу Берии только на самом заседании, решившем судьбу Берии, причем и здесь он выступил со своим тезисом о Берии: «Он же не потерянный человек».

Любопытно, что через 11 лет от Микояна пришлось скрыть и всю операцию со снятием Хрущева. А на заседании Президиума, решившем вопрос об отстранении Хрущева, он повторил ту же формулу: «Он же не потерянный человек…»

Всем посвященным в дело было ясно, что отстранить Берию демократическим путем было невозможно, его сообщники привели бы в действие всю идеально отлаженную за эти годы машину службы государственной безопасности против любых руководителей партии и правительства. Отстранить Берию от занимаемых им постов можно было только путем внезапного ареста и заключения под стражу его и его сообщников по МГБ, с тем чтобы все последующие должностные и судебные процедуры осуществлялись в условиях строгой изоляции.

Могут сказать: это недемократично и неконституционно, ведь речь шла о первом заместителе премьер-министра страны, маршале, члене Президиума ЦК и т. д. Да, это действительно было недемократично и неконституционно. Но к этому времени волей Сталина и логикой всего многолетнего развития сложилось положение, при котором органы государственной безопасности вышли из-под контроля партии и государства. Более того. Они оказались над партией и государством, и главари этих органов признавали слово и власть единственного человека в стране – Сталина. Причем в последнее время Сталин сам со страхом взирал на продукт своего порождения и начал сторониться Берии. Он оказался в положении волшебника, который, вызвав к жизни злых демонов, уже никакими заклинаниями не мог совладать с ними.

Кому же поручить проведение такой сложной и конспиративной операции над Берией? При сложившихся условиях в стране оставалась единственная реальная сила, которая могла ее осуществить, – армия, ее высший генералитет. Из состава последнего и отобрана была группа наиболее доверенных лиц, которые ни при каких условиях не сдрейфили бы. В числе других в эту группу входили: маршал Г.К. Жуков, командующий артиллерией Советской Армии Главный маршал артиллерии М.И. Неделин, командующий Московским военным округом маршал Советского Союза К.С. Москаленко; назначенный вскоре командующим войсками Московского округа ПВО генерал армии П.Ф. Батицкий и некоторые другие.

Перед ними и поставлена была задача в назначенный день, час и в назначенном месте арестовать Л. Берию и надежно изолировать его затем на время следствия и судебного разбирательства.

Стояли последние дни июньского солнцестояния. Столица изнывала от зноя. Москвичи, как куры в раскаленный день, жадно ловили воздух раскрытыми ртами. Даже ночи не приносили свежести.

Завершались последние приготовления к операции. Изъять и обезвредить надо было не только самого Берию, но и его ближайших сподвижников, которые могли повлиять на ход и исход операции.

Накануне условленного дня члены Президиума ЦК заседали. На следующий день назначено было заседание Президиума Совета Министров, в который входили Председатель Совета Министров СССР и его первые заместители, то есть те же члены Президиума ЦК: Берия, Молотов, Булганин и Каганович.

Последующий ход событий Н. Хрущев не раз живописно рассказывал нам по разным поводам.

– После заседания поехали по домам, на дачи на одной машине втроем: я, Берия и Маленков. Дорогой шутили, смеялись, рассказывали анекдоты. Я хотел всем нашим видом и поведением показать, что все в полном порядке. Все-таки где-то в душе копошилось сомнение: не пронюхал ли он, подлец, что-нибудь о нашей подготовке. Тогда – хана. Он упредит нас и передушит всех как цыплят. Все последние дни я уж так ухаживал за ним, так в любви ему объяснялся, что дальше некуда. И в этот вечер нежности продолжались. Видно, он ни о чем не догадывался.

Сначала завезли домой Егора (то есть Маленкова). А я решил доставить Берию прямо до порога, чтобы душа была спокойна, что он прибыл домой и до утра останется там, а утром – все совершится.

Выйдя из машины, мы еще долго вдвоем гуляли, и я горячо говорил ему, какие он большие и толковые вопросы после смерти Сталина сумел поставить…

– Подожди, Никита, – отвечал явно польщенный Берия, – это только начало. Все решим. Кто нам теперь помешает? И сами жить будем по-другому. Работать будем по-другому. Вот я уже предлагал вам, а вы все ежитесь, канитель разводите. Давайте я своими строительными организациями каждому члену Президиума построю по особняку: один в Москве или под Москвой, как хочешь, другой – на Кавказе, на Черном море: хочешь – Крым, хочешь – Пицунда, где хочешь, такие особняки, пальчики оближешь. – Берия тут вкусно причмокнул губами. – И вручить каждому члену Президиума особняки от имени правительства в собственность: пускай живут. Пускай дети живут. Пускай внуки живут. Что, мы не заработали себе таких пустяков?

– Верно, верно, Лаврентий, надо подумать об этом. Дело неплохое. Давай на днях обсудим это.

– Ну, будь здоров, дорогой. Давай поспим малость. Завтра ведь дела текущие. Отзаседаем, а там давай вместе пообедаем…

– Я, – заключал Хрущев, – долго и горячо тряс его руку. А сам думал: ладно, сволочь, последний раз я пожимаю твою руку… И на всякий случай завтра надо все-таки в карман пистолетик положить. Черт его знает, что может быть…

Но – все обошлось благополучно и было сработано по плану. Собрались в Кремле в назначенный час. Повестка дня была объявлена заранее. Председательствовал Г. Маленков.

По рассказам Хрущева, «Егор был бледнее обычного, и под глазами у него были коричневые мешки; видно, провел тяжелую ночь. Но держался он уверенно и спокойно».

Как только закрылась дверь за последним из членов Президиума, обязанным быть на заседании, в соседней комнате собрались вооруженные маршалы, готовые к выполнению задания.

Маленков:

– Прежде чем приступить к повестке дня, есть предложение обсудить вопрос о товарище Берии.

Берия передернулся так, как будто его ударили по лицу:

– Какой вопрос? Какой вопрос? Ты что несешь?!

Но в действие вступила тщательно разработанная процедура. Лаврентию Берии сказано было в лицо жестко и гневно все, что нужно было сказать, и прежде всего главное: что он метит в новые диктаторы, что он поставил органы государственной безопасности над партией и правительством, что он замыслил и разыгрывает свои собственные планы.

В первые минуты Берия был ошарашен. Конвульсивно подергиваясь, он переводил расширенные холодные рыбьи глаза с одного члена Президиума на другого: что это такое? Подкоп под него? Сговор? Да ему стоит сказать только одно слово, и любой из них будет раздавлен как букашка. Он дико озирался вокруг, словно искал какую-то заветную кнопку, которую достаточно будет нажать, или обычный телефон, в который следовало только отдать короткое приказание, чтобы вся его чудовищная истребительная машина пришла в движение. Он так хорошо знал все тайны этой машины.

Но с каждым мгновением он не столько понимал разумом, сколько ощущал всем холодеющим нутром, что это – не недоразумение. Не проработка. Это что-то страшное и неотвратимое. А когда было сказано, что он арестован и будет предан следствию и суду, зелено-коричневая краска поползла по его лицу – от подбородка к вискам и на лоб.

В зал заседаний вошли вооруженные маршалы. Они эскортировали его до машины.

Заранее было условлено, что помещение Берии во внутреннюю тюрьму на Лубянке или в Лефортовский изолятор исключалось: здесь были возможны роковые неожиданности. Решено было содержать его в специальном арестантском помещении Московского военного округа и под воинской охраной.

Туда и был доставлен этот государственный преступник. Дни и ночи специальная охрана из отобранных офицеров под наблюдением маршала Батицкого несла здесь конвойную службу.

В тот же день изолированы и обезврежены были ближайшие сподвижники Берии по МВД.

Вечером я, как обычно, находился в своем рабочем кабинете в «Правде», готовил очередной номер. Зазвонила кремлевская «вертушка». Говорил П.К. Пономаренко, бывший тогда кандидатом в члены Президиума ЦК:

– Товарищ Шепилов? Мы все сейчас в Большом театре. Товарищи интересуются, у вас в номере завтра не идет никакая статья Берии?

– Нет, у нас никакой статьи его не поступало.

– А нет ли какого-нибудь упоминания о Берии в какой-либо связи или просто его фамилии?

– По-моему, нет, но я сейчас еще проверю в полосах.

– Да, пожалуйста, сделайте это, чтобы его имени в завтрашнем номере никак не фигурировало.

– Хорошо…

– Ну а об остальном – завтра.

По одному этому звонку П. Пономаренко, не зная еще ничего, я понял, что Берия низвергнут.

2 июля в Свердловском зале Кремля открылся Пленум Центрального Комитета. Доклад Президиума ЦК по делу Берии сделал Г.М. Маленков. Пленум продолжался шесть дней и проходил очень горячо.

Я испытывал величайшую радость и гордость за свою партию, за ЦК, за его руководящее ядро. Какое чудовище обезвредила партия! Как смело и прозорливо предотвратила она возможность появления и функционирования новоявленного Кавеньяка.

Конечно, очень прискорбно, что такой выродок добрался до поста министра внутренних дел и звания советского маршала. Но, видимо, таковы беспощадные законы классовой борьбы. Разве Евно Азеф, руководитель Боевой организации эсэров, не стал провокатором? Разве такой же мерзкий провокатор Малиновский не добрался до роли руководителя думской фракции большевиков?

Мы строим социализм, говорил Ленин, оставаясь по колени в грязи старого общества.

После ареста Берии мы все ходили опьяненные от радости. Теперь конец всякому произволу, необоснованным арестам. Конец зловещей деятельности Особых совещаний. Конец бесчисленным концлагерям. Мы очистим строящееся чудесное здание социалистического общества от всякой мерзости, которую понатащили в него гнусные перерожденцы Ежовы – Абакумовы–Берии. Мы восстановим и незыблемо утвердим ленинские нормы жизни в партии и в стране.

Сразу после ареста Берии и его сообщников в МВД СССР был послан секретарь ЦК КПСС Н.Н. Шаталин, чтобы без промедления взять все в свои руки, предотвратить возможность любых неожиданностей со стороны окопавшихся там бериевцев и приступить к превращению Министерства внутренних дел в орган, отвечающий требованиям ленинской партийности и истинным моральным нормам страны социализма.

Н. Шаталин был давним соратником Г. Маленкова по аппарату ЦК. Много лет занимался в нем кадровыми вопросами. Сразу после смерти Сталина Н. Шаталин на мартовском Пленуме был переведен из кандидатов в члены ЦК и избран в состав Секретариата ЦК. Теперь его послали на горячий период в органы государственной безопасности.

В докладе Г. Маленкова и в многочисленных выступлениях членов ЦК на Пленуме приводились красноречивые факты, показывавшие мерзкое обличье Берии и его преступную деятельность.

Само собой разумеется, что Берия не допускал и мысли, что чей-то посторонний взгляд когда-либо может заглянуть в его сокровенные личные сейфы в Кремле, на Лубянке и дома. С ключами от них он не расставался ни на секунду. И вот эти сейфы вскрыты. Здесь и материалы слежки за членами Президиума, подслушивания их разговоров. Здесь заготовки возможных будущих доносов и дел, которые могли быть сварганены против любого руководящего деятеля партии и правительства. Здесь огромные списки, адреса и телефоны девушек и женщин, на которых остановился похотливый взгляд этого морально растленного карателя. Здесь платочки, чулочки, безделушки, которыми он расплачивался с некоторыми партнершами, разделявшими услады этого Селадона в министерском обличье.

О, он, Берия, так щедр и великодушен! Правда, он не раз повелевал своим опричникам доставить ему в особняк или на одну из конспиративных квартир такую-то актрису, или секретаршу, или школьницу. И это выполнялось неукоснительно.

Правда, после делового дня, следуя из Кремля, он не раз предписывал своим телохранителям втащить к нему в машину проходящую по тротуару девушку, икры которой ему приглянулись. И такие операции технически выполнялись безупречно.

Но ведь он осыпал своих избранниц такими милостями и щедротами. Любые редкостные напитки и яства у ложа! Платочки-чулочки! Гарантия умерщвления плода, если сладострастные утехи оставили такой нежелательный след, или отправки новорожденного в государственные ясли.

Выступавшие на Пленуме члены ЦК ратовали за то, чтобы изменить в корне сложившееся за многие годы совершенно нетерпимое положение с органами государственной безопасности. Эти органы фактически давно вышли из-под коллективного контроля партии и встали над государством и партией.

Пленум единодушно признал виновным Л. Берию в преступных антипартийных и антигосударственных действиях, направленных на подрыв Советского государства, виновным в вероломных попытках поставить МВД СССР над правительством и КПСС.

Пленум принял решение – вывести Л.П. Берию из состава ЦК и исключить его из рядов Коммунистической партии Советского Союза, как врага партии и советского народа.

Одновременно с этим Президиум Верховного Совета СССР постановил: снять Л.П. Берию с поста первого заместителя Председателя Совета Министров СССР и с поста министра внутренних дел СССР и дело о его преступных действиях передать на рассмотрение Верховного суда СССР.

Новым министром внутренних дел был назначен С.Н. Круглов.

Июльский Пленум ЦК обязал все партийные организации взять под неослабный и систематический контроль всю деятельность органов МВД в центре и на местах. Пленум признал необходимым серьезно укрепить органы МВД партийными работниками, значительно усилить партийно-политическую работу среди чекистов.

Мы расходились с Пленума счастливые и окрыленные.

Н. Хрущев рассказывал позже:

– Как-то в присутствии Берии зашел у нас разговор о безопасности и авторитете руководителей. Берия сказал в этой связи: «Если бы меня посмел кто-нибудь тронуть, то немедленно вспыхнуло бы восстание в войсках и весь народ поднялся бы…»

Но… Берия сидел в каземате Московского военного округа. Охраняли его военные. Никакого восстания не вспыхнуло, а в народе было всеобщее ликование, что хищник загнан в клетку.

В первый период Берия находился в шоке. Что это – не кошмарный ли сон? Он, Берия, в заточении? Он, всемогущий Берия, одного слова которого еще вчера было достаточно, чтобы разбить жизнь любого человека, замуровать его навечно в изоляторе или концлагере, послать его на плаху, – он, Берия, за толстыми тюремными стенами в одиночке?

У него отобраны шнурки от ботинок, поясной ремень, подтяжки, даже пенсне (возможное использование стекол которого вызывало, видимо, некоторое опасение). Он подвергнут самым унизительным процедурам обыска и осмотра, вплоть до зубных коронок и заднего прохода.

В своем клокочущем негодовании он забыл, что к нему применили пока лишь ничтожнейшую долю норм и правил из того кодекса человекоистязания, одним из главных авторов которого он был и который испытали на своем теле, на своих костях, на своем мозге сотни тысяч людей.

Шок сменился клокочущей злобой и жаждой деятельности. Он вскакивал с железной койки и как тигр, только что запертый в клетку, носился по камере.

– Если бы дать знать Кобулову, или Гоглидзе, или кому-нибудь из моих людей на Лубянке, они разнесли бы этот каменный каземат вдребезги…

Но он хорошо понимал, что ни Кобулова, ни Гоглидзе, ни других его верных опричников уже нет на Лубянке. Они тоже, наверное, где-нибудь в надежных камерах. Он чувствовал, что вся кровь его, кровь древних предков мегрело-чанов, вскипает в жилах и нестерпимо жжет щеки, уши, сердце. И он готов был завыть от дикой злобы и бессилия страшным звериным воем.

«Как же он, он, Берия, позволил так обвести себя вокруг пальца?! И главное, кому? – этому безграмотному вахлаку – Никите Хрущеву. Это его рук дело. Ишь, каким другом прикинулся! Как руки жал! Все в любви клялся… А я-то… Ведь я чуял нюхом в последние дни, что что-то не то. Я ловил иногда его злобные взгляды, которые он тайком бросал на меня и сейчас же расплывался во весь рот, когда я с ним встречался взглядом. Как же я не подумал как следует, почему он стал так часто бегать ко мне, провожать домой? Я думал, что он заискивает передо мной, побаивается меня. О, теперь видно, на что способен этот кулак. А что, если открыть глаза Маленкову? Ведь Никита скоро уничтожит и его! А что, если здесь спасение?»

И Берия мобилизовал всю свою изобретательность, чтобы (как он ошибочно думал) тайно послать записку Г. Маленкову. Записка начиналась так: «Георгий, не верь Никите…»

Но Г. Маленков сразу же огласил эту записку на Президиуме ЦК.

Берия изощрялся еще и еще… Но все было бесполезно. Следствие шло, и в ходе его развертывалась страшная картина тяжких преступлений, совершенных Берией и его сообщниками, – злоупотреблений властью, корыстных действий и глубокого морального разложения этого сатрапа.

Перед лицом непреложных фактов и неопровержимых улик Берия, вчера еще клокочущий злобой вулкан, постепенно стихал. Он все яснее понимал, что спасения нет, все кончено. Никакое чудо свершиться уже не может. Сознание безвыходности положения было невыносимым, оно жгло грудь, будто туда всадили раскаленный стержень.

Чтобы умерить эту боль, он усилием воли вытаскивал из кладовых мозга эротические истории прошлого и пропускал их через сознание, эпизод за эпизодом. Вот кадры сладостной киноленты об одной драматической актрисе: охранники Берии ждали ее у служебного выхода; приказ сесть в машину; доставка в особняк; обязанность пройти определенные процедуры в ванной комнате; приглашение к столу; альковное уединение…

Спортсменка, кинозвезда, продавщица магазина, машинистка, певица, врач, балерина, еще кинозвезда, стенографистка, школьница – около трехсот имен занес он в свой интимный список распутства, хранившийся в одном служебном сейфе.

Подобно скупому рыцарю, дрожащими руками копавшемуся в своих сокровищах, Берия, с чувством сладострастия, извлекал из своих запасников памяти наилучшие кинокадры и мысленно прокручивал их заново.

При слове «школьница» в памяти всплыла прошлогодняя история. Мутно-серые, всегда слегка гноящиеся глаза Берии остановились на фигуре проходившей по тротуару девочки-подростка. Она доставлена была к его ложу. Последствием акта насилия для школьницы стала беременность. Вскоре все стало известно матери. Пренебрегая великой опасностью, она как-то подкараулила всесильного сановника и со слезами умоляла спасти дочь.

И тут произошло нечто небывалое. До сих пор Берия не останавливался перед прямыми расправами с теми из его жертв, которые осмеливались как-то разгласить такую «государственную тайну» или пытаться искать защиты. Здесь же события развернулись в другом направлении.

В дачном поселке работников МГБ по Владимирскому шоссе появилась вдруг дача с глухим трехметровым забором. Кто поселился там и что происходило за этим забором, никто, даже из сотрудников МГБ, проживавших в поселке, не знал. Видели, что за непроницаемые ворота ежедневно проходила крытая автомашина, по-видимому с продовольствием. Членов семей сотрудников, приближавшихся иногда к таинственной даче в поисках грибов, люди наружной охраны строго предупреждали: «Нельзя здесь ходить».

И только однажды стряпуха из таинственной дачи с опаской прошептала жительнице соседнего участка, что за высоким забором живет «девочка с грудным ребенком», а при ней – мать. И приезжает сюда редко-редко «надо быть, очень большой начальник»…

Что произошло в темной душе этого феноменального развратника: шевельнулось ли у него чувство жалости к загубленной жизни подростка? Родилась ли гордость, что, оказывается, он, Берия, переболевший всеми мерзостными болезнями, может еще быть отцом ребенка? – трудно сказать.

Известно только, что на второй день после ареста Берии кто-то позвонил у калитки таинственной дачи и громко сказал в смотровое окошечко, чтобы больше не ждали машины с продуктами…

Но воспоминания из этой истории Берия гнал от себя. Они не умеряли терзавших его чувств обреченности. Он настойчиво вытягивал из глубин памяти самые эротические сцены и старался смаковать все подробности, чтобы распалить свое тело и забыться хоть на несколько мгновений.

В такие минуты дежурившие у дверей камеры круглосуточно высшие офицеры видели в смотровое окошечко, как Берия, закрывшись грубым солдатским одеялом, корчился под ним в приступах мастурбационного сладострастия.

23 декабря 1953 г. Специальное Судебное Присутствие Верховного Суда СССР под председательством маршала И.С. Конева признало виновным в государственных преступлениях Л.П. Берию и его сообщников: бывшего министра государственной безопасности СССР В.Н. Меркулова, бывшего начальника одного из управлений МВД СССР, а затем министра внутренних дел Грузинской ССР В.Г. Деканозова, бывшего заместителя министра внутренних дел СССР Б.З. Кобулова, бывшего начальника одного из управлений МВД СССР С.А. Гоглидзе, бывшего министра внутренних дел УССР П.Я. Мешика и бывшего начальника следственной части по особо важным делам МВД СССР Л.Е. Владимирского.

Все они приговором Верховного Суда осуждены были к высшей мере наказания – расстрелу, с конфискацией лично им принадлежавшего имущества, с лишением воинских званий и наград.

В тот же день приговор был приведен в исполнение.

Вслед за тем началось выкорчевывание корней бериевщины.

В Грузии понесли суровое наказание бывший министр госбезопасности Грузинской ССР Рухадзе и его сподвижники. В Азербайджанской ССР – бывший министр госбезопасности, а затем первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана Багиров.

В декабре 1954 г. в Ленинграде состоялся открытый судебный процесс по обвинению в тяжких государственных преступлениях бывшего министра государственной безопасности В.С. Абакумова, бывшего начальника следственной части по особо важным делам МГБ СССР А.Г. Леонова, бывших заместителей начальника следственной части по особо важным делам В.И. Комарова и М.Т. Лихачева и бывших сотрудников МГБ СССР И.А. Чернова и Я.М. Бровермана.

Приговором Военной коллегии Верховного Суда СССР Абакумов, Леонов, Комаров и Лихачев были приговорены к высшей мере наказания – расстрелу, а Чернов и Броверман к длительным срокам заключения в исправительно-трудовых лагерях.

В том же 1953 г. были ликвидированы такие внесудебные органы, как Особое совещание при МВД СССР, которое выносило приговоры без судебного разбирательства, являлось орудием массовых нарушений революционной законности и по постановлению которого погибли многие десятки тысяч ни в чем не повинных людей.

Таким образом, осуждением Берии и его сообщников положено было начало ликвидации всяческого произвола и восстановлению в стране революционной законности.

Вот почему разоблачению Берии искренне радовались все: руководящие деятели партии и государства, вся партия, вся интеллигенция, весь народ.

Всеобщую радость разделял, конечно, и Н. Хрущев. Он говорил в этот период и позже о разоблачении Берии везде многократно и многословно: на заседании Президиума и Секретариата ЦК, на его Пленумах, на широких совещаниях и съездах в Кремле, на бесчисленных дипломатических приемах. На таких приемах, разгорячившись обильными дозами алкоголя, он, в присутствии жен ответственных работников, дипломатов, иностранных корреспондентов и официантов, начинал излагать и смаковать всякие подробности бериевщины.

На первых порах все или многие относили это за счет «простоты», «непосредственности» Никиты Сергеевича: «он же в институте благородных девиц не обучался», «он дипломатических академий не проходил», «рабочий человек, ну, подпил малость, рассказал все откровенно, что тут плохого»…

Конечно, после строгости и взвешенности каждого шага, жеста, каждого слова на официальных и неофициальных приемах в сталинские времена – все это казалось такой новью. Во всяком случае, донесения дипломатов и иностранных корреспондентов в свои департаменты невольно становились подробными и красочными: «так все меняется в Московском Кремле».

Во всех своих живописаниях Хрущев не забывал отмечать свою особую роль в разоблачении бериевщины (что соответствовало истине), а при случае – запустить стрелу в адрес «некоторых дружков Берии».

К чувству общей радости у Хрущева примешивалась и радость, так сказать, «делового» порядка. С казнью Берии Хрущев убрал со своего пути единственного конкурента, который с такой же жаждой, как и Хрущев, рвался облачиться в диктаторские доспехи.

Правда, в официальной табели о рангах руководящего ядра Хрущев, после устранения Берии, еще не занял лидерствующего места. Но движение явно шло в этом направлении, притом в стремительном темпе.

На следующий день после смерти Сталина на совместном заседании Пленума ЦК, Совета Министров и Президиума Верховного Совета СССР Н. Хрущеву определено было в руководящем ядре пятое место – после Маленкова, Берии, Молотова, Ворошилова. Теперь, с июля месяца 1953 г., он во всех публикациях был передвинут на третье место – после Маленкова и Молотова. Но, как говорится, лиха беда начало.

Цель Берии и Хрущева была одна – выбраться на вершину пирамиды власти. Но шли они к этой цели разными путями и методами.

Берия пытался решить эту задачу, опираясь на всемогущество органов государственной безопасности, фактически подотчетных и подконтрольных только ему. Решение этой задачи такими методами не было утопией. Но здесь была своя, очень слабая, сторона.

После героической, благородной и славной деятельности органов ЧК времен Ленина, времен Дзержинского – Менжинского, деятельности, завоевавшей ЧК всенародную любовь и уважение, наступила другая полоса. Чудовищный произвол 1937, 1938 и последующих годов, видимые всему народу злодеяния Ежова – Абакумова – Берии породили вокруг органов МГБ атмосферу страха и всеобщего отчуждения. Утверждение режима личной власти на этой шаткой базе исключало его устойчивость, не говоря уже о том, что такой режим не мог рассчитывать на какое-либо признание народа.

Одержимый гипертрофированным честолюбием, Хрущев рвался к вершине власти посредством овладения партийным аппаратом. Через партийный аппарат, по его замыслу, можно было подчинить себе все и вся.

В связи с этим, после освобождения Г. Маленкова от обязанностей секретаря ЦК, Хрущев, как я уже упоминал, потребовал освобождения Маленкова и от функций председательствующего на заседаниях Президиума ЦК. Председательствовать и на Президиуме, и на Секретариате стал теперь Хрущев.

Вслед за этим Хрущев потребовал восстановить упраздненный пост Генерального (Первого) секретаря ЦК, и с сентябрьского Пленума ЦК 1953 г. занял этот пост.

Теперь в его руках сосредоточивалось руководство всеми важнейшими делами партии и страны, выдвижение, назначение, отстранение и перемещение всех руководящих партийных, советских, военных, культурных и других кадров.

Это дало возможность Хрущеву в последующий период произвести огромную перестановку кадров. Причем главным в перестановках и выдвижении были не такие критерии, как преданность партии и народу, образованность, талантливость, знание дела, честность, добропорядочность работника и иные высокие политические, гражданские и моральные качества человека. Нет, главным для выдвижения на самые высокие посты стал критерий – в какой мере Хрущев мог положиться на данного человека, или, как скоро стало ходячим выражением в партии, выдвижение «своих людей».

Исходя из этого принципа вскоре на многих партийных и государственных постах стали появляться и множиться люди невежественные и невысоких деловых и моральных качеств. Но за ними водилась слава людей, «вхожих к Хрущеву» и преданных ему.

Особенно важное значение в этой связи во всем государственном механизме Хрущев придал двум участкам: армии и государственной безопасности.

Руководствуясь своими критериями, Хрущев уже через несколько месяцев после падения Берии (с 1954 г.) добился назначения Председателем Комитета государственной безопасности А.И. Серова. Это был глубоко аморальный и невежественный человек, прямо и непосредственно причастный ко многим злодеяниям органов госбезопасности в прошлом.

Но он в 1939–1941 гг. работал на Украине при Хрущеве наркомом внутренних дел УССР и все последующие годы был интимно близок к нему и готов с холопским усердием выполнять его любые противозаконные указания и удовлетворять личные хрущевские прихоти.

Что касается армии, то постепенно все талантливые, самые прославленные в войну и горячо почитаемые в народе полководцы из маршальского состава и высшего генералитета были постепенно отстранены от занимаемых постов и превращены в «свадебных генералов». На их место Хрущев выдвинул полководцев «по образу и подобию своему». А чтобы пустить тут корни поглубже, Хрущев вскоре стал председателем Высшего Военного Совета и Главнокомандующим Вооруженными Силами Советского Союза.

Теперь, после устранения Берии и проведения ряда организационных мер, в руках Хрущева оказались все важнейшие рычаги партийного руководства и государственного управления. Можно было приступать к «реформаторской деятельности» так, как Хрущев представлял ее себе необходимой и целесообразной.

Хрущев становится у кормила власти

Любимая фраза Хрущева. Происхождение термина «хрущобы». Начало реформ: сельское хозяйство. Хрущев как оратор. Целинная эпопея. Коммунизм – это блины с маслом и сметаной. Кукуруза, рис, горох. Варфоломеевское побоище овец. Путь единовластия. «Золотая Звезда» для юбиляра. Хрущевские кадры. Как Крым подарили Украине. Отвратительное слово «хозяин»

Будущие историки приложат немало усилий, чтобы ответить на сложные вопросы и объяснить многие социальные парадоксы.

Как могло случиться, что Хрущев оказался у кормила власти? Как оценить его реформаторскую деятельность? В чем состоял положительный вклад Хрущева в общественную и государственную жизнь страны? И был ли такой вклад?

Почему на протяжении целого десятилетия Хрущев мог порой беспрепятственно выдвигать самые невероятные и фантастические прожекты, за осуществление которых народ расплачивался такой дорогой ценой? Как советский государственный и общественный строй мог выдержать такое попрание экономических законов?

Нужно полностью порвать с марксизмом, с историческим материализмом для того, чтобы изображать хрущевщину по следующей схеме.

В течение тридцатилетнего бессменного пребывания у штурвала государственного корабля И.В. Сталина не сформировался новый всенародный вождь, который мог бы достойно возглавить страну в ее поступательном движении к социализму. В этих условиях Хрущев задумал стать новоявленным диктатором. Устранив со своего пути Берию и других конкурентов, он достиг своей цели. На основе режима личной власти Хрущев развернул свою «реформаторскую деятельность», которая привела во многих областях экономики, государственной и общественной жизни к тягчайшим последствиям. Это обусловило неизбежность падения Хрущева.

Нет. В реальной жизни все было не так просто и прямолинейно. Общественное развитие в нашей стране после смерти Сталина шло очень противоречиво, зигзагообразно, с громадными плюсами и существенными минусами. Новое, прогрессивное, светлое рождалось в муках. Старое, отжившее, отступало с боями, а разлагаясь, порой отравляло и новое.

И Никиту Хрущева нельзя представлять себе в образе злодея, как эту роль разыгрывали в старину на провинциальных подмостках.

Для того чтобы понять ход и существо событий в «хрущевское десятилетие», надо иметь в виду действие и противодействие, по крайней мере, следующих закономерностей, сил, факторов, традиций:

1. Действие объективных закономерностей социалистического общества. Ко времени выхода Хрущева на большую арену общественной жизни (1953) Советский Союз превратился в могучую индустриально-аграрную державу мира. Всем ходом исторического развития СССР доказаны были неоспоримые превосходства социалистической системы над капиталистической.

К 1953 г. национальный доход в сопоставимых ценах к уровню 1913 г. составлял: в СССР – 1367 процентов, в США – 295 процентов, в Англии – 171 процент, во Франции – 145 процентов.

В области промышленности Советский Союз двигался вперед стремительными темпами: за 11 довоенных лет (1930–1940) и 11 послевоенных лет (1947–1957), то есть за 22 года (до начала ломки всего аппарата управления промышленностью по проектам Хрущева) среднегодовой темп прироста промышленной продукции в СССР составил 16,2 процента, в США за те же годы – 2,9 процента, в Англии – 3,3 процента, во Франции 2,6 процента. По своей промышленной мощи СССР в исторически кратчайшие сроки передвинулся с пятого (в 1913) на второе место в мире и с четвертого на первое место в Европе. Эти преимущества Страны Советов делали научно обоснованной убежденность коммунистической партии, всех нас, что СССР решит основную экономическую задачу и по своей экономической мощи выйдет на первое место в мире.

Вместо океана раздробленных, частнособственнических отсталых крестьянских хозяйств создан был невиданный в истории строй самого крупного в мире механизированного сельского хозяйства: 4857 совхозов, 9000 машинно-тракторных станций и 93 300 колхозов. Возрастала валовая и товарная стоимость продукции сельского хозяйства. Село в корне меняло свой облик, становилось все более благоустроенным и культурным.

Партия проводила в стране глубочайшую культурную революцию. Все нации и народности, все слои общества все полнее приобщались к растущим богатствам духовной культуры.

Конечно, и в промышленности, и особенно в сельском хозяйстве было много больших нерешенных задач. И в промышленности, и в сельском хозяйстве недостаточно использовались такие могучие стимулы роста общественного производства, как материальная заинтересованность каждого предприятия и каждого работника. Недостаточно использовались такие категории и инструменты умножения общественного богатства, связанные с действием закона стоимости, как хозрасчет, рентабельность, цена, прибыль и т. д. Отсюда – серьезное отставание СССР по производительности труда по сравнению с самыми развитыми капиталистическими странами, нехватка товаров народного потребления, низкое качество многих товаров и т. д.

Но при всех этих недостатках за треть века сложилась могучая социалистическая система народного хозяйства, базирующаяся на общественной собственности на средства производства. В отличие от стихийного характера капиталистического хозяйства экономика Советской страны подчинялась действию законов планомерного, пропорционального развития народного хозяйства, законов расширенного социалистического воспроизводства. Основной экономический закон социализма обусловливает непрерывное расширение и совершенствование производства на базе передовой техники во имя все более полного удовлетворения постоянно растущих потребностей и всестороннего развития всех членов общества.

Конечно, волюнтаристское попрание экономических законов может причинить (и действительно причинило) величайший вред народному хозяйству, но оно не могло изменить природу социалистического способа производства. Ценой дополнительных издержек и жертв, но объективные законы рано или поздно должны пробить себе дорогу, преодолеть субъективистские извращения и восстановить нарушенное равновесие.

2. Действие качественно новых движущих сил социалистического общества. Но жизнь социалистического общества обусловливается не только объективными экономическими законами. Природе социалистического базиса соответствуют и все надстроечные категории, хотя не всегда и не во всем здесь наличествует механическое соответствие.

Грандиозные успехи, достигнутые партией во всех областях общественной жизни до начала «хрущевских реформ», обусловлены были в не меньшей мере (чем экономическими) факторами морально-политического порядка.

Капиталистическое общество раздирается непримиримыми противоречиями, национальными, расовыми антагонизмами.

С ликвидацией эксплуататорских классов в советском обществе складывается морально-политическое единство. Экономический фундамент характеризуется безраздельным господством социалистической собственности. На этом фундаменте складываются дружба и товарищеское сотрудничество рабочего класса, колхозного крестьянства, советской интеллигенции, морально-политическое единство всего общества.

Конечно, в таком обществе, по законам атавизма, еще долго дают о себе знать такие социальные явления, как разгильдяйство и паразитизм, хулиганство, взяточничество, растраты, имущественные и другие преступления; дают о себе знать и отдельные антисоветчики и недоброжелатели нового. Но эти явления, опасные сами по себе, при правильной политике обречены на вымирание и не могут изменить природы нового строя.

Его могучей движущей силой является советский патриотизм, особенно ярко проявивший себя в пору Великой Отечественной войны. Это непреложный исторический факт, что в суровые годы войны все нации Советского Союза доказали свою величайшую преданность Родине, беспримерный героизм и самоотверженность в тылу и на фронте. Тщательной проверкой всех обстоятельств доказано, что выдвинутые в ходе войны Сталиным и Берией обвинения целых советских наций в антипатриотизме и даже в изменнических действиях – чеченцев, ингушей, калмыков, немцев Поволжья, крымских татар – были совершенно необоснованными.

Сложившаяся и упрочившаяся в рамках Советского Союза нерушимая дружба всех его народов является цементирующим началом и великой движущей силой единого и централизованного социалистического государства.

Высшим выражением морально-политического единства всего народа, всех наций Советской страны являются авторитет, сила влияния, руководящая роль Коммунистической партии.

3. Коммунистическая партия как организующая, руководящая и ведущая сила общества. Социализм не возникает в недрах предшествующего ему строя, подобно тому как феодализм возникает в недрах рабовладельческого, а капитализм – в недрах феодального общества. Не возникает и не может возникнуть, так как социализм, в отличие от рабовладельческого, феодального, капиталистического обществ, базирующихся на частнособственнической основе, покоится на качественно иной общественной собственности. На этой базе формируются и все этажи качественно отличной надстройки социалистического общества.

Поэтому социализм не возникает и не может возникнуть стихийно. Он создается, строится, насаждается лишь после социалистической революции по определенному плану. А план этот является воплощением определенных идей – марксистско-ленинской теории. Поэтому в условиях переходного периода и социалистического общества роль планомерного, сознательного начала во всей созидательной деятельности является определяющей, первенствующей.

Но такое планомерное, сознательное начало в движение масс может вносить только организованный и спаянный железной дисциплиной авангард рабочего класса – марксистско-ленинская партия, вооруженная научной теорией. Такой партией и являлась Коммунистическая партия Советского Союза.

Коммунистическая партия и есть та морально-политическая сила, которая цементирует все общество, сплачивает различные классы и социальные группы в единое целое, ведет народ на решение коренных задач коммунистического строительства, указывает ему на ближайшие и конечные цели борьбы.

Я говорил выше, что объективно Сталин сделал все от него зависящее, чтобы расшатать ленинские основы партийности, парализовать партию как жизнедеятельный союз революционных борцов-единомышленников и сохранить за ней единственную функцию: покорно выполнять все предначертания великого вождя, прославлять его непогрешимость и гениальность.

Но слишком глубоки были корни большевистской партии в недрах народа, слишком сильны ее великие ленинские традиции, чтобы эта разрушительная работа могла быть доведена Сталиным до конца.

Это факт, что всемирно-историческая победа советского народа в Отечественной войне 1941–1945 гг., фантастически быстрое восстановление разрушенного войной народного хозяйства и триумфальное движение вперед на путях социалистического строительства возвеличили Коммунистическую партию. Авторитет партии в массах, в мировом коммунистическом движении, на мировой арене вообще в послевоенный период достиг апогея.

Это ставило известные границы хрущевскому огульному шельмованию всего прошлого и предъявляло определенные требования к «реформаторской деятельности» Хрущева: для своего общественного признания она должна была, во всяком случае, дать не меньшие и не худшие плоды, чем реформаторская деятельность Сталина: ты недоволен, ты гневаешься, ты клеймишь прошлое, ты втаптываешь в грязь Сталина – ну что ж, покажи, на что ты сам способен.

И показать это нужно было не на словах, а на деле. Векселя рано или поздно нужно оплачивать.

Как и с чего начиналась реформаторская деятельность Хрущева?

Я уже упоминал, что в течение сравнительно долгого периода времени Хрущев не вмешивался в вопросы внешней политики и не высказывался по ним. Он признавал абсолютный приоритет в этой сфере В.М. Молотова и испытывал даже чувство своеобразного почтительного страха перед сложностью международных проблем. Помню, что в одной из бесед со мной, относящихся к этому периоду, Хрущев говорил:

– Удивляюсь я на Вячеслава. Какую голову надо иметь. Ведь весь мир надо в голове держать. Это хорошо, что он у нас на этом деле сидит. Надежно. Он не сплошает. И осторожный. А тут и нельзя с бухты-барахты. Да, Вячеслав – голова…

Но дело в том, что в течение сравнительно длительного периода Хрущев не подвергал ревизии ничего из сделанного при Сталине и в других сферах хозяйственной, государственной и партийной работы. Кроме… сельского хозяйства. Все сделанное при Сталине он считал правильным, разумным, необходимым. Во всяком случае, в эту пору мы не слышали с его стороны критических замечаний в адрес Сталина, его политики и практических дел. Наоборот. Он всячески подчеркивал величие Сталина, мудрость Сталина, «порядок» при Сталине. И когда кто-нибудь в своем рвении заполучить расположение нового претендента в вожди льстил Хрущеву, противопоставляя его «добросердечность» «злому Сталину», Хрущев, с присущей ему необузданностью, восклицал:

– Вот вздумали: Сталин – Хрущев… Да Хрущев говна Сталина не стоит!

Ему, видимо, так понравились эта образность и такая степень самокритичности, что он несколько раз повторял эту фразу и в личных беседах, и на различных официальных заседаниях.

Почти до ХХ съезда партии по части критики прошлого и руководящих лиц, связанных с этим прошлым, Хрущев вел себя в общем сдержанно. Он закреплял свое новое положение и для закрепления его хотел многим нравиться.

Он был доброжелателен ко всем членам руководящего ядра на заседаниях Президиума и Секретариата ЦК. Не допускал никаких резкостей и личных выпадов. Он предоставлял каждому широкую инициативу и права в своей сфере:

– Смотрите сами. Решайте сами. Вы лучше меня знаете это дело. Не мне вас учить…

Такой тон и такие возможности в работе очень всем импонировали. Ведь у всех еще в памяти живы были сталинские нравы. Во всех кремлевских коридорах, близких к Сталину, всегда царила атмосфера напряженности, тревожного ожидания и леденящего душу страха.

С водворением саркофага Сталина в Мавзолей все почувствовали коренное изменение атмосферы. Дальнейшим шагом в этом направлении был арест Берии.

Все говорили:

– Как стало легко… Как хорошо…

И Хрущев не пропускал случая подчеркнуть это. О значении ареста Берии и (как бы мимоходом) о своей роли в этой операции он рассказывал многократно, чему я был свидетелем: на торжественных приемах в Кремле, при встречах с иностранными делегациями, на различных многолюдных совещаниях, китайским лидерам во время нашей поездки в Пекин, югославским руководителям в Белграде – всюду, со всеми альковными подробностями.

Чтобы подчеркнуть свою простоту, доступность, свой коллективизм, Хрущев ввел ежедневные совместные обеды для всех желающих членов Президиума ЦК и кандидатов в одном из уединенных залов Кремля. Так как мало-помалу во время этих обедов стали обсуждаться на ходу разные дела, вскоре почти все руководители стали участниками этих обедов. По окончании заседаний или приемов Хрущев сажал в свою машину несколько человек своих попутчиков.

Сразу после смерти Сталина Хрущев поселился рядом с Маленковым в смежных особняках в районе Метростроевской улицы (Остоженки). В кирпичном заборе, отделявшем оба особняка, пробита была калитка для постоянного общения. Но вскоре такое отъединение двух от всех остальных показалось Хрущеву неподходящей формой коллективизма. Он распорядился построить каждому члену Президиума по особняку. И скоро на живописных и любимых москвичами Ленинских (Воробьевых) горах появилось множество роскошных особняков. Внутри они были отделаны мрамором и дорогими сортами дерева. От внешнего мира каждый особняк был отделен массивными высокими стенами, видимо из желтого туфа. Доступ в каждый особняк пролегал через тяжелые стальные ворота и калиточку. Из двора и садовой беседки хрущевского особняка, стоявшего на самой бровке Ленинских гор, открывался неповторимый вид на Москву. Она видна была вся как на ладони.

Жилищный кризис в Москве в эту пору ощущался с исключительной остротой. Одна из странностей одержимого индустриализацией Сталина – явное пренебрежение к жилищному строительству, хотя каждому ясно, что без должного расширения жилищного фонда нельзя обеспечить неуклонный подъем промышленности высокими темпами. Миллионы москвичей жили скученно в перенаселенных коммунальных квартирах, в старых деревянных домишках без коммунальных удобств и даже в бараках и подвалах.

Поэтому старые члены Политбюро (Молотов, Ворошилов, Каганович), давно жившие в Кремле, поеживались от такого новшества и не очень-то рвались на Ленинские горы под всесветное обозрение. Но «коллективизм» обязывал не обособляться. И скоро все члены Политбюро обосновались в сверкающих особняках.

Рядом с ними воздвигнуто было роскошное спортивное здание с бассейном и другими сооружениями, где можно было холить свое тело с не меньшим комфортом, чем это было у римских императоров.

Народ, знавший по изустным преданиям, описаниям и кино спартанскую суровость образа жизни Ленина, сразу окрестил новое поселение ироническими прозвищами «По заветам Ленина» и «хрущобами».

Я уже упоминал, что в первый период после смерти Сталина Хрущев выражал свой абсолютный пиетет к нему по всем вопросам. Исключение составлял единственный вопрос – сельское хозяйство. Здесь Хрущев считал себя непревзойденным знатоком и авторитетом, а Сталина – профаном. И когда заходил разговор о сельском хозяйстве, он вздыхал, бил согнутым пальцем себя по лбу, потом по краю стола, что должно было означать, что Сталин ничего не понимал в сельском хозяйстве. Затем на слушателей низвергалась Ниагара слов и рецептов: что нужно сделать, чтобы обеспечить расцвет нашего сельского хозяйства в молниеносные сроки.

С сельского хозяйства Хрущев и начал свою реформаторскую деятельность.

Как-то, кажется в июле 1953 г., Н. Хрущев вызвал меня и сказал, что будем готовить Пленум ЦК, посвященный вопросам сельского хозяйства. Он нарисовал общую картину положения в деревне и как он думает лечить трудности и болезни сельскохозяйственного производства. Хрущев сказал, что было бы хорошо, если бы я с группой ученых-экономистов и работников аппарата ЦК взялся за подготовку резолюции по его докладу на пленуме.

После окончания Московского университета и нескольких лет практической работы я три года учился в Аграрном институте красной профессуры и окончил его. До войны и после нее я опубликовал большое количество работ по вопросам социалистического сельского хозяйства. Не раз привлекался я Московским и Центральным Комитетом партии для подготовки различных документов по вопросам сельского хозяйства и экономической теории вообще. Поэтому данное мне Хрущевым поручение никому не показалось необычным.

Нам отвели для работы кабинет, который когда-то занимал секретарь ЦК А.А. Андреев, и мы погрузились в работу.

Мне кажется, что наша группа с полной научной добросовестностью проделала большую аналитическую работу. В разработанном проекте документа дан был всесторонний марксистский анализ социалистического сельского хозяйства: его преимуществ и достижений, трудностей и противоречий развития. Мы пытались сформулировать в этом проекте и основные задачи дальнейшего подъема сельского хозяйства. Основное внимание при этом уделялось решению следующих задач:

Всесторонняя комплексная механизация (и электрификация) сельского хозяйства. Химизация земледелия (в том числе проблема удобрений). Перевод всех отраслей сельского хозяйства на научные основы ведения (агротехника, зоотехника). Подъем зернового хозяйства – базы всех отраслей сельскохозяйственного производства. Повышение урожайности сельскохозяйственных культур и продуктивности животноводства как центральная задача. Материальная заинтересованность коллективов (совхозов, МТС, колхозов и работников), вопросы организации труда и повышения его производительности. Проблемы улучшения руководства сельским хозяйством.

Но наряду с нашей группой, группой ученых, работала и другая группа – по подготовке доклада Хрущева на Пленуме ЦК.

Вскоре доклады и большие выступления Хрущева стали весьма частыми, и родился определенный порядок и стиль подготовки их. По сложившейся при Сталине традиции каждое положение таких выступлений приобретало директивный характер. За речами следовали дела и перестановки людей. Последствия их часто бывали очень серьезными. Поэтому имеет смысл сказать здесь о механизме подготовки выступлений Хрущева.

По своему характеру их можно свести в три основные группы.

Первая группа выступлений – экспромты. Хрущев любил выступать. Он рвался к выступлениям. К концу его пребывания у власти страсть к выступлениям приобрела уже характер явно патологического недержания речи.

Но Хрущев не только любил выступать. Он умел выступать. Его речи экспромтом были яркими, самобытными. Он обычно приводил много живых примеров и сравнений, пословиц и поговорок. Часто это были всякие вульгаризмы вроде:

– Мы еще покажем им кузькину мать.

– Мы не лаптем щи хлебаем.

– Он ноздрями мух давит.

И другие, в таком духе. Иногда, в раздражении, он допускал прямые непристойности. Но живость, образность, бойкость его речей, по крайней мере на первых порах, нравились массовой аудитории. Критическое отношение к ним складывалось лишь постепенно.

Если бы Хрущев был образованным человеком, если бы он обладал элементарной культурой и простейшей школой марксистского мышления, он мог бы быть великолепным оратором. Но мозги его в отношении теории, науки, литературы представляли собой tabula rasa (чистую доску). По вопросам того же сельского хозяйства, в котором он слыл знатоком, он вряд ли за всю жизнь прочитал хоть одну книгу. Знания его черпались из «опыта», в его обывательском понимании.

Вот он что-то увидел при посещении совхоза или колхоза. А посещал он колхозы, совхозы, новостройки часто, он любил разъезжать. Увиденное ему понравилось. И он мог сразу, без проверки, без изучения материалов, со всесоюзной трибуны рекомендовать увиденное всем, всем, всем, хотя потом оказывалось, что видел он какой-то агротехнический прием в субтропической зоне, и этот прием совершенно неприменим к центральной или северной зонам.

То же относилось к такому источнику, как беседы. Он встречался и разговаривал со многими агрономами, опытниками, учеными. И если собеседник ему понравился, если его рецепт приглянулся, Хрущев мог сразу поднять его на щит.

При большой импульсивности Хрущева, его неисправимой склонности к импровизациям, такое использование «опыта» приводило порой к трагическим последствиям.

Общеизвестно, например, какие народнохозяйственные бедствия вызвала маниакальная настойчивость Хрущева в отношении внедрения кукурузы. Он услышал, что в США кукуруза занимает серьезное место в зерновом балансе страны. Не разобравшись, в каких зонах американцы производят кукурузу, как и для чего, он сделал кукурузу панацеей от всех бед сельского хозяйства. В сотнях выступлений он требовал посевов кукурузы всюду – от Закавказья до Якутии и Приморья. Несогласные с этим и сомневающиеся снимались со своих постов, а ученые шельмовались.

Хрущев получил в народе прочную кличку «кукурузник», а хрущевская кукурузная эпопея стала одной из главных причин дезорганизации всего сельского хозяйства и упадка его.

Можно привести и другой пример. Н. Хрущев где-то услышал, что в центральных областях России овцы болеют копытной гнилью. Факт сам по себе правильный и известный. И вот с 1954 г. происходит целая серия кремлевских общесоюзных, зональных, республиканских совещаний и активов по вопросам сельского хозяйства. На всех неизменно выступает Хрущев. И мы слушаем, как со свойственным ему темпераментом и безапелляционностью, дополняя свою речь жестикуляцией, Хрущев восклицает:

– Вот у нас в Центральной России овец разводят. Какой дурак это выдумал! Разве не известно, что овцы здесь болеют копытной гнилью? Надо убрать отсюда овец…

На февральском Пленуме ЦК 1954 г. он разнес животноводов за разведение овец в областях Нечерноземной зоны:

– Во всей нечерноземной полосе поголовье овец увеличилось на 55 процентов. И это несмотря на то, что многие районы этой зоны малопригодны для развития высокопродуктивного овцеводства…

За тридцатилетие верховенства Сталина руководители всех рангов привыкли к тому, что слово лидера – закон. Указания его должны выполняться безоговорочно. И вот, вслед за кремлевским, идут республиканские, краевые, областные, районные совещания и активы. На них передаются и указания Хрущева об овце. Причем по мере приближения к «наинизшим низам» формулировки «для ясности» ужесточаются. И когда дело доходит до района, села, колхоза, совхоза, копытная гниль у овец именуется уже хуже, чем проказа, а овцеводство в России квалифицируется почти как уголовное преступление.

Хрущеву, конечно, невдомек, что грубошерстная овца разводилась в большинстве центральных, северо-западных, северовосточных, северных районов России испокон веков. На протяжении столетий овца давала здесь шерсть для грубых сукон, валенок, войлока. Она давала овчины на поделку полушубков, тулупов, шуб. Овца обувала и одевала крестьянство, рабочий люд в городах, российское воинство. В частности, в XIX веке в бывшей Ярославской губернии выведена была романовская порода овец – лучшая в мире порода овец шубного направления.

Но, как говорится, директива Хрущева с самой высокой трибуны была дана, и в центральных и северных областях России началось варфоломеевское побоище овец. И понадобилось много времени, прежде чем Хрущев признал, что его «попутали с овцой».

Но такое признание было явлением чрезвычайно редким. Невежество обычно сочетается с гипертрофированным самомнением, препятствующим добросовестному признанию своих ошибок.

Да к тому же, пока дело дошло до признания Хрущева, что «меня попутали с овцой», поголовье грубошерстных, в том числе романовских, овец сильно поредело.

Обычно стенограмма такого выступления Хрущева экспромтом попадала затем в руки его помощников – Г. Шуйского, В. Лебедева, А. Шевченко. Они привлекали некоторых газетчиков типа П. Сатюкова и Л. Ильичева, и над текстом производилась препараторско-кулинарная работа. Исключались или смягчались явно неприемлемые части текста. Дописывались необходимые новые места. Вставлялись (к месту и не к месту) цитаты из классиков марксизма. Весь текст подчищался, вылизывался, припудривался. Так как сами препараторы были среднесовпартшкольского уровня, живая речь Хрущева в готовом виде становилась, как правило, хуже. Она теряла свой колорит, ока зывалась причесанной под средневзвешенный канцелярский, газетный язык. Но, так или иначе, считалось, что выступление приготовлено к печати. И на следующее утро 4–5–6 полос «Правды» и других газет разносили потребителям в тепленьком виде новое хрущевское блюдо.

Вторая группа выступлений Хрущева – это были выступления по вопросам, в отношении которых полная неосведомленность Хрущева не вызывала сомнений, и нужно было независимо от него подготовить весь текст.

В первые годы к числу таких относились вопросы мировой экономики, политики и коммунистического движения, вопросы литературы, искусства и другие вопросы идеологии. В последующие годы Хрущев стал претендовать на непреложность своих суждений и по этим вопросам.

Но на первых порах такие тексты готовила та же группа помощников Хрущева с привлечением международников или, соответственно, литераторов, искусствоведов. Иногда Хрущев заранее осваивал подготовленный текст, иногда не осваивал. Вооружившись очками, запинаясь и оговариваясь на сложных словах или неведомых терминах и фамилиях, Хрущев мученически пробивался сквозь чужой текст, как сквозь проволочные заграждения.

В таких случаях Хрущев чувствовал себя как стреноженный конь, выведенный на беговую дорожку, или как умный пес в наморднике. Хрущев мучился, раздражался, нервничал. Аудитория скучала. Наконец, Хрущев не выдерживал, его распирало желание высказаться без сковывающих пут готового текста. Он говорил:

– Ну, теперь я немного оторвусь от текста.

И – следовала свободная импровизация. Лица, ответственные за советскую внешнюю политику (если стоял внешнеполитический доклад), сразу начинали поеживаться и в напряженном беспокойстве ждать: какие пули отольет сейчас Хрущев и какие в результате могут быть неприятности?

А аудитория сразу оживлялась. И тут шли живописания, как французские и бельгийские фабриканты эксплуатировали его, Хрущева, в детстве в Донбассе и как мы потом «показали им кузькину мать». Заявлялось, что у американских империалистов, которые послали на территорию СССР разведывательный самолет У-2, «рожа в дерьме». Что «Эньзеньхауру» нужно было бы быть не президентом Америки, а заведующим детским садом. И так дальше, в таком роде.

Натешив свою душу свободными излияниями, Хрущев вдруг спохватывался и восклицал:

– Ну, я оторвался немного от текста. Я вижу вон, как иностранные корреспонденты все выбегают из зала. Телеграммы торопятся дать: Хрущев так сказал, Хрущев этак. Советую вам: поменьше брешите, господа хорошие. Мы самого Бога за бороду взяли, а уж на вас найдем управу… Перехожу к тексту.

Иногда эти свободные импровизации устраивались по нескольку раз и по размеру превышали заранее подготовленный текст.

После такого доклада или выступления шло выбрасывание, или сокращение, или причесывание вновь наговоренного текста и включение его в доклад. Было немало случаев, когда этот новый текст оказывался совершенно неприемлемым. Но дипломаты и иностранные корреспонденты уже успевали передать его в живой записи в свои государства. Тогда возникали разные тексты в советских и иностранных газетах со всеми вытекающими отсюда последствиями, а в отдельных случаях – с более или менее серьезными осложнениями, которые нужно было улаживать.

Третья группа выступлений Хрущева – это были выступления по вопросам, в которых Хрущев считал себя вполне компетентным, которые имели особо важное значение и в заблаговременной подготовке которых он считал необходимым принимать личное участие. Это были в первую очередь доклады на Пленумах ЦК и на партийных съездах.

Для подготовки таких докладов создавалась также подготовительная группа, но более обширная и более высокого уровня. Для такой группы Хрущев давал свои соображения.

Я уже упоминал, что Хрущев был малограмотным, писать он не умел. А говорить постепенно научился бойко. Поэтому свои соображения к докладу он диктовал стенографисткам. Пока готовился доклад, он часто вызывал стенографистку и надиктовывал ей какие-то мысли, пришедшие ему на ум. И он требовал, чтобы продиктованный им кусок был вмонтирован в доклад.

Так продолжалось весь подготовительный период. Гениальные мысли приходили Хрущеву непрерывно. Он почти ежедневно надиктовывал новые тексты, и они включались в доклад. Росло число новых текстов – пухнул доклад. Вот почему все доклады Хрущева, все, без единого исключения, были так рыхлы по содержанию: в каждом из них есть все, что постепенно приходило ему в голову. Вот почему все доклады Хрущева, все, без единого исключения, так невероятно велики по размерам – 5, 6, 8, 10 газетных полос. А читались на совещаниях, пленумах, съездах они по 7–10 и даже 12 часов.

Это и породило в народе известный анекдот:

Вопрос армянскому радио: можно ли завернуть в газету слона?

Ответ армянского радио: можно, если в газете опубликовано выступление Хрущева.

Вот по такой методе готовился, в частности, доклад Хрущева на сентябрьском Пленуме ЦК 1953 г. Он длился почти целый день. Текст доклада занял пять с половиной полос «Правды». Да четыре полных полосы заняла резолюция Пленума. Проект, подготовленный нашей группой ученых, почти не был использован. Резолюция представляла собой слегка сокращенный доклад Хрущева.

В докладе Хрущева на Пленуме было все, что он видел в сельском хозяйстве и знал о нем и что ему подготовили помощники и статистики. И тем не менее в нем не было глубокого анализа истинного положения дел в сельском хозяйстве и постановки коренных задач о путях и средствах его дальнейшего развития. Большое и малое перемешались в нем чересполосно. Некоторые же действительно главные задачи вообще не были поставлены, или ударение сделано не на том, на чем нужно было сделать.

Так, всякому мало-мальски грамотному человеку известно, что в Советском Союзе зерновое хозяйство является основой сельского хозяйства, базой развития всех его других отраслей. Известно также, что в послевоенный период со всей отчетливостью определилось серьезное отставание в первую очередь зернового хозяйства, что тормозило развитие и всех других отраслей. Заявление Г. Маленкова в отчетном докладе XIX съезду партии, что «зерновая проблема, считавшаяся ранее наиболее острой и серьезной проблемой, решена с успехом, решена окончательно и бесповоротно», было безусловно ошибочным. Жизнь и статистика не подтверждали такого вывода.

Было ясно, что центральным звеном подъема всех отраслей сельского хозяйства являлась задача значительного увеличения производства зерна, преодоление отставания этой ключевой отрасли сельского хозяйства. Без решения ее нельзя было двинуть вперед ускоренными темпами животноводство, технические культуры, производство картофеля и овощей.

Такой постановки вопроса в докладе Н. Хрущева на сентябрьском Пленуме ЦК 1953 г. не было и в помине. Правда, он обмолвился в докладе такой фразой:

– Преодолевая отставание в развитии животноводства, в производстве картофеля и овощей, мы обязаны обеспечить дальнейший, более быстрый рост производства зерна.

Но это была именно попутно брошенная фраза. Не было дано генеральной постановки вопроса об увеличении производства зерна, как задачи задач. Наоборот, состояние зернового хозяйства оценивалось в очень радужных тонах. Так, в докладе указывалось:

– В области производства зерна имеются более значительные успехи, чем в некоторых других отраслях сельского хозяйства. Мы не только в сравнительно короткий срок восстановили зерновое хозяйство, пострадавшее от войны, но и расширили его. Быстрыми темпами возрастают площади посевов такой ценной продовольственной культуры, как пшеница.

Хрущев, кроме того, говорил в общей, оценочной части состояния всего сельского хозяйства:

– Мы в общем удовлетворяем необходимые потребности страны по зерновым культурам в том смысле, что страна наша обеспечена хлебом, мы имеем необходимые государственные резервы и осуществляем в определенных размерах экспортные операции по хлебу.

Как видно из приведенного текста, оценка Хрущевым состояния зернового хозяйства на сентябрьском Пленуме 1953 г. ничем не отличалась от оценки этого хозяйства, данной Г. Маленковым на XIX съезде. Так высоко оценивал состояние хлебного баланса страны Хрущев через несколько месяцев после смерти Сталина. Это не помешало ему потом многократно говорить, что «Сталин разорил деревню», «при Сталине страна сидела без хлеба», «сами умирали от голода, а хлеб продавали» и т. д.

В докладе Хрущева ставились все большие и малые задачи в области сельского хозяйства, кроме… основной и главной – о зерне. На многочисленных активах, совещаниях, собраниях, в печати по итогам Пленума говорилось и о животноводстве, и о картофеле и овощах, и о крупяных культурах, и об МТС – обо всем. Но оставалась в стране зерновая проблема, как главная и все определяющая.

Хрущев и сам было спохватился по этому вопросу. Прошло всего несколько месяцев. Еще только развертывалась кампания по проработке решений сентябрьского Пленума ЦК. И в центре и на местах еще не успели разработать мероприятия по претворению этих решений в жизнь. Однако в феврале 1954 г. снова был созван специальный Пленум ЦК. На нем Хрущев снова выступил с 8-часовым докладом, занявшим 5 газетных полос. Этот доклад уже назывался «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и освоении целинных и залежных земель».

Теперь все было сосредоточено на решении одной задачи – подъеме зернового хозяйства. И в качестве панацеи выдвигалось главное средство – освоение целинных и залежных земель. С этого времени началась целинная эпопея.

На протяжении последующих месяцев и лет следовал бесчисленный ряд Пленумов ЦК, кремлевских совещаний работников сельского хозяйства, совещаний передовиков, совещаний работников МТС, совещаний работников совхозов, совещаний по отраслям сельского хозяйства, республиканских, зональных совещаний и активов. На каждом из них заслушивались многочасовые доклады и выступления Хрущева. Одна «установка» набегала на другую. Один рецепт сменял другой, хотя действие предыдущего рецепта еще не успело провериться на практике.

Так, на сентябрьском Пленуме ЦК фаворитом Хрущева остаются исторически сложившиеся районы сельского хозяйства и ставится задача увеличения продукции путем интенсификации сельского хозяйства, путем повышения урожайности полей и продуктивности животноводства: «брать с каждого гектара земли, с каждого гектара пашни больше зерна, хлопка, овощей, мяса, молока, фруктов и т. д.».

Проходит несколько месяцев, и нежданно-негаданно для всех задача интенсификации сельского хозяйства практически снимается. Старые, высокопродуктивные сельскохозяйственные экономические районы (Украина, Северный Кавказ, центрально-черноземные области, Поволжье, Сибирь и др.) надолго становятся пасынками.

Целина – вот альфа и омега. Распашка целинных и залежных земель Казахстана, Сибири, Урала и других пустынных районов – вот ключ к решению всех проблем создания в стране обилия сельскохозяйственных продуктов.

Правомерна ли была постановка вопроса о введении в хозяйственный оборот целинно-залежных земель? Да, правомерна. Для ответа на этот вопрос надо было изучить почвенно-климатические данные в соответствующих зонах. Средние многолетние данные по урожайности в очагах земледелия в этих, или сходных, условиях. Транспортные связи и возможности. Оценить, какие типы севооборотов могли бы быть пригодны в каждой зоне. Произвести экспертные расчеты экономической эффективности ведения земледелия и животноводства в каждой зоне: затраты, доходы.

На этой основе можно было решить: в каких районах, в каком объеме, в какие сроки, какими техническими и агротехническими средствами можно осуществить это мероприятие, если оно сулит быть экономически эффективным. Но нет. Для Хрущева действительно органичными были черты и свойства, которые в последующих решениях о нем были квалифицированы как субъективизм и волюнтаризм.

Он поехал в Казахстан. Здесь получил определенные живые впечатления. Они породили идею. Сверхмоторная натура Хрущева требовала ее немедленной реализации.

О своей поездке и своих впечатлениях он красочно рассказывал так:

– Вот я был в Казахстане. Едешь по ковыльной степи – океан. А какая земля! Подъедешь к оврагу, и вот тебе – весь почвенный разрез виден. На два-три аршина плодородный слой. И такая земля прогуливает. Ведь это преступление. Да тут миллиарды под ногами. Да только один Казахстан не то что страну – всю Европу зерном засыпать может!

И вот с февраля 1954 г. бесконечные железнодорожные, автомобильные, авиационные и другие транспорты с тракторами, прицепами, людьми двинулись в безлюдные казахские степи осваивать целину. Мужественные и самоотверженные советские люди, в том числе героическая советская молодежь, шли на все. Не было жилья, укрывались в палатках. Не было налажено питание и водоснабжение. Стоически переносили и это: партия призывает, это необходимо для Родины – значит, надо преодолеть все трудности. И преодолевали.

Можно спорить и по-разному оценивать экономическую, народнохозяйственную эффективность грандиозной кампании по освоению целины. Можно и нужно критиковать хрущевский волюнтаризм в этом деле. Но что партийные и советские органы, причастные к сельскому хозяйству, работали в эти годы со сверхчеловеческим перенапряжением сил, что сотни тысяч людей, прибывших добровольно в суровые условия необжитых районов, сделали все возможное и невозможное, чтобы освоить эти пустыни, – отрицать это значило бы искажать историческую правду.

Крупнейшие недостатки этой гигантской кампании коренились не в людях, не в их отношении к своему гражданскому долгу, а в стратегическом замысле всей кампании и способах ее осуществления.

Стараниями Хрущева слово «целина» стало сакраментальным. Все решит целина. Целина даст хлеб. Целина даст обилие сельскохозяйственных продуктов. Все для целины.

Десятки и десятки речей Хрущева в этот период таковы, будто и не существовало старых, сложившихся сельскохозяйственных районов. Будто не было тысячелетнего мирового опыта ведения земледелия и мы являемся первооткрывателями, начинаем историю земледелия сначала, от печки.

Трактора, прицепные орудия, автомашины, другая техника, горючее, семена, денежные ассигнования обильно потекли на целину. Старые сельскохозяйственные районы на целый ряд лет были отодвинуты в сторону, а снабжение их новой техникой, другими средствами производства и деньгами сведено было к самому жесткому минимуму.

Между тем старые сельскохозяйственные районы – Украина, Кубань, Северный Кавказ, ряд областей Поволжья, центрально-черноземные области, освоенные районы Алтая, Западной Сибири, Урала, республик Средней Азии и многие другие – были основными поставщиками продовольствия и сельскохозяйственного сырья. Они таили в себе огромные возможности роста сельскохозяйственной продукции. Плодородные почвы, благоприятный климат, опытные кадры, достаточные ресурсы рабочей силы, хорошие транспортные связи, сложившиеся севообороты и системы земледелия в целом, накопленный опыт ведения крупного социалистического сельского хозяйства – все это давало этим районам огромные преимущества.

Прошло 25 лет со времени великого передела в деревне. В форме совхозов, МТС и колхозов сложился и окреп новый, невиданный в истории, социалистический строй в деревне. Сельское хозяйство быстро залечило раны, нанесенные ему вой ной, и уверенно двигалось вперед.

В ряде важнейших решений и начатых крупных мероприятий партия и ее Центральный Комитет приняли целостную генеральную программу дальнейшего мощного подъема социалистического сельского хозяйства. Ее важнейшими составными частями были комплексная механизация и электрификация сельского хозяйства на основе мощного развития тракторостроения и сельскохозяйственного машиностроения, а также грандиозного плана строительства гидро– и тепловых электростанций. Орошение и обводнение обширных территорий, путем использования дешевой гидроэнергии каскада строящихся гидростанций на основных реках, а также путем строительства каналов и оросительных систем. Создание грандиозных полезащитных полос и другие мероприятия по борьбе с засухой. Перевод всего земледелия и животноводства на научную базу современной агротехники и зоотехники: повсеместное внедрение правильных севооборотов, селекция и семеноводство, породное районирование скота и др.

Главную идею этой разносторонней генеральной программы, ее, так сказать, философию можно было бы определить одним термином: интенсификация сельского хозяйства. Не идти по пути расширения посевных площадей, а вести курс на неуклонное повышение урожайности полей и продуктивности животноводства, и на этой основе постоянно умножать продовольственные и сырьевые ресурсы страны.

Как-то незадолго до смерти Сталин заявил на заседании Политбюро:

– Я последний раз подписываю годовой план с расширением посевных площадей. Надо идти по пути интенсификации сельского хозяйства. Надо с меньших площадей брать больше продукции.

Путь интенсификации есть единственно правильный путь. Этому учит опыт всего мирового земледелия.

Н. Хрущев опрокинул эти решения и программные установки партии. Он высмеял планы интенсификации сельского хозяйства:

– Туркменский канал… Защитные полосы от моря до моря… Севообороты… Ведь это надо же (и, по привычке, когда нужно было изобразить Сталина, он стучал себя пальцем по лбу, а потом по краю стола). Сколько лет мы топчемся, как кот вокруг горячей каши, вокруг этих севооборотов. А толку что?

Выдвижение на первый план задачи освоения целины означало, что отныне взят был курс на экстенсивное развитие сельского хозяйства, на безудержное расширение посевных площадей.

Поднимать целину – вот смысл всей философии. И этот курс проводился на протяжении всего «великого десятилетия». В засушливых районах, главным образом Казахстана, поднято было около 40 миллионов гектаров целинных и залежных земель. В Казахской ССР посевные площади зерновых культур расширены были по сравнению с 1913 г. в 6 раз.

Технология этого дела была весьма незамысловатой. Весной на необозримые массивы целинных и залежных земель наезжали отряды тракторов, поднимали их, заделывали семена и уезжали. Осенью отряды комбайнов собирали урожай.

На протяжении ряда лет в районах целинных земель не было ни ремонтных баз, ни оборудованных токов, ни сушилок, ни складов или навесов для зерна, ни дорог. Поэтому потери в технике и готовой продукции были колоссальными.

Курс на экстенсивное земледелие отбросил его по уровню техники и агротехники на целую эпоху назад. Понятия «агротехника», «севооборот» были Хрущевым отставлены и опорочены. Из года в год зерно сеялось по зерну, пшеница по пшенице. Сортовое районирование семян было опрокинуто. Вопросы удобрений или орошения, как и обработки посевов, и не ставились. Угодливые люди, чтобы потрафить Хрущеву, снабжали его «опытными» данными о том, что зерно можно бесконечно сеять по зерну. И он потрясал такими «данными» на всяких совещаниях.

Но, увы, поля не подчиняются речам, даже если они извергаются из уст Первого секретаря ЦК.

Правда, несколько лет, после начала освоения целины, она даже при огромнейших потерях давала некоторые сборы зерна. Урожайность была низка, но земля давала сборы. Это было, так сказать, снятие пенок с земли. Но дальше начало происходить то, что должно было произойти и неизбежность наступления чего ясна была всякому мало-мальски грамотному агроному.

Отсутствие севооборотов, пренебрежение элементарными правилами агротехники, посев зерна по зерну обусловили все большую потерю почвой своей структуры. На миллионах и миллионах гектаров бывших целинных площадей появилась и начала разрастаться с устрашающей быстротой эрозия почвы (разрушение, изъязвление ее). Черные бури поднимали и уносили самый плодородный слой почвы. Огромные территории посевов зерна превратились в океан сорняков.

Старые плодородные зерновые районы, оказавшись в положении пасынков, также начали давать большие колебания в урожайности и сборах зерна. Положение с хлебом в стране все больше обострялось. Но в меру обострения этого положения все крикливее становились заявления и посулы Хрущева с самых высоких трибун:

– Мы еще покажем американцам кузькину мать! Мы их положим по сельскому хозяйству на обе лопатки!..

И в этой своей одержимости «показать кузькину мать» Хрущев изобретал один чудодейственный рецепт за другим.

То он разнес в пух и прах травопольную систему земледелия академика Уильямса и обязал изгнать повсеместно из севооборотов травы и расширить посевы зерна сверх всяких разумных пределов. Причем из зерна фаворитом сначала объявлена была пшеница. И Хрущев живописал, как хороши из пшеничной муки пироги и пышки. А определяя будущее общества, он говорил: «Что такое коммунизм? Это – блины с маслом и со сметаной».

То, после пшеницы, на долгое время «царицей полей» объявлена была кукуруза. Она прославлялась Хрущевым не только как универсальная кормовая, но и как продовольственная культура. Хрущев на многих совещаниях красочно рассказывал, какие вкусные «блюдá» можно делать из кукурузы.

Затем он сделал открытие о чудодейственных свойствах гороха, и всем предписывалось сеять больше гороха. Вслед за горохом главными и решающими звеньями подъема всего сельского хозяйства объявлялись то удобрения, то поливное земледелие, а в поливном земледелии такая культура, как рис. И Хрущев теперь уже рассказывал не о пирогах, пышках и блинах из муки, а о ни с чем не сравнимом вкусе узбекского плова.

Десятки миллионов тружеников сельского хозяйства никак не успевали переварить в мозгу тот каскад идей, все новых прожектов и рецептов, которые распирали Хрущева и низвергались на них. А дело с сельским хозяйством все более запутывалось. Пришлось раскрыть закрома государственных хлебных резервов. Но этого оказалось мало. Тогда стала неизбежной необходимость начать в больших размерах импорт в СССР зерна, муки и других хлебных продуктов.

Для стиля Хрущева характерна была удивительная легкость на всякие обещания, посулы, сногсшибательные сроки, единственным основанием которых была собственная интуиция Хрущева, его «нюх».

Так, на том же сентябрьском Пленуме 1953 г. Хрущев, раздраконив в своем докладе социалистическое сельское хозяйство при Сталине в пух и в прах, поставил задачу:

– Добиться крутого подъема всех отраслей сельского хозяйства и в течение двух-трех лет резко повысить обеспеченность всего населения нашей страны продовольственными товарами…

Больше того. В этом докладе Хрущев поставил задачу добиться в кратчайший срок по существу коммунистического изобилия сельскохозяйственных продуктов. Он говорил:

– Надо поставить перед собой задачу достичь такого уровня потребления продуктов питания, который исходит из научно обоснованных норм питания, требующихся для всестороннего, гармоничного развития здорового человека… Мы этого уровня потребления достигнем в кратчайшие сроки, а по ряду продуктов в два-три года.

Но прошло не два-три года, а десять лет. И к 1963 г. в полной мере проявились трагические последствия всех хрущевских безграмотных импровизаций и экономического произвола в деревне. Урожайность зерновых с гектара (8,3 центнера) упала ниже уровня 1940 г. (8,6 центнера) и скатилась почти к предреволюционному уровню примитивного единоличного хозяйства (8,2 центнера в 1913 г.). Валовой сбор хлеба в 1963 г. оказался самым низким за все «великое десятилетие».

Хрущев неистовствовал. Он перестал выезжать на целину и шуметь о ее всеспасающей роли. Он обвинял во всем то Сталина, то Министерство сельского хозяйства, то личные подсобные хозяйства колхозников, коровы и свиньи которого-де съедают весь хлеб, то сельскохозяйственную науку. И снова изобретал рецепт за рецептом создания «коммунистического изобилия продуктов». Но всякая вера его словам в народе таяла. Огромная армия партийных, советских, сельскохозяйственных работников, замученная бесконечными реорганизациями, изверилась в возможности исправить положение в сельском хозяйстве.

Мощные государственные резервы зерна, которые сохранялись даже после четырехлетней изнурительной войны, были разбазарены. Советский Союз из страны, экспортирующей хлеб, превратился в страну, ввозящую хлеб. Ежегодно многие тонны чистого золота из золотых запасов, накопленных десятилетиями, выбрасывались на мировые рынки, чтобы расплатиться за поставки крупных партий зерна, закупаемого в Канаде, Австралии, Соединенных Штатах, и муки – в Западной Германии. Зерно занимали в долг у Румынии. Газета «Нью-Йорк таймс» 27 ноября 1967 г. отмечала, что в эру Хрущева СССР продавал на мировых рынках золота на 200–500 миллионов долларов в год.

Страна оказалась перед угрозой голода. От Закарпатья до Приморья у хлебных магазинов выстраивались на ночь огромные очереди за хлебом. В города за хлебом направлялись миллионы людей из деревни. Во многих городах и районах введено было закрытое рационирование продуктов: прикрепление близживущих к хлебным магазинам, составление списков потребителей, выдача карточек и т. д.

Позже один железнодорожный машинист из-под Перми говорил мне о Хрущеве:

– Ведь он, этот «кузькина мать», на весь народ торбы понадевал.

– Какие торбы?

– А такие. Идешь на дежурство на паровоз, жена тебе на шею торбу вешает. Все такие торбы пошили: кто из мешковины, кто из клеенки. Вернешься из поездки и прямо в очередь. На полсуток. Жена тебя сменит. Придет твоя очередь, всыпят тебе в торбу то муки с отрубями и кукурузой, то пшена, то хлеба кусок дадут по голодной норме. А хлеб-то какой: замазка, а корка отстает. Так и жили при нем с торбами. Вот ведь до чего страну довел…

Примерно то же я слышал от кочегара из Кривого Рога, от учительницы из Чувашии, от инженера из Брянска и множества других людей.

Кажется, Черчиллю приписывают крылатую фразу насчет Хрущева:

– Надо быть очень талантливым человеком, чтобы суметь оставить Россию без хлеба.

Это и стало одной из главных, если не главной причиной падения Хрущева. Вопрос встал с предельной политической и народно-хозяйственной остротой: либо немедленно кончать с Хрущевым и с его целинно-кукурузно-гороховыми импровизациями и возвращаться к научным основам ведения сельского хозяйства, либо неизбежна национальная экономическая катастрофа. Ибо речь шла о хлебе насущном для 200-миллионного населения, а продовольственное положение определяло собой политическую и хозяйственную атмосферу в стране.

Я не имею намерений и возможности давать здесь анализ экономического развития страны за описываемые годы. Я делаю это лишь в той мере, в какой это необходимо для характеристики стиля и методов работы Хрущева, его подхода к вопросам, то есть для характеристики того, что вошло в понятие хрущевщины со всеми ее социальными последствиями. А такой анализ, конечно, необходим.

Хрущевщина вызвала огромные, многомиллиардные непроизводительные издержки. Она осложняла и тормозила весь ход развития страны. И все же она не могла парализовать жизненные силы народа, неодолимую мощь социалистической системы. Преодолевая трудности и противоречия объективного и субъективного порядка, народ строил, созидал, цивилизовался. Страна Советов уверенно двигалась по восходящей.

Через несколько лет, в 1957 г., я выступил с острой критикой Хрущева. В этой связи он мобилизовал многих своих приближенных, чтобы опорочить и обесчестить меня. В ход были пущены самые фантастические измышления, злобные фальсификации. В ряду других было, например, выступление бывшего министра совхозов СССР, а затем зам. министра сельского хозяйства РСФСР Т. Юркина на декабрьском Пленуме ЦК 1958 г. Он живописно рассказывал, как он, Юркин, и другие члены ЦК несколько раз были на заседаниях Президиума ЦК при обсуждении вопросов подъема целины и залежных земель. И «мы видели, как Никита Сергеевич ведет отчаянную борьбу с (тут перечислялись фамилии), яростно боровшимися против политики партии в области освоения целинных и залежных земель, угрожавшими, что это приведет к уменьшению уровня урожая зерновых культур с гектара, что поэтому сборы хлеба не увеличатся, а расходы государства на освоение целины не окупятся…» (см. стенограмму декабрьского Пленума ЦК 1958 г., с. 408–409. – Д. Ш.).

В числе других «яростно боровшихся против» Т. Юркин называл и мою фамилию. Это была прямая неправда. И Т. Юркин знал, что он говорит заведомую неправду. Увы, ни в 1954 г., ни в последующие годы я не выступал с критикой целинно-кукурузных прожектов Хрущева. Как экономист-аграрник, я, конечно, не мог не понимать глубочайших пороков этих прожектов. Но я, как и все мое поколение коммунистов, воспитывался в духе партийной одержимости и строжайшей дисциплины. Решения партии: ее съездов, пленумов, Политбюро, указания руководителей для меня были святыней. И всякие сомнения в отношении директив партии я считал бы святотатством. Поэтому, будучи главным редактором «Правды», я со всей обстоятельностью и безупречностью освещал и популяризировал на страницах газеты все решения партии по вопросам сельского хозяйства, в том числе и об освоении целины.

Теперь, когда истекшие годы прояснили все, как на проявленной фотопластинке, мне, может быть, и лестно было бы предстать в той роли, в какой изображал меня Юркин. Но, как говорится, Платон мне друг, но истина дороже.

Как член ЦК и главный редактор «Правды» я присутствовал на всех пленумах ЦК, многократно бывал и на заседаниях Президиума ЦК. Но я ни разу не был свидетелем «яростной борьбы» или «отчаянной борьбы» со стороны кого бы то ни было по вопросу о распашке целинных и залежных земель.

Это был еще «медовый период» в руководстве после смерти Сталина. Все старались сохранять полное единство в руководящем ядре во что бы то ни стало, не перечить без крайней необходимости, уступать друг другу где и в чем это возможно.

Единственным, кто делал критические замечания по хрущевским проектам подъема целины, был В. Молотов. Он не отрицал возможности введения в оборот части целинных земель, но не в таких масштабах и не с такой безрассудностью. Он не голосовал против резолюций, предлагавшихся на заседаниях Президиума и на пленумах ЦК, но он делал конкретные замечания и предостерегал против перехода от интенсивного к экстенсивному способу ведения сельского хозяйства. Но эти деловые замечания и предложения, высказанные к тому же в корректной форме, не были тогда приняты.

На сентябрьском Пленуме ЦК 1953 г. произошло событие, которое сыграло роковую роль в последующем развитии страны и в жизни партии.

Я уже упоминал, что вскоре после смерти Сталина Хрущев потребовал восстановить пост Первого секретаря ЦК и избрать на этот пост его, Хрущева. На сентябрьском Пленуме ЦК с таким предложением выступил Г. Маленков, и пленум единогласно принял его.

С этого времени началось ускоренное и все большее обособление Первого секретаря среди других членов Президиума ЦК, все большее усиление его роли и значения. Этому способствовали сложившиеся за последние десятилетия традиции.

Сталин обладал безграничной властью. Получить согласие или одобрение Сталина по какому-либо вопросу означало решить его окончательно и бесповоротно. Поэтому, если кому-либо удавалось попасть к Сталину и услышать его мнение или лаконичное замечание о том-то, это замечание, или мнение, или даже простая реплика на собрании или заседании приобретали силу непреложного закона. В духе высказанного мнения, замечания или реплики немедленно принимались решения ЦК или правительства, выдвигались или погибали люди.

Ленин видел в такой безграничной власти одного лица величайшую опасность для партии, для революции. Известно, что в своем политическом завещании он писал о необъятной власти, сосредоточенной в руках Сталина на посту генсека, и предлагал сместить Сталина с этого поста.

Но при Ленине и в первые годы после смерти Ленина власть Сталина еще ограничивалась и контролировалась тем, что партия, Советы, правительство, Политбюро, Оргбюро, Секретариат, профсоюзы были полнокровными, жизнедеятельными организмами. Слово Сталина, мнение Сталина становилось абсолютным законом лишь по мере устранения с политической арены, а затем физического уничтожения всех, кто выступал или мог выступить с критикой Сталина.

Роль Генерального секретаря (а именно в таком качестве выступал Сталин в большую часть периода своего пребывания у кормила власти) стала невероятно гипертрофирована. Сложившееся при Ленине разумное разделение функций между правительством и ЦК было стерто. Отныне любой сколько-нибудь существенный политический, международный, хозяйственный, культурный вопрос, до его постановки в правительстве, должен был быть рассмотрен в ЦК. А в ЦК решение по нему целиком предопределялось мнением и словом Генерального секретаря.

За правительством же все в большей мере оставалась лишь функция оформления принятых в ЦК решений.

Такая система взаимоотношений между партийными и советскими (позже – хозяйственными, профсоюзными) органами прорастала все глубже, вплоть до райкомов и райисполкомов партии. И в этом звене только мнение и слово Первого секретаря стало определять все.

Это вело не только к огромному разбуханию партийного аппарата, ненужному дублированию работы, но и к явному обезличиванию советских, хозяйственных, профсоюзных и других органов в механизме Советского государства.

После смерти Сталина сложившаяся система взаимоотношений между партийными и советскими органами и вопрос о роли и месте Генерального секретаря в общем механизме руководства и управления страной критически пересмотрены не были. Сделавшись Первым секретарем ЦК, Хрущев просто надел уже разношенные и удобно подогнанные Сталиным валенки и потопал в них дальше.

Больше того. Незадолго до смерти сам Сталин то ли разумом, то ли инстинктом почувствовал все несовершенство и всю опасность системы единоличного управительства. Может быть и потому, что среди своего ближайшего окружения он не видел фигуры, которая, по мнению Сталина, могла бы стать достойным его преемником. Он не раз говорил на узких заседаниях:

– Вот умру, что будете делать без меня? Ведь пропадете же!

Возможно, что для предотвращения этого «пропадания» он в последний период своей жизни мучительно искал какие-то новые формы коллективизма в руководстве. Уже говорилось, что в своей речи на XIX съезде партии, которая стала его лебединой песней, Сталин взывал к коммунистам всего мира стать знаменосцами и поборниками демократии. Сразу после съезда Сталин предложил создать высшие коллективные органы партийного руководства важнейшими областями государственной и партийной жизни: Постоянную комиссию по международным вопросам во главе с Г. Маленковым, Постоянную комиссию по военным вопросам во главе с Н. Булганиным, Постоянную комиссию по идеологическим вопросам, руководство которой было поручено мне, и т. д.

Хрущев не пошел по этому пути. Он избрал проторенный путь, который сам Сталин настойчиво прокладывал предыдущие тридцать лет – путь единовластия.

И очень скоро сложилось положение, при котором для того, чтобы провести через высшие партийные или правительственные инстанции всякий сколько-нибудь существенный вопрос, нужно было получить согласие Хрущева. Снова возродилась безотказная сталинская формула-пароль, но лишь с другой персонификацией: «Доложено Никите Сергеевичу», «Согласовано с Никитой Сергеевичем», «Никита Сергеевич – за». Этого было достаточно для оформления постановления, для отпуска средств, для назначения кого-либо на высокий пост и т. д.

Но иная персонификация имела для дела огромное значение.

Сталин был всесторонне образованным марксистом. Он прошел большую школу жизни и революционной борьбы. Он обладал огромным опытом партийной и государственной работы. Он был мудр и нетороплив при решении вопросов. Поэтому необдуманные, опрометчивые решения у Сталина были почти невероятны.

Хрущев был дремучий невежда. Человек очень импульсивный. Став Первым секретарем ЦК, он очень ревниво оберегал свой престиж. Решение какого-либо вопроса без его ведома он квалифицировал как обход партии и обрушивался на «виновного» со всей яростью. Несогласие в чем-либо с ним, любое критическое замечание в его адрес он рассматривал как несогласие с партией, как критику «генеральной линии партии», и «виноватый» сразу становился «уклонистом».

Поэтому все полагалось «согласовывать с Никитой Сергеевичем».

Но все знать невозможно. К тому же Хрущев был малограмотным человеком и не любил кропотливо изучать вопросы. Он всегда должен был что-то говорить, кого-то поучать, ораторствовать, куда-то мчаться, чокаться на званых обедах… И когда с ним «советовались», когда ему докладывали вопросы, он мог принимать случайные, противоречивые, необоснованные, порой самые невероятные решения, решения по наитию, по настроению. Тем не менее они приобретали силу закона.

Зная это, нередко всякого рода ловкачи и проныры, в том числе и из высокорангированных людей, старались «согласовать вопрос с Никитой Сергеевичем» в «подходящую минуту», «под хорошее настроение», а то и в момент его «весело-возбужденного» состояния.

Вряд ли нужно говорить, что такие решения партия и государство оплачивали подчас дорогой ценой, миллиардами рублей, а подчас они определяли судьбы людей. И апеллировать было уже не к кому: слово Первого секретаря – закон.

В начальный период своего пребывания на посту Первого секретаря Хрущев старался быть покладистым, не перечить другим членам Президиума, соблюдать товарищеский тон и внешний декорум коллективизма. Но постепенно он осмотрелся и решил, что ломать тридцатилетние традиции стиля руководства Генерального секретаря не в его пользу.

И чем больше обнаруживалось невежество Хрущева, тем ревностнее становился он к тому, чтобы все признали его абсолютное монопольное право представлять и олицетворять партию, а стало быть, и государство. Хрущев вряд ли что-нибудь знал о Людовике XIV, но приписываемая французскому монарху крылатая фраза в реконструированном виде вполне устроила бы новоявленного лидера: «Партия – это я».

Шаг за шагом, осторожно, сначала тонко, хитро, затем напролом шел Хрущев по пути утверждения своего единовластия.

Хрущев не упускал ни единой возможности, которая помогала делу его возвышения. Одной из гирь на чашу весов славы Хрущева стало празднование его 60-летия.

Голубой апрельский день. У меня в правдистском кабинете зазвонила кремлевская вертушка.

– Товарищ Шепилов? Говорит Маленков. Вы не могли бы сейчас подъехать ко мне на несколько минут?

Я сказал, что выезжаю.

Ленинградский проспект. Улица Горького. Яркое солнце. Маляры и дворники начали предмайскую чистку и покраску панелей домов, входных дверей, оконных рам магазинов. На углах цветочницы, предлагающие венки мимозы, букетики подснежников и крымских фиалок. После смерти Сталина объявлен был свободный доступ в Кремль, и у Исторического музея зазывалы зычно предлагали всем желающим присоединиться к экскурсионным группам.

Спасские ворота. Сверхстрогость проезда в Кремль отпала. Шофер лишь притормаживает мой тяжелый ЗИС, и двое чекистов, приложив руку к козырьку, разрешают проследовать в Кремль. Ивановская площадь. Лифтом поднимаюсь на третий этаж.

Маленков только недавно закончил для себя реконструкцию сталинских апартаментов. Все выглядело теперь грандиозно и торжественно. Пахло свежим лаком. Маленков же выглядел усталым и озабоченным. Под глазами набухли темные круги. Одет он был, как и прежде, в темно-серые брюки и в такого же цвета китель-«сталинку». Впрочем, теперь на официальные дипломатические приемы он стал надевать черный костюм и рубашку с галстуком. Но сам, шутя, жаловался, что галстук стягивает ему шею, и время от времени он теребил его в разные стороны.

Встретил он меня как-то суетливо и с подчеркнутой предупредительностью. В манере говорить и держаться чувствовалась какая-то смущенность. Тогда я не знал еще абсолютно ничего о том, что Хрущев уже начал вести подкоп под нового премьера, сам же Маленков, по-видимому, уже ощущал эту кротовую работу.

– Я просил вас приехать, товарищ Шепилов, вот по какому вопросу: 16 апреля Никите Сергеевичу исполняется шестьдесят лет. Он очень старается. Он хорошо работает. Мы посоветовались между собой и решили присвоить ему звание Героя Социалистического Труда. Мне поручили переговорить с вами, чтобы вы хорошо, по-настоящему подали это в газете. Ведь вы понимаете…

И он сбивчиво и как-то смущенно все повторял, что «Никита Сергеевич хорошо работает», что надо «как следует подать награждение его в газете». У меня осталось впечатление, что говорит он об этом так долго и настойчиво, чтобы узнали, что он хвалил Никиту Сергеевича за хорошую работу и что он специально старался, чтобы газеты достойно отметили этот всемирно-исторический факт.

Я сказал:

– Георгий Максимилианович! Ведь есть прочно сложившаяся традиция, касающаяся чествования членов Политбюро ЦК. Обычно на первой полосе дается портрет на две колонки, под ним – приветствие ЦК и Совмина, а под ним – Указ о присвоении звания Героя или о награждении орденом. Очевидно, и в данном случае нужно следовать сложившимся традициям?

– Да, да, конечно, только сделайте все это хорошо, культурно. Мы хотим как следует отметить юбилей Никиты Сергеевича…

На следующий день «Правда» (а равняясь на нее, и другие газеты) вышла с тем оформлением юбилейных материалов, которое было общепринятым.

Хрущев в те времена укорял Сталина за широкое проведение его 70-летия. Поэтому официального чествования Хрущева не было. Неофициально же все обставлено было очень пышно. В нескольких номерах «Правды» печатались приветствия Хрущеву от зарубежных компартий. На проходившей в эти дни сессии советского парламента Хрущев, единственный из всех членов Президиума ЦК, кроме председателя – К. Ворошилова, был избран членом Президиума Верховного Совета. На званом ужине, на котором собралась вся партийно-правительственная элита, характеристики Хрущева как «верного ученика Ленина и соратника великого Сталина» давались только в превосходных степенях.

Н. Хрущев с наслаждением вдыхал фимиам лести и старался покорить всех самыми щедрыми посулами. Он снова (в который раз!) живописал, как он «охмурил», а потом «насадил горлом на крюк» Берию, какая теперь вольготная будет жизнь, какие блага всех ожидают.

Через несколько дней при встрече Хрущев спросил меня:

– Вы были у меня на именинах?

– Нет, не был.

– Почему?

– А меня никто не приглашал.

– Ну, это значит, мои хлопцы маху дали.

Сделавшись Первым секретарем ЦК, Н. Хрущев начал планомерно осуществлять гигантскую перестановку кадров в стране: от секретарей ЦК и союзных министров до секретарей обкомов и горкомов, председателей исполкомов и хозяйственных органов.

Хрущев без особых стеснений говорил, что нужно убрать «маленковских людей» и всюду расставить «свои кадры». Состав выдвигаемых новых работников был очень пестрый. Часто совершенно случайные и ничем не примечательные люди вдруг по воле и прихоти Хрущева назначались на сверхответственные посты. Иногда здесь происходили вещи поразительные. Но как только Хрущев укрепил свое положение, он получил возможность учинять такие поразительные вещи беспрепятственно. И он широко использовал это в своих честолюбивых целях.

Вот пара примеров из сотен такого рода нелепостей.

И.И. Кузьмин. В молодые годы работал учеником столяра, слесарем. Затем окончил Военно-электротехническую академию. Далее работал на Прожекторном заводе и в Комиссии партийного контроля. Затем перешел на работу в Совет Министров СССР по вопросам сельского хозяйства и заготовок (!), а оттуда – в ЦК партии на вопросы машиностроения (!). Это был очень юркий и пробивной человек, не обремененный высокими морально-этическими принципами.

Когда Хрущев затеял свою грандиозную эпопею с совнархозами, И. Кузьмин всюду восхищенно причитал: «правильно, Никита Сергеевич», «замечательно, Никита Сергеевич», «все восхищены вашими идеями, Никита Сергеевич, и ждут скорейшей организации совнархозов»…

Это и решило судьбу Кузьмина. На одном из заседаний Президиума Н. Хрущев вдруг предложил назначить Кузьмина не больше и не меньше как Председателем Госплана СССР. Я (тогда секретарь ЦК и кандидат в члены Президиума) взял слово и сказал:

– С момента организации Госплана и на протяжении трети века во главе Госплана стояли выдающиеся деятели Коммунистической партии, образованные марксисты-экономисты, такие как Глеб Максимилианович Кржижановский, Валериан Владимирович Куйбышев, Валерий Иванович Межлаук, Николай Алексеевич Вознесенский и другие.

Теперь предлагается – Кузьмин. Ведь он же совершенно невежественный человек в вопросах экономической теории. Как же может человек, девственный в политической экономии, руководить составлением народно-хозяйственного баланса, добиваться предупреждения диспропорций, возглавлять работы по составлению Генплана? Ведь он же понятия не имеет, с чем это едят. Над нашим госаппаратом пронеслось немало бурь. Было немало всяких, в том числе и скороспелых реорганизаций. Но, к счастью, сохранялся незыблемо Госплан – мозговой центр экономической жизни страны. И это предохраняло нас от многих бед.

Назначить Кузьмина на Госплан – это значит загубить все дело народно-хозяйственного планирования.

Хрущев был взбешен. На очередном (июльском) Пленуме ЦК он с возмущением повествовал, как «Шепилов, с профессорским высокомерием, разделывал под орех нашего замечательного работника товарища Кузьмина». И. Кузьмин был назначен председателем Госплана СССР. Он стал очень значительным лицом в союзном правительстве.

Но прошло немного времени, и все увидели то, что и должны были увидеть: да ведь король-то голый!

Хрущев поостыл. И на одном из заседаний Президиума он заявил:

– Я бы Кузьмину не то что Госплан или народное хозяйство, я бы ему кухни своей не доверил.

Кузьмина потихоньку куда-то сплавили.

Хрущев, как очень трезвый и очень практичный человек, без всяких иллюзий подходил к механизму партийного руководства и государственного управления. Он, конечно, постоянно и велеречиво говорил о «решающей роли масс», о том, что «его величество – народ, а мы только слуги народа», «все решает партия», «все мы – люди государственные и подконтрольные партийным массам», «у нас – коллективное руководство, все решает коллективное мнение, большинство» и т. д.

Таковы были его слова. Но дела его шли в кричащем противоречии с этими словами. При расстановке кадров его меньше всего интересовали вопросы развертывания инициативы и жизнедеятельности партийных масс и органов, Советов, профсоюзов, комсомола. Он не раз с циничной прямотой говорил:

– При чем здесь народ? Кого мы будем спрашивать? Что скажем, то и будут делать…

И он прежде всего и больше всего заботился о том, чтобы в партийных и государственных органах, обладающих непосредственной и реальной властью, находились преданные ему люди.

Я упоминал уже, что после смерти Сталина и казни Берии во главе органов государственной безопасности поставлен был преданнейший сатрап Хрущева – И.А. Серов. В соответствии с этим произведены были и другие назначения и перемещения в системе МГБ. Теперь Хрущев мог быть уверенным, что с этой стороны ему не угрожает никакая опасность и его телохранители не могут превратиться вдруг в его тюремщиков.

Но в этом плане Хрущева всегда очень беспокоил персональный подбор высших военачальников. На данном этапе Хрущева вполне устраивал на посту министра обороны Н.А. Булганин, которого он во всех своих выступлениях называл своим «другом», «близким другом» и т. д. Но только этого было недостаточно. Весь ход последующих событий показал воочию, что только желанием предохранить себя от всяких неожиданностей со стороны вооруженных сил продиктованы были произведенные акты Хрущева в отношении многих маршалов и генералов.

Хрущев понимал, что высший генералитет Советской Армии иронически относится к его смешным потугам увековечить себя в качестве выдающегося полководца. И он шаг за шагом, под всякими выдуманными предлогами, изгнал из вооруженных сил или фактически превратил в «свадебных генералов» самых прославленных полководцев Отечественной войны: маршалов Г.К. Жукова, И.С. Конева, К.К. Рокоссовского, А.М. Василевского, К.А. Мерецкова, Н.Н. Воронова, генералов армии А.В. Хрулева, А.В. Горбатова, М.М. Попова и многих, многих других.

Вместо этих действительно выдающихся и талантливых полководцев возводились в ранг маршалов и ставились на самые высокие посты очень посредственные люди, готовые быть верноподданными Хрущеву.

Именно так после смерти Сталина наделен был званием маршала и назначен командующим войсками Московского военного округа генерал К.С. Москаленко.

Именно так после смерти Сталина получил маршальский жезл генерал Ф.И. Голиков. Н. Хрущев хорошо знал, что генерал Голиков, занимая пост начальника Главного управления кадров Советской Армии, был повинен в шельмовании и истреблении многих военных, что он непосредственно причастен к зловещему «ленинградскому делу». Но великодушная амнистия Хрущевым злоупотреблений со стороны генерала Голикова против советских людей, так же как амнистия преступлений И. Серова в системе органов государственной безопасности, делали того и другого навечно благодарными и преданными Хрущеву людьми.

В качестве именно такого лица Ф. Голиков не только возведен был в ранг маршала, но и назначен начальником Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота. Однако преступления Голикова против военных и против ленинградских кадров стали постепенно широко известными командным кадрам вооруженных сил, ленинградской и советской интеллигенции. Опасаясь судебной ответственности, Голиков симулировал душевное заболевание, и дело ограничилось снятием его с поста начальника Главпура. Но маршальская звезда у него осталась, и по большим пролетарским праздникам Ф. Голикова и сегодня можно видеть красующимся на трибуне Мавзолея или выступающим среди молодежи в качестве «героя» Отечественной войны.

Органы государственной безопасности, вооруженные силы, Министерство внутренних дел были для Хрущева теми важнейшими опорными пунктами, во главе которых он считал необходимым иметь своих, особо доверенных лиц и руководство которыми он хотел осуществлять только лично и непосредственно.

Но огромные перестановки руководящих кадров шли во всех министерствах, в идеологических учреждениях, в республиках, краях и областях. Нередко освобождались работники по-настоящему образованные, идейные, опытные, честные и заменялись людьми куда более слабыми, менее культурными и небезупречными в морально-политическом отношении. На недоуменные вопросы: «В чем дело? Почему министр икс заменен игреком? Почему на этот важный пост поставлен такой совершенно неподходящий человек, как зет?» – следовали ответы: «С игреком Никита Сергеевич работал на Украине… зета Никита Сергеевич знает по совместной работе в МК партии».

Система подбора работников не по деловым и моральным качествам, а по принципу «личного знакомства», «своих людей» – губительна для партии и государства. Ответственное лицо, поставленное на этот пост потому, что оно – «свой человек», практикует ту же систему, тоже подбирает «своих людей». И так идет дело по вертикали и горизонтали. В результате вокруг каждого высокопоставленного работника образуется артель «своих людей» – «рязанских», «тамбовских», «украинских», «наркомтяжпромовских» – подобранных по месту жительства или по ведомству прежней работы совместно с высоким начальником. В практике они именовались и по-другому: «ежовский человек», «маленковский человек», «хрущевский человек» и т. д.

В такой артели неизбежно складывается система круговой поруки, кругового поощрения и кругового восхваления. Никакая критическая волна снизу не в состоянии прорвать плотную оборону из «своих людей» вокруг высокопоставленного лица. В результате такое лицо, его работа оказываются вне критики и контроля.

В конце двадцатых – начале тридцатых годов среди партийного актива стало широко известно, что состоялось секретное постановление Политбюро ЦК, по которому запрещалось критиковать Политбюро, членов Политбюро и ЦК в целом. Сталин будто бы мотивировал это тем, что в связи с обострением классовой и внутрипартийной борьбы авторитет высших органов руководства должен быть абсолютным.

Я не проверял этого факта и не знаю, правда ли это, было ли действительно такое постановление, которым должны были руководствоваться все партийные организации, органы печати и отдельные коммунисты. Но что вскоре после смерти Ленина постепенно сложились именно такие порядки и нормы, ставшие законом, – это общеизвестно. И такие нормы широко распространились на определенный круг людей по горизонтали и вертикали.

Официально действующим был лозунг: «Критика невзирая на лица». В Уставе партии разных лет было записано право каждого члена партии «критиковать на партийных собраниях, конференциях, съездах, пленумах комитетов любого коммуниста, независимо от занимаемого им поста». За зажим критики установлена была строгая партийная ответственность вплоть до исключения из партии.

Фактически же после смерти Ленина никакой съезд партии, никакая группа коммунистов, никакой орган печати не могли позволить себе подвергнуть критике какой-либо документ, или часть документа Политбюро, или Секретариат ЦК, или какого-нибудь члена Политбюро. Это можно было сделать только по инициативе, или с согласия, или по прямому указанию Сталина. Постепенно этот запрет на критику распространился на наркомов, секретарей ЦК компартий республик, крайкомов, обкомов и т. д. Даже при наличии бесспорных доказательств никто не может позволить себе безнаказанно выступить с критикой любого работника, если известно, что «его поддерживают в ЦК». Миллионы и миллионы людей понимали, например, что действия Ежова и его приспешников означают планомерное истребление кадров – цвета нации. Но произнести это вслух было равносильно самоубийству. И Ежов беспрепятственно совершал свои дьявольские таинства, пока волею Сталина гильотина не опустилась на его собственную голову.

Хрущев мастерски использовал и усовершенствовал сложившуюся систему подбора и расстановки кадров. Прошло несколько лет после избрания его Первым секретарем ЦК, и в органах партийного руководства и государственного управления в центре и на местах оказались более чем в достатке «хрущевские кадры».

Было бы неправильно давать им в целом отрицательную оценку. Среди выдвиженцев этих лет было немало старых и молодых неиспорченных людей, со здравыми взглядами на жизнь, которые успешно вели порученные дела. Но на важнейших участках в большинстве своем оказались именно те, кого в народе стали именовать «хрущевцами»: люди, как правило, малокультурные, невежественные, высокомерные. Страна, народ неуклонно продолжали цивилизоваться. А идейно-теоретический и деловой уровень и нравственный облик кадров, причастных к управлению страной, по сравнению с прошлым снижался, ибо подбор и расстановка людей производились по образу и подобию, по вкусам и прихотям Хрущева.

Зная великолепно все передачи, шестеренки и винтики механизма нашей критики и самокритики, Хрущев постоянно использовал его для закрепления своей личной власти, не гнушаясь никакой неправдой. И он был абсолютно нетерпим к любому замечанию в свой адрес или в адрес его подопечных: такой критик немедленно терял свой пост и отсылался в провинцию, на заграничную работу или отправлялся на пенсию; сажать таких в тюрьму Хрущев уже был не в состоянии, ибо, критикуя Сталина, он надел на себя мантию блюстителя законности и саморазоблачиться уже не мог.

Выдвинутые Хрущевым кадры – все эти аджубеи, ильичевы, сатюковы, пономаревы – безоговорочно поддерживали его, когда он затевал самые невероятные реформы. Трагические годы хрущевского единовластия они провозглашали «великим десятилетием». Они остервенело шельмовали всякого, кто поднимал голос против хрущевских безумств. И они, конечно, отвернулись от него и громче всех крикунов начали проклинать его, как только стало ясно, что дни Хрущева сочтены.

Важнейшим резервуаром кадров для работы во всесоюзном масштабе и для других республик Н. Хрущев считал Украину. И это вполне естественно. Республика с более чем 40-миллионным населением, могучей и первоклассной промышленностью, разносторонне развитым сельским хозяйством. Республика, располагающая богатейшими кадрами организаторов, технической, художественной интеллигенции, агрономов, учителей, врачей.

Со студенческих времен я был на Украине не раз. В годы войны я прошел с боями в составе 4-й гвардейской армии чуть ли не через всю Украину: от Белгорода на Ахырск – Котельву – Полтаву – Кременчуг – Корсунь-Шевченковский – Умань – Рыбницу – Кишинев. Покоряюще красива земля Украины: ее бескрайние поля, ее голубые реки, ее плодоносные сады. Несметны богатства Украины, созданные руками человека, благозвучней многострунной лиры язык Украины, говор народный, особенно полтавский, ее серебряные песни.

Но самый глубокий след оставили в моей душе люди Украины: красивые от природы, с открытыми душами, многогранно одаренные и беспредельно доброжелательные.

За годы революции гигантски умножились материальные и духовные богатства республики, выросли ее многонациональные кадры. И закономерно, что Украина должна щедро давать свои кадры для других республик, краев и областей Союза. Хрущев энергично действовал в этом направлении. Он прожил и проработал большую часть своей жизни на Украине, и, естественно, хотел ее преуспевания и прославления. Но и в это благое дело он вносил много субъективного. Будучи до крайности честолюбивым человеком, он хотел, чтобы после перевода его на работу в Москву украинский народ видел в нем своего щедрого «шефа» и «покровителя». Этими чувствами и продиктован был ряд мер со стороны Хрущева, на которых была явная печать заискивания перед украинскими кадрами и которые, в отдельных случаях, противоречили конституционным устоям Советского государства. Последующий ход событий показал глубокое заблуждение Хрущева, что на Украине он – любимый отец. К концу «великого десятилетия» именно на Украине и среди украинских кадров, может быть, в большей мере, чем в других республиках и среди других отрядов интеллигенции, Хрущев стяжал себе всеобщую неприязнь и презрение.

Одной из мер «завоевания» на свою сторону Украины было хрущевское решение вопроса о Крыме.

Приближались торжества, посвященные 300-летию воссоединения Украины с Россией. Эта знаменательная дата, конечно, вполне заслуживала того, чтобы отметить ее как большой праздник народов Советского Союза, как живое олицетворение торжества ленинской национальной политики.

В этой связи празднично прошли юбилейные сессии Верховных Советов УССР и РСФСР. Украинская Республика и город Киев были награждены орденами Ленина. Киевский театр им. Шевченко показал в Большом театре свои лучшие оперы и балеты. У Киевского вокзала в Москве заложен был камень будущего монумента в честь воссоединения. В Москве и в Киеве состоялись грандиозные военные парады и демонстрации. Словом, делалось все необходимое во имя благородной цели – дальнейшего укрепления дружбы двух крупнейших народов и всех других народов Советской страны.

Но Хрущеву хотелось от себя преподнести Украине подарок на золотом блюде, чтобы вся республика знала о его щедрости и постоянной заботе о преуспеянии Украины.

В Большом Кремлевском дворце шло одно из многочисленных тогда совещаний по сельскому хозяйству. За столом президиума находились все члены Президиума ЦК и Секретариата ЦК. В перерыве, как обычно, члены Президиума и секретари собирались в двух комнатах, примыкавших к трибуне президиума Большого зала, – на завтрак, или обед, или ужин, смотря по времени. Почти всегда во время таких перерывов обговаривались и здесь же решались неотложные дела международного или внутреннего характера. По какому-то вопросу вызвали сюда из Большого зала и меня.

Обсуждались один, другой неотложные вопросы. Вдруг Хрущев внес предложение: в связи с празднованием 300-летия передать Крымскую область из Российской Федерации в состав Украинской Республики.

– От Крыма до России далеко, – сказал он. – Украина ближе. Легче будет вести всякие хозяйственные дела. Я уже кое с кем говорил на этот счет. У украинцев, конечно, слюнки текут, они будут рады-радешеньки, если мы им Крым отдадим. С Федерацией Российской тоже, я думаю, договоримся. Надо только обставить это все с умом: чтобы Верховные Советы обеих республик просили союзный Верховный Совет сделать такую передачу. А Ворошилову надо все это провести по-доброму через Президиум Верховного Совета СССР. Я думаю – возражений не будет?

Конечно, предложение Хрущева было неправильным, ибо оно грубо попирало и исторические традиции, и ленинские национальные принципы в партийном и государственном строительстве.

Крым был ареной многовековой борьбы русского народа против татарско-турецкого ига, в условиях которого Крым был превращен в огромный мировой невольничий рынок. Военные походы на Крым Ивана Грозного в 1556–1559 гг., битвы российского воинства под командованием князя Голицына за Перекоп, Азовские походы Петра Великого в 1695–1696 гг., открывшие доступ России к Азовскому и Черному морям. Русско-турецкая война 1768–1774 гг., навсегда покончившая с турецким владычеством в Крыму. Все это – памятные страницы в истории российской государственности и российского воинства. В освободительных войнах за Крым увековечили свою славу А.В. Суворов, М.И. Кутузов, Ф.Ф. Ушаков.

С 1918 г. Крым (Республика Тавриды, Автономная Крымская Республика, Крымская область) входили в состав Российской Федерации. Здесь десятилетиями сложились прочные связи с плановыми, финансовыми, культурными и другими организациями Российской Федерации.

Но главное и решающее – это этнический состав области. Конечно, при социалистическом строе, в условиях нерушимой дружбы народов решение территориальных вопросов не представляет трудностей и не может вызывать социальных конфликтов. Полюбовно проходило территориальное размежевание среднеазиатских республик, полюбовно Казахстан передавал часть своей территории Узбекистану и т. д.

Но при осуществлении любой такой меры партия и правительство всегда учитывали совокупность всех обстоятельств, чтобы не допустить ущемления прав какой-либо нации, национальной группы или народности, особенно малой. Известно, что, в соответствии с принципами Советской Конституции, даже районы с небольшим по численности, но особым по национальному составу населением выделены в автономные национальные округа.

При этом неизменно преследовалась одна цель: постоянно укреплять дружбу народов, братское сотрудничество в рамках единого многонационального социалистического государства.

Когда Хрущев вносил свой проект о передаче Крыма Украине, население Крымской области насчитывало 1 миллион 200 тысяч человек, из них 71,4 процента составляли русские, 22,2 процента – украинцы, и 6,4 процента другие национальности. И тем не менее, когда Хрущев задал свой вопрос: «Я думаю, возражений не будет?» – Н. Булганин, А. Микоян, А. Кириченко, Л. Каганович и другие откликнулись возгласами: «Правильно! Принять! Передать!» И только стоявший у дверей в соседнюю комнату в ожидании какого-то телефонного разговора В. Молотов сказал, ни к кому не обращаясь:

– Конечно, такое предложение является неправильным. Но, по-видимому, придется его принимать.

Так появился на свет Указ от 19 февраля 1954 г. о передаче Крымской области из РСФСР в состав УССР. Несостоятельность изложенных в Указе мотивов такой передачи: общность экономики, территориальная близость, наличие хозяйственных и культурных связей – была для всех очевидна. И все же Указ появился. И в Крыму начали переделывать вывески на украинский язык, вводить радиовещание, газеты на украинском языке и т. д.

Я остановился подробно на этом сравнительно небольшом событии потому, что оно во многих отношениях поучительно.

Дело, конечно, не в том, что обидели Россию. Это трудно сделать в отношении республики с почти 120-миллионным населением, да еще бывшей господствующей нации. И при старом, и при новом положении Крым был и остается всесоюзной Аркадией, здравницей, житницей, садом, цветником – словом, жемчужиной всех народов Советского Союза.

Но дело в том, что это был один из первых актов хрущевского субъективистского, произвольного подхода к решению государственных вопросов.

Хрущеву хотелось сделать Украине в связи с юбилеем подарок и этим положить на чашу весов своей, как ему казалось, славы на Украине еще одну гирьку. Это было явным и грубым нарушением принципов национальной политики партии и государства. И конечно, не только В. Молотов, подавший свою реплику, но и другие (русские, украинские, белорусские, грузинские и т. д. коммунисты) понимали принципиальную неправильность и нецелесообразность такого акта со всех точек зрения.

Но стоит ли на Президиуме из-за этого спорить? Да еще на первых порах. Сразу после смерти Сталина, когда все условились стараться сохранять «единство», не осложнять положения в руководстве. Стоит ли?

Для Н. Хрущева несколько таких первых дел были пробным камнем. Своими хитроватыми припухшими глазками он всматривался в лица окружающих. Пройдет ли вопрос на Президиуме? Да, прошел. Прошел и другой такого рода вопрос. И у Хрущева с каждым разом постепенно нарастала уверенность в себе, в голосе усиливался металл, в тоне начинали возобладать повелительные нотки.

Из нежелания членов руководящего ядра партии и государства «ссориться» во имя сохранения единства Хрущев делал свои выводы и принимал необходимые меры. Он всюду расставлял «свои» кадры и подтягивал к себе поближе рычаги управления, тем более что созданный при Сталине и очень слаженный механизм управления, обеспечивавший фактическое единовластие Сталина, сломан не был.

Руководящие кадры в партии и государстве, широкие слои интеллигенции, весь народ горячо жаждали покончить со старыми, недемократическими методами руководства, восстановить на деле ленинские нормы в партийной, государственной и общественной жизни, перейти к действительному коллективизму.

И пожалуй, больше всех говорил об этом Хрущев. Но под шумок этих разговоров, пользуясь вялостью и пассивностью других членов руководящего ядра, Хрущев включал на старом, испытанном механизме один рычаг управления за другим.

И когда под ударами бурно текущей жизни люди, причастные к руководящим центрам партии и государства, пришли к выводу, что надо покончить с пассивностью и принимать немедленные меры, – было уже поздно. Старая машина управления действовала на полную мощность, а у пульта управления, довольно ухмыляясь, восседал один человек – Никита Хрущев.

Торжества в честь 300-летия воссоединения Украины с Россией завершились 30 мая военным парадом и демонстрацией на Красной площади. Вечером в Кремлевском дворце состоялся большой прием.

В прекрасном Георгиевском зале собрались члены ЦК КПСС, члены правительства СССР и РСФСР, делегации Украины и всех других союзных республик, знатные люди промышленности и сельского хозяйства, представители Советской Армии, науки, искусства, дипломатический корпус.

Безраздельным хозяином приема был Хрущев. Провозглашая тост за тостом, опрокидывая рюмку за рюмкой, он весь сверкал от удовольствия. Как и во всех других случаях, чем больше насыщался он алкогольным нектаром, тем неудер жимей становилась его жажда речи. За официальными тостами последовали, так сказать, «неофициальные». В присутствии всех гостей, их жен, членов дипломатического корпуса, официантов Хрущев снова, подробно и с самодовольством излагал всю историю ареста Берии и суда над ним. Он рисовал живописные картинки – как быстро мы решим все стоящие перед страной задачи и будем вкушать плоды изобилия, перейдем от «сицилизьма» к «коммунизьму».

Во время одной из речей в Георгиевском зале появился В. Молотов. Он был на совещании министров иностранных дел в Женеве. И, только что прилетев оттуда, попал, как Чацкий – «с корабля на бал». Хрущев прервал свою речь, подошел к Молотову, обнял, расцеловал его и провозгласил тост за Молотова:

– Мы с вами живем и работаем в своей стране. Нам, как видите, неплохо. А ведь Вячеславу Михайловичу, бедняге, приходится все время иметь дело с империалистами…

И Хрущев еще долго говорил о достоинствах и тяжкой доле Молотова.

Трудно сказать, какие чувства владели при этом Молотовым. Лицо его оставалось недвижимым, манеры сдержанными. Он лишь чуть-чуть сделал движение рукой вперед, в сторону гостей, поставил, не пригубив, рюмку на стол и отошел в сторонку.

Всего пять месяцев назад в этом же Георгиевском зале Кремлевского дворца мы встречали Новый год. Было так же многолюдно. Новогоднее поздравление произносил по традиции Председатель Президиума Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилов. Хозяином вечера был Председатель Совета Министров СССР Г.М. Маленков. Он принимал гостей. Он приветствовал членов дипломатического корпуса. Он провозглашал здравицы. Юридически и Маленков, и Хрущев, и все другие члены руководства остались на тех же постах, что и на новогоднем вечере. Но теперь даже непосвященные в «тайны Кремля» видели, в какую сторону произошла передвижка сил.

Где-то незаметно и почти одиноко переминался с ноги на ногу Г. Маленков. С разными выражениями лиц, с разными настроениями, но в общем-то на положении вторых-третьих лиц взирали на гостей все его заместители, члены Президиума, секретари ЦК. Весь зал заполнял теперь голос, жесты, лоснящиеся от жирных блюд улыбки того, кто именовался теперь Первым секретарем ЦК. А все растущий круг фаворитов уже услужливо называл его тем отвратительным и зловещим именем, которое перекочевало от сталинской эпохи, – «хозяин».

В Китае: пятая годовщина республики

Первая поездка Хрущева за рубеж. На улицах Пекина: ремесленники, торговцы, рикши. Хрущев рассказывает о Берии. Мао и три компонента китайской культуры. Хрущев читает речи. Китайский театр. Фурцева учится проводить демонстрации. Шампанское для далай-ламы

Закончены все приготовления. Обговорен маршрут. Прочитана соответствующая литература и последние информационные материалы по Китаю. Сделаны необходимые выписки. Дипломатический паспорт в кармане. К нему приложена особая высокоторжественная охранная китайская грамота.

В печать отправлен следующий текст сообщения ТАСС: «28 сентября 1954 года, в связи с празднованием пятой годовщины Китайской Народной Республики, в Пекин отбыла правительственная делегация СССР в составе: Первого секретаря и члена Президиума Верховного Совета СССР Хрущева Н.С. (руководитель делегации), первого заместителя Председателя Совета Министров СССР Булганина Н.А., заместителя Председателя Совета Министров СССР Микояна А.И., Председателя ВЦСПС Шверника Н.М., министра культуры СССР Александрова Г.Ф., главного редактора газеты «Правда» Шепилова Д.Т., секретаря МГК КПСС Фурцевой Е.А., министра промышленности и строительных материалов Узбекской ССР Насриддиновой Я.С., посла СССР в Китайской Народной Республике Юдина П.Ф. (находится в Пекине) и зав. Отделом ЦК КПСС Степанова В.П.».

Вылет был назначен в ночь на 28 сентября, в 3:40.

И вот мы на Центральном аэродроме. Шедевром авиационной пассажирской техники был тогда самолет Ил-14. На двух машинах такого типа мы и начинаем свой вояж. Стая специальных самолетов с генералами, полковниками, навигаторами, сотрудниками охраны, поварами и официантами составляют группу обслуживания нас в пути и в Китае.

Аэродром залит светом прожекторов. Последние распоряжения. Хрущев в благодушном настроении. Каламбурит, подтрунивает, как всегда, над Микояном, предлагает Швернику «подготовиться кушать змей». Он явно доволен. Это его первая международная миссия, и он как-то весь сверкает, и от сознания важности возложенных на него задач и от предвкушения предстоящих удовольствий.

Хрущев по натуре своей непоседа: любит путешествовать, забираться в новые для него места, охотиться, проводить время за шумными празднествами и пиршествами.

При Сталине все было скованно и поднадзорно. Никто (кроме В.М. Молотова, как министра иностранных дел) никуда не ездил. Положение было такое, что не забалуешь. Теперь Хрущев сам решает: когда ему ехать, куда, в какой компании, на какой срок, с какой миссией или без всякой миссии. И он упивается обретенной свободой и властью.

Прощание с провожающими. Старт. Ночная Москва с воздуха оставляет впечатление грандиозной феерии: по черному бархату сверкающими бриллиантовыми нитями вытканы гигантские линии, прямоугольники, замысловатые узоры. Крутой разворот – и мы легли курсом на восток. Нам предстоит покрыть расстояние в 6200 километров по маршруту: Москва – Казань – Курган – Омск – Свердловск – Новосибирск – Иркутск – Улан-Батор – Пекин. Наши женщины, наслушавшись шутливых рассказов о трудностях полета, побаиваются «болтанки» над пустыней Гоби.

Я испытываю глубокое внутреннее волнение. Китай – величайшая по населению страна мира. Страна, заря истории которой, судя по найденным под Пекином остаткам стойбища синантропов, взошла еще в каменном веке (нижнем палеолите). Страна, являющаяся одним из главных центров (если не главным центром) происхождения человеческой цивилизации. Страна, обладающая необъятными материальными и духовными богатствами. Страна, которая вступила теперь в полосу великих революционных преобразований во всех сферах общественной жизни. Как она выглядит? Что она делает? Каковы ее люди? Как хочется глубже проникнуть и правильно понять важнейшие стороны ее бытия!

Под крылом самолета – бескрайние завалы облаков, как гигантские снежные чудища. В Свердловске осматривали новый аэровокзал. Наша в общем-то слабенькая серебряная птица время от времени проваливается в воздушные ямы. Подходим к сибирской столице. А мозг повторяет только что прочитанную фразу в «Набобе» Альфонса Доде: «Под бесцветным, прокопченным небом, исполосованным тонкой сеткой дождя, затянувшего, словно вуалью, реальный мир…» Как это похоже на сибирское небо.

В 13:20 мы опустились в Новосибирске.

Здравствуй, земля сибирская!

Двадцать лет назад, в полосу великих революционных преобразований в деревне, я работал здесь в Чулымском районе, в качестве начальника политотдела.

Решено сделать здесь небольшую передышку. Местное руководство доставило нас в загородный дом отдыха. Вековой сосновый бор. Могучая и суровая Обь, протянувшаяся на 3680 километров – от предгорьев Алтая до Карского моря.

С чувством гордости и волнения осматривали мы столицу Сибири. На месте некогда замшелого городка с несколькими крохотными кожевенными, мыловаренными, лесопильными заводиками, волею Революции вырос сибирский исполин. Город первоклассного машиностроения, могучих и умнейших станков, металлообработки. Город вузов и научно-исследовательских институтов во главе с Западно-Сибирским филиалом Академии наук СССР. Город, в котором величественный театр оперы и балета вмещает 2000 зрителей.

Мы прикорнули пару часов, затем в кромешной тьме снова взмыли ввысь и взяли курс на Иркутск.

Под крылом – вековая тайга. Уже слегка заснеженные сосны, кедры, лиственницы. Садимся – на земле изморозь. Холодно. Гостеприимные иркутяне раскинули на аэродроме вместительную палатку и пригласили нас туда погреться. Кастрюли с ухой из ленского тайменя и байкальского омуля и хариуса источают божественный аромат.

Вдохновившись согревающим, Хрущев сразу взобрался на своего Росинанта и стал допрашивать местных руководителей, как дела в области с кукурузой. Те, конечно, стали заверять Хрущева, что кукуруза в Восточной Сибири произрастает великолепно, что в прославленных хозяйствах выращивается кукуруза высотой в 2,5 метра (тут же был продемонстрирован стебель, заранее засушенный и запрятанный за кастрюлями с ухой), а в других прославленных хозяйствах она дает 1500 центнеров силосной массы с початками.

Со сладострастием уплетая жирную и ароматную уху, Хрущев предписал иркутским руководителям, чтобы каждый колхоз с весны посадил не менее 90 гектаров кукурузы. Руководители заверили, что приказание будет выполнено. Почему названа была цифра именно 90, ни Хрущев, ни иркутские плановики, ни местные руководители объяснить, конечно, не смогли бы.

И вот мы оставили мокрый снег и изморозь Иркутска. Снова кабина самолета. Остается последний этап: Иркутск – Пекин, это 1800 километров. По прогнозу, до пустыни Гоби нас ожидает густая облачность, а в облаках – обледенение. Прошли уникальное и самое глубокое в мире озеро Байкал. В Кяхте пересекли советско-монгольскую границу. Первоначально предполагался заезд в столицу Монгольской Народной Республики. Но затем этот план был пересмотрен.

За Улан-Батором вошли в безоблачную, голубую зону воздушного океана. Яркое солнце. Летим над пустыней Гоби. Жарко. Порядком болтает. Теперь из недр этой пустыни начинают извлекаться природные богатства – олово, нефть.

Пересекли воздушную границу Китайской Народной Республики. И – вскоре все преобразилось. Под крылом самолета причудливая мозаика полей – серебряных, изумрудных, желтых, багряных. Это посевы риса, залитые водой, это – молодые всходы зерновых, урожаи злаковых, ждущие жатвы. Какое буйство красок, какая ухоженность земли, дающей три урожая в год!

При подходе к Пекину вошли в полосу сплошной облачности. По иллюминаторам самолета стекают обильные струи дождя. По-московски только 11 часов утра, а здесь уже вечереет. Видимость ноль. Круто идем на снижение. Ощущение такое, словно мы пробиваемся сквозь черную мокрую вату. И все же сели благополучно и в точно заданные «три точки».

На аэродроме советской делегации устроена была торжественная встреча. Среди встречавших: секретарь ЦК и Председатель Всекитайского собрания народных представителей Лю Шаоци, секретарь ЦК и премьер Госсовета Чжоу Эньлай, секретарь ЦК и заместитель премьера Госсовета Чэнь Юнь, член Политбюро ЦК Линь Боцюй, член Политбюро и заместитель премьера Госсовета Пэн Дэхуай, заместители премьера Дэн Цзыхуэй, Хэ Лун, Чэнь И, Уланьфу, Ли Фучунь, Ли Сяньнянь, начальник секретариата КНР Си Чжунсюнь, заместители Председателя Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей Го Можо, Сун Цинлин (вдова Сунь Ятсена), далай-лама, панчен-лама, Председатель Верховного суда Дун Биу, Генеральный прокурор Чжан Динчэн, член Политбюро, секретарь Пекинского горкома КПК и мэр Пекина Пэн Чжэнь и др.

В последующие годы, когда началась так называемая «культурная революция», подавляющее большинство названных лиц объявлены были «презренными ревизионистами», «черными псами», а молодежные плакаты-дацзыбао призывали «разбить их собачьи головы». Но в описываемую пору то были ближайшие соратники Мао Цзэдуна.

На аэродроме Хрущев произнес речь, в которой он поздравил Китай с принятием новой конституции и «избранием великого сына и вождя китайского народа товарища Мао Цзэдуна председателем КНР».

Мы в своей резиденции. Европейского типа коттеджи. Все очень просто, удобно и безукоризненно чисто. Ласкают глаз нежнейшие краски домашней утвари, китайских мохнатых полотенец.

Комнаты, видимо, опрыскиваются каким-то чудесным настоем ароматических трав.

С утра мы отправились осматривать Пекин.

Все грандиозно в Китае: территория в 10 миллионов квадратных километров, население в 600 миллионов человек, горы – Гималаи с величайшей вершиной Земли Джомолунгмой, или Эверестом, в 8848 метров, Тяньшань, Куньлунь, Сычуаньские горы. И реки, из которых Янцзы и Хуанхэ входят в шестерку самых больших рек в мире. Великая Китайская стена протяженностью в пять тысяч километров. Многочисленные, порой очень древние транспортные магистрали, вроде грунтовой дороги от Пекина до Кашгара – шесть тысяч километров. Великий китайский канал Юньхэ, построенный еще в VII в. и создавший искусственный водный путь от Пекина до Ханчжоу (1782 км). Грандиозны и те революционные мероприятия, которые осуществляет новый Китай в политической, экономической и социально-культурной сферах после свержения гоминьдановского режима.

Пекину более 3000 лет. Он был основан в 1121 г. до н. э. потомками императора Хуанди. Много гроз, много кровавых бурь пронеслось за минувшие эпохи над этой «Северной столицей». Он пережил нашествие кочевников-киданей, затем племен тунгусского происхождения – чжурчжэней. Он завоевывался монголами. Внук Чингисхана Хубилай разрушил до основания древний Пекин и воздвигнул новую «Великую столицу», назвав ее Даду. Нашествием на Пекин маньчжур была свергнута династия Мин, во времена которой сформировался Внутренний, или Императорский, город, и Внешний, или китайский, город, отделенные стенами друг от друга и от мира. Внутренний город был опоясан могучей стеной свыше 12 метров.

Без малого 300 лет длилось господство Цинской (маньчжурской) династии. Внутри Императорского города сложился затем Дворцовый, или Запретный город, тоже обнесенный стеной из красного кирпича. Здесь находился дворец императора. Мощные стены с бойницами и амбразурами должны были охранять владык не только от вражеских вторжений, но и от частых народных восстаний.

В новое время Пекин стал объектом захватнических вожделений великих империалистических держав. Так, в пору «опиумных войн» китайская столица захвачена была англо-французскими интервентами, которые разграбили ее богатства и среди других неоценимых памятников древней национальной культуры уничтожили летний загородный дворец императора Юань-мин-юань – комплекс многочисленных прекрасных зданий.

В Пекине был обособлен иностранный, то есть Посольский квартал, ставший государством в государстве. После жестокого подавления так называемого «боксерского восстания» (1899–1901, начатое конспиративным обществом «ихэцюань», то есть «кулак во имя справедливости и согласия». – Д. Ш.) иностранные державы получили право держать в Пекине свои войска. Посольский квартал был обнесен стеной. Без специального разрешения китайцы не могли в него ступить.

В 1937 г. Пекин был захвачен японскими интервентами. За годы хозяйничанья в древнем городе они расхитили много сокровищ, принадлежавших храмам, монастырям, церквам.

Эту черную работу вандалов продолжили после Второй мировой войны американцы. Заняв Пекин, они расквартировали свои войска во многих кварталах и исторических зданиях Внутреннего города, куда вход китайцам был запрещен. Немало редкостных памятников и художественных ценностей присвоено было и вывезено за океан новыми оккупантами.

Пекин сегодня – это причудливое переплетение драгоценных реликвий далекого прошлого, еще не стертых до конца следов империалистического и гоминьдановского владычества и буйных всходов нового, социалистического, которое неодолимо.

В течение двухдневного пребывания в Китае я старался использовать каждую свободную от дела минуту (переговоры, встречи, посещение предприятий, редакций, работа над документами и т. д.), чтобы осмотреть достопримечательности великой и древней страны.

Внутренний город, объединяющий Императорский и Дворцовый (Запретный) город – это величайшие творения архитектуры и искусства: дворцовые палаты, павильоны, храмы, монастыри, памятники. Сопровождающие друзья-китайцы сказали нам, что в Пекине насчитывается не менее 900 дворцовых палат, пагод, храмов, монастырей, музеев, памятников, кумирен, жертвенников, сооруженных в эпоху Минской (1368–1644) и Цинской (1644–1911) династий.

Вот императорский дворец. Это бесчисленный ряд роскошных палат, отдельных друг от друга или связанных просторными двориками, каменными лестницами, переходами, утопающих в зелени садов и парков и овеваемых прохладой многочисленных озер и каналов. Каждый зал уникален по своей архитектуре.

Резные колонны, лепные своды, расцвеченные фарфоровые и золотистые черепичные крыши, расписанные эмалью и красками потолки и стены, драгоценная утварь – все это поражает своим высочайшим мастерством и художественным вкусом. Какие золотые руки бесчисленных поколений подъяремных людей создавали эти неповторимые ценности!

Каждый зал имеет свое, порой философическое, название или предначертание: «Павильон высшей гармонии», в котором происходили важные государственные церемонии, «Зал размышлений», «Зал созерцания», «Зал обретения душевного спокойствия» и т. д. Здесь созерцали и нежились азиатские владыки, и одного слова какого-нибудь деспота Хубилая было достаточно, чтобы стереть с лица земли целый город или обезглавить тысячи людей.

«Лунные ворота», ведущие к дворцовому городу. «Стена девяти драконов» в парке Бэйхай. Летний дворец императрицы Цы Си, обрамленный озерами, с островками грациозных лотосов и плавающими лебедями. Храм «Белая башня». «Восточный проспект вечного спокойствия» и «Западный проспект вечного спокойствия», ведущие к усыпальницам китайских императоров.

На южной стороне Запретного города высятся исторические «Ворота небесного спокойствия» – Тяньаньмэнь, и огромная площадь того же названия. Кто-то из китайских друзей сказал, что она в пять-шесть раз больше нашей Красной площади.

Во Внешнем городе покоряет своей красотой Храм неба, сооруженный в 1420 г. В этом храме императоры, как сыновья Бога на земле, исповедовались небу в своих деяниях за истекший год и приносили небу жертвы, чтобы оно не гневалось и не навлекало на страну неурожая и иных бед.

В сверкающем роскошью и пышностью императорском городе веками царила тишина и благолепие. Китайский император – абсолютный владыка. Не только Запретный, но и весь Внутренний город (площадью в 111 кв. км) был собственностью императора. Он мог милостиво дарить отдельные дворцы и целые районы города своим фаворитам-сановникам, военачальникам, прославившим себя в битвах. Но они немедленно изгонялись из Внутреннего города со всеми своими чадами и домочадцами, как только лишались благорасположения императора. Простолюдины же вообще не могли поселяться на территории Внутреннего города. И даже те из них, которые входили в состав императорской челяди и обслуживали храмы, не могли оставаться на императорской территории на ночь, за это полагались тяжкие кары. Наряду с императором всякие запреты и ограничения для китайцев устанавливались англо-французскими, потом японскими и затем американскими оккупантами.

Народная революция ворвалась в тысячелетний уклад императорского Пекина как великая буря обновления. Теперь во Внутреннем городе находится резиденция Центрального народного правительства. Площадь Тяньаньмэнь стала главным местом торжественных демонстраций, праздничных военных парадов и гуляний.

Раньше простолюдин-китаец не мог вступить на землю Запретного города. Теперь его дворцы, парки, музеи стали достоянием народа. Здесь в центральных учреждениях Компартии Китая и Народного правительства день и ночь идет великая созидательная работа, и именно простые люди труда стали творцами новой жизни, хозяевами своей судьбы.

Во всех бывших императорских павильонах и местах отдохновения мы видели рабочих, ремесленников, студентов, воинов Народно-Освободительной армии, матросов, крестьян и т. д., осматривающих дворцовые реликвии, отдыхающих, играющих.

Историческое прошлое Китая оставило трудовому люду тяжкое наследие в жилищном вопросе. Кварталы Пекина, где проживали неимущие слои населения, и, прежде всего, кварталы Внешнего города, – наглядное тому свидетельство. Здесь – тесные, неблагоустроенные улицы. Ветхие дома, деревянные или глинобитные, глухими стенами выходящие на улицу. Многие дома без окон или с узкими, решетчатыми окошками, затянутыми вместо стекол матовой бумагой.

Часто квартира слита с мастерской, в которой работает глава семьи – кустарь и члены семьи. При жилье и мастерской находится порой и лавчонка, в которой идет продажа изготовленных изделий, или крохотная харчевня, или простой торговый лоток.

На улицу обращена, так сказать, сфера производства и обмена, а другие стороны жизни семьи протекают в маленьких двориках, которые объединяют несколько домишек. Многие пекинские улицы до отказа забиты мастерскими, магазинами, лавочками. Они идут рядами: здесь башмачники, там резчики по кости, там – гончары, дальше портные, еще дальше жестянщики, ювелиры, живописцы на посуде, вышивальщики по шелку, игрушечники – словом, мастера всех отраслей кустарного производства. А наряду с этими крошечными мастерскими или вперемешку с ними – мириады торговых точек: магазинов, лавочек, лотков, харчевен, передвижных кухонь. Особенно живописен и красочен крытый рынок на главной торговой улице Пекина Ванфуцзин. Доминируют лавки мелких торговцев. Но много и крупных магазинов – государственных и смешанных, то есть государственно-капиталистических. Товаров много, хороших и разнообразных. Много и покупателей – и китайских, и европейских. В эту пору китайское руководство осуществляло политику мирного преобразования капиталистической промышленности и торговли в социалистическую.

На улицах Пекина бурное кипение жизни. Здесь все виды транспорта: немногочисленные новые машины, старенький трамвай, старенькие автобусы, велосипедисты, тележки с впряженными в них лошадьми или мулами, рикши, велорикши, а также кули, перетаскивающие тяжелые грузы, и даже вьючные верблюды. По улицам снуют бродячие парикмахеры, мастеровые всех специальностей, лоточники, предлагающие продукты, фрукты, сладости, прохладительные воды, игрушки; и еще сапожники с набором инструментов, лекари, фокусники, шаманы.

Особенно много рикш и велорикш. Впечатление такое, что ими усеяны все улицы, площади, рынки, тротуары. Многие из них выглядят очень худыми, изможденными, с траурно-восковыми лицами. Они подолгу и терпеливо ждут заработка.

Когда затронули эту тему в разговоре с Чжоу Эньлаем, он сказал:

– Это – одно из наследий прошлого. Конечно, многие миллионы рикш не украшают наши города. Но мы не форсируем их ликвидацию. Сейчас решение такой задачи было бы нереальным. Нам некуда девать этих рикш. Пока допотопная тележка дает возможность многим так или иначе перебиваться, существовать. По мере развития мощной промышленности, строительства, транспорта рикши будут исчезать. Социалистическая индустрия поглотит их и превратит в современных рабочих.

Во время поездки в Китай мы уже прямо ощущали первые могучие шаги народной власти и первые результаты в области социалистического преобразования экономики, в том числе и в столице. Все крупные промышленные и торговые предприятия, принадлежавшие бюрократическому капиталу, были национализированы. Миллионы и миллионы кустарей-ремесленников были объединены в кооперативы. Восстанавливались и пускались в ход предприятия, разрушенные войнами. Реконструировались старые и строились новые заводы. Мы с гордостью выслушивали слова китайских товарищей о том, сколь велика в этой преобразовательной работе роль Советского Союза: свыше 200 первоклассных предприятий металлургических, станкостроительных, автомобильных и прочих построено с технической и финансовой помощью СССР. И эта помощь все нарастает.

В Пекине развертывается жилищное строительство, сооружаются современные школы, больницы, институты, театры, гостиницы, дома отдыха, кинозалы. Трудовой люд Пекина, в большинстве своем неграмотный, начинает приобщаться к знаниям, к культуре.

В Пекине, конечно, чувствуется большая скученность, неблагоустроенность огромного числа домов, улиц и целых кварталов. Но пекинцы, как и вся страна, по зову своего правительства принимают героические меры по наведению в городах и селах чистоты и порядка. Всюду развертывается борьба против «четырех зол» – против мух, комаров и мышей, как разносчиков болезней, и против воробьев как пожирателей риса и других хлебных злаков. Причем делается это поистине по-китайски: ни один человек, от детей до стариков, не остается в стороне. Скажем, ребятишки, набив за день мух или бедняг воробьев, вечером предъявляют их останки старосте.

Эта поражающая дисциплинированность китайцев, всенародность поддержки распоряжений и приказов партии и правительства делают чудеса.

В поездке по стране мы убеждались в этом многократно на примере больших и малых дел. Так, например, известно, что китайское крестьянство ежегодно испытывало величайшие беды от паводков могучих рек – Янцзы и Хуанхэ. Теперь десятки миллионов китайцев по зову правительства принимают участие в выполнении грандиозных планов работ по обузданию стихии этих рек: сооружение дамб, каналов, строительство гидроэлектростанций.

Или другой пример. На протяжении веков эксплуатируемый люд Китая голодал, жил в ужасающих санитарных условиях, страдал от болезней. Наряду с кардинальными мерами по повышению благосостояния народа правительство рекомендовало повсеместно внедрять занятия физической культурой. Раз правительство рекомендовало, это – свято, это подлежит безукоризненному исполнению. И мы видели, как в перерыв, на промышленных предприятиях, или в деревушках у школьного здания, или у рыбаков на реке Жемчужной, солдаты или учащиеся – все выполняли в определенные часы заданный комплекс физических упражнений.

Эта прирожденная дисциплинированность, поражающее трудолюбие и терпение китайцев плюс безграничное уважение и доверие к своему правительству и Коммунистической партии плюс всеобщая убежденность, что завтрашний день принесет Китаю жизнь, полную материального достатка и духовных благ, – все это создавало сплав величайшей динамической силы.

И я невольно думал: в Китае необъятный экономический потенциал. Он занимает первое или одно из первых мест в мире по запасам каменного угля, олова, железной и марганцевой руды, бокситов, вольфрама, магнезита, меди; в Китае есть золото и много других ценнейших ископаемых. Безграничны его трудовые ресурсы. И тем не менее национальный доход старого Китая был ничтожным – 20 долларов в год на человека.

Вот теперь пройдет не так уж много времени, и китайцы подкормятся, с нашей помощью обопрутся на новейшую индустриальную технику, начнут, как говорил Ленин, «цивилизоваться», и тогда раскроются такие величайшие силы прогресса, каких не знала всемирная история; все содружество социалистических стран двинется вперед семимильными шагами.

Увы, реальный ход исторического развития оказался гораздо более сложным, противоречивым, непредвиденным…

В 15:00 30 сентября в бывшем Императорском дворце назначен был прием советской правительственной делегации у Председателя Китайской Народной Республики Мао Цзэдуна и начало переговоров советской и китайской правительственных делегаций.

В составе делегации я еду во дворец в состоянии большой внутренней приподнятости. Вот сейчас я встречусь с Мао Цзэдуном, имя и дела которого представлялись нам всем тогда легендарными.

Крестьянин и солдат, который с юношеских лет, связав себя с марксистско-ленинским учением, с революцией, стал одним из основателей Компартии Китая, затем – общепризнанным вождем партии и всего великого китайского народа. Это он в двадцатых годах руководил рядом крестьянских движений, забастовок и восстаний. Вместе с Чжу Дэ организовывал затем первые повстанческие отряды и первые части и соединения китайской рабоче-крестьянской Красной армии в районах и провинциях, ставших опорными базами революции, новой народной власти.

Под его руководством отбиты были четыре крупных наступления войск Чан Кайши на освобожденные районы и совершен Великий поход – стратегическое перебазирование основных сил Красной армии Китая на северо-запад, за 12 тысяч километров. В течение Великого похода в шеренгах китайских волонтеров пешком шагал и Мао Цзэдун. Перебазирование в провинции Шэньси и Ганьсу обеспечило Красной армии Китая прочный тыл для последующих боев – Советский Союз.

Мао Цзэдун становится секретарем ЦК и председателем Революционного военного Совета при ЦК КПК. Возглавляемый Мао ЦК компартии десять лет назад из пещер Яньаня руководил развертыванием сил революции. Партия подняла народ на великую освободительную борьбу против японских захватчиков. А после разгрома Советской Армией японской Квантунской армии Мао был душой и главным организатором заключительного этапа справедливой войны против вооруженных сил клики Чан Кайши, которая, по указке американского империализма, намеревалась потопить в крови народную революцию.

Во всемирном освободительном движении за Мао Цзэдуном утвердилась слава крупного теоретика-марксиста. В своих философских исследованиях «Относительно практики» и «Относительно противоречия» он изложил общие проблемы марксистско-ленинской диалектики в свете опыта великой китайской революции. В таких работах, как «Стратегические вопросы революционной войны в Китае», «О тактике борьбы против японского империализма», «Единство интересов Советского Союза и всего человечества», «О новой демократии» и «О демократической диктатуре народа» и многих других, Мао разрабатывал коренные вопросы революции и создания нового, народно-демократического Китая.

С 1951 г. в Москве начали издаваться «Сочинения Мао Цзэдуна», и в связи с поездкой в Китай, да и вне этой связи, я внимательно штудировал вышедшие тома.

Прошло более сорока лет со времен вступления юноши Мао в революционный отряд в г. Чанша в качестве рядового солдата. Через великие бури прошла китайская революция. Неисчислимые жертвы принес народ на алтарь победы. И вот 1 октября 1949 г. на площади Тяньаньмэнь Мао Цзэдун возвестил рождение Китайской Народной Республики. А первая сессия Народного политического консультативного совета Китая избрала Мао Цзэдуна главой правительства. (Титул «Председатель КНР» Мао получил позже, как раз в 1954 г. – Ред.)

Как же выглядит, как мыслит, как представляет себе исторические перспективы этот человек, прошедший по мукам такой путь и стоящий теперь во главе крупнейшей страны мира?

Ровно 15 часов. Мы во входном зале. Небольшая группа кинооператоров и фотографов выполняет обычные в таких случаях процедуры. Входим в зал заседаний. Здесь нас встречает тесно стоящая группа людей. В центре этой группы и, должно быть, на шаг впереди нее – Мао Цзэдун. Он высокого роста, выше всех своих соратников. Одет в свинцового цвета китель и широкие брюки. Такие костюмы у нас называют «сталинками»: так одевался Сталин, ему подражали Маленков, Каганович, многие секретари обкомов и другие партработники. В «сталинки» одеты и некоторые другие из встречающих нас китайских лидеров. На ногах у Мао обычные черные тупоносые ботинки со шнурками.

Каждый из нас подходит к Мао, пожимает ему руку. Затем здороваемся поочередно с его соратниками.

Мао держится очень прямо. Крупное чистое лицо, без единой морщины. Огромный покатый лоб. Прямые, черные с отливом волосы, зачесанные назад. На подбородке крупная родинка. Он выглядит очень молодо. Весь его облик является олицетворением силы, спокойствия, большого ума и благородства. В нем нет и тени какого-либо позерства или суетливости.

Говорят о железной воле и непреклонности Мао. Да, для того, чтобы в раздробленном, полуфеодальном Китае создать марксистскую партию, сформировать могучую Красную армию, совершить Великий поход, поднять 600-миллионный народ на разгром внешней и внутренней контрреволюции и создать централизованное народно-демократическое государство, надо иметь поистине железную волю и титанический ум.

Скупым мягким жестом Мао приглашает нас садиться. Мы расселись за большим прямоугольным столом: справа и слева от Мао – китайские лидеры, дальше мы; Хрущев занял место в непосредственной близости от Мао. Среди китайских товарищей Чжу Дэ, Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, Чэнь Юнь, Дун Биу, Линь Боцюй, Пэн Дэхуай, Пэн Чжэнь, Дэн Сяопин, Дэн Цзыхуэй, Ли Фучунь. В те времена они произносились, писались и становились или рассаживались вокруг Мао именно в таком порядке.

Через десяток лет, когда начала развертываться «культурная революция», в ближайшем окружении Мао произошли коренные изменения. В описываемый же период китайские руководители представлялись единым коллективом, тесно сплоченным вокруг своего общепризнанного и глубоко почитаемого вождя – Мао Цзэдуна.

Правда, время от времени из Китая просачивались данные о конкуренции между Лю Шаоци и Чжоу Эньлаем. Но по этим данным казалось, что в этом случае речь идет не о каких-то принципиальных разногласиях, а скорее о стремлении того и другого лидера завоевать наибольшее расположение Мао. Но Мао, зная об этой конкуренции, держал обоих в повиновении и обеспечивал необходимое равновесие.

Во всяком случае, при первом знакомстве с руководящим ядром компартии и государства не хотелось фиксировать мысли о наличии в нем каких-либо трещин или шероховатостей. Все представлялось очень идиллически. Этому в немалой степени способствовали такие положительные стороны жизни и деятельности китайских лидеров, которые невольно ретушировали все негативное.

Из этих сторон наиболее покоряюще действовали, пожалуй, две – простота и скромность во всем.

Прост и скромен был зал, в котором мы заседали. Большой стол. Кресла с плетеными подлокотниками. На стенах портреты Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Все. Никаких проявлений роскоши или помпезности, хотя мы и заседали в бывшем императорском дворце.

Проста и скромна была одежда всех китайских лидеров.

Проста и скромна манера держаться, говорить. Мы убедились скоро, как скромно и строго к себе оценивают китайцы достигнутые ими успехи, хотя победа китайской революции была, несомненно, самым мощным ударом по мировой системе империализма после Октябрьской революции.

Вскоре мы узнали, насколько прост, строг, скромен и весь служебный и домашний быт китайских лидеров. Оплата их труда, убранство квартир, достаток семьи мало чем отличались от быта среднего китайского интеллигента или квалифицированного рабочего. Это выгодно отличало китайских лидеров. В эту пору даже номинальная (не говоря уж о реальной) заработная плата нашей руководящей верхушки не менее чем в 8–10 раз превышала оплату высококвалифицированного рабочего или интеллигента. Роскошные квартиры, загородные и приморские особняки, бесплатность всех видов материальных и культурных услуг. Все это ставило руководящую верхушку в Советском Союзе в совершенно исключительные условия. Ленинские нормы и ленинская строгость к себе в этих вопросах давно были отставлены. Принципиальные, теоретические положения на этот счет, сформулированные Лениным в его «Государстве и революции», были преданы забвению.

Поэтому то, что мы увидели в этой сфере в Китае, очень импонировало. Хотелось истолковывать это как одно из доказательств близости лидеров к народу, полной отрешенности их от всего меркантильного, корыстного во имя беззаветного служения народу.

Последующий ход событий показал, что и в этих вопросах многое представлялось нам тогда идиллически.

…Когда все расселись, Н. Хрущев передал Мао и всем китайским лидерам привет от всех советских руководителей. Мао лаконично поблагодарил. Дальше Хрущев спросил Мао о его здоровье. Тот ответил одним словом: «Ничего».

Началась беседа, которая длилась 3 часа 20 минут. Собственно, говорили почти исключительно Хрущев и Мао Цзэдун, остальные члены обеих делегаций участвовали в беседе своим вниманием. А если говорить еще точнее, то беседа на 9/10 состояла из безудержных словоизлияний Хрущева и на 1/10 из лаконичных реплик Мао. К сожалению, мои записи этой и последующих встреч и бесед с Мао тоже очень кратки, и поэтому я не могу претендовать на безукоризненную точность воспроизведения.

Переводчиком с нашей стороны был заведующий Дальневосточным отделом МИД СССР, будущий посол в Японии, а затем представитель в ООН Николай Федоренко. Он говорил нам, что речь Мао Цзэдуна всегда очень лаконична, точна, образна. Он часто говорит диалектическими и художественными формулами, изысканно, подобно тому как музыкальны его, Мао, стихи. Переводить его, подчеркивал Федоренко, очень трудно. Впрочем, сами китайцы говорили нам, что Федоренко великолепный знаток китайского языка и китайской литературы и переводит беседы и речи Мао безукоризненно.

После приветствий Н. Хрущев сказал:

– Мы радуемся и гордимся вашими крупными успехами.

Мао:

– Успехи – благодаря вашей бескорыстной помощи.

Хрущев стал пространно доказывать, что нельзя говорить о «бескорыстности». Укрепление Китая означает укрепление и нашей страны. И, обращаясь к Мао:

– Вы скромничаете.

Мао:

– Можно ли считать скромностью то, что правильно отражает саму природу, сущность вещей. Нельзя отрицать огромного значения вашей помощи. Мы получили в наследие от старого Китая три компонента китайской культуры, а все остальное достигнуто с вашей помощью.

Эти компоненты таковы:

1. Пекинская утка (Федоренко со слов Мао поясняет, что термин «пекинская утка» он употребляет как символ еды, вообще материальных условий жизни).

2. Мацзян (кости, азартная игра; Федоренко, опять же со слов Мао, поясняет, что «мацзян» он употребляет как символ отдыха, развлечения).

3. Народная тибетская медицина (Федоренко поясняет, что понятие «народная (тибетская) медицина» Мао употребляет как символ здоровья населения).

Микоян:

– Насколько мы знаем из Большой Советской Энциклопедии, великая китайская культура не сводится к этим трем элементам. Кстати сказать, мы издали статью о Китае в БСЭ отдельной книгой.

Мао (смеясь):

– Значит, нужно внести поправки в Энциклопедию. Но если говорить без шуток, мы, опираясь на вашу помощь, сделали кое-что за это время. Мы недавно принимали в этом зале делегацию британских лейбористов во главе с Эттли…

(И Мао очень лаконично и образно сказал, что уже поняли и чего не понимают в китайской революции лейбористы.)

Перебив Мао, Хрущев начал рассказывать о приеме лейбористов в Москве. Затем пространно говорить о Югославии и о Тито.

Мао неподвижно сидел в своем кресле. Он курил одну сигарету за другой. С царственным спокойствием смотрел он перед собой, и по его мраморно-красивому лицу нельзя было понять, какие мысли и чувства рождают у него многословные повествования Хрущева. Все его соратники тоже молчали, сохраняя на лицах почтительную внимательность. Несмотря на величественную простоту Мао Цзэдуна, все говорило о том, что в присутствии вождя и учителя всякая самодеятельность в словах и действиях неуместна.

– Самая наша крупная победа, – продолжал свое повествование Хрущев, – это разоблачение Берии.

И он начал со всеми подробностями «от печки» излагать историю, дела и злодеяния Берии. Он перебирал многочисленные преступления, которые творились Берией и его приспешниками по МГБ. Он живописал его мерзкие альковные утехи. Он самодовольно излагал, как удалось, шаг за шагом, «охмурить» Берию, сцапать и казнить его.

Хрущев говорил смачно. Вставал с кресла. Жестикулировал. Пересыпал свою речь всякими прибаутками и хохмами.

Ощущение было такое, будто в этом чинном зале вспороли свиную брюшину и он наполнился зловонием. Китайцы сидели, сохраняя полную невозмутимость. Величественно-спокойным оставалось лицо Мао. Только в одном месте повествования о Берии он сделал небольшой поворот головы к своему переводчику и попросил уточнить: правильно ли он понял данный факт. Хрущев сразу взвился и еще добавил красок.

Когда его бесконечно длинный рассказ был закончен, Мао Цзэдун сказал:

– У нас тоже был свой Берия. Это – Гао Ган.

Мы слышали о Гао Гане как о старом члене Китайской компартии, одном из организаторов партизанских отрядов, боровшихся против гоминьдановской клики. В последующие годы он стал активным участником освобождения Маньчжурии, главой Народного правительства Северо-Восточного административного района, членом Политбюро ЦК КПК и заместителем Председателя Центрального народного правительства Китая.

В последующие годы, когда произошел разрыв с Китаем, наши пропагандисты говорили на собраниях, что Гао Ган будто бы был верным другом Советского Союза и именно за это был уничтожен Мао Цзэдуном.

Но, очевидно, лишь будущее раскроет, «что есть истина».

После обильных словоизлияний Н. Хрущева наступила пауза. Затем Мао Цзэдун, почти не меняя своего положения изваяния, сказал примерно следующее:

– Мы вернемся ко многим вопросам на последующих встречах. Просьба к вам – посмотрите страну. На местах виднее первые плоды нашей работы. Посмотрите на все критически. Вам это легче сделать, со стороны. Чтобы проникнуть в сокровенную сущность явлений, понять их диалектические связи и закономерности, надо уметь взглянуть на явления и процессы как бы со стороны, в абстракции, отвлекаясь от частностей.

Вообще те, кто призваны руководить социальными движениями, должны время от времени отходить в сторону от практических дел, чтобы осмыслить происходящее, понять закономерности движения. Это надо, чтобы пролагать дальнейший курс.

Я вот тоже обдумываю теперь вопрос, чтобы мне отойти несколько в сторону от практических дел. Чтобы иметь возможность теоретически осмыслить происходящее. Без этого невозможно планомерное движение вперед. А практические дела пускай ведут вот они.

И Мао движением головы и руки показал сначала на Лю Шаоци, потом на Чжоу Эньлая.

Прошло пять лет, и Мао Цзэдун сложил с себя полномочия Председателя Китайской Народной Республики. Главой государства стал Лю Шаоци.

Прошло еще несколько лет, и из Китая по всему миру поползли таинственные, противоречивые и самые фантастические слухи: Мао прекратил выступать публично. Мао прекратил публиковать работы. Мао не показывается или почти не показывается нигде. Что все это значит? Что с Мао? Что происходит в Китае?

По одной версии – Мао временно отрешился от практических дел, уединился где-то в Ханчжоу и посвятил себя философии. По другой версии – Мао перенес тяжкий инсульт. Он парализован. Но это тщательно скрывается, и все по-прежнему делается именем Мао Цзэдуна.

По третьей версии, Мао умер. Но его соратники, боясь возникновения междоусобиц и желая сохранить единство нации и единство партии, живым олицетворением чего являлся Мао Цзэдун, подобрали китайца, внешне похожего на Мао. Он и показывается изредка на трибуне или на каком-нибудь заседании, но сохраняет полное молчание.

Слухи слухами, но это факт, что в тот период Мао Цзэдун действительно отошел на некоторое время от всех практических дел и почти не показывался публично. За это время созрела и затем развернулась схватка между двумя основными группировками в руководстве китайской компартии и государства снизу доверху: между определенными силами государственного аппарата и армии во главе с Чжоу Эньлаем и видным китайским полководцем Линь Бяо с одной стороны и силами партийного аппарата во главе с Лю Шаоци с другой.

Тогда из таинственного полумрака снова вышел на авансцену Мао Цзэдун. Весь мир облетела сенсационная весть, что он переплыл могучую Янцзы и что гениальный вождь находится в расцвете своих физических и духовных сил. В эти дни один китаевед, многие годы проживавший в Пекине, говорил мне:

– Я не исключаю здесь наличия китайского варианта изощренной политической дипломатии. Руководство Мао Цзэдуна в последние годы терпело одно поражение за другим. Провалилась теория и стратегия «большого скачка» в промышленности. Нежизненными оказались скороспелые коммуны в деревне. Курс на обострение международной обстановки и форсированное вызывание всюду «мировой революции» привел Китай к полной внешнеполитической изоляции. Все это породило серьезную подспудную оппозицию к руководству Мао Цзэдуна.

Он решил дать всем оппозиционным силам всплыть наверх, обнаружить себя полностью. Для этого он сказался больным, отошел от всех практических дел и пристально наблюдал, как развиваются события. А когда все противодействующие силы отчетливо проявили себя, Мао Цзэдун выступил из небытия, и началась так называемая «культурная революция»…

Когда она началась, я многократно вспоминал свою поездку в Китай и свои наблюдения там, мучительно задавал себе вопрос: «Как могло случиться, что тонкие, уравновешенные, мудрые, непогрешимые в своих суждениях и решениях китайские лидеры могли дойти до таких изуверств?»

И каждый раз я отвечал на этот вопрос вопросом же:

«А как могло случиться, что Сталин и некоторые его соратники – образованные марксисты, прошедшие царские тюрьмы, ссылки и каторгу, дошли до злодеяний 1937 и последующих годов?»

Очевидно, при любом режиме, когда свертывается коллективное руководство и коллективное мышление, останавливаются механизмы критики и ответственности перед народом и обществом, становятся иллюзорными все демократические нормы в руководстве партией и государством, неизбежно складывается абсолютная власть одного лица. История уже давала предметный урок – к каким последствиям это ведет.

Но все эти мысли жгли мне мозг в последующие годы. Теперь же, пристально вглядываясь в китайскую действительность, мы восхищались марксистской образованностью и мудростью китайских лидеров, дисциплиной и прирожденной сверхвежливостью народа. Да, такой стране, руководимой такой партией, суждено великое будущее в кратчайшие сроки.

В 7 часов вечера все собрались на торжественное заседание, посвященное 5-й годовщине КНР, в большом зале Хуай Жэнь-тан («зал гуманности и человеколюбия»). Сцена задрапирована голубым. Герб КНР. Даты: 1949–1954. В президиуме китайские лидеры и руководители прибывших на торжества делегаций социалистических стран. Я смотрю на сцену, в зал, и сердце мое переполняется радостью: сколько верных друзей у молодого Китая, какая могучая коалиция социалистических стран сложилась на земном шаре; отныне именно эта коалиция будет расти и возвышаться и будет определять судьбы мира.

На трибуне Чжоу Эньлай. Он говорит лаконично, умно, точно. Но в скупых словах звучит музыка созидания.

Быстро залечены раны, нанесенные войной. Приступили к выполнению пятилетнего плана. Перед нами стоит великая задача – превратить Китай в социалистическое государство, не знающее эксплуатации человека человеком и нищеты; и эту задачу мы непременно выполним.

Он говорит о трудностях, противоречиях. «Нам нужно быть скромными, внимательными и добросовестными, наши враги – фанфаронство и зазнайство». Он благодарит Советский Союз за великодушную и бескорыстную помощь. Он призывает изучать марксизм-ленинизм, передовой опыт Советского Союза и других братских стран.

Чжоу Эньлай формулирует целостную программу борьбы за мир:

– Мы твердо верим в то, что страны с различным общественным строем могут мирно сосуществовать, а все спорные международные вопросы могут быть разрешены путем мирных переговоров… Мы хотим жить в мире со всеми государствами мира. Мы, конечно, также желаем жить в мире с США…

Как видно, в те годы советские и китайские коммунисты, как и коммунисты других стран, говорили на одном языке. Через несколько лет положения о возможности мирного сосуществования государств с различным строем объявлены были китайскими лидерами ревизионизмом, тяжким отступничеством от революционного марксизма-ленинизма.

Дальше в ходе торжественного заседания следовала речь Хрущева. По размерам она в 4 раза превысила доклад Чжоу Эньлая. По заготовленному ему тексту Хрущев говорил пространно о старой колониальной Азии и о том, как совершилась китайская революция, и о задачах китайских коммунистов в области индустриализации страны и социалистического преобразования деревни, и о тысячелетней китайской культуре, и о новой китайской Конституции, и о Чан Кайши. Он многократно курил фимиам Мао Цзэдуну и цитировал Сталина.

Это была первая международная речь Хрущева за рубежом. Все, что ему написали в речи его помощники и консультанты, было элементарным, пересказывало общеизвестные вещи. Но для Хрущева все это, конечно, было новым, неизвестным. И именно поэтому Хрущев требовал всегда от составителей его речей, чтобы обо всем было рассказано капитально, «с самого начала», «от печки», или, как в шутку говорили среди журналистов, «от ледникового периода до солнца сталинской конституции». Имея такой текст, Хрущев упивался своим красноречием, правда частенько спотыкался на длинных словах, китайских именах и географических наименованиях.

Время от времени он бросал текст и начинал импровизировать, с прибаутками, хохмами, совершенно неожиданными характеристиками и предложениями.

Эта речь в Пекине положила начало безудержному потоку речей Хрущева в различных странах: многословных, часто залихватских, с угрозами «сокрушить гидру мирового империализма», или, наоборот, панибратских, с предложением, скажем, президенту США Эйзенхауэру: «Давайте плюнем на все разногласия, забирайте внуков и приезжайте к нам на отдых, будьте уверены – встретим мы вас по-русски».

В общении с деятелями социалистических стран в речах и беседах Хрущева с течением времени все нарастал поучительный, менторский, приказной тон, а порой допускались явные грубости и оскорбления. И это явилось одним из серьезнейших факторов расшатывания фундамента социалистического содружества.

Правда, в Китае в ту пору многословные речи Хрущева несколько амортизировались общими условиями. Это был, как и у нас в свое время, «митинговый период революции». Митинги и собрания проводились часто. Речей, в том числе длинных, произносилось много. Зная это, на многие собрания, и даже в театры, китайцы приходили с едой, завязанной в платочки, и в ходе собрания или зрелища подкрепляли свои силы. Поэтому стоически переносились и длиннющие речи Хрущева, тем более что все советское, московское воспринималось тогда всеми слоями китайского народа с величайшим энтузиазмом, благодарностью и любовью.

Торжественное собрание закончилось показом образцов великолепного китайского театрального искусства. Основу его составляет традиционное китайское искусство, уходящее своими корнями в глубь веков и тысячелетий – судя по письменным источникам, к VII в. до н. э. Но нам, кроме традиционных спектаклей, показывали и нечто новое – представления, в которых в традиционную канву вплетались сцены, песни, сюжеты революционного содержания: отрывки из китайской оперы, повествующей о восстании крестьян против иноземных агрессоров, и др.

Традиционное китайское сценическое искусство характеризуется множеством направлений, стилей, исполнительских школ. Но при всех различиях характернейшими чертами для развитого традиционного театра, нами виденного, остаются множественность составных компонентов, богатство красок, разнообразие жанров.

Современное развитое театральное представление (и драма, и опера) включает в себя декламацию, танец, пение, пластическую акробатику, пантомиму, манипуляции с различными бутафорскими предметами, игру на музыкальных инструментах, в том числе ударных, и др. В сценическом оформлении и в актерской игре широко используется условность, в том числе символическое придание в костюмах и гриме каждому цвету определенного гражданского качества, черт морали: красный цвет – символ смелости, белый цвет – символ злодейства и вероломства и т. д.

Моя попытка поделиться здесь впечатлениями о современном китайском театральном искусстве и описать некоторые его черты неизбежно будет крайне несовершенной. Ведь само понятие «современное китайское искусство» – абстракция. На протяжении многих исторических эпох в разных городах и провинциях огромной страны рождались и развивались различные формы песенно-танцевальных представлений, акробатического, балаганного, театрального искусства. Стилевые, жанровые особенности некоторых направлений становились внутренне присущими данному течению. Какие-то особенности затем распространялись на другие направления, сращивались с ними, порождая новые театральные течения и школы.

Например, иянский театр возник и развивался в Минскую эпоху (XIV–XVII вв.) как площадной театр массовых действ, с демократической тематикой, свободной импровизацией исполнителей, с массовыми сценками, изображавшими войны против поработителей, народные движения и т. д. В таком театре пьеса шла по нескольку дней, в ткань действия вплетались сольное и хоровое пение, массовые танцы, акробатика, фехтование, батальные сцены.

Полной противоположностью был куньшаньский театр, театр аристократии, изысканной игры, рафинированной музыки, создававшейся композиторами-профессионалами. Он стал одним из источников формирования столичного (цзинси), или пекинского театра (XVII–XIX вв.) и воплотил в себе высшие достижения актерской игры и вокального мастерства, присущих куньшаньской школе, а также демократическую мелодичность и красочность, батальную силу воздействия, присущих массовому иянскому театру.

Для театра же цзацзюй (XIII–XIV вв.) закономерным было выполнение женских ролей мужчинами. Театр цзинси выдвинул блестящую плеяду актеров-исполнителей женских ролей. С игрой всемирно известного актера из этой плеяды – Мэй Ланьфана – мы и познакомились в Пекине.

Ярким и впечатляющим был показ искусства уйгуров, народности таи и других групп.

В общем, китайский театр – это особый, ни с чем не сравнимый мир искусства, виртуозного, многоцветного, многозвучного и богатого.

1 октября на площади Тяньаньмэнь состоялся военный парад и массовая демонстрация трудящихся. Голубой воздушный океан безоблачен. Все залито солнечным золотом. Гордо высится государственный герб республики. А рядом – портрет Мао Цзэдуна. Войска построены. На трибунах, как и у нас на Красной площади, члены ЦК, депутаты, делегации из социалистических стран, передовые люди общества.

Торжества открыл мэр Пекина Пэн Чжэнь, который в последующем одним из первых был объявлен представителем «черной банды ревизионистов». Министр обороны Пэн Дэхуай оглашает праздничный приказ, который, как и у нас во времена Сталина, заканчивался культовыми воздаяниями: «Да здравствует великий вождь китайского народа Председатель Мао Цзэдун!»

Мы, советская делегация, Б. Берут, Ким Ир Сен, Г. Апостол и другие представители социалистических стран, находимся на главной трибуне вместе с Мао и его соратниками. Проходят военные академии и училища. Стрелковые, морские, кавалерийские части и мотопехота. Авиадесантники. Артиллеристы и зенитчики. Танки. Народ на площади горячо приветствует свою любимую армию.

Прохождение войск показывает, что в народном Китае уже видны контуры современной армии. Правда, нам рассказывали специалисты, что в китайской армии еще не изжиты нравы партизанщины и мелкобуржуазные представления. Нет воинских званий и знаков различия. Нет денежной оплаты, а практикуются натуральные формы обеспечения в зависимости от величины семьи военнослужащего. В звании до командира батальона жениться не разрешается. Приказы и действия командира контролируются партийной ячейкой. И т. д. Но, думал я, это все детские болезни левизны. Они пройдут.

В воздухе появились армады бомбардировщиков и реактивных истребителей. Любуясь ими, я невольно подумал: китайцам не придется проходить все мучительные этапы индустриализации. Мы даем и будем давать им технически первоклассные станки и целые поточные линии, строить в Китае самые современные заводы, снабжать передовой технологией, готовить в наших училищах инженеров и техников.

То же и с армией. Им не придется изобретать все типы вооружений – марка за маркой. Это потребовало бы многих пятилеток. Мы сразу даем им реактивные самолеты, реактивную артиллерию, совершеннейшие танки, зенитные системы, боевые корабли. Это будет постоянно умножать экономическое и военное могущество и Советского Союза, и Китая. Какой же подвиг совершил китайский народ и этот великий китаец с огромным лбом, стоящий в нескольких шагах от меня, повернув на социалистический путь развития! Союз двух таких титанов, как СССР и Китай, меняет судьбы всего человечества…

Навсегда запечатлелась в памяти 500-тысячная народная демонстрация на грандиозной площади Тяньаньмэнь.

В первые дни пребывания в Пекине поверхностному взору представляется, что все китайцы – женщины и мужчины, взрослые и дети – одеты в одинаковые синие хлопчатобумажные пары, брюки и куртки. Здесь мы увидели Пекин нарядный, праздничный.

Вот идут колонны рабочих. Они несут диорамы, макеты производимых машин, образцы фабричной продукции. Нарядные крестьяне демонстрируют дары земли. Море цветов колышется над головами сводной колонны школьников. Резко отличается одна от другой покроем платья, расцветками, украшениями каждая колонна представителей различных народностей, населяющих Китай. За ними следует большой отряд лам: в пурпурных одеяниях тип древнеримской тоги, с оголенными руками, бритыми головами, они чем-то напоминают жрецов Древнего Египта из «Аиды».

Народное шествие длится долго. Мы фотографируемся с Мао Цзэдуном здесь же, на трибуне. Почитание Мао в народе – превеликое. Каждая колонна, дойдя до трибуны, приостанавливается. Слегка подпрыгивая на месте, демонстранты поднятыми вверх руками, восторженными возгласами приветствуют своего вождя и ждут ответного приветствия с его стороны. Мао медленно приподнимает до уровня плеча правую руку. Ничто не меняется в его скульптурном лице – полководца, мыслителя. Взрыв восторга, и колонна возобновляет движение вперед. А над нескончаемым потоком людей плывут портреты Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, Сунь Ятсена, Мао Цзэдуна и других китайских лидеров. В небо взмывают гроздья воздушных шаров, стаи разноцветных голубей…

Но вот площадь заиграла всеми цветами радуги, когда перед трибунами появились в колоннах сотни девушек и юношей в шелковых одеяниях. Очень грациозно и пластично они исполнили танец, имитирующий сбор чая, и танцы с шелковистыми лентами и веерами. Вслед за ними молодые физкультурники с большим мастерством продемонстрировали упражнения с обручами и шестами.

Все это выполнялось с большим изяществом и придавало шествию черты красочного карнавала. Недаром за обедом, когда мы остались в своей резиденции одни, Хрущев начал подтрунивать над Е. Фурцевой, секретарем МК партии:

– Вот, Екатерина Алексеевна, учитесь у китайцев, как нужно оформлять и проводить демонстрации. У нас это все официально и сухо проводится. А тут тебе и пение, и танцы, и физкультурные упражнения…

И уже через месяц, на октябрьских торжествах, целый ряд элементов из китайского опыта проведения демонстраций перенесен был на Красную площадь.

Вечером на этой же площади у ворот Небесного спокойствия состоялось народное гулянье. Вместе с китайскими лидерами мы снова пришли на правительственную трибуну, пили бесконечный китайский чай и беседовали.

Казалось, на площадь вышел весь четырехмиллионный Пекин. Лучи прожекторов кинжалят небо, скрещиваются и разбегаются в стороны. Гроздья фейерверков осыпают землю мириадами разноцветных бриллиантов. Я сошел с трибуны вниз, на площадь.

Веселье разлилось полноводной рекой. Танцы. Пение. Фокусы. Акробатика. Хождение на ходулях. Игры. Сцены из театральных постановок. Канатоходцы. Здесь же передвижные и ручные харчевни, лоточники с водами и сладостями, фрукты.

Несмотря на многолюдье, мне показалось, что на площади царит порядок, нет никаких эксцессов, почти не встречаются милиционеры. Вернувшись на трибуну, я поделился своими беглыми впечатлениями с Мао Цзэдуном, Чжоу Эньлаем и другими китайскими товарищами.

Мао:

– Милиция, конечно, есть. Но надобность в ней относительна. Люди отдыхают. Они радостны. Нет оснований для нарушений, нет и нарушений. Люди сами поддерживают общественный порядок. Нравственность масс есть самый могучий источник правопорядка.

Этот беглый обмен мнениями, однако, возбудил у нас тогда разговор, который затем возобновлялся неоднократно. Тема – вежливость. Из многочисленных наблюдений и бесед у нас сложились впечатления, что вежливость является чертой внутренне присущей китайскому народу, если вообще можно говорить о каких-то национальных чертах и особенностях людей.

Я говорил о высокой дисциплине и естественном порядке на массовом народном гулянье. А вот другие наблюдения. Две соседние фанзы, живут в них две семьи, живут давно – здесь состарились еще их прадеды и деды. Они все знают друг о друге. Они десятилетиями привыкали друг к другу. Они бедные люди, не аристократия и не интеллигенция, плохо одеты и часто голодны. И тем не менее, встречаясь каждое утро, они долго раскланиваются друг с другом, приветствуют друг друга в самых выспренних выражениях. Так принято и в городе, и в деревне.

Для китайца (не только интеллигента) неучтивость, грубость, а тем более оскорбление кого-то словом или действием – безнравственны. Очевидно, что в формировании такого нравственного облика нации серьезную роль сыграло конфуцианство. Ведь краеугольным камнем этики Конфуция являются принципы такие, как «жэнь» (человеколюбие) и другие: почитание, любовь и уважение к старшим в семье и в обществе, строгое соблюдение правил поведения всеми людьми и т. д. Соблюдение «жэнь» и есть показатель истинной человечности и благородства, независимо от того, знатен ли человек по происхождению или простолюдин.

Так или иначе, но Китай испокон веков слыл страной, в которой господствует порядок, очень почитаются традиции, уважается старость и авторитеты. Китайцы же испокон веков слыли самыми вежливыми и самыми воспитанными людьми в мире.

В этом свете я могу себе представить те затруднения, которые испытал в определенный период главный редактор газеты «Жэньминь жибао» Дэн То. Прибыв в Москву в качестве гостя «Правды», он очень дотошно допрашивал меня, как «Правда» начинала разворачивать критику и самокритику в 1917 г., как она это делала в 1918 г. – и так, шаг за шагом, до пятидесятых годов. Как выяснилось, Дэн То получил указания ЦК Компартии Китая развернуть на страницах своей газеты критику и самокритику. Но ведь критиковать – это значит позволить себе сказать о другом человеке (и притом – не враге) что-то отрицательное, неблаговидное, обличительное. По китайским понятиям нравственности это дело непривычное, психологически трудное, тем более для такого интеллигента, поэта-эстета, как Дэн То. И Дэн То хотел изучить наш опыт.

Я с чистой совестью мог рассказать ему, как было дело при Ленине. Как, в частности, сам Ленин разоблачал и громил врагов социализма и с какой аргументированностью и с каким тактом вел он полемику с людьми своей партии, своего класса: равенство условий полемики, возможность возражений Ленину, право обнародования своей точки зрения и т. д.

Я, конечно, не мог сказать Дэн То, что после смерти Ленина эти нормы постепенно были искоренены. Сталин знал только критику на уничтожение. В его критическом арсенале применялись все больше такие эпитеты, как «враг народа», «вредитель», «диверсант», «социал-фашист» и т. д. Критика для Сталина – это его безапелляционное и абсолютное право изобличать и клеймить любое лицо. Всякая же попытка возражений, формулирования своих доводов расценивалась как «вражеская вылазка», что влекло за собой высшую меру наказания.

Я не знаю, как далеко продвинулся Дэн То в развертывании критики на страницах «Жэньминь жибао». Но через несколько лет, когда началась «культурная революция», Дэн То был объявлен «врагом Мао», представителем «черной банды ревизионистов» и погиб: по одной версии, он покончил жизнь самоубийством, по другой – уничтожен сторонниками Мао Цзэдуна.

Но в бытность нашу в Китае традиционная китайская вежливость проявлялась всюду, и очень наглядно. О ней много рассказывал нам и посол Юдин. Вспоминаю один из таких рассказов:

– Вот вы, Дмитрий Трофимович, главный редактор «Правды». Я тоже редактировал газеты, журналы, книги. Так что мы знаем наши редакционные нравы. Как у нас обычно обращаются с авторами? Получили в редакции рукопись статьи или повести. Прочитали: слабо. Ее бракуют. Иногда письменно сообщают автору, что напечатано не будет. Но гораздо чаще редакция автору ничего не сообщает, и он сам в процессе хождения по мукам устанавливает, что материал его не пойдет.

В Китае это делается иначе. Получили статью. Прочитали: не годится. И вот редакция пишет автору примерно такое письмо:

«Достопочтимый брат наш, светлейший Ху Хэ! Мы прочитали Вашу статью. Мы поражены и ослеплены силой идей, которые она излучает. Мы считали бы для себя великой честью опубликовать Вашу статью в нашем журнале, но мы убеждены, что если мы это сделаем, то впредь ни один китаец ничьих иных статей читать уже не захочет. Ввиду этого и не желая лишать читателей возможности знакомиться и с другими произведениями китайской словесности, мы покорнейше просим Вас согласиться, чтобы Ваша статья не печаталась в нашем журнале».

И вот через 10–12 лет в газетах начали публиковаться примерно такие сообщения:

«Знаменитая китайская писательница Дин Лин, испытавшая в свое время террор гоминьдановских властей, заподозрена в недостаточной приверженности идеям Мао Цзэдуна и в буржуазности. Ее направили в провинцию для трудового перевоспитания. Здесь в общежитиях и казармах она моет полы, стирает белье, подвергаясь постоянно грубым оскорблениям».

«В Пекине, недалеко от вокзала, хунвейбины повесили на шею старухи плакат с надписью: «Выученица чужестранцев» (она окончила университет в Германии). Затем ее поставили к дереву под портретом Мао и исполосовали ремнями до крови».

«Все, что не отражает мыслей Мао, надо уничтожать» – с этим лозунгом хунвейбины громят по провинциям партийные комитеты, избивают партийных работников. Они разрушили памятник Пушкину в Шанхае. Под флагами борьбы с буржуазией и чужестранцами они заставляют женщин обрезать косы, встречных – разуваться и выбрасывать обувь (ботинки – из Гонконга)».

Читая все это, я думал: что же произошло с традиционной и феноменальной китайской вежливостью? Как на китайской почве могли появиться деяния хунвейбинов и цзаофаней? Какой переворот произошел в душах молодежи, в душах части великой нации вообще и если произошел, то почему?

И я снова отвечал себе на вопрос вопросом же: а что произошло с частью великой немецкой нации – давшей миру Маркса и Энгельса, Гете, Шиллера, Бетховена? Ведь не только Гитлер, Геринг, Геббельс, Гиммлер повинны были в чудовищных злодеяниях фашизма. В создании человекоистребительных печей лагерей смерти, в организации фабрик по изготовлению изделий из человеческой кожи и волос, в превращении огромных густонаселенных районов Советской страны в «зоны пустыни» принимали участие миллионы немцев.

Как же и чем могли в такой мере растлить души этих миллионов? Очевидно, что главным сильнодействующим ядом оказалась здесь идеология буржуазного национализма. Германия – превыше всего. Немцы – избранная нация. Германии самим Богом и историей предначертано установление господства над миром. На этих великодержавных дрожжах и взращивались нацисты, эсэсовцы, операторы газовых камер, поджигатели деревень и прочие погромщики.

Идеология великоханьского шовинизма усиленно насаждается в современном Китае. Китай-де – это самая древняя, самая великая, самая могучая, самая… культурная страна мира. На молодежь Китая возложена великая историческая миссия преобразовать на основе учения Мао не только Китай, но и весь мир. Эра Запада заканчивается. Начинается великая китайская эра.

Два последующих дня ушли у меня на дела журналистские. Корреспондентский пункт «Правды» находился на улице «Сладкого колодца». Ветхое деревянное строение. Окна затянуты вощеной бумагой. Все очень бедненько.

Корреспонденты «Правды» Михаил Домогацких и Всеволод Овчинников поведали мне, что после поездки главного редактора «Жэньминь жибао» в Москву положение их несколько улучшилось. Редакция «Жэньминь жибао» помогает им в организации поездок по стране и в получении информации для «Правды». И тем не менее работать приходится в очень трудных условия. Довлеет старое.

А именно: при каждом выезде в провинцию нужно получить разрешение полиции. В этом разрешении точно указывается, в какой пункт разрешена поездка корреспондента, с какой целью, срок ее и с кем предполагается вести беседу. На разрешении почему-то ставится штамп «Эмигрант». Но после поездки Дэн То в Москву он, сверх полицейских документов, каждый раз снабжает едущих на места советских корреспондентов личными рекомендательными письмами, и на местах нас встречают с распростертыми объятиями.

Китайцы очень тщательно следят, говорили мне, за всеми публикациями о Китае советской печати – центральной и местной. Они буквально по строчкам подсчитывают публикуемые у нас статьи и заметки о Китае и в своей печати дают о Советском Союзе точно такое же количество материала. Очень болезненно реагируют китайские друзья на всякую неточность в информации, на показ теневых сторон жизни нового Китая и на критические замечания с нашей стороны.

Я убеждал себя и других, что все эти шероховатости не имеют под собой глубокой основы. В китайцах-де сильно развито чувство национальной гордости. Они не хотят выставлять напоказ свою бедность. Все эти шероховатости постепенно сгладятся.

В редакции «Жэньминь жибао» нам устроили очень сердечную встречу. Мы откровенно, по-товарищески поговорили о всех вопросах, интересовавших обе стороны. Меня поразила большая бедность и отсталость материальной базы типографии «Жэньминь жибао». Я выразил готовность оказать редакции всяческую помощь в приобретении советского оборудования для реконструкции типографии центрального органа ЦК КПК.

2 октября в Пекине открылась выставка экономических и культурных достижений Советского Союза, а вечером Чжоу Эньлай устроил прием в честь прибывших на празднование делегаций.

На пустыре, за одними из 16 ворот Пекина – древними воротами Сичжимэнь, советскими архитекторами воздвигнут был для выставки беломраморный дворец. Роскошный портал. Величественные залы, отделанные редкостными сортами мрамора и дерева. Небесного цвета купол с золоченым шпилем. Белоснежные лестницы, ведущие на антресоли. Красочные панно и высокохудожественные орнаменты, скульптура, живопись. Все пронизано светом, солнцем, радостью бытия.

Свыше 10 тысяч экспонатов демонстрируют индустриальную мощь СССР, подъем материального благосостояния и бурный расцвет культуры 16 союзных республик.

Присутствуют все китайские лидеры, кроме Мао Цзэдуна, и выдающиеся Общественные деятели, такие как вдова Сунь Ятсена, председатель правления Общества китайско-советской дружбы Сун Цинлин, президент Академии наук Го Можо и многие другие. Выставка производит огромное впечатление и вызвала небывалый интерес среди китайского населения: ко дню открытия ее только от населения Пекина поступило свыше миллиона заявок на посещение.

Позднее выставку посетил и Мао Цзэдун, сопровождаемый своими ближайшими соратниками. Мао долго и внимательно знакомился с экспонатами. После чего в книге отзывов оставлена была запись, отмечавшая грандиозные успехи СССР во всех областях социалистического строительства. Дальше в записи было сказано:

«Выставка наглядно и убедительно показывает стремительный рост советской промышленности и сельского хозяйства, высокий уровень развития советской науки и техники, расцвет образования, культуры и искусства в Советском Союзе, счастливую жизнь советского народа…»

«…Блестящие успехи экономического и культурного строительства СССР вызывают небывалый энтузиазм у китайского народа в деле построения социализма и являются прекрасным образцом для учебы китайского народа. Советское правительство и советский народ оказывают нам огромную, всестороннюю, повседневную помощь в нашем строительстве… От имени всего китайского народа мы выражаем благодарность за эту братскую дружбу.

Мао Цзэдун, Чжоу Эньлай, Чжу Дэ, Чэнь Юнь, Линь Боцюй, Дун Биу, Пэн Дэхуай, Пэн Чжэнь, Дэн Сяопин. 25 октября 1954 года».

В эти дни я познакомился с далай-ламой и его, так сказать, заместителем по мирским делам – панчен-ламой.

Я не помню, что я читал в детстве о ламаизме. Но почему-то в моем мозгу сложилось такое представление: есть далекая и таинственная страна Тибет. А в ней – монастыри, монастыри, монастыри. В главном городе Лхаса на высокой горе роскошный мраморный дворец. Во дворце живет всемогущее существо, которому подчиняются все монастыри, все люди. Существо это – серое, косматое, злое, со свирепыми раскосыми глазами. Одно его слово – и отсекается голова провинившегося тибетца. Это таинственное и страшное существо – далай-лама. Почему-то само слово «далай-лама» звучало для меня зловеще.

И вот передо мной живой правитель светской и духовной жизни в Тибете, глава ламаистской церкви далай-лама 14-й (Даньцзин Джямцо), и его правая рука – панчен-лама.

И что же: оказалось, что далай-лама – это стройный юноша среднего роста. Коротко стриженные густые черные волосы. Белая, выхоленная, матовая кожа лица. Черные миндалевидные маслянистые глаза. На нем одеяние типа камзола, сшитое из золотистой парчи на красной шелковой подкладке. С губ далайламы не сходит застенчивая улыбка. Внешнее впечатление такое, что, попав из своего вечного божественно-дворцового уединения в гущу народной жизни, далай-лама не знает, что ему делать, куда идти, о чем говорить, и просит извинить за это.

Даньцзин Джямцо был избран далай-ламой, когда ему было пять лет от роду (в 1940). Мне рассказывали, какие полные драматизма истории развивались на протяжении шестисот лет существования ламаизма вокруг избрания каждого далай-ламы.

Ведь, по взглядам ламаизма-буддизма, далай-лама – это не просто глава светской и духовной власти. Это – живое воплощение божества, один из будд на Земле. Ламаизм воспринял очень многое, основное от общебуддийских канонов и догм и отличается от индобуддизма лишь некоторыми специфическими обрядами, ритуалами. Так же как в индобуддизме, основу мировоззрения составляет рабская проповедь покорности трудящихся своей судьбе. Только смирение, только непротивление злу, только подчинение каждого верующего своему наставнику-ламе открывает путь к спасению, к освобождению от всех жизненных тягот и погружению в нирвану, то есть состояние высшего блаженства.

Верховные ламы – это воплощение существ, которые уже достигли спасения, погрузились в нирвану, другие ламы – приблизились к нирване. Далай-лама же – это воплощение своего предшественника и так далее, а в конечном счете – воплощение Будды.

Лама помогает верующему достигнуть нирваны, что составляет цель существования. В буддийских семьях большинство мальчиков отдаются в монастыри, где они проходят начальную школу монашества и возвращаются в мир приверженцами культа Будды, а один из сыновей в каждой монгольской и тибетской семье обязательно посвящается в ламы.

Постепенно сложились многочисленные клики лам. Ламство стало высокопривилегированным сословием, опирающимся на экономическое и религиозное могущество монастырей. Власть ламства безгранична. Но в пределах самого ламского сословия идет ожесточенная борьба различных ламских кланов, представляющих противоречивые интересы различных монастырей, и прежде всего интересы наиболее влиятельных из них – Дрепун, Сера, Ганден.

Эта борьба принимает наиболее ожесточенный, порой кровавый характер в период и вокруг избрания очередного далай-ламы. На протяжении многих десятилетий такая борьба усугублялась тем, что по вопросу о персоне далай-ламы сталкивались интересы и великих держав, таких как Англия, Китай, Россия.

По установившемуся ритуалу и вековым традициям преемником на престол избирается один из мальчиков, родившихся в течение года после смерти старого далай-ламы. Этот мальчик отыскивается влиятельными ламами на основе прорицаний оракулов, всяких примет и особой жеребьевки. Вот тут, в борьбе за престол, и вспыхивают ожесточенные войны различных клик и стоящих за ними империалистических держав.

В многовековой истории ламаизма бывали случаи, когда живой далай-лама оказывался персоной нон грата для какой-нибудь одной или нескольких клик лам. Если такая клика или клики недовольных одерживала победу над другими, далай-лама уничтожался и на престол водворялся мальчик из семейства угодного победителю, то есть вся полнота власти, на правах коллективного регента, переходила в руки этой группировки. Словом, все происходило на манер старых деспотий: в борьбе за престол сталкивались или внутриродовые силы, или роды рюриковичей, годуновых, шуйских, романовых и пр. Сегодня закалывали ножом девятилетнего царевича Дмитрия, завтра друзья наследника Александра удушали отца его, Павла, и т. д.

Но далай-ламу XIV нельзя было зарезать. Когда победила китайская революция, ему было четырнадцать лет. Через два года он был избран членом Народного политического консультативного совета, то есть стал депутатом, лицом неприкосновенным. (Юмор Д.Т. Шепилова – особого свойства и иной раз трудноопознаваем. – Ред.)

Теперь, на советской выставке в Пекине, он с жадностью рассматривал экспонаты, отображающие такой далекий и неведомый ему мир социализма. Мы сфотографировались на память у портала выставки.

Запомнился один мелкий, но забавный эпизод. Мы подошли к отделу пищевой промышленности СССР. А. Микоян, как старый шеф этой отрасли, стал сам рассказывать о наших продовольственных богатствах. Затем он снял со стенда бутылку шампанского и протянул ее далай-ламе. Я увидел на лице своего спутника глубокое замешательство: как быть? Ведь он все-таки божество, лишь временно носящее человеческую оболочку, приличествует ли ему принимать шампанское?

Микоян:

– Берите, берите. Замечательное шампанское. Попробуйте. Не хуже французского.

Далай-лама как-то судорожно протянул обе руки вперед и взял бутылку. Сначала он прижал ее к груди. Бросив тревожный взгляд на лица вокруг себя, он, должно быть, решил, что богу держать бутылку с пьянящим нектаром на груди неприлично. Тогда он так же судорожно опустил обе руки с бутылкой вниз. Но она стала бить его по ногам. Я предложил далай-ламе передать бутылку мне с тем, что она будет доставлена ему после осмотра выставки в резиденцию. Далай-лама с благодарностью вручил мне злополучную бутылку, и я передал ее одному из наших охранников для отправки в резиденцию далай-ламы.

На следующий день вся наша делегация присутствовала на банкете у Мао Цзэдуна. После официальной части состоялась художественная часть, в которой выступил Ансамбль народного танца СССР под управлением Игоря Моисеева. Я всегда считал этот ансамбль одним из величайших сокровищ советского хореографического искусства. Он исколесил многие десятки стран и буквально покорил своим искрометным мастерством миллионы.

Перед началом концерта мы рассказали немного Мао и его соратникам о моисеевском ансамбле, поскольку в Китай он прибыл впервые. Мао Цзэдун попросил меня, в частности, «оказать покровительство далай-ламе и приобщить его к вашему искусству». В силу этого мы с далай-ламой оказались перед сценой рядышком.

Моисеевцы, как всегда, выступали с блеском. Они исполнили русские танцы и танцы народов СССР. Красочность костюмов, молодость, темперамент и высочайшее мастерство артистов привели моего божественного соседа в состояние экстаза. Он подпрыгивал на стуле, испускал восторженные стоны, щечки его раскраснелись, растянутые довольством губы не прикрывали сверкающих зубов. Глядя на него, я думал: «Бедняжка, бедняжка бог! Должно быть, в своем лхасском заточении он никогда так не погружался в нирвану, не испытывал такого высшего блаженства, как сегодня, глядя на танцевальное волшебство моисеевских девушек».

Овацией всего зала встречено было исполнение ансамблем китайского «Танца с лентами» и пантомимы «Саньчакоу».

Однако после концерта Н. Булганин и Н. Хрущев сказали мне, что, по их мнению, китайская аудитория сдержанно встретила исполнение русских танцев. И. Моисеев-де при подборе репертуара не учел национальных особенностей, вкуса китайских зрителей: танцы китайских девушек очень плавны, нежны, сдержанны, и китайцы не приемлют «буйства и топанья наших балерин».

Я ответил, что мы показывали русские национальные танцы в превосходном исполнении. Но я передал это замечание Игорю Александровичу. Он был очень огорчен. Но позже рассказывал мне, что он учел все необходимое при формировании репертуара, и выступления ансамбля всюду в Китае прошли с огромным успехом.

Но мы не только показывали свои художественные ценности. Прежде всего мы стремились, в меру возможностей, шире ознакомиться с китайским искусством. Нам удалось, в частности, просмотреть несколько китайских опер с участием знаменитого Мэй Ланьфана.

Мэй Ланьфану в эту пору уже исполнилось шестьдесят лет. Но он с изумительной легкостью, изяществом и женственностью исполнял роли юной красавицы, героини-воина, проказливой служанки. Выразительная, богатая интонациями речь, безукоризненное ведение вокальных партий, грациозность танца – все это придавало образам Мэй Ланьфана неотразимую силу.

5 октября китайское правительство устроило прием в честь советских специалистов, работающих в Китае. Премьер Чжоу Эньлай в самых сердечных словах выразил благодарность большой и все растущей армии советских специалистов, оказывающих своим самоотверженным трудом помощь китайскому народу в развитии многих отраслей экономики и культуры.

На следующий день началась поездка советской правительственной делегации по стране.

В Китае: из Пекина – на юг и обратно

Пройдут ли комбайны по полям Китая? Почему Мао подверг ревизии марксизм. Как проходила аграрная реформа. У могилы Сунь Ятсена. Китайцы в Ашхабаде: чесуча и фокус со змеей. Стол Хрущева и министр безопасности И. Серов. Шверник и Фурцева на шанхайской танцплощадке. Тапочки для Будды. «Если бы кантонцы не ели змей…» Янцзы вышла из берегов

Рано утром мы покинули Пекин и на автомашинах взяли курс на Тяньцзинь, лежащий на берегах реки Хайхэ, недалеко от впадения ее в Желтое море. В эту пору прокладывалась 120-километровая дорога Пекин – Тяньцзинь. Но была забетонирована лишь одна сторона дороги, и мы пробирались сквозь пыль и грязь. По дороге интенсивное движение разномастных машин, велосипедистов, навьюченных верблюдов, повозок, запряженных лошадьми, мулами или ослами.

Пекинская равнина для глаза – это мозаика полей, огородов, садов, рощ, водоемов. Растительный мир представляют тополя, акации, липы, клены, дубы, а местами, в бывших поместьях, владениях храмов и монастырей – даже кедры и кипарисы. По берегам рек, озер, искусственных водоемов пестрят многочисленные деревни, состоящие порой из нескольких фанз, поселки кустарей и ремесленников, городки. Вид деревень и поселков – бедный. Глинобитные или деревянно-земляные дома; черепичные крыши встречаются очень редко. На фоне этих убогих жилищ возвышаются богатые и часто роскошные усадьбы помещиков, величественные храмы и монастыри, загородные особняки.

Обширная Пекинская равнина – это прежде всего зона интенсивного сельскохозяйственного производства. Куда ни кинешь взгляд, всюду поля: рисовые, пшеничные, соевые, кукурузные, гаоляновые, овсяные, ячменные, хлопковые. Шестисотмиллионное население, при ограниченности земельных ресурсов, властно обязывает использовать каждый вершок земли для производства продуктов питания. Неиспользованных земель нет. Мы видели сверхкарликовые земельные участки, и каждый такой буквально однометровый участок обработан и ухожен с величайшей тщательностью. Засеваются и вершины холмов, и склоны, и бугры. Чтобы получить от такого поля продукт, надо вложить много тяжкого труда – расчистить холм от камней, провести нивелировку террас, создать примитивные сооружения (черпалки, желоба и т. д.) для подъема воды из ближайшего пруда и распределения ее по участку, удобрить посевы горшками навоза, тщательно собираемого даже на проезжих дорогах (где проходит скот), многократно прокультивировать руками каждый росток. Но это делается, ибо каждая добытая горсть зерна – это источник жизни. Вот почему у китайцев в ходу выражение: «Мы едим все, что растет, ходит, плавает, ползает, летает».

Кроме посевов злаков и технических культур (хлопок и пр.) широко развито производство сладкого картофеля и овощей. Земли, неудобные для полеводства и овощеводства, используются под сады и виноградники, за счет которых городские рынки обильно снабжаются плодами.

Животноводство в земледельческих районах развито очень слабо. Подавляющая часть крестьянского населения молочные продукты, да и мясо, почти не употребляет. Коровы, как и лошади, буйволы, ослы и мулы, используются главным образом как тягловая сила.

Непременный компонент сельского ландшафта Китая – бесконечные могильные памятники. Испокон веков в Китае хоронят усопших на своей земле: бедные крестьяне тут же на усадьбе, или на клочке поля; богатые горожане – в пригородах, на семейном кладбище. Коммунальных кладбищ в Китае чрезвычайно мало. Поэтому пригородные земли и поля покрыты, как оспой, могильными холмиками, оградами и надгробиями, которые поддерживаются и множатся из поколения в поколение.

Глядя на это сверхпарцеллярное хозяйство, на эту заоспленную могильниками землю, я думал: да, трудненько придется китайским друзьям, когда встанет вопрос об индустриализации сельского хозяйства, о пуске на поля мощных тракторов, широкоохватных сеялок, современных «степных кораблей» – комбайнов. Где тут развернуться такой технике?

А ведь эти вопросы встанут в скором времени. Они уже, собственно, поставлены победоносной народной революцией, которая должна преобразовать производство и быт сотен миллионов крестьян.

В Китае 86 процентов населения страны – сельское, в подавляющем большинстве – крестьянство. История китайского крестьянства – это века каторжного труда, массовых голодовок и вымирания от стихийных бедствий, истощения и болезней.

В гоминьдановском Китае 3/4 всей обрабатываемой земли принадлежало помещикам и кулакам. Среди крестьян 70 процентов составляли батраки и бедняки и 20 процентов – середняки. Подавляющее большинство безземельных крестьян и крестьян, владевших крошечным наделом, вынуждены были арендовать землю у помещиков и богатых соседей на кабальных условиях. Сельскохозяйственная техника в таких хозяйствах (мотыга, плуг личжан, цапка и др.) и ирригационные сооружения оставались на уровне техники рабовладельческого строя. От испепеляющих все засух, губительных наводнений и массовых голодовок из года в год умирали миллионы, а в иные годы и десятки миллионов крестьян.

Должно быть, именно такого рода факты побудили Мао Цзэдуна подвергнуть ревизии основы марксистско-ленинской теории социалистической революции. Краеугольный камень этой теории – учение о диктатуре пролетариата, об условиях победы социалистической революции и построении социалистического общества. Из всех классов буржуазного общества только рабочий класс является последовательно и до конца революционным классом. Он свободен от пут частной собственности. Крестьянство же является естественным и прочным союзником рабочего класса, без руководящей роли рабочего класса крестьянство не может осуществить победоносную революцию.

Мао Цзэдун отверг эти основополагающие положения марксизма-ленинизма. В популярной форме эти свои новые положения Мао изложил, в частности, в своей известной беседе с французским писателем Андре Мальро, ставшим в 1959 г. министром культуры у де Голля. Эта беседа состоялась в Пекине 3 июля 1965 г. В процессе беседы Мао сказал примерно следующее:

– Сталин ничего не понимал в крестьянах. Захват власти крестьянами возможен.

На вопрос А. Мальро, как зародилась эта уверенность, Мао ответил:

– Эта уверенность не возникла у меня, а существовала всегда. Дальше Мао пояснил, почему он всегда считал, что крестьянство Китая более революционно, чем рабочий класс:

– Когда-то я пережил большой голод в Чанша… В радиусе трех километров от моей деревни на некоторых деревьях совсем не оставалось коры на высоте до четырех метров: голодающие съели кору. Из людей, которые вынуждены есть кору, мы могли сделать лучших бойцов, чем из шанхайских шоферов или даже из кули.

Бессмысленно путать ваших кулаков с бедняками из слаборазвитых стран. Нет никакого абстрактного марксизма; существует конкретный марксизм, приспособленный к конкретной действительности в Китае, к деревьям, голым, как люди, потому что люди съедают их кору.

Ко времени нашего пребывания в Китае аграрная реформа была в основном завершена. В ходе этой реформы феодальная и полуфеодальная системы землевладения были ликвидированы, и земля стала достоянием крестьянства. Земля, принадлежавшая помещикам, храмам, монастырям и другим организациям, а также их инвентарь, скот и прочее были отобраны у эксплуататоров и распределены между батраками, мелкими арендаторами, безземельными и малоземельными крестьянами. В целях скорейшего подъема сельского хозяйства не отбирались земли у богатых крестьян, кулаков – если они обрабатывались силами членов семьи или с помощью наемных рабочих. Частная собственность на землю сохранялась. Сохранялось и право аренды и купли-продажи земли. Не ставились заслоны всяким полуфеодальным формам аренды.

Как рассказывали мне в ряде провинций, аграрные преобразования проводились при самом активном участии широких масс крестьянства и явились для них хорошей революционной школой. Происходило это так.

В деревню для проведения аграрной реформы прибывала группа партийных и земельных работников. Вместе со всеми крестьянами производился тщательный учет всех земель, других средств производства и имущества помещика. Затем устанавливалась родословная, жизнь, деятельность и поведение помещика и членов его семьи. От крестьян принимались по этому поводу письменные и устные заявления и делались опросы. Часто вскрывалась картина тяжких феодальных пережитков и безудержного произвола: у такого-то крестьянина помещик изнасиловал дочь, такому-то давал ссуду на ростовщических условиях, такого-то изувечил побоями и т. д. Каждый факт тщательно рассматривался, и помещик давал свои объяснения на общественной сходке крестьян. Иногда такие критические и самокритические собрания длились многими днями и даже неделями, выполняя роль и очистительной реторты, и средства воспитания, и школы народного управления делами.

Если в поведении помещика устанавливался криминал, крестьяне решали его судьбу: изгнание из деревни, смертная казнь или другое наказание. Если криминала не оказывалось и помещик с семьей высказывал намерение заниматься сельским хозяйством, ему выделялся земельный надел и другие средства производства наравне с трудящимися крестьянами.

В результате аграрной реформы около 300 миллионов батраков, мелких арендаторов, безземельных и малоземельных крестьян и членов их семей получили землю и другие средства сельскохозяйственного производства. Народное государство начало оказывать помощь трудящемуся крестьянству кредитами, ссудой семян и в других формах. В деревне начали создаваться госхозы и кооперативы.

Положение китайского крестьянина стало меняться к лучшему, стали отходить в прошлое массовые голодовки и смертность от голода, хотя до обеспеченной жизни было еще очень далеко.

– Мы не едим больше кору, – говорил Мао, – но мы имеем всего лишь одну миску риса в день.

Мы были в деревне в осеннюю пору, когда производился сбор урожая. Крестьянин в эту пору был относительно сыт. Но эта сытость далеко не для всех круглогодовая. Многие крестьяне с тревогой думают, как дотянуть до весны: «желтое (то есть зерновые, урожай) с зеленым (то есть весенние зеленые овощи) не сходится».

Но так или иначе аграрная революция заложила основы постоянного подъема сельского хозяйства, и были открыты пути к тому, чтобы покончить с извечной нуждой и нищетой крестьянства.

Провозглашение Мао Цзэдуном политики «трех красных знамен» и переход к искусственному насаждению в деревне нежизнеспособных коммун (в 1959 г. – Ред.) спутало все карты и снова отбросило сельское хозяйство Китая далеко назад.

Я смотрю на мелкие и мельчайшие участки полей и садов, обработанные с такой тщательностью и любовью, руками, все руками. Смотрю на убогие фанзы, в которых нет не только электричества, но и керосиновых ламп, и с заходом солнца без малого шестисотмиллионная деревня погружается во мрак, и только кое-где зажигаются очаги. Смотрю на эти бесконечно дорогие мне лица китайских тружеников, изъеденные ветрами и солнцем, на их потрескавшиеся узловатые чудотворные руки. Смотрю на их выцветшие и залатанные синие хлопчатные пары. Смотрю, и в голове у меня невольно всплывают другие картины.

Бескрайние, как океан, пшеничные поля Поволжья, с вереницей первоклассных тракторов и комбайнов на них. Тридцатии пятидесятитысячные станицы Краснодарья, с городским благоустройством квартир, с радиоприемником и телевизором в каждой семье. Залитые светом миллионов электрических лампочек кишлаки. Дворцы культуры, школы, больницы, дома дехкан в Ферганской долине, диво дивное – праздничные одеяния девушек, в сафьяновых сапожках, с бусами на шее, с многоцветными лентами в волосах (где-нибудь под Полтавой). Я вспоминаю это все и думаю: у нас еще уйма нерешенных задач в деревне. Много неблагоустроенности, отсталости и прямой нужды. Но как мы все-таки значительно шагнули вперед, чтобы создать крестьянину условия труда и быта, достойные человека социалистического общества. Китайцы в этом отношении находятся лишь в начале пути. Не беда! Китай овладеет необъятными материальными и трудовыми ресурсами. Китайцам присуща феноменальная дисциплинированность. При правильном партийном руководстве китайское крестьянство сможет пробежать расстояние от феодальной отсталости к социалистической цивилизации в исторически кратчайшие сроки, хотя трудности на этом пути будут колоссальные.

Но вот закончились сельские ландшафты. Мы – в Тяньцзине. Это третий по величине город Китая, после Шанхая и Пекина. В Тяньцзине 2,7 миллиона жителей, из них 570 тысяч промышленные рабочие. Город возник еще в XIII веке. Сто лет назад он был оккупирован англо-французскими войсками и с тех пор нес ярмо империалистической эксплуатации. Тяньцзинь – крупный центр текстильной, пищевой, деревообрабатывающей и других отраслей промышленности, крупный железнодорожный узел и порт на Великом китайском канале. Но все ключевые позиции в экономике держали в своих руках английские, французские, японские, российские, бельгийские концессии.

После народной революции, покончившей со всеми формами империалистического засилья, построены заново или реконструированы предприятия металлургической, машиностроительной, бумажной, химической и других отраслей промышленности.

Секретарь горкома партии Хуан Хоцин был в Москве студентом Коммунистического университета трудящихся Востока. Слушал лекции Сталина. Хуан Хоцин, заместитель мэра города и руководитель городского комитета профсоюзов знакомят нас с Тяньцзинем. Вполне современный, европейского типа город. Многоэтажные дома. Великолепные особняки, принадлежавшие некогда зубрам финансового капитала. Благоустроенные отели. Большие магазины. Теперь все это народное достояние. В бывшем Английском клубе теперь Рабочий клуб. В одном из лучших зданий города – Дворец культуры. Вот государственный банк, Университет Бэйян, Университет Нанькай. Консерватория. Театры. Всюду видны бурное биение жизни, родники всенародного созидания и культуры.

Мы осматриваем крупную текстильную фабрику: 7000 рабочих. Она принадлежала прежде японскому капиталу. Теперь это китайское народное предприятие. Светлые цеха. Чистые натертые полы. Работницы в опрятной спецодежде. Современные автоматические станки. Обрамленная красным кумачом Доска социалистического соревнования. Портреты передовиков.

Мы беседуем с рабочими, инженерами, дирекцией о производстве, условиях труда, заработной плате.

Н. Хрущев, как обычно, весьма активен. Интересуется всем и старается демонстрировать свое знание техники и технологии производства. Он тут же дает многочисленные указания, что нужно делать и чего не нужно делать. Китайские собеседники с непроходящей улыбкой ритмично качают головой сверху вниз: они полностью согласны со всеми указаниями. Глядя на эти лица с обнаженными улыбкой рядами белых и желтых зубов, на полные доброжелательства взгляды и ритмичное покачивание головой, невольно думаешь: они так нам верят во всем. Они так дисциплинированны во всем, что, конечно, полностью согласны с тем, что сказал им Хрущев, что он и другие советские люди говорят им сейчас и что они могут сказать впредь.

Во время обеда, устроенного для нас во Дворце культуры, было много тостов – горячих, сердечных, искренних. Во всем сквозила непоколебимая убежденность, что советско-китайская дружба – на веки веков.

Возвращались в Пекин после захода солнца. Деревни по обе стороны дороги погружены были в непроглядную тьму.

В 24 часа специальным экспрессом выехали в Шанхай. Вполне комфортабельное купе: две откидные кровати, письменный стол, вращающееся кресло, большое зеркало, умывальник, вращающийся вентилятор. Обслуживает нас милая и обходительная китаянка Ван. Она окончила 8 классов и готовится к продолжению образования.

Утром въехали на территорию Восточного Китая (147 миллионов населения). Эти огромные массы людей ощущаются просто физически, видны на поверхности страны. Шел дождь. Но на всей Великой китайской равнине, буквально на каждом метре ее, шла напряженная работа. Крестьяне – мужчины и женщины, подростки, дети, в соломенных накидках, многие не прикрытые зонтами, копошились на своих полях. Здесь не смолкает работа круглый год: сеют, культивируют и снова сеют – рис, чумизу, гаолян, арахис, морковь, лотос, пшеницу, кукурузу, картофель. Любовно обрабатываемая земля дает 2–3 урожая в год.

Взорам предстала Хуанхэ (Желтая река), вторая по величине река Китая. На 3600 километров катит она свои воды. Она действительно желтая, так как обильно насыщена илом от размывания отложений лесса; желтая, как наша Аму-Дарья. Река буйная, капризная, меняющая свое направление. Река, которая несет людям жизнь, хлеб насущный, но и великие бедствия, когда выходит из берегов, крушит плотины, дамбы и пожирает труд десятков миллионов крестьян.

В Цзинани, главном городе провинции Шаньдун, сделали остановку. С конца прошлого столетия в этой провинции хозяйничали немцы. Через морской порт Циндао, в бухте Желтого моря, они выкачивали из провинции продукты сельского хозяйства и внедрялись своим капиталом в различные отрасли промышленности. Затем порт был захвачен японцами, и они надолго стали хозяевами в экономической жизни провинции.

Перед Нанкином наш поезд на паромах перебросили через Янцзы – самую крупную реку Китая (длина – 5200 километров) и одну из величайших рек мира. И вот мы в южной столице Китая – Нанкине.

Нанкин – город с миллионным населением. По внешнему облику он во многом напоминает Пекин – древний азиатский город. Но здесь больше зеленых насаждений. Неповторимую прелесть городу придает царственная Янцзы. Его живописные пригороды в чем-то схожи с пригородами наших черноморских городов-красавцев: Сочи, Сухуми. Здесь изумрудные бамбуковые рощи, великаны кедры и платаны, щедрый зеленый покров субтропиков. Город весь в движении, как муравейник. Люди в традиционных синих парах. Многие в широкополых соломенных шляпах, соломенных юбках и накидках. У магазинов, на перекрестках, в уличных закоулках – всюду рикши с ручными колясками, терпеливо поджидающие работу.

В памяти мелькают страницы жизни этого древнего города, история которого насчитывает до трех тысячелетий. Сегодня же город ведет наступление на страшные трущобы, рассадники малярии, тифа, дизентерии. Уничтожены все курильни опиума. Ростки новой жизни видны во всем: в строительстве новых промышленных предприятий, в подъеме давнишних кустарных промыслов, дающих чесучу, шелк и бархат, в строительстве больниц, школ, вузов, библиотек, домов культуры.

По красивой дороге, окаймленной лавром, бамбуком, платанами, розами, мы едем к горе Цзыцзиньшань. Здесь находится мавзолей великого сына китайского народа, горячего поборника советско-китайской дружбы Сунь Ятсена. Четыреста ступеней широкой гранитной лестницы ведут на вершину горы. Беломраморный гранит мавзолея, покрытого синей черепицей. Здесь усыпальница, надгробие и статуя Сунь Ятсена. Советская делегация возложила венок на его могилу. В «Храме лазоревых облаков» мы видели серебряный гроб Сунь Ятсена, который Советское правительство прислало Китаю в свое время.

Голубое утро. Прошел дождь. Воздух насыщен ароматами увядающих трав и хвои. С вершины горы виден весь Нанкин и грандиозные разливы матери китайских рек – Янцзы. Нанкин – это очень большой речной порт, способный принимать крупные морские суда.

После усыпальницы Сунь Ятсена мы посетили братскую могилу китайских революционеров. За годы чанкайшистской диктатуры здесь, в районе холма Юйхуатай, были расстреляны не менее 100 тысяч коммунистов и других деятелей революции. Теперь здесь воздвигнут памятник героям. Мы возлагаем венок у подножия памятника. Великие жертвы принесены на алтарь победы народной революции в Китае!

При возвращении в Нанкин мы остановились в местах древних захоронений китайских императоров. Здесь поражают гигантские фигуры фантастических животных – крылатых львов и химер, «стражей у могил», созданные в V–VI вв. Со времен Минской династии сохранились воздвигнутые здесь монументальные статуи воинов, государственных деятелей, скульптуры животных. Это – неповторимый музей древнего китайского ваяния.

Продолжаем движение на Шанхай. Нас сопровождают мэр города и группа партработников Шанхая. За обедом в салон-вагоне Хрущев с истинно русским хлебосольством угощает наших спутников, расспрашивает о многих сторонах китайской жизни, но больше говорит сам, дает наставления и указания китайцам по самым различным вопросам, главным образом по сельскому хозяйству.

Долина реки Янцзы. Великая голубая река, третья в мире по протяженности, равная Амазонке. Где-то в заоблачных высях, в первозданных ледниках Тибетского нагорья берет она свое начало и мчит свои воды в море. Свыше 200 миллионов человек живут в ее бассейне, то есть больше населения США. А плотность населения на квадратный километр здесь превышает в 50 раз тот же показатель в США.

Мы видим много шалашей, времянок, самых примитивных соломенных укрытий на дамбах. Эти люди переселились сюда из зон затопления. Множество нашли приют на джонках.

И вот мы в Шанхае. Машины скользят по улицам, полным клокотания жизни, а подчиняющаяся каким-то своим тайным законам память извлекает на поверхность из глубоких кладовых мозга песенку, которую мы, мальчишки, распевали около полувека назад:

Пекин, Нанкин и Кантон

Сели вместе в фаэтон

И поехали в Шанхай

Покупать китайский чай.

Ашхабад. Вечереет. Город, истомленный адским зноем пустыни, начинает оживать. У ворот слышатся пронзительные звуки трещотки. Мы, босоногие, в изодранных трусиках мальчишки, с шоколадными, исцарапанными телами, мчим навстречу звукам. Видим: китаец и китаянка, одетые в неизменные синие хлопчатобумажные пары. В правой руке у женщины трещотка, а в левой – гирлянды с разноцветными веерами, бумажными фонариками, китайскими болванчиками и разнообразными игрушками. Мы с острым любопытством и страхом смотрим на ее маленькие ступни, как будто закованные в колодки. Кажется, что она с трудом передвигает ножки и вот-вот упадет.

Китаец расстилает на растрескавшейся земле тончайший соломенный коврик и стаскивает с плеч тщательно упакованный в холстину тюк. Затем он раскатывает его и раскладывает на коврике штуки с чесучой, бархатом, шелками. Наше детское воображение потрясает роскошь и яркая красочность каждой штуки материи. Тоненьким, скопческим голоском, выставляя большие желтые зубы, китаец восклицает:

– Тесутя, тесутя, холеса тесутя, купи тесутя…

Китаянка усиливает верчение трещотки, чтобы призвать к коврику покупателей. Постепенно обитатели дома стягиваются к арене действий. Подходит отец с его красивым лицом, вьющимися волосами и черными узловатыми руками, которые никогда по-настоящему не отмываются от густой смазки металла и мазута. Оставляет свое громадное корыто с бельем и подходит к коврику мать. Она долго и жалостливо смотрит на китаянку, затем выносит из комнаты большую кисть темно-фиолетового винограда, вручает ее женщине. Та принимается долго, в знак благодарности, ритмично, как заводная кукла, покачивать головой. Из дальней мазанки приходит атлетического телосложения охотник и змеелов Николай. Гурьбой подкатывает многочисленное семейство лавочника Арзуманяна. Из «приворотной» квартиры выходит акцизный чиновник Семенкин, мрачный человек с желтыми от табака усами, которого все мы, мальчишки, очень боялись. Но больше всего, конечно, набиралось нас – бритых наголо или вихрастых, веснушчатых, голопузых сорванцов.

Китаец похлопывает по штукам мануфактуры ладонью, прищелкивает языком, усиленно предлагая свой товар. Но я что-то не помню, чтобы кто-нибудь в нашем дворе купил хоть аршин бархата, шелка или даже бумажную игрушку.

Изверившись в надеждах на коммерцию, китаец улыбчиво восклицает:

– Фокуса, фокуса, фокуса.

Он отодвигает в сторонку несколько штук мануфактуры, ставит на коврик две фарфоровые чашечки, вынимает из-за пазухи костяную палочку и шарик и начинает свои волшебства, которые всегда приводили нас, мальчишек, в состояние неистового восторга. Шарик таинственно перемещается из одной чашечки в другую, исчезает вовсе, а затем, под общие крики изумления, оказывается в ухе у моего дружка, рыжего Юрки.

Насладившись победой, китаец снова лезет куда-то за пазуху и извлекает оттуда маленькое лукошко, должно быть из выдолбленной тыквы. Крышечка отодвигается, и из лукошка показывается голова змеи. Да, настоящей, живой змеи. Китаец берет змею двумя пальцами за шею и вводит ее головку себе в ноздрю. Все ахают от изумления и страха. Змейка делает всем телом несколько конвульсивных движений и показывается на целую ладонь вперед изо рта китайца. Так, протянув вперед свою замусоленную шляпу, китаец со змеей в носу и рту обходит всех по кругу. Ахая от изумления и подавая всякие реплики, взрослые кладут в шляпу всякие медяки. Женщины выносят торговцам-фокусникам кое-что из еды. Затем они исчезают.

А мы, мальчишки, еще много дней потом судили-рядили о виденном и пытались с блюдцами и шпагатом, вместо змеи, повторить фокусы-покусы китайца.

Густая бархатная ночь спускается на землю. В поисках прохлады мы, шесть братьев, вместе с отцом часто забирались спать на саманную крышу. Весной здесь вырастала трава и даже расцветали маки. Таинственно мерцали звезды. Из Офицерского собрания доносилась грустная мелодия вальса «На сопках Маньчжурии». Я все вспоминал китайца-фокусника. А вокруг него бегали, подпрыгивали, исчезали в дымке и появлялись вновь какие-то особые существа: Пекин, Нанкин и Кантон. Они тащили меня куда-то: то на синюю гору, то в пропасть, то в Шанхай за чаем. Но в фаэтоне сидела китаянка с трещоткой, а на каждом ухе у нее извивалось по змее. Когда я полез в фаэтон, она пихнула меня деревянной ножкой в живот, и обе змеи стали вытягивать ко мне головы. Я в ужасе закричал, и…

Рядом со мной сладко посапывает отец. Свиристят цикады. Тишина. Я крепко прижимаюсь к отцовской спине.

А что такое сопки? Кантон, наверное, добрый, пушистый. И на сопках много фонариков. Там еще костяные палочки для фокусов-покусов и…

Можно ли было думать, что я, босоногий, бритоголовый, шоколадный мальчишка с исцарапанным на деревьях телом, с разбитыми вдребезги ногтями, без малого через полвека окажусь в стране, которая грезилась мне в детстве. Что я побываю именно в тех таинственных, страшных и сказочно прекрасных городах, о которых мы напевали в наивной и глупой песенке: «Пекин, Нанкин и Кантон…» И не просто побываю. А буду принят здесь с самым сердечным радушием, как русский, как советский, как посланец великой Страны Социализма.

Нас поместили в комфортабельном отеле «Шанхай». И начались визиты, приемы, беседы, осмотры города, порта, посещение предприятий – словом, все то, что составляет содержание всякой дружественной дипломатической миссии.

В первое же, между делами, окошечко свободного времени мы все, включая Н. Хрущева, поднялись на крышу нашего 17-этажного отеля. Какая величественная, какая незабываемая картина!

Шанхай, древний Шанхай, город, который зародился еще в III в. до н. э., теперь стал гигантским шестимиллионным индустриальным центром. Что твоя Волга разлилась здесь Хуанпу, приток Янцзы. Набережная, проспект Сунь Ятсена и центральная улица – Наньцзинлу – застроены высотными, великолепной архитектуры домами. Здесь расположены банки, небоскребы, роскошные особняки, рестораны, кинотеатры.

В багряном уборе многочисленные сады и парки. На восток и на север от центра сложились индустриальные очаги Шанхая – Чапэй и Янцзыпу. В Шанхае свыше 13 тысяч промышленных предприятий. Там, на юге – торговые ряды города.

Хуанпу и впадающий в нее канал Сучжоу усыпаны пароходами, баржами и джонками. Могучая водная магистраль уходит в сиреневую даль на запад. Там Хуанпу впадает в Янцзы. Когда-то Шанхай стоял на берегу Восточно-Китайского моря, служил морскими воротами страны. Затем Янцзы занесла часть морского зеркала песком, и дельта реки на несколько десятков километров продвинулась в море. Так Шанхай отдалился от морских просторов, но это не изменило природы города как крупнейшего порта на азиатском побережье Тихого океана: Хуанпу настолько глубока, что пропускает к причалам Шанхая крупные морские корабли.

В последующем мы посетили различные районы Шанхая и убедились, что на этот величайший город страны наложило глубокий отпечаток вековое колониалистское прошлое. Свыше столетия назад Шанхай лишился национальной независимости. Главный порт страны объявлен был открытым портом. А вскоре в руки английских, французских и американских консульств перешло управление шанхайскими таможнями. Были созданы сеттльменты – особые кварталы, ставшие государством в государстве. Территории их все возрастали, распространившись на тысячи гектаров, включая промышленные и торговые предприятия. Кварталы эти пользовались правом экстерриториальности. В английском сеттльменте нам показали сохраненную табличку: «Китайцам вход воспрещен!»

Иностранные кварталы Шанхая – это роскошные особняки и небоскребы, комфортабельные магазины, кафе, клубы, бассейны, массажные, злачные заведения, рассчитанные на все прихоти и похоти. Но мы посмотрели и другой Шанхай, который не успел еще за эти пять лет сбросить с себя обличье тяжкого колониального прошлого, Шанхай мрачных закоулков с жалкими хибарками, слепленными из глины, кусков фанеры, жести, с убогими лавчонками и харчевнями. Недаром же по всему миру самые жуткие трущобы именуются «шанхаями».

Взрослые и дети не знали здесь ни чистого воздуха, ни зелени, ни добротной питьевой воды. Миллионы людей рождались здесь в ужасающей нищете, несли на себе груз бесчисленных болезней и поколение за поколением сходили в могилу, не изведав никаких радостей жизни.

Здесь разбросаны были многочисленные курильни опиума, главным поставщиком которого были англичане; армии женщин, потерявших всякие надежды на трудовую жизнь, оказывались вовлеченными в проституцию. Здесь гнездились всяческие притоны преступников, и гангстерские шайки терроризировали беззащитное население.

Вечером Шанхайский горком партии устроил в честь нашей делегации торжественный ужин. Присутствовали городские власти и кое-кто из высшей интеллигенции. Хрущев много ел. Много пил. Как обычно, рассказывал анекдоты про Микояна. В разной связи упоминал, что в детстве он «пас скотину», а потом «работал шахтером».

На этом ужине я впервые столкнулся с богатствами и экзотичностью китайской кухни.

В Пекине у нас была особая резиденция и своя, независимая от китайцев, кухня. Все готовилось своими поварами и из продуктов, доставлявшихся самолетами из Москвы. Хрущев был большим гурманом с расейским размахом.

Известно, насколько строг к себе и неприхотлив в еде был Ленин и его семья. Эту сторону быта Ленина наглядно отображает его квартира в Кремле. Друзья и соратники Ленина рассказывают, что даже после перехода к нэпу, когда голодные времена в стране миновали, суп и скромное второе на обед, чай с повидлом и бутерброд на ужин были нормой в семье Ленина. Гостям, своим и иностранным, с трудом наскребалось то же. Аналогичной строгостью к себе и большой воздержанностью отличались и соратники Ленина.

У Сталина на «ближней» даче во время довольно частых званых ужинов для зарубежных коммунистических лидеров, конструкторов, дипломатов, военных, писателей, других приглашенных лиц было побогаче, чем у Ленина. Но в общем все было довольно скромно и просто. Не было особого обилия блюд. Не было никакой прислуги: каждый подходил к столу и накладывал себе на тарелку то, что ему хотелось.

У Хрущева еда занимала весьма важное место в жизни. С водворением его у кормила власти появилась большая армия специальной челяди, которая удовлетворяла аппетиты Хрущева не только у него на городской квартире и на даче, но и в любом общественном месте, где он был в данный момент.

Хрущев любил еду жирную, наваристую: борщи с мясом, сало, свинину в разных видах, блины со сметаной, вареники, галушки опять-таки с маслом и со сметаной, пельмени, всякие острые и жирные закуски. Ел он все это обильно и так же обильно запивал водкой либо коньяком. Поэтому еда следовала за ним всюду.

Где бы ни был Хрущев, какими бы делами ни был занят: в Кремле, на Пленуме ЦК, на заседании Политбюро, на сессии Верховного Совета, на трибуне Мавзолея, на стадионе в Лужниках, в Большом театре – всюду, на всякий случай, всегда его и его возможных спутников ожидала горячая, обильная пища и разнообразный набор напитков.

В Пекине хрущевский культ еды ничем не был нарушен. Один из домиков нашей резиденции был отведен под столовую. Сюда мы все, члены делегации, собирались на трапезы, и здесь нам представлялись все изысканные яства по-московски. Заведовал нашим питанием министр государственной безопасности И.А. Серов. Этим он занимался и в последующих поездках, а также на всяких встречах в Москве. Хрущев был очень привередлив в еде и частенько покрикивал:

– Серов! Почему суп не горячий?

– Иван Александрович! Ты что, решил нас несолеными отбивными кормить?

– Серов! А вобла есть?

Серов, присаживавшийся обычно к краю стола, на окрик Хрущева срывался с места и мчался на кухню поправлять дело.

Я смотрел на эти сцены, слушал эти окрики и невольно думал: в какое холопское, унизительное положение ставит себя человек, являющийся членом ЦК, министром государственной безопасности, генералом армии! Разве мог бы допустить что-либо подобное в отношении себя Феликс Дзержинский хоть в тысячной доле? Впрочем, уже одно это сопоставление – Дзержинский и Серов – является оскорбительным для великого рыцаря революции Дзержинского.

Покидая Пекин, мы каждый раз становились потребителями китайской национальной кухни. И Хрущев, поглощая в достатке китайские блюда, не переставал поучать и нас:

– Довольно, довольно галушки да борщи есть. Надо приобщаться к национальной пище. Вот пускай Николай Михайлович (Шверник. – Д. Ш.) попробует жареных змей, а Ядгар (Насриддинова. – Д. Ш.) – тушеную собачку.

Мне было особенно трудно, так как в связи с язвой желудка я много лет уже находился на строгой диете. А китайская кухня, помимо всего прочего, включает в себя и острое, и жирное, и ароматические пряности и травы.

Впрочем, некоторые наши посольские работники, жившие подолгу во Франции, Швейцарии, Америке и, как говорится, видавшие виды, уверяли меня, что китайская кухня – самая богатая, самая вкусная, самая изысканная в мире. Только первое время она настораживает своей необычностью, а вскоре-де познаются ее неповторимые достоинства. Я, верный законам гостеприимства, и не помышлял сомневаться в этих оценках бывалых людей-гурманов и вел себя безупречно.

Те же бывалые люди говорили мне, что на званых обедах китайского императора количество разных блюд исчислялось многими сотнями. Я не знаю, сколько блюд подавали нам на торжественном ужине в Шанхае, но некоторые из них я запомнил.

Среди закусок были разнообразные трепанги, изделия из овощей и рыбы. Из экзотических же закусок были предложены: куриные яйца, выдержанные специальным образом в земле несколько месяцев и ставшие от этого черно-мраморными; молодая люфа (мочалка) в маринаде; улитки с цветной капустой; корни морского лотоса; голубиные яйца с морской травой и др.

Среди первых блюд мне понравился суп из ласточкина гнезда. Наши ласточки строят гнезда из глины. Строительным материалом для гнезд ласточек в Китае служат мелкие рыбешки. Суп, сделанный из таких гнезд, специально обработанных и изготовленных, – это вкусно и душисто. Из первых блюд китайская кухня знает и такие: суп из сухого бамбука; суп из морских лилий; суп из плавников акулы.

Бесконечно разнообразие вторых блюд: креветки с пюре из сухого бамбука, осьминоги в сухарях, рисовая корочка с подливкой из каракатицы, жареные креветки с ласточкиным гнездом, тушеный удав с соусом, желудок акулы с трепангами, «битва тигра с драконом» – блюдо из кошачьего и змеиного мяса, и много, много других.

Из напитков я видел на столе водку, настоянную на пяти змеях: китайские друзья говорили, что такая настойка на особо отбираемых змеях повышает общий тонус, жизнедеятельность организма, наподобие женьшеня.

Ужин, как и все другие встречи с китайцами, проходил в атмосфере такой непринужденности, сердечности и дружбы, что мы не чувствовали себя иностранцами.

Ознакомление с шанхайской промышленностью укрепляло нашу убежденность в том, что народный Китай уверенно идет по пути социалистической индустриализации. Иностранные промышленные предприятия стали собственностью китайского государства. Впрочем, отдельные предприятия, например английские, были оставлены в руках их собственников «для поддержания экономических связей» с соответствующими государствами.

Наряду с традиционными отраслями легкой промышленности (хлопчатобумажная, шелковая и др.), после победы революции начали закладываться и развиваться современные отрасли тяжелой промышленности – машиностроительная, химическая, электротехническая, судостроение, промышленность строительных материалов и др.

Мы с огромным интересом слушаем рассказы китайских деятелей об опыте «мирного преобразования капиталистической промышленности в социалистическую». Развитие предприятий лояльной буржуазии направлялось в русло государственного капитализма. Так, рассказывали об одном крупном шанхайском капиталисте Жун Ижэне. Он – владелец нескольких текстильных фабрик, мельницы и т. д. После победы революции предприятия Жун Ижэня были кооперированы с государственным сектором, но за бывшим владельцем сохранены большие распорядительные, организационные, производственные функции. Государство оставляло за собой функции контроля. За свою собственность и выполнение организаторских производственных функций капиталисту отчислялось около четверти всей прибыли.

Жун Ижэнь являлся депутатом Всекитайского собрания народных представителей. С трибуны Собрания он неоднократно выступал с обвинениями предпринимателей, нарушающих принципы госкапитализма, и призывал следовать его примеру лояльного сотрудничества с народным государством.

Конечно, в области промышленности, даже при беглом ознакомлении с положением, видны были огромные трудности и нерешенные задачи. Индустриальное развитие Китая оставалось на очень низком уровне. Многие отрасли современной промышленности при всей огромной помощи СССР только еще закладывались. Надо было создавать квалифицированные кадры рабочих и инженеров. Из полутора миллионов рабочих Шанхая, скажем, только тысяч двести заняты были в крупной фабрично-заводской промышленности, а остальные представляли собой фактически кустарей и ремесленников, распыленных в мелком и мельчайшем производстве. В городе вдобавок было более 200 тысяч безработных.

Но трудности эти были преодолимыми. Первый пятилетний план развития народного хозяйства Китая (1953–1957) наметил правильные пути создания индустриальной базы страны, развития тяжелой промышленности, транспорта, легкой промышленности, сельского хозяйства, расширения торговли.

Советский Союз принимал на себя обязательства по оказанию экономической и технической помощи Китаю и по подготовке для него научно-технических и производственных кадров. Перед Китаем открывался ясный и научно обоснованный путь превращения в могучую социалистическую индустриально-аграрную державу. И на протяжении ряда лет Китай уверенно шел по этому единственно правильному пути.

Затем изобретенные Мао Цзэдуном рецепты «большого скачка» и «народных коммун», попрание принципов материальной заинтересованности работников и целых коллективов в результатах своего труда, начатые в стране дикие бесчинства под флагом «культурной революции» спутали все карты. Экономика Китая была в корне дезориентирована и отброшена назад.

Памятной осталась наша поездка по водным путям Шанхая.

Шанхай – своеобразная азиатская Венеция. Водные глади его обширны. Это – могучая Хуанпу, Сучжоу, десятки мелких рек, речушек, каналов. В этом водном царстве клокочет большая жизнь. Через Шанхайский порт проходит примерно половина внешнеторгового оборота КНР. По Хуанпу непрерывно и величественно движутся гигантские морские пароходы. Длина пристаней, с их складами и погрузочно-разгрузочной техникой, превышает 20 километров. Шанхайский порт может принимать и обрабатывать одновременно более полутораста судов.

Но главные обитатели шанхайских вод – джонки. Кажется, Чжоу Эньлай говорил нам, что в Китае живут на джонках и в сампанах не менее 20 миллионов человек. Они родятся на джонках, живут там всю жизнь, питаются тем, что дает растительный и животный мир речных вод, и на джонках покидают этот свет.

Сколько людей живет в джонках в Шанхае? Конечно, никто точных подсчетов не делал. Но мэр города сказал нам, что ко времени установления в Шанхае народной власти на воде жило не менее 100 тысяч человек.

Каких только джонок не изобрели потребности хозяйства и народная нужда! Огромные и микроскопические. Моторные, парусные и весельные. Грузовые и пассажирские. Жилые и рыболовецкие. Морские и речные. С тентами и без. Отделанные с претензией на роскошь для всяких увеселительных и злачных дел и нищенские, с продырявленными боками. Для перевозки ценных товаров и переброски удобрений. Глубоко сидящие и плоскодонки.

Совсем недавно здесь, на джонках, ютился самый бедный народ: рикши, грузчики, чернорабочие, представители уголовного мира, проститутки. Теперь народная власть постепенно устраивает новую жизнь этим слоям униженных и обездоленных.

Стемнело. Мы движемся на катере по Хуанпу. На воде заиграли мириады разноцветных огней. Лунным серебром засветились небоскребы на набережной. С реки потянуло запахом тины и рыбы. Замирала дневная жизнь гигантского города.

Мы с А. Микояном, Н. Шверником, Е. Фурцевой и корреспондентом «Правды» М. Домогацких решили несколько часов побродить по вечерне-ночному Шанхаю. Витрины больших магазинов затянуты уже решетками, огни в них погашены. Но центральные улицы города хорошо освещены. Множество светящихся реклам. Из ночных ресторанов и харчевен доносятся шумы голосов и джазовая музыка. Открыты некоторые фруктовые магазины. Масса лоточников, торгующих сладостями, фруктами, водами, пирожками. Голосистые рикши предлагают свои услуги. Город бурлит.

Зашли в ресторан. Все столики заняты. Судя по одежде, это все состоятельные люди – возможно, предприниматели, возможно, интеллигенция. Много европейцев. А. Микоян заговорил с одной из пар европейского обличья, оказалось, что это супружеская пара из делового мира Голландии. Многие узнают А. Микояна и очень благожелательно приветствуют.

Мы – в центре, на набережной. Здесь роскошные особняки, небоскребы, банки – некогда английских, японских, американских и отечественных владельцев. Среди последних сверкал на капиталистическом небосклоне Чан Кайши – один из четверки самых богатых семей Китая, тот самый Чан Кайши, которого сейчас пригрели на Тайване американцы.

Здесь, в этой части Шанхая, все как на нью-йоркском Бродвее. Море огней. Мраморная набережная. Зеленое убранство. На набережной – танцующая под губную гармошку китайская молодежь, веселая, сияющая. На танцплощадке нас сердечно приветствуют. Н. Шверник и Е. Фурцева пустились с китайцами в пляс. Восторгам молодежи не было конца.

Должно быть, нарушая этикет, мы заглянули в здание английского консульства. Оно оказалось почти пустым, из функционирующих дипломатов остался один. Здание окаймляет красивый парк. То ли случайно, то ли в назидание потомству в парке еще остались проволочные заграждения. Эти заграждения да развешанные таблички «Китайцам вход воспрещен» были наглядным свидетельством того, в каком положении находились китайцы у себя дома.

Мы с Микояном проследовали в один из рабочих районов. Двенадцатый час ночи, а здесь, на перекрестке нескольких кривых улочек, оживленно идут с работы и на работу ночные смены. Куда-то направляется гурьба грузчиков. Зазывно предлагают свои услуги вездесущие рикши. То тут, то там раскинуты ночные харчевни под открытым небом. В котлах и жаровнях что-то варится, что-то жарится. Лоточники разложили на своих прилавках бананы, хурму, сухие фрукты. Водонос плаксивым голоском предлагает закрашенную и подслащенную газированную воду. Старый китаец с беззубым ртом тащит на коромысле две корзины с виноградом, уговаривает купить – 3000 юаней за большую кисть.

Вкусно пахнет жареным мясом, дымком и какими-то ароматическими травами.

Мы с Микояном подсаживаемся к столику, за которым группа китайцев с удивительным мастерством уплетает палочками что-то похожее на суп с лапшой. Нам подали еду, напоминающую наши пельмени, и налили в чашки какую-то розовую водицу. Разговорились (благодаря переводу М. Домогацких). Один из китайцев оказался прядильщиком, другой стеклодувом, третий кули. Они с внешним доброжелательством и радостью отвечали на наши вопросы. Слово «русский» действует магически. В каждом слове и каждом движении чувствовали мы искреннее желание китайцев всех рангов и положений сделать нам что-нибудь приятное.

С самыми светлыми впечатлениями покидали мы Шанхай – важнейший очаг революционного пролетарского движения в Китае, город великих революционных традиций. Я надеюсь еще встретиться с тобой, свободолюбивый и гордый Шанхай!

После бурного индустриального Шанхая 9 октября на рассвете мы прибыли в один из красивейших уголков Китая – город Ханчжоу. Недаром сами китайцы говорят: «на небе рай, а на земле Ханчжоу».

Это главный город провинции Чжэцзян с 20 миллионами населения. Был заложен в V в., а в XII–XIII вв. был столицей Южной Сунской династии. Издревле славился производством красивейших шелков, бархата, вееров, изделий из бамбука.

Когда-то Ханчжоу был местом услад китайской и иностранной знати. Теперь это зона санаториев и домов отдыха для людей труда города и деревни. И это естественно: Ханчжоу действительно райское место. Центр его – большое озеро Сиху, родниково-хрустальной чистоты и прозрачности. Кряжи «Горы драгоценных камней» живописно обрамляют воды Сиху. И всюду зелень: пальмы, бананы, бамбуковые рощи, плакучие ивы, каштаны, бук, лаковые деревья, вечнозеленые дубы, фруктовые сады.

Я перебираю многочисленные фотографии, подаренные мне гостеприимными хозяевами Ханчжоу, и в памяти всплывают неповторимые картины этого волшебного царства. Вот богатый субтропической растительностью парк Сишань. Среди кипарисов, туи, бархатного дерева и грецкого ореха – Пайлоу, мемориальные ворота. Поэтический остров на озере Сиху. Дамба, построенная поэтом Су Дунто. Пещера «Желтого дракона». Башня Баошу. «Камень девяти львов». Тихая заводь с зарослями лотоса. Мост «Парчовая перевязь». Многоярусная резная пагода Люхэ («Шесть гармоний»). Гора Гуа, чем-то напоминающая наш двуглавый Эльбрус. Бассейн «Яшмовый источник» с диковинными крупными черными и желтыми рыбами, спокойно относящимися к нашим буйным жестам и восклицаниям.

Благословенная тишина. Ласковый ветерок приносит пряные ароматы зеленых дубрав. Боже, как хорошо!

Я беседую с группой отдыхающих, прибывших сюда из разных провинций: молодой веселый китаец – прокатчик с Аньшаньского металлургического комбината, девушка – с табачной фабрики, пожилой китаец с большими желтыми зубами – старый ткач.

– Я получаю теперь, – говорит он, – на 20 процентов жалованья больше, чем до освобождения. Но теперь еще сильно сократились налоги. И цены стали устойчивы. Так что фактически я получаю гораздо больше, чем прежде.

Мы у могилы выдающегося полководца XI в. Юэ Фэя. Он храбро сражался за Родину против кочевников с Севера, но придворная клика предала Юэ Фэя, и он был убит. При подходе к ограде памятника стоят чугунные изваяния предателя и его жены – главных виновников гибели Юэ Фэя. Китайцы свято чтят память славного полководца, ежедневно сотни людей приходят на его могилу. Но прежде чем почтить память героя, каждый китаец и китаянка плюют на изваяния предателей, бросают в них камни и всякую мерзость. Так изо дня в день, из года в год стоят загаженными эти памятники бесчестия.

В последующие годы я часто вспоминал эти изваяния мерзавцев и сложившийся в народе обряд. Перед падением имя Хрущева стало ненавистным во всех слоях народа, среди всех возрастов и положений. Стар и млад звали его не иначе как «Никитка», «Хрущ», «Кукурузник», «Гришка Распутин». И я реально представлял себе, что если после падения Хрущев будет без охраны ходить по улицам, то гнева народного, возможно, и не удастся сдержать; каждый встречный будет подходить ко вчерашнему владыке и плевать ему в физиономию. Но, возможно, и не эти соображения побудили преемников Хрущева сохранить этому почетному пенсионеру внушительную охрану.

Находясь в Китае, было бы грешно не посетить буддийский храм или монастырь. И мы (без Хрущева и Микояна) воспользовались создавшейся возможностью. Мы посетили древнейший монастырь Линин – «Укрывшаяся душа», в котором жило около 40 монахов, монастырь «Шестого созерцания», «Яшмового источника» и некоторые храмы.

Известно, что буддизм начал развиваться в Китае с I в. н. э., а в IV–VII вв. буддийская религия, сосредоточившая в храмах и монастырях огромные земельные и другие богатства, стала большой силой. Правда, в последующие столетия буддизм начал сдавать свои позиции господствующей официальной религии – конфуцианству. Но он и в XX в. продолжал играть большую роль в экономической и политической жизни страны.

Посещенные нами «Храм 500 будд» и монастыри по своему укладу, культовым обрядам и представлениям являются живым свидетельством того, как религия, с одной стороны, приспосабливается к чаяниям и надеждам всех «нуждающихся и обремененных», а с другой – как паразитические классы хорошо приспособили религию, чтобы держать в повиновении эксплуатируемых и бесправных.

Сотни миллионов неимущих в Индии, Китае, Бирме, Монголии, Японии и других странах Южной и Восточной Азии живут или жили на грани вымирания. Они изнемогают от непосильного труда. Они голодают. Их косят эпидемии. Они не имеют благоустроенного жилья. Они беспомощно смотрят на бедствия своих детей. Когда же конец этим мукам и страданиям? Где выход?

И буддизм во всех его разновидностях отвечает на эти вопросы: да, вы страдаете. Да, вы обездолены. Страдания и есть сущность жизни. Но есть будды, которые избавились от страданий. Будда Гаутама молодым бросил дворец, богатство, испытал все страдания простого человека. Он был проповедником, погонщиком слонов, рабом и даже отверженным – неприкасаемым. А в прочих перевоплощениях он был лягушкой, ящерицей, шакалом. Он испытал все. И вот теперь скоро, прежде чем окончательно погрузиться в нирвану, он придет на Землю, чтобы помочь спастись всем страдающим. И он не один. С ним тысячи главных богов и богов-помощников, бодхисатв, которые помогут всем нуждающимся и обремененным погрузиться в нирвану, обрести высшее блаженство.

И, подходя к монастырям и храмам, мы видели сотни и сотни изваяний разных будд, с разными лицами и в разных позах. Но все будды этой категории – это, так сказать, добрые боги. У них белая кожа лица, толстые с румянцем щеки, мясистые пунцовые губы, добрейшая улыбка, здоровенный отвисший живот – доказательство постоянного и вкусного питания. Всем своим видом эти будды говорят: ты – пария, раб, несчастный, но если ты будешь покорен, если не будешь отвечать на зло насилием, если не будешь бунтовать и восставать, ты можешь обрести блаженство. И в этом тебе помогут божества и бодхисатвы.

Чтобы задобрить будд и вызвать их на милости и щедроты, здешняя церковь изобрела множество процедур и жертвоприношений. Мы видели и эти приношения, и дымящиеся ароматические палочки и слышали рассказы о тех поборах, которым подвергают верующих монастыри за «излечение от болезней», «изгнание злых духов», «избавление от бесплодия», «продление жизни», «исцеление от укуса змеи», «вызывание дождя».

Главное же в чаяниях всех страждущих – это ожидание мессии, сошествия будды на землю, чтобы спасти всех нуждающихся и утвердить на Земле и небе рай, вечное блаженство. И буддийская церковь держит верующих в таком ожидании. В зале у знаменитой статуи Спящего будды мы видели даже несколько пар подготовленных тапочек: когда будда проснется, он сразу может надеть тапочки и начать существовать.

Но боги есть не только добрые. В тех же самых храмах мы видели опять-таки сотни изваяний самых свирепых существ. У них искаженные злобой лица, оскаленные зубы, выпученные глаза, хищнически скрюченные руки. Они (и социальные заповеди-наставления) грозят людям адскими муками, страшными наказаниями за нарушения канонов о непротивлении злу насилием, за отказ от приношений монастырям и храмам и другие провинности. Причем проклятие и адские муки за неповиновение падут не только на нынешние, но и на грядущие поколения и будут длиться сотни и тысячи лет.

В монастырях и храмах мы встречали много экскурсионных групп молодежи, которая с истинно китайской дотошностью слушала, выспрашивала и записывала в тетрадочки все, что им говорилось о религии.

В деревне под Ханчжоу мы посетили одну из бывших усадьб помещика и крупного коммерсанта. Все комнаты обставлены со вкусом и роскошью. Великолепны переходные дворики, сад и парк. Система озер и бассейнов служит голубым ожерельем владения. Помещик имел 12 жен и был деспотически жесток с крестьянами. В ходе народной революции он был убит восставшими крестьянами. Теперь здесь дом отдыха. Дирекция дома попотчевала нас ухой из только что выловленной рыбы и жареной рыбой со сладким соусом.

Возвращаемся на машине в Ханчжоу. Поля. Сады. Еще и еще раз поражает выхоленность земли, каждого сантиметра. Вот питомник для рассады драконова кипариса и пальм. Чудесна субтропическая природа: что-то общее с нашим Крымом, только здесь растительность богаче и разнообразнее да мягче влажный воздух.

Тем более хотелось мне посмотреть совсем уж южный Кантон (Гуанчжоу), город тропической зоны, южные ворота Китая, издревле связывавшие его с торговыми нитями с Индией, Индонезией, Индокитаем, город долгой, двухтысячелетней истории. Город, где разворачивалась деятельность великого революционного демократа Сунь Ятсена, центр многократных рабочих и солдатских восстаний и войн против империалистического владычества и гоминьдановской контрреволюции.

И вот наш Ил-14 мягко опускается на кантонском аэродроме. Весь небесный океан залит ослепительным солнцем. Воздух прогрет до 35 градусов и напоен тропическим дыханием и влагой Южно-Китайского моря. Кантонцы никогда не видели снега. Средняя температура января составляет 14–16 градусов.

Облик Кантона неповторим, он совершенно не похож ни на Пекин, ни на Шанхай. Более чем миллионный город раскинулся по берегу реки Жемчужной. Она действительно желтовато-белесая, эта река. В «новом городе» – прямые, широкие улицы, много современных европейских зданий. Первые этажи домов с придорожной стороны представляют собой сплошные галереи, идущие от дома к дому. Галереи эти защищают идущих по улице людей от палящего зноя. Здесь расположены университет, основанный тридцать лет назад Сунь Ятсеном, и другие высшие учебные заведения, большие магазины, театры, лицеи, большие детские сады и ясли. В «старом Кантоне», с его узкими кривыми улочками, низкими домами, примитивными кустарными мастерскими и убогими лавчонками сохранились черты «вековой дремотной Азии».

Мы – на берегу реки Жемчужной. Куда ни кинешь взгляд, огромные «плавучие кварталы». Это – десятки тысяч поставленных на прикол джонок и сампанов. Здесь, по словам кантонских друзей, при гоминьдановцах проживало не менее 200 тысяч самого неимущего люда. Здесь из-за антисанитарии косили людей тяжелые эпидемии, вплоть до холеры, чумы, черной оспы. Теперь народная власть принимает меры к полной ликвидации плавучих кварталов. Но пока тысяч пятьдесят – шестьдесят кантонцев еще живут на воде.

Каждая джонка или сампан – это жилой дом, перегородки делят его на комнаты, балдахины или доски служат крышей. Некоторые джонки внутри красиво отделаны и чисто содержатся, другие представляют собой отталкивающие клоаки.

Везде идет варка пищи, стирка белья, возня с детьми. Мы беседуем с обитателями сампанов. Перевозчик грузов, резчик по кости, рикша, чернорабочий – люди самых различных профессий. Молодые кантонки игриво предлагают покататься на лодках; безработица и нужда еще очень велики, и проституция далеко не упразднена.

На реке оживленно. Крупные, средние, мелкие, мельчайшие сампаны и джонки неслышно скользят по водной глади. На многих из них паруса разных форм и расцветок, многие представляют собой залатанное тряпье. Другие джонки управляются гребцами: стоя на носу своей посудины, гребец плавно и ритмично придает лодке движение и направление, держа весла перекрестом.

Мы бродим по улицам. Кантон очень красочен и живописен. Жизнь бьет ключом. Множество людей в магазинах, лавчонках, харчевнях, у крошечных мастерских кустарей. Магазины, лавки и лотки завалены всякими изделиями. Здесь на поверхности видны следы прежних мануфактур и ремесленных гильдий.

Вот ряды мастеров, занятых резьбой по слоновой кости. Подхожу к хозяину ремесленной мастерской. Он же единственный ее работник, продавец своих изделий. Он же – глава многочисленного семейства. Небольшого роста. В полуистлевшем и многократно залатанном одеянии, босиком. Кажется, что весь он состоит из костей и выжженной морщинистой кожи. Живые умные глаза и добрейшая, милая улыбка. Вся его мастерская размером с крышку письменного стола. Крошечный верстачок. Сверло от ножного привода, несколько самых примитивных ножичков и шил. Вот и все. И этим инструментом он заканчивал как раз делать башенку из слоновой кости такой тончайшей работы, такого художественного совершенства, что башенка с достоинством могла бы занять почетное место в музее.

Я высказал этому волшебнику свое восхищение. В ответ глаза и все его измученное в трудах лицо озарилось таким счастьем, что, кажется, в благодарность он готов был отдать мне все, что сотворили его золотые руки.

Ту же картину видел я в соседних рядах у мастеров по бамбуку и шелку – вееров, чемоданов из буйволовой кожи, шкатулок, плетеных корзин, шляп, жестянщиков, мебельщиков, игрушечников, мастеров лака, кружев, фарфора… И я думал: если дать этому народу в руки технику, современную могучую технику, то при их неприхотливости, трудолюбии, дисциплине китайцы, одни только китайцы могут завалить весь мир самыми добротными продуктами и товарами. А ведь наряду с китайцами существуют и другие огромные миры: русские, индийцы, африканцы, американцы, французы, итальянцы… Как богата и красна станет жизнь, когда мы покончим на всей земле со строем частнокапиталистического свинства.

Сегодня на море тайфун. Иногда он причиняет большие бедствия: на Хайнане и других прибрежных островах сносит целые селения, валит огромные рощи. Но сегодня кантонцы живут обычной жизнью. Город – как муравейник.

Кантонцы внешне больше похожи на малайцев, индокитай-цев или индонезийцев. Отличны они от Севера и Центрального Китая и по одежде. В Кантоне и вообще в провинции Гуандун почти не встретишь синих хлопковых пар. Кантонцы в большинстве своем ходят в одежде из черной ткани. У кантонок блестящие черные волосы, зачесанные назад. Много женщин ходят и работают с ребенком, привязанным платком на спине. Малыши стоически переносят свою незавидную участь – смотреть все время в спину матери. На головах у кантонцев соломенные широкополые шляпы, на многих нанесены иероглифы. Я покупаю себе такую шляпу. Она и теперь часто напоминает мне далекие и дивные края у реки Жемчужной.

Зной тем временем становится одуряющим. Но биение жизни города не ослабевает. По улицам тянутся разномастные автомашины, рикши, велосипеды, упряжки с ослами и буйволами. Вереницы босых кантонцев с коромыслами на плечах тащат в корзинах бананы, виноград, ананасы, персики, апельсины, лимоны, диковинный для нас фрукт личжи, пахнущий смешанным ароматом абрикоса, ананаса и чайной розы. Всюду лотки, тележки, лавчонки, походные харчевни со всякой снедью и зеленью. Настоящий водоворот на набережной. Тут гиканье носильщиков, гудки автомобилей, звонки трамвайных колоколов. И пронзительный вой электрических звонков, которыми регулировщики направляют уличное движение. Сколько необычных красок, шумов, ароматов. В отличие от Пекина и Шанхая здесь почти нет европейцев. Поэтому мы привлекаем общее внимание, особенно мальчишек, они гурьбой с восторженными криками сопровождают нас от дома к дому.

При выезде из Пекина кто-то из китайских лидеров сказал мне:

– Будете в Кантоне, обязательно посетите кантонский рынок, он существует многие века, и там много интересного.

И вот мы на рынке. Зрелище действительно незабываемое. Огромные ряды со снедью: зеленью, фруктами, мясом, рыбой… Вот лавки с освежеванными тушками. Они напоминают тушки баранов, и только большие хвосты выдают их родословную: это – собаки. Хвосты не отрубаются для доказательства, что это именно собаки, ведь собачье мясо дороже бараньего и говяжьего. В соседних рядах и лавках продаются черепахи, кошки, какие-то неведомые мне животные, напоминающие ящериц, но обросшие рыжей шерстью. Все это идет для изготовления национальных блюд.

Когда мы отправлялись в поездку по стране, Мао Цзэдун, в числе других рекомендаций, предупреждений и напутствий сказал улыбаясь:

– Когда будете на нашем Юге, вас, конечно, будут угощать змеями. Не смущайтесь. Впрочем, это принято у нас не только на Юге. Да это и понятно: если бы кантонцы не ели змей, змеи съели бы всех кантонцев.

И вот мы в змеиных рядах кантонского рынка. В проволочных клетках змеи разной величины и расцветок. Недвижимо лежит толстенный удав. В других клетках змеи разных пород сплелись в клубки. Покупатель подходит к продавцу с лукошком, сделанным из выдолбленной тыквы. Особой палкой с расщелиной на конце хозяин зацепляет облюбованную змею около затылка и опускает в лукошко.

Я спрашиваю: ядовиты ли эти змеи? Китайцы отвечают:

– Ядовитые. Неядовитых мы не едим. Они – поганые.

Много интересного оставило в памяти советской делегации посещение в окрестностях Кантона госхоза по выращиванию бананов, ананасов и каучуконосов.

Гуандунская деревня имеет свой особый облик. Красноземные почвы здесь богаты и плодородны. Обилие влаги и солнца позволяет выращивать по 3 урожая различных зерновых в год, а на овощном направлении хозяйства – по 5–7 урожаев.

Главная культура и главный продукт питания в этой зоне – рис. Но возделываются и многие технические и цитрусовые культуры; табак, арахис, джут…

К нашему приезду земельная реформа в Гуандуне уже была проведена. Земля от крупных помещиков, военной и гражданской высшей бюрократии перешла в руки крестьян, объединившихся в кооперативы. В лучших помещичьих владениях формировались госхозы.

Как и во всем Китае, в гуандунской деревне живут очень тесно. Одна фанза прилеплена к другой, с глухими стенами, выходящими на узенькие улочки. Дворики у фанз микроскопические: каждый пригодный вершок земли идет под посевы. Внутри фанз тоже невероятная скученность. Прямоугольная коробка каркаса на деревянных столбах. Каменные, саманные или сырцовые стены – по-разному в разных зонах страны. Покатая крыша, в большинстве зон – соломенная или камышовая, в некоторых зонах черепичная. Окна всегда обращены во двор.

У входных дверей, как правило, кухня с очагами и дымоходами. Очаги дают огонь для варки пищи и тепло для канов – широких нар с подогревом. Каны служат местом принятия пищи на низких столиках, они же – место для сна. В южных зонах страны топки часто помещаются снаружи дома.

В Китае, может быть, острее, чем во многих других странах мира, ощущаешь, что земля – это величайшая ценность, основа жизни. Ценою сверхчеловеческих усилий каждый лоскут земли отвоевывается у буйных рек, болотных топей, оврагов, на склонах гор, в пустынях. Совсем недавно главным орудием здесь служили ветхозаветные мотыга и соха, теперь на смену им приходит железный плуг, а в госхозах и передовых кооперативах – плуг на конной тяге, комбайны и другие первоклассные машины. Но в энергетических ресурсах китайской деревни главное место занимает живое тягло: мул, корова, лошадь, а в Гуандуне буйвол. Большинство же операций так и выполняется руками.

Руками же собираются всюду фекалии и все, что может обогатить почву; руками в эту почву они и вносятся; руками сажают в увлажненное поле каждый пророщенный росток риса. Руками поливают неудобные для самотечного орошения участки. И почти все операции по уборке риса, чая, арахиса, сахарного тростника, джута, рами, табака и бананов проделываются тоже руками. Поэтому в каждом цибике китайского чая, в каждом килограмме риса заложено гораздо больше живого труда, чем в странах, где земледелие переведено на индустриальную основу.

Комплексная механизация сельского хозяйства Китая высвободит гигантские трудовые ресурсы, которые можно будет обратить на использование необъятных богатств, таящихся в недрах китайской земли. Другим мощным резервом грядущей индустриализации Китая является многочисленный слой кустарей и ремесленников, обитающих в каждой деревне и добывающих себе скудное пропитание всякими поделками.

Вечереет. Мы в комфортабельном пригороде Кантона, на берегу одного из протоков реки Жемчужной. Когда-то здесь в богатых особняках жили крупные промышленники и плантаторы. Чудесные сады. Тропическая растительность. Во дворе особняка, который предоставлен мне, в большой клетке кувыркаются и строят рожи мартышки. Пронзительно кричат что-то на своем языке такие цветастые попугаи, каких я не видывал прежде.

В этих особняках живет теперь генералитет китайской армии. Ровно тридцать лет назад здесь, вблизи Кантона, Сунь Ятсеном и Компартией Китая была создана Военно-политическая школа Вампу. Кадры, подготовленные в этой школе, сыграли большую роль в формировании китайской революционной армии и в освободительной борьбе, которую вела эта армия и Компартия в последующие десятилетия.

На противоположной стороне Жемчужной мы видим ряды домов на сваях. Жемчужная не дает таких неожиданных и губительных разливов, как Янцзы. Но каждый день в пору приливов вода в ней поднимается до двух метров. Немало домов приспособлено к этим ритмам реки.

Вечером состоялся званый ужин, на котором присутствовали партийные и государственные руководители Кантона и Гуандунской провинции, а также представители высшего генералитета. Во время ужина Микоян, Шверник, Александров и я отведали национальное блюдо, которое кантонцы нам заранее рекомендовали, – суп из пяти змей. Мне он по вкусу показался хорошим куриным бульоном. Хрущев потом долго подшучивал над нашим змеиным причастием.

Во время ужина я вел интересную беседу с двумя партийными руководителями: один – из Кантона, другой – из Пекина. Любопытно было узнать, что, оказывается, пекинец и кантонец не могут понимать друг друга, говорить друг с другом на китайском языке, настолько велики зональные различия. Но оказалось, что оба они в свое время учились в Москве, в Коммунистическом университете трудящихся Востока, и средством общения для них может служить русский язык. Он и связал нашу беседу втроем.

Ужин прошел шумно, весело, в атмосфере полного доверия и самой сердечной дружбы. Провозглашались тосты за Мао и Ворошилова. За армии – советскую и китайскую. За бдительность (под боком – Гонконг с одной из самых крупных британских военно-морских баз в Азии, центр провокаций против народного Китая) и за многое хорошее. Я обводил глазами стол, и душа моя переполнялась огромной радостью: вот в Шанхае мы видели следы недавнего исторического прошлого («китайцам вход воспрещен»), а теперь мы – русские, армянин, белорус, узбечка, китайцы – сидим за одним столом. Как единомышленники-коммунисты. Как друзья. Мы готовы, как братья, поделиться всем. Мы обсуждаем совместные дела. Мы вместе мечтаем о будущем социалистического Китая. Это – несокрушимо. Это – навечно. А там подтянется Индия, Индонезия. А разве будет молчать французский рабочий класс, с его великими революционными традициями? А Италия? А бурлящая Африка? Теперь уже не только с точки зрения конечной перспективы, о чем говорил Ленин, а на основе развернувшегося реального исторического процесса можно сказать: победа социализма во всемирном масштабе обеспечена.

Кто мог подумать тогда, что пройдет 14–15 лет, и Советская Армия во всей своей военно-технической мощи в одну ночь обрушится на социалистическую Чехословакию, оккупирует все ее города и области, а лидеры Компартии, в том числе Первый ее секретарь А. Дубчек, будут в стальных наручниках доставлены в Москву? Что где-то у неведомого и безлюдного острова Даманский советские и китайские солдаты по приказам своих правительств будут стрелять друг в друга из автоматов, пулеметов, пушек, а отличившиеся в братоубийстве будут получать геройские «Звезды» на грудь? Даже в горячечном бреду нельзя было мысленно изобрести такие нелепости.

Ночь. Фиолетовая тропическая ночь. Мы с Микояном и Шверником решили перед сном немного пройтись по берегу. Река, сады, рощи – все залито густым таинственным лунным светом. Воздух напоен ароматом каких-то неведомых цветов и растений. По берегам, словно нити ожерелья, переливаются огоньки хижин. Медленно, как большие фантастические существа, движутся по Жемчужной сампаны, расцвеченные скудными огоньками.

Да, теперь уже не скажешь: «Вековая дремотная Азия опочила на куполах». Азия пришла в могучее движение к человеческой жизни, к свету, и это движение не остановят теперь никакие силы.

Кровать в отведенном мне особняке оказалась таких размеров, что на ней свободно улеглось бы с полдюжины людей. Над кроватью балдахином спускается кисейный полог, а на окнах вместо стекол мельчайшая сетка – защита от москитов.

Но все это не помогло. Москиты всю ночь грызли свирепо, так как я забыл заделать полог. Стены поскрипывали от разгуливающего где-то недалеко тайфуна.

Утром мы задушевно распрощались с кантонскими лидерами – гражданскими и военными – и взяли курс на Ханькоу, а затем на Пекин. И вот тут-то мы и увидели, что такое китайские реки. Впечатление такое, будто тяжелые желтые воды Янцзы затопили все обозримое пространство до самого горизонта. Лишь кое-где видны песчаные гребни и отмели, вереницы деревьев, крыши строений. Разъяренная стихия гонит вперед, опрокидывает навзничь, заглатывает в пенящихся водоворотах какие-то плоты и суденышки с порванными парусами, покореженные дома, различную рухлядь. А на дамбах и плотинах кишит людской муравейник. И уже по внешнему виду этих труд-армий видно, что все дело борьбы с природой после победы народной революции изменилось принципиально. Прежде бушующей стихии противостояли распыленные и беспомощные группки. В неравной борьбе со стихией они гибли миллионами. Теперь… Мы побывали на одном из участков работ по сооружению дамб на Янцзы. Впечатление такое, что на этих работах заняты миллионы человек. И впечатление не было ошибочным. Руководители провинции Хубэй и затем пекинские друзья рассказали нам, что в долинах могучих рек сооружаются высотные дамбы протяженностью во многие сотни километров. Строятся водохранилища, улучшаются старые и возводятся новые плотины; ведутся дноуглубительные работы, реконструируются старые и прокладываются новые каналы и т. д.

Мы, когда остановились в Ханькоу, беседовали на строительстве с прорабами и рядовыми работниками, наблюдали за работами. И нас снова и снова поражали и фантастический размах работ, и безупречная дисциплина труда, и какое-то в высочайшей степени беспрекословное, уважительное отношение рядовых людей к указам и обращениям правительства.

В те часы, когда мы были в Ханькоу, разлив Янцзы принял характер великого бедствия. Нам сказали, что зона затопления в этом году составляет 160 миллионов му и пострадало около 50 миллионов человек. А сколько погибло имущества, скота, посевов. Океан человеческих страданий!

Правительство обратилось к населению соответствующих провинций с призывом выйти на борьбу с наводнением. Принимается конкретный план действий: нарастить плотины на реке на 1,5–2 метра на протяжении стольких-то десятков километров; построить дополнительно высотных дамб протяженностью в столь ко-то сотен километров. И вот выделенный по призыву правительства китаец берет мотыгу, коромысло с двумя корзинами, узелок с продовольствием и отправляется на строительство. Так образуются на разных участках в долинах рек многомиллионные трудовые армии. В помощь людям кооперативами, госхозами, местными органами выделяется и живое тягло: лошади, коровы. Механизмов было еще очень мало. Но надо было видеть, с какой дисциплинированностью, с каким рвением отдаются делу прибывшие люди: раз Мао призвал, раз правительство указало, это – свято. Это должно быть выполнено, выполнено хорошо и в срок. Насыпав корзины землей и нацепив их на коромысло, участник бригады полубегом взбирается на гребень дамбы, высыпает свой груз и торопливо возвращается вниз. И так – тысячи, десятки тысяч, миллионы людей в напряженном темпе выполняют свою работу с трудолюбием муравьев. И буквально на наших глазах люди, вооруженные самыми примитивными средствами производства, создавали большие куски ирригационных сооружений.

Земной поклон тебе, скромный и терпеливый китайский труженик!

В Китае: Мао и атомная бомба

Иллюзии о вечной дружбе. Сколько стоила советская помощь. Хрущев делает подарки. Мао не получает атомную бомбу и подводный флот. «Без штанов ходят…», или Что ускорило разрыв с Китаем

Мы вернулись в Пекин окрыленные и вдохновленные всем виденным: дружба советского и китайского народов действительно завоевана и действительно на века; она уже глубоко проникла во все поры обоих обществ.

В Пекине были продолжены переговоры правительственной делегации по различным вопросам советско-китайских отношений и по международным проблемам. Эти переговоры до определенного рубежа не представляли никаких трудностей и вы явили полное единодушие по всем вопросам. И это не случайно.

Руководство КПСС и советское правительство были полны решимости устранить все исторические следы и остатки былых неравноправных отношений между двумя государствами. Оно стремилось согласовать с Китаем и добиться единства позиций и действий по всем международным проблемам, затрагивающим общие интересы СССР и Китая. А также пойти на самую широкую помощь Китаю в развитии его экономики и на самые тесные виды экономического, научно-технического и культурного сотрудничества.

В этих вопросах Н. Хрущев занимал самую решительную позицию. Еще до выезда в Китай и во время пребывания в Пекине он не раз повторял:

– С китайцами будем жить по-братски. Если придется, последний кусок хлеба будем делить пополам. Надо прежде всего очистить наши отношения от всего, что унижает китайцев. Зачем придумали смешанные общества в Китае? Ведь Сталин додумался до того, что просил китайцев сдать Советскому Союзу концессии для производства ананасов. Мне Мао Цзэдун сам об этом рассказывал. Я, говорит, сказал товарищу Сталину: зачем вам возиться с концессией? Если вам нужны ананасы, свежие или консервированные, скажите об этом нам. Мы произведем ананасов столько, сколько вам нужно, и привезем в готовом виде в Советский Союз.

Н. Хрущев продолжал:

– Ведь это надо же додуматься! (Тут он постучал согнутым указательным пальцем по своему лбу.) Надо все такие штуки ликвидировать к чертовой матери. Все китайское – вернуть китайцам.

Впрочем, Н. Хрущев не был здесь уникумом. Все руководители партии и правительства, без единого исключения, стояли за самый тесный братский союз с Китаем и за широкую помощь ему во всех областях государственного, экономического и культурного строительства. Таковы были настроения и всего советского народа.

Эта настроенность определила собой и весь ход советско-китайских переговоров, возможность подписания целого ряда важных советско-китайских соглашений и итогового коммюнике без каких-либо трений.

Переговоры выявили (и это получило отражение в итоговом коммюнике) полное совпадение взглядов обоих правительств по всем обсуждавшимся международным проблемам. Стороны условились, что оба правительства будут постоянно консультироваться друг с другом и согласовывать свои действия, когда будут возникать вопросы, затрагивающие общие интересы СССР и КНР. Осуждено было правительство США за фактическую оккупацию Тайваня и поддержку клики Чан Кайши. Стороны высказались за объединение Кореи и за созыв для решения этого вопроса специальной конференции.

Полное единство взглядов обеих сторон выявилось и в совместной декларации об отношениях с Японией. Оба правительства высказались против навязанного Японии Соединенными Штатами Сан-Францисского мирного договора, оставляющего Японию на положении полуоккупированной страны; за нормализацию отношений с Японией и за развитие с ней торговых и культурных связей.

В целях полного устранения каких-либо привилегий Советского Союза в Китае и обеспечения полного суверенитета Китая было подписано соглашение о выводе советских войск из совместно используемой военно-морской базы Порт-Артур к маю 1955 г. и о безвозмездной передаче всех сооружений в этом районе правительству КНР.

В тех же целях советская делегация предложила, и было решено с января 1955 г. передать Китайской Народной Республике советскую долю участия в смешанных советско-китайских обществах, созданных на паритетных началах в 1950–1951 гг. Это – Общество по добыче цветных и редких металлов в Синьцзянской провинции, Общество по добыче и переработке нефти в Синьцзянской провинции, Общество по строительству и ремонту судов в городе Дальнем, Общество по организации и эксплуатации гражданских воздушных линий. Отныне они становились полностью государственными предприятиями КНР.

В целях оказания эффективной научно-технической помощи Китаю Советский Союз открыл свои двери для получения Китаем безвозмездно необходимой ему технической документации, информации, присылки для консультаций специалистов и т. д.

Во время пребывания нашей делегации в Пекине было подписано соглашение о кредите. Помимо кредита, данного Советским Союзом Китаю в 1954 г. в сумме 300 миллионов долларов, теперь было решено предоставить Китаю долгосрочного кредита в сумме 520 миллионов рублей. В ходе переговоров также решено было оказать помощь правительству КНР в строительстве дополнительно еще 15 промышленных предприятий и об увеличении объема поставок оборудования для 141 предприятия на сумму свыше 400 миллионов рублей. Позже, в 1956 г., было дополнительно подписано соглашение об оказании помощи Советским Союзом Китаю в строительстве и реконструкции еще 56 предприятий.

Наряду с предоставлением этой огромной финансовой и технической помощи Китаю было принято решение о совместном строительстве железной дороги Ланьчжоу – Урумчи – Алма-Ата и об организации прямого сообщения между СССР и Китаем. Правительство СССР приняло на себя обязательства оказать Китаю в этом деле всяческую помощь.

Подписано было также совместное соглашение с Китаем и Монгольской Народной Республикой о строительстве железной дороги от Цзинина до Улан-Батора, о соединении ее с железной дорогой, идущей от Улан-Батора до советской территории, и об организации по этой дороге прямого сообщения между тремя государствами.

Очень интересные оценки я слышал в 1969 г. на Второй всесоюзной конференции Общества советско-китайской дружбы. Это был доклад представителя комитета по внешнеэкономическим связям Лызлова, в нем суммировались данные о научнотехнической, экономической и финансовой помощи, оказанной Советским Союзом Китаю.

С 1950 по 1959 г. с помощью СССР было построено, восстановлено или реконструировано в Китае более 400 промышленных предприятий, в том числе 12 металлургических комбинатов, способных производить 30 миллионов тонн металла в год, 44 электростанции и др. За 15 лет СССР поставил Китаю промышленного оборудования более чем на 2 миллиарда рублей. Передано Китаю более 24 000 комплектов технической документации и более 4000 патентов, в том числе на самые технически передовые автоматические линии, прокатные станы, машины, приборы, технологические процессы. По экспертным оценкам, если бы Китай покупал все эти документы на мировом рынке, ему пришлось бы заплатить за них более 4 миллиардов рублей. Нам же китайцы оплатили только расходы за копировку и пересылку документов.

Непосредственно в Китае работали на производстве и в научных учреждениях, подготавливая китайские кадры и передавая им свой опыт, 8000 советских специалистов и более 2000 ученых. В Советском Союзе обучилось более 11 000 китайских студентов и более 8000 рабочих и техников для всех отраслей народного хозяйства. По экспертным оценкам, советские специалисты выполнили в Китае работы на сумму в 500 миллионов долларов, получили же они за свой труд 50 миллионов.

Советские специалисты провели в Китае огромные работы по комплексной разведке и выявили новые богатства земных недр.

Еще факт: в период высшего подъема китайской экономики большая часть промышленной продукции в Китае выпускалась на советском оборудовании.

Такая кооперация экономик двух стран ставила дело социалистической индустриализации Китая на прочные основы и сулила большие выгоды обеим сторонам. Но тут Мао Цзэдун провозгласил свою пресловутую политику «большого скачка», и экономика Китая была дезорганизована.

Но в период нашего пребывания в Китае все мы были полны самых светлых надежд на бурное развитие китайской экономики. И не только надежд, но научно обоснованной уверенности, что Китай теперь на всех парах устремится вперед по социалистическому пути.

Но Н. Хрущев, движимый точно так же самым возвышенным желанием еще и еще раз продемонстрировать китайскому народу нашу решимость оказать Китаю максимальную помощь, изобретал все новые и новые сюрпризы. Уже к концу пребывания делегации в Пекине Хрущев предложил подарить Китаю оборудование и технику для организации зернового совхоза на целине площадью в 20 тыс. гектаров. Мы поддержали эту идею. Москва одобрила. Правительственная делегация направила Мао письмо, в котором просила принять дар. В числе другой техники в дар входили: 100 тракторов, 100 зерновых комбайнов, 54 грузовые автомашины, 9 легковых, 128 тракторных плугов, 120 сеялок, станки, электростанция, радиостанция и т. д.

Мао ответил на это сердечным благодарственным письмом.

Затем последовал и еще один дар. Правительственная делегация преподнесла Китаю бесплатно все станки (83 экземпляра) и все сельскохозяйственные машины, которые экспонировались на нашей выставке в Пекине. Мао снова ответил благодарственным письмом.

Но и на этом «милости и щедроты» не закончились. Еще в Москве, готовясь к поездке, Н. Хрущев дал указание Управлению делами ЦК отобрать в художественных фондах и на торговых базах подарки для отправки в Пекин с делегацией. Они выставлены были в Зале заседаний Оргбюро ЦК, и нас пригласили посмотреть на них. Здесь собраны были телевизоры, радиолы, картины, палехские шкатулки, ружья, часы, серебряные сервизы с золотой и эмалевой отделкой, ювелирные изделия, хрусталь и фарфор, шахматы из перламутра и янтаря и многое другое. Все отобранное доставлено было в Пекин, и здесь Никита Хрущев, словно Садко – заморский гость, покорял всех своей щедростью.

Мне порой казалось, что кое в чем мы ставили китайских друзей в затруднительное положение. Китайцы – народ щепетильный, с высокоразвитым чувством достоинства и национальной гордости. И наша поездка, и все последующие события показали, что они не хотят принимать никаких даров и милостей – ни государственных, ни личных. И на каждый акт доброжелательства они сейчас же старались изыскать эквивалентную отдачу. Но это не так-то легко было сделать.

Поездка в Китай – первая поездка Хрущева за границу в качестве главы правительственной делегации – заложила основы того стиля и тех нравов, которые затем так развились и стали притчей во языцех и в народе, и в мировом общественном мнении. Эволюция здесь шла в двух направлениях.

Во-первых, каждая поездка за рубеж обставлялась все пышнее. Все многочисленнее становилась свита из приближенных, родни, корреспондентов, кинооператоров, а также всякой челяди.

Хрущев все ревностней относился к тому, чтобы каждая его поездка широчайше отражалась в газетных статьях, фотографиях, кинофильмах, телепередачах, хвалебных книгах. В последние же годы к отдельным поездкам специально приноравливался в качестве, так сказать, салюта Хрущеву запуск ракет – спутников Земли. На этих делах формировался обширный слой карьеристов и подхалимов типа Ильичева – Сатюкова – Аджубея – Софронова и др. Фимиам их кадильниц все сильнее пьянил голову новоявленного лидера, дошедшего в конце концов до диких безрассудств.

Во-вторых, с каждой поездкой советский лидер, с его непомерным тщеславием, становился все более щедрым и расточительным. Китай был братской, народно-демократической страной. И здесь каждый акт доброжелательства должен был дать обильные плоды на благо и нашего государства, и всего содружества социалистических наций. Вдобавок в пору китайской поездки на каждое свое действие (дарственные акты, формулировки подписываемых соглашений и т. д.) мы запрашивали согласие Москвы.

Но дальше начались и все множились поездки по капиталистическим странам Европы, Азии, Африки, Америки. Дарами становились уже не палехские шкатулки и часы, а автомашины, самолеты, сооружаемые госпиталя, институты, гостиницы, стадионы, стомиллионные, заведомо безвозвратные кредиты. Добрым благодетелем, кроме лидера, стала затем и его супруга, милостиво дарившая за рубежом сувениры: от дорогих автомашин до редчайших драгоценностей из Государственной Оружейной палаты.

Всякие конституционные основы здесь были отброшены: Хрущев сам и по своему усмотрению жаловал зарубежных деятелей подарками – от комфортабельных самолетов-салонов до звания Героя Советского Союза.

Но это – в будущем. А в Китае все носило вполне деловой, разумный и конституционно безупречный характер.

Шли последние приемы. Один из них устроил наш посол П.Ф. Юдин. На прием явились все китайские лидеры во главе с Мао Цзэдуном. Разгоряченный Н. Хрущев выступал с прочувствованной речью и темпераментными тостами. Умно, тонко и корректно отвечал ему Чжоу Эньлай. Как всегда с монументальным бесстрастием держался Мао.

Все казалось прекрасным. И мы были счастливы сознанием выполненной миссии и уверенностью, что сделан еще один очень крупный шаг к установлению вечной братской дружбы между двумя великими народами. Теперь перспективы мирового развития яснее ясного: идеям социализма обеспечена победа на всем земном шаре.

Но, может быть, именно в эту пору какие-то таинственные силы истории подспудно уже сооружали ящик Пандоры, из которого затем повыползали змеи-несчастья. Они отравили отношения между двумя великими государствами. Они поставили человечество перед зловещей перспективой возможности новых кровавых междоусобиц.

Что же тогда произошло? Формально ничего. И все же случилось нечто важное.

Помимо официальных переговоров в эти дни состоялась доверительная встреча Н. Хрущева с Мао Цзэдуном. Я там не присутствовал. Н. Хрущев рассказал нам о ней кратко. Но позже П.Ф. Юдин, который был на этой важной встрече, рассказал мне ее содержание подробно.

Мао Цзэдун обратился к Советскому правительству в лице Хрущева с двумя просьбами.

1. Раскрыть Китаю секрет атомной бомбы и помочь Китаю поставить в КНР производство атомных бомб.

2. Построить Китаю подводный флот, способный обеспечивать государственные интересы КНР перед лицом американского империализма.

Н. Хрущев отклонил обе просьбы.

Что касается атомной бомбы, то Хрущев мотивировал это тем, что, если мы дадим бомбу китайцам, американцы дадут свою атомную бомбу западным немцам. Мао отвечал на это, что уже сейчас положение в двух мировых лагерях в этом вопросе неравное. Атомную бомбу имеют не только Соединенные Штаты. Ее имеет Англия. Ее делает или уже сделала Франция. К тому же все понимают, что в лабораторных тайниках все составные части атомной бомбы готовы и у западных немцев и у японцев, имеющих высокоразвитые промышленные системы. В социалистическом же лагере атомную бомбу имеет только Советский Союз.

Хрущев отшучивался:

– А разве этого мало, что мы имеем атомную бомбу? Мы же и вас прикрываем. В случае чего мы за вас удар нанесем.

Что касается подводного флота, то Хрущев говорил что-то не совсем ясное. То он поучал, что-де «вам сейчас другими делами надо заниматься». То опять-таки пытался отшучиваться. То ссылался на то, что «тут у нас подводный флот сильный, зачем его вам?». То вдруг предложил:

– А может быть, нам иметь совместный подводный флот?

– Зачем совместный? – возражал Мао. – Ведь это очень неясно и неопределенно. Мы просим вас построить для нас достаточный подводный флот. Мы полностью оплатим вам все затраты. А в случае каких-либо осложнений на Тихом океане мы согласны подчинить его вам, пожалуйста – командуйте, координируйте со своим флотом.

Так или иначе, Мао Цзэдун не получил положительного ответа на свои предложения. Но дело здесь не только и не столько в фактическом отказе. Дело и в той форме, в какой это было сделано.

Хрущев – человек неуемных страстей. Он и в государственных делах, и в дипломатии нередко проявлял «ндравы» российского купчика. Когда ему чем-нибудь приглянулся иностранный лидер либо он хотел в чем-то и как-то обаять такого человека или доказать своим соратникам и всем прочим, что «Хрущев добьется своего», «Хрущев все может», – щедрости Хрущева не было конца. Он засыпал своего партнера вниманием и подарками. Он публично тянулся к нему с объятиями и поцелуями. Он тут же сгоряча мог сказать, что такой-то государственный договор или такие-то акции, неугодные его партнеру, будут отменены или изменены. В период такого увлечения Хрущев шумно доказывал нам, что такой-то американский или французский деятель – «хороший мужик», «замечательный парень», что «тут все Сталин напортил». А вот теперь – вы увидите, он, Хрущев, все исправит.

Но стоило такому партнеру устоять против хрущевских обольщений и выпустить коготки, как Хрущев моментально ощеривался, и «хороший мужик» и «замечательный парень» сразу превращались в «тертого калача» и «заядлого империалиста».

Нечто подобное произошло и с Мао Цзэдуном. Понимая, что такое Китай, Хрущев готов был сделать все, чтобы очистить советско-китайские отношения от всяких нежелательных наслоений. И он сделал в этом направлении много правильного и хорошего.

Но Мао Цзэдун, как лидер правящей партии и великого государства, был озабочен своими планами, имел свои нерешенные задачи. И он ставил вопросы, вытекающие из необходимости осуществления таких планов, решения таких задач. Хрущеву можно было обсуждать эти вопросы. Зарезервировать право обдумать их. Даже высказать соображения о том, какие серьезные трудности могут встать на пути их реализации. Но действовать мудро, неторопливо, тактично, доказательно, когда речь шла о таких кардинальных вопросах, поставленных Мао, чтобы исключить зарождение в среде китайских руководителей всяческих подозрений в нашей непоколебимой искренности и братской доброжелательности.

Но Хрущев всегда оставался человеком импульсивным и необузданным. Он расточал свои щедроты, объятия, дары, делая все, что, по его мнению, было полезно для укрепления китайско-советских отношений. Но как только Мао Цзэдун поставил вопросы, которые с китайской точки зрения должны были действовать на благо тех же советско-китайских отношений и всего социалистического содружества, но которые a priori показались Хрущеву сомнительными, – он моментально ощерился, перешел на менторский тон, начал горячиться, поучать китайцев и прописывать им рецепты.

Это было в стиле разгулявшегося расейского купчика. Подвыпив, он сначала, от избытка чувств, щедро всех угощает, бросает пачками ассигнации, лезет ко всем целоваться, затем («не препятствуй моему ндраву») начинает мазать своим компаньонам рожи горчицей и бить в ресторане зеркала.

Но китайцы, как я уже говорил, народ с высоким чувством национальной гордости и национального достоинства. Они только что успешно завершили многолетнюю великую освободительную войну и великую революцию. И они вовсе не собирались становиться бедными родственниками у богатого благодетеля. Любые отношения они могли устанавливать только как равный с равным. Они требовали к себе уважительного отношения и полного доверия.

В тоне отказа Хрущева Мао Цзэдун, видимо, почувствовал недоверие и элементы пренебрежения к себе и к Китаю. Последующий ход событий показал, что к этому у Мао были известные основания. То, что китайцы почувствовали в октябрьские дни 1954 г. как непроклюнувшееся зернышко, дальше, в результате невоздержанности и грубости Хрущева, проросло, а затем принесло самые ядовитые плоды.

Никита Хрущев входил во вкус власти. Его импровизации в государственных и экономических делах до поры сходили с рук. Его ядреные изречения стали возводиться в ранг марксистских истин. Он начал давать интервью иностранным корреспондентам. К нему на беседы стали приезжать лидеры различных компартий мира.

– А что? Чем я хуже других? Мы тоже не лыком шиты. В конце концов, не боги горшки обжигают.

Стремительная эволюция Н. Хрущева – от мужиковатого самобичевания: «да Хрущев говна Сталина не стоит» до царственного величия – проходила на наших глазах. Он стал критиковать румынского руководителя Георгиу-Дежа. Он распекал албанских лидеров Энвера Ходжу и Мехмета Шеху. Он начал поучать умнейшего и просвещеннейшего Тольятти. Но больше всех его начал раздражать со временем именно Мао Цзэдун.

Мао на протяжении десятилетий обрел опыт и признание выдающегося вождя и полководца. Мао имел непререкаемый авторитет в толще шестисотмиллионного народа. Выходило собрание сочинений Мао, в том числе в Москве, Мао писал философские трактаты, Мао печатал свои стихи… И сначала в узком кругу руководителей и вполголоса, а затем все громче и публичнее Хрущев ширил и ужесточал свою критику Мао Цзэдуна. Дело дошло до разнузданной брани в адрес китайского лидера и прямых оскорблений китайского народа в многотысячной аудитории. Достаточно вспомнить знаменитое хрущевское изречение, ставшее известным всему миру: «Без штанов ходят, а тоже – кричат о коммунизме!»

В 1959 г. Хрущев совершил свою долгожданную поездку в Соединенные Штаты. Он долго и бесцеремонно добивался этой поездки. Многократно заявлял на пресс-конференциях:

– Я бы, конечно, поехал в Америку с удовольствием. Но меня не приглашают…

И вот его пригласили. Вернулся он из Соединенных Штатов с настроением триумфатора. Он, Хрущев, «уладил все дела с Америкой». «Я сказал Эньзеньхауру: давайте бросим все разногласия к чертовой матери. Перевернем страницу».

Я не сомневаюсь, что внутренне Хрущев был искренне убежден, что вот-де десятилетиями дипломаты до него бились с этой Америкой. Все говорили о противоречиях, разногласиях. А он, Никита Хрущев, съездил один раз в Америку и «все уладил». Теперь этот Эньзеньхаур у него в жилетном кармане.

С таким настроением Хрущев, сразу после возвращения из США, поехал в Китай. Там праздновалось 10-летие КНР. Естественно, что победоносный тон и восторги Хрущева в связи с его поездкой в США встречены были Мао и его соратниками с ледяным холодом. Хрущев был взбешен и начал в самой разнузданной манере распекать и поучать китайцев по различным вопросам их внутренней и внешней политики. Сдержанно, корректно, но решительно китайцы дали отпор этим разухабистым наскокам. Хрущев обиделся, хлопнул дверью и уехал из Китая, не оставшись на празднование. С течением времени его раздражение все усиливалось. Ведь дома тогда множились курильницы с фимиамом. Хрущев уже начал именоваться «выдающимся марксистом-ленинцем». Уже маститый философ Марк Митин готовил свою книгу, в которой провозгласил: «Хрущев – это Ленин сегодня». А тут какие-то китайцы «без штанов» смеют ему перечить…

Это раздражение получило свое реальное воплощение в истории с советниками и специалистами из СССР в Китае.

При широкой и разносторонней помощи Советского Союза народный Китай закладывал основы социалистической индустрии, создавал демократическое государство и двигал вперед культурную революцию (без кавычек). Тысячи и тысячи советских рабочих, техников, инженеров, ученых, педагогов и других специалистов работали на стройках, на предприятиях, в лабораториях и исследовательских институтах, передавая свой опыт китайским братьям.

И вот руководство КПК поставило перед ЦК КПСС конкретный деловой вопрос, связанный с оплатой труда советских специалистов. Это был именно деловой практический вопрос, по которому могли быть согласие, несогласие, коррективы. Но распаленный Хрущев был возмущен самой постановкой вопроса.

– Мы для них делаем все, а они еще кочевряжатся из-за какой-то оплаты!..

Он распорядился (и это было санкционировано на Президиуме ЦК) немедленно отозвать из Китая всех специалистов и советников. Все виды работ на полном ходу были брошены, и все советские люди покинули Китай. Никакие доводы и увещевания со стороны китайцев не помогли. На многих стройках, предприятиях, конструкторских бюро и пр. это буквально вызвало паралич производства и нанесло экономике Китая огромный урон.

Все эти неистовства Хрущева становились достоянием сначала руководящего ядра, а затем и всей Компартии Китая. Они и явились исходным субъективным фактором будущего рокового конфликта двух государств.

Конечно, было бы неправильно сводить к этому основы советско-китайского разрыва. Здесь были и более глубокие объективные причины. Но исходным фактором субъективного порядка, который положил начало конфликту и отравил всю атмосферу китайско-советских отношений, была несомненно хрущевская разнузданность. Из всех зол, совершенных Хрущевым за «великое десятилетие» его правления, разрыв с Китаем был, пожалуй, наибольшим злом.

Но все это – дела будущего. А пока мы, оставив в Пекине щедрые договора и подношения, обласканные китайцами, собираемся домой.

13 октября советская делегация покинула Пекин. На аэродроме ее провожали все китайские лидеры (кроме Мао Цзэдуна): Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, далай-лама и др. Прощальную речь держал Н. Хрущев.

На аэродроме советская делегация разделилась. Н. Шверник, Е. Фурцева, Г. Александров и я возвращались в Москву. Н. Хрущев, Н. Булганин и А. Микоян отправлялись в дальнейшее путешествие. Они посетили военно-морскую базу Порт-Артур и г. Дальний, Аньшань, Мукден, Чаньчунь, Харбин. В дальнейшем путешествии они останавливались во всех крупных городах Дальнего Востока, Сибири и Урала, и только через месяц с лишним после вылета из Москвы они вернулись в столицу. Н. Хрущев вообще был страстным любителем путешествовать, и в этом отношении он не заботился о соблюдении всяких дипломатических условностей. Приехав в какую-нибудь страну, он мог колесить по ней десяток дней и дольше, как турист-любитель, вызывая порой иронические замечания корреспондентов, что «советский премьер, по-видимому, имеет много свободного времени».

С добрыми чувствами покидал я величайшую державу мира. Под крылом самолета проплывают лабиринты столичных кварталов и причудливая мозаика полей, извилистая линия Великой Китайской стены.

До свидания, чудесная страна. До свидания, добросердечные китайцы. Я еще вернусь к вам. Обязательно вернусь. И я увижу Китай в совершенном индустриальном обличье, дышащий здоровьем и счастьем. Попутного ветра тебе, Китай!

Приложение

Дмитрий Косырев: Антипартийная группировка, которой не было

Интервью с Дмитрием Шепиловым в Архангельском, лето 1991 г., незначительно отличается от текста первого издания, поскольку дополнено по изначальной звуковой записи.

– Я читал ваши публикации последних месяцев, читал и ваши мемуары – и вот что странно: там нет самого интересного для современников, про июньский Пленум 1957 года, оборвавший вашу политическую карьеру. Ни слова! Давайте все же разберемся: был заговор, была антипартийная группировка или нет? Как все это происходило?

– В заговоре не было необходимости – все знали, что столкновение назревает. Все было довольно открыто. А кто оказался в антипартийной группе? Глава государства – Ворошилов, глава правительства – Булганин, его заместители Молотов, Маленков, Сабуров, Первухин – все замы, кроме Микояна.

Впрочем, Микоян… За какие-то месяцы до пленума я приехал в Кремль, иду – дверь открывается, кто-то выходит из кабинета Микояна. И я слышу через дверь громкий, очень возбужденный голос. Я вошел, сел, Микоян продолжает говорить: «Правильно, Николай, это нетерпимо, совершенно нетерпимо это дальше». Потом положил трубку и обратился ко мне: «С Булганиным говорил. Вы знаете, Дмитрий Трофимович, положение просто невыносимое. Мы хотим проучить Хрущева, дальше так совершенно невозможно: все отвергает, ни с кем не считается, все эти его проекты… так загубим дело. Надо поговорить на этот счет серьезно».

Я промолчал, не ответил ни «да», ни «нет», потому что я по другому делу приехал, просто случайный разговор был…

Еще эпизод: это было, когда Хрущев уже не приезжал ко мне домой, мы уже не гуляли вместе. Помню, я вышел и около дачи прохаживался. Останавливается машина, выходит Ворошилов:

– Дмитрий Трофимович, я еду на свадьбу к Сергею, сыну Хрущева. А вы разве не едете?

– Нет, – говорю, – я не приглашен.

– Дмитрий Трофимович, надо что-то делать. Ну, это же невыносимо, всех оскорбляет, всех унижает, ни с чем не считается…

Я говорю:

– Климент Ефремович, почему вы мне это говорите? Вы же старейший член партии. Вы член Президиума. Почему вы мне-то говорите?

– Вы же у нас главный идеолог.

– Ну, какой я главный идеолог: главный идеолог у нас Хрущев, и Суслов вот еще претендует… Вы напрасно мне это говорите. Ставьте вопрос, у меня есть свое мнение.

Я даже ему не сказал какое.

– Вы рассказываете так, как будто все висело в воздухе. Но сейчас события 1957 г. подаются как хорошо организованный заговор стариков, желавших вернуть все к сталинизму.

– Ничего подобного, совершенно неправильно. Потом, значительно позже, прошел слух, что Булганин был лидером антипартийной группы. Я ничего не слышал об антипартийной группе, просто все стали говорить, что дальше уже так нельзя, мы так пропадем. Наступило такое время, когда что-то нужно было делать. Страна, партия, торговля, экономика – все рушится, все куролесится, со всеми переругался, с Китаем порвал. Ходили слухи, будто на каком-то заседании Совмина Булганин как председательствующий – об этом я от самого Хрущева слышал – говорил: товарищи, невыносимо дальше. Мы идем к катастрофе. Надо собраться и обсудить этот вопрос.

Но я об этом узнал гораздо позже. Видимо, был какой-то сбор, где они готовились, но кто был инициатором – не знаю. Я-то думаю, что никакой группы антипартийной не существовало. То, что сейчас пишут о Горбачеве, та критика, которая идет в его адрес, отдельные реплики, отдельные замечания, несогласие со стороны других – сегодня все это куда сильнее.

Что же касается возврата к сталинизму… Ну, давай вспомним ХХ съезд.

– Говорят, что вы были автором обоих докладов Хрущева съезду – открытого и закрытого?

– Положение было такое. Еще когда сидели и писали документы, готовясь к ХХ съезду, захожу к Хрущеву, говорю: как, Никита Сергеевич, что новенького, мы там все сидим, делаем документы… Он: «Вы знаете, представили вот доклад. Пономарев там участвовал, другие – а мне не нравится это дело».

До того я заболел. У меня открылось язвенное кровотечение, и меня положили в Кремлевку. Но так как готовился съезд, я просил ускорить – и мне назначили голодовку, двенадцать дней. Бакулев участвовал в консилиуме, прочие светила. Восемь дней я голодал, анализ крови показал, что дальше этого делать нельзя, кровотечение, однако, остановили, и я вернулся, захожу к Хрущеву, и он мне все это говорит.

Предлагаю: давайте, Никита Сергеевич, я помогу вам, если хотите. Во всяком случае, международную часть сделаю.

Я тогда привлек нескольких человек – экономиста Леонтьева в том числе, и мы подготовили ему те разделы, в которых сами были квалифицированны: международный и еще кое-что».

А дальше было так: он сделал доклад – потребовал себе это право – уже полностью был хозяином положения. Я тоже выступил со своим докладом, когда начались прения, сидел около колонны. Подходит Хрущев сзади: «Дмитрий Трофимович, выйдем на минутку». Пошли в кулуары, туда, где всегда закусывали, и он говорит: я вот пытался с этими бурбонами (я понял, о ком это он) переговорить, чтобы дать критику Сталина, но они – никак… в общем, я хочу выступить о Сталине».

А надо сказать, что в этот период, после Сталина, мы уже на прогулках говорили с ним обо всем в полный голос. И он мне рассказывал такие вещи! Что Вознесенский, например, написал письмо Сталину: вы же знаете, что я ни в чем не виноват, зачем я сижу – и Сталин поручил Хрущеву, Булганину и Маленкову посетить Вознесенского и переговорить с ним «соответственно». Короче, все понимали, что судьба Вознесенского решена. Сталин не простил ему смелой книги о нашей экономике. Хрущев тоже очень неприязненно относился к Вознесенскому, завидовал ему, его независимости. Вознесенский позволял себе иногда резкости даже в отношении Молотова, других членов Политбюро. Так вот, Хрущев рассказывал: когда мы зашли к нему в камеру, он вскочил со стула: товарищи, спасибо, спасибо вам, что пришли, наконец-то! Булганин подходит к нему: мы тебе не товарищи! – и настолько сильно ударил его в ухо, что тот рухнул.

А тогда у нас с Хрущевым период начался, когда он такие доверительные вещи мне рассказывал, мы уже говорили открыто, громко, он знал мои настроения… Конечно, мы тогда не знали девяти десятых того, что потом вскрылось, – что дело было не в Каменеве и Зиновьеве, не в Бухарине, а что истреблены миллионы.

И вот тогда на съезде он спрашивает меня: поможете? Я говорю – помогу. То есть я тогда был для него… противовесом его прошлому – тому, что раньше все, что говорил Сталин, Хрущев наиболее горячо поддерживал.

Тогда, говорит, поехали!

И мы ушли со съезда. По стенограмме можно установить, что в этот и следующий день мы на заседаниях съезда не присутствовали. Я сидел в своем кабинете, он сидел в своем, причем никаких указаний он мне не дал. Он сказал: мы же с вами говорили, вы знаете все, помогите и сделайте то, что нужно. И я решил два вопроса поднять: международный – в чем состояла неправильность сталинизма – и военный, поскольку всю войну я провел на фронте. Я думал о том, какой ценой мы победили, об этих двадцати миллионах погибших – ведь Сталин называл семь миллионов вначале. Вот главным образом эти вопросы я и делал. И я Хрущеву лично передал эти куски. Я убежден, что нужно их искать или в архиве Хрущева, или в архиве ХХ съезда, или у Шуйского – в Общем отделе. Когда меня недавно в ИМЭЛ пригласили на чай, там спросили: ходят слухи, Дмитрий Трофимович, что вы писали закрытый доклад. Я ответил: совершенно неправильно. Я не автор и не соавтор его. Это была целиком инициатива Хрущева.

Когда Хрущев стал читать доклад, я улавливал только некоторые абзацы, которые я сделал. Фразы, раздельчики… Ну и по стилю если взять, то можно найти… Кто писал ему этот доклад, я до сих пор не знаю, говорят, Поспелов, но я сомневаюсь, потому что не найти более лютого сталиниста, для него Сталин был иконой.

А международные дела? Хрущев в тот период продолжал брать меня везде с собой, я ездил в Югославию с ним в составе партийно-правительственной делегации. Надо было восстанавливать с ними отношения. Это было доброе дело, потому что Сталин говорил: мне стоит только мизинцем пошевелить, и тьфу эта Югославия. А Хрущев захотел примирения. Сформирована была делегация, и я в том числе. Сам он говорил с Тито, и говорил правильно, а у меня все встречи были с Карделем, потому что Кардель считался идеологом, лидером еврокоммунизма. Готовился я тщательно к этим беседам, у меня есть целый том выписок речей. Тогда Тито мне сказал: вы там с Карделем разберитесь во всех вопросах, а мы тут займемся другими делами.

Тито был неуступчив в том, что надо установить отношения полного равенства и невмешательства КПСС в их дела, покончить со сталинизмом, когда все предписывалось и приказывалось. Тито шел только на это. Хрущев, когда начались беседы с Тито с глазу на глаз, говорил мне: никак не хочет он принять наше руководство, нашу руководящую роль в коммунистическом мире… Я сказал: Никита Сергеевич, не нужно нам претендовать на лидерство, когда пришли сюда примиряться, не нужно настаивать на лидерстве. Так мы с Карделем написали эту декларацию, которая и сейчас иногда вспоминается, – о нормализации отношений.

Потом пригласил уже Хрущев Тито, он приехал в Москву, и за несколько дней до этого – а отношения с Хрущевым у меня тогда еще не были испорчены – Хрущев сказал мне: приезжает Тито, а у нас Молотов министр иностранных дел, как же мы будем его принимать? Молотов работал вместе со Сталиным, который говорил, что только мизинцем шевельнуть – и нет Юго славии. Молотов все это поддерживал, проводил эту линию. Я предлагаю – надо освободить Молотова от этого дела и назначить Шепилова.

Так состоялось мое назначение.

Но в отношении Тито у Хрущева было то же, что с Мао Цзэдуном. Та же эволюция: сначала примирение, добрый шаг, а потом опять: Тито оппортунист, реформист и так далее. Как при таком можно было с ним работать?

Так что, возвращаясь к вопросу об антипартийной группе и о возврате к сталинизму, – такова была реальная картина.

Но после Пленума… тут уже стало нагромождаться все. Хрущев, конечно, знал, что я к 37-му году никакого отношения не имел, ни к каким репрессиям, это составляло мой главный политический капитал – вот почему и появилась на свет эта формула: антипартийная группа в составе Молотова и проч. и примкнувшего к ним Шепилова.

Вот так я и стал «примкнувшим», то есть «беспринципным», это словечко Хрущев писал в обращении. А его прихвостни Сатюковы, Ильичевы, Федосеевы потом уже обвинили меня в том, что я-де посчитал расклад голосов, чтобы стать на сторону большинства, но просчитался.

– Так как же все-таки это начиналось?

– Кажется, позвонил Марьин Владимир Николаевич и сказал, что сегодня будет заседание Президиума в четыре часа.

– То есть и тема, и само заседание были для вас полной неожиданностью?

– Не совсем так. Вопрос давно назрел, что нужно собраться и обсудить Хрущева. Кто назначил время, место и так далее, не знаю; когда я пришел, все были уже в сборе, только еще не было Жукова. А с Жуковым мы обычно сидели рядом, у нас с ним были очень близкие отношения, он резко был настроен против Хрущева. Поэтому, когда «Огонек» вытаскивает портреты Хрущева с Жуковым, это пропаганда. Хрущев же в это время порочил армию, говоря, что если бы майор стал свинарем, то тогда цены бы ему не было, раздули, мол, армию, для чего это нужно… Жуков возмущался, что Хрущев ничего не понимает.

И вот я пришел, смотрю, нет только Жукова (он через пару минут появился).

Хрущев начал: «Я предлагаю…»

Маленков: «Подожди, Никита Сергеевич. Товарищи, я предлагаю, прежде чем приступить к текущим вопросам, обсудить вопрос нарушения коллективности руководства товарищем Хрущевым. Дальше уже невозможно совершенно, оно у нас полностью утрачено. А раз это так, я предлагаю: неудобно Хрущеву вести заседание, я бы на его месте не председательствовал».

Хрущев встает и разводит руками: «Пожалуйста, пожалуйста!»

Он уже все знал, конечно. Серов ему доложил.

Маленков: «Я предлагаю, чтобы председательствовал Булганин».

Булганин садится за председательский стол: товарищи, ну чего здесь – все факты вы знаете. Невыносимо. Мы идем к катастрофе. Все стало решаться единолично. Мы вернулись в прежние времена.

Стали по цепочке выступать. Я выступил действительно резко. Начал я так: советский народ и наша партия заплатили большой кровью за культ личности. И вот прошло время, и мы снова оказались перед фактом нового, формирующегося культа. Хрущев надел валенки Сталина и начал в них топать, осваивать их и т. д. Он – знаток всех вопросов, он докладчик на пленумах и прочее по всем вопросам, промышленность ли, сельское ли хозяйство, международные дела, идеология – все решает он. Причем неграмотно, неправильно.

Вот тут Хрущев бросил мне реплику: «Сколько лет вы учились?» Я отвечаю: «Я очень дорого народу стоил. Я закончил десятилетку, четыре курса университета, аграрный институт». Он: «А я у попа, за мешок картошки…»

Я еще сказал, что полностью разделяю линию партии, у меня нет никаких расхождений с ней, но целый ряд мероприятий, вопросов, международных и внутренних, которые есть, – по ним я говорил с Никитой Сергеевичем, пытался убеждать, ничего не вышло, ничего не воспринимается, а дела идут все хуже и хуже.

И я начал перебирать один вопрос за другим. Может быть, чересчур темпераментно.

Коснулся я и еще одной темы. Очень большую роль в этом деле Серов сыграл, это подлый, гнусный тип, один из заместителей Берии раньше – он стал Председателем КГБ. И стал фаворитом у Хрущева. Мы в Китай – он с нами в Китай, в Китае он сидит где-нибудь в уголке, и вот Хрущев ему: «Иван Александрович, что это такое – суп теплый, что, нельзя горячего борща, что ли?» И Серов вприпрыжку идет улаживать… И это – преемник Дзержинского!

Он делал подлые дела, и на Президиуме Булганин сказал: «У меня в доме перекопали все за одну ночь, пока меня не было, Серов провел везде свои провода». Булганина поддержали: «И меня подслушивают, и меня!»

И я об этом говорил. Упомянул Фурцеву. Дело в том, что Фурцева до этого ко мне бегала: что у нас делается, все разваливается, все гибнет. И когда приходила, то шептала: «Давайте отойдем! Подслушивают, закройте чем-нибудь телефон». А накануне заседания, за два дня, приходит бледная, возбужденная Фурцева и, видимо зная, что Хрущев обо всем уже осведомлен, говорит: «Я пришла вас предупредить, что, если будет обсуждаться этот вопрос и вы позволите себе сказать, о чем мы с вами говорили, мы вас сотрем в лагерную пыль…» – «Кто – мы?» – «Я секретарь Московского комитета партии, МК мне подчиняется, мы вас сотрем». Я говорю: «Товарищ Фурцева, вы что говорите? Вы же сами ко мне приходили и жаловались на положение дел». – «Ничего я к вам не приходила!»

Так вот, говорю я уже в своем выступлении на Президиуме, какое складывается дикое положение: два секретаря ЦК, Фурцева и я, никогда ни в каких оппозициях не были, ничего провокационного не делали – и мы не можем друг с другом поговорить! Тут Фурцева – с воплем: «Провокация!» Вот, говорю, до чего дошло у нас дело с коллективностью руководства в партии.

Должен сказать, что, когда развернулись прения, ни один человек из высказывающихся, в том числе те, кого причисляли к антипартийной группе, ни один не предложил каких-либо репрессий против Хрущева, все говорили, что положение нетерпимое, надо Хрущева освободить от должности Первого секретаря и назначить министром сельского хозяйства, оставив в составе Президиума. А потом, как оказалось, пока мы на заседании высказывались за снятие Хрущева и назначили на понедельник созвать пленум (а наше заседание было в четверг или пятницу)… так вот, параллельно серовские люди вызывали членов ЦК и запугивали, что сейчас начнутся аресты и репрессии… Основания исторические для такого рода запугиваний были, потому что Молотов и другие сообщники Сталина, конечно…

Еще важный эпизод. Когда разгорелись эти прения, Жуков тоже выступил критически. А потом Жуков толкает меня локтем и показывает свою записку Булганину. Дословно она была такая: «Николай Александрович, предлагаю на этом обсуждение вопроса закончить. Объявить Хрущеву за нарушение принципа коллективности руководства строгий выговор и пока все оставить по-старому, а дальше посмотрим».

– Почему же это важно?

– А потому, что потом говорили, будто Жуков Хрущева спас, что он был за Хрущева, но все было не так.

Когда дело закончилось и я был выведен из состава ЦК и все прочее, как раз вижу Жукова. Говорю: «Георгий Константинович, следующим будешь ты». Дело в том (мне об этом Микоян сказал), что Булганин – был он и остался счетоводом – эту записку Жукова показал Хрущеву, и тот простить такого не мог.

Что важно – совершенная неподготовленность всего этого дела. Это им было бы непростительно, если они что-то затевали. Никто не говорил, кто же будет вместо Хрущева. Ни один не высказывался на эту тему. Слухи потом пошли, что предполагали назначить Молотова – может быть, они где-то там об этом и говорили, но никакого предложения… видимо, все было настолько неподготовлено, что вопроса такого не было. Это просто… знаешь, это был взрыв. Была ли группа антипартийная – не могу сказать, что нет. Я просто не знаю. Но Хрущев-то это знал, нельзя же быть до такой степени недобросовестным – он знал наши взаимоотношения с Молотовым и другими, мою роль в подготовке ХХ съезда, в том числе и его доклада.

– А вы, выступая против Хрущева, допускали, что его уход мог означать возврат сталинизма?

– Никогда. Я даже не думал тогда – и это непростительно, за это мне нужно морду набить, – я не думал: а кто же и что будет вместо Никиты? В этом была или наивность, или глупость: ставится вопрос – разобраться в грубых нарушениях коллективности руководства и во всех этих нелепых вещах, которые ведут к катастрофе, – а мне не думать, а кто же будет вместо Никиты? Но я слышал не от одного человека – может, они между собой и говорили, поскольку Булганин вроде бы собирал у себя Совет Министров – что вообще не надо иметь больше Генерального секретаря. Мог быть лидером Молотов, но я об этом не слышал.

А то, что будет возврат к сталинизму, – здесь Хрущев постарался, чтобы этого не было, он тогда только начал восстановления, вытаскивания дел из архивов, люди стали возвращаться, живые, все рассказывали – в общем, уже к тому моменту все понимали, что прошлое не могло вернуться.

Но – после пленума началась пора репрессий. В какой-то момент уже стало так, что никакой разницы между тем, что делал Сталин и… впрочем, тот убивал, расстреливал и пыткам подвергал, а Хрущев снимал с должностей, порочил. Скажем, так он отправил Байбакова. Обозвал его публично в Колонном зале: это шепиловец активный. И его – в совнархоз.

– Почему все же Хрущев больше всего обрушился именно на вас, а не на остальных выступавших на Политбюро и пленуме?

– Молотов, Каганович, Ворошилов – это все-таки старые волки, работали долго при Сталине, они уже покрылись корой бюрократических порядков, я был человек неискушенный – пришел с фронта, привык решать все независимо, и вот дважды или трижды у меня эмоции сыграли свою злую роль. Про себя я думал о Хрущеве: ведь это же Гришка Распутин. И эта мысль мне не давала покоя: советский Гришка Распутин появился. И вот эта эмоциональная сторона – причина того, что Хрущев сказал: вы мне самый большой урон нанесли. Молотова, Ворошилова и прочих я задвигал, критиковал, а вас-то я выдвигал, вас мы приподнимали, и уж если вы выступили против меня, то, по-видимому, это по принципиальным соображениям… Я ему: конечно, не по беспринципным…

Я же получил шестнадцать или восемнадцать раз. Давай считать: лишение звания кандидата в члены Политбюро, исключение из ЦК, снятие с работы, отправка в Киргизию, потом Хрущев дал указание – я уже работал в Киргизии, киргизы относились ко мне изумительно – и Раззаков, первый секретарь, на активе выступил и сказал: я был в Москве, и Москва сделала нам замечание, что киргизская партийная организация заискивает перед Шепиловым (представляешь – целая республиканская партийная организация!), здесь забывают, что Шепилов находится в Киргизии как политический ссыльный.

– А вы там были кем?

– Директором Института экономики Академии наук. Тогда я еще был членом партии, я был профессором, я был генералом. Хрущев же следил все время за мной и мелко мстил. Проходит республиканский съезд – всех директоров пригласили, пригласили и меня. Приезжает инструктор ЦК из Москвы, вызывает меня и говорит: простите, вышла ошибка, случайно, чисто техническая, не имелось в виду вас приглашать на съезд. И у меня отобрали пригласительный билет… После этого – вылет в Москву на операцию, мне уже разрешили остаться в Москве, работаю в Архиве Совмина. Старался ничем не отличаться от других. Приходил вовремя, напряженно работал, подготовил за время работы 68 томов. Это биография Ленина, история СССР, Отечественной войны и так далее. Это за двадцать два года, что я просидел в архиве; там нигде моей фамилии нет, это документальные издания.

Так вот, пять лет прошло после Пленума 1957 г., я безупречно работаю, я международный обозреватель на собраниях, и вот XXII съезд, снова Хрущев – видя, что ничего не получается, дела не идут, – снова вытащил вопрос об антипартийной группировке. Звонок Ильичева секретарю парторганизации Абрамову: сегодня у вас партсобрание? Исключите Шепилова из партии. Тот: за что, мы не имеем к Д.Т. никаких претензий, кроме того, он сейчас болен… «Выполняйте указание ЦК». Причем мне даже не сказали, что будет партсобрание, я узнал ночью – приходит одна из сотрудниц и говорит: вас сейчас исключили из партии.

Через какое-то время тот же Ильичев звонит Скрябину, ученому секретарю Академии наук СССР, и еще Несмеянову, президенту: у вас общее собрание сейчас? Лишите Шепилова звания члена-корреспондента. (Это все мне Несмеянов рассказал.) И опять я даже не был поставлен в известность.

И, как у нас тогда полагалось, в обоих случаях все решалось единогласно.

Потом несколько президентов – сам Несмеянов, Александров – сделали все, чтобы изменить положение дел.

Накануне последней поездки в Пицунду Хрущев проводил заседание Президиума, не зная, что это последняя его поездка, и подводил итоги своей деятельности. В том числе – по сельскому хозяйству еще не решено у нас, но нет у нас арестов; антипартийную группу разгромили, но разгромили вовсе не потому, что они против меня были – а за 37-й год, за репрессии, вот за что. Конечно, Шепилова мы (это буквально – Яков Малик сказал мне, зав. Общим отделом ЦК, который был на этом заседании) зря присобачили к этому делу. Шепилов-то не имел никакого отношения к репрессиям. Поэтому я его хочу принять, выслушать и назначить его ректором Академии общественных наук.

Он поостыл и понял, что если уж я готовил решения ХХ съезда, то… Так или иначе, я был исключен из партии 21 февраля 1962 г., а восстановлен 18 февраля 1976 г. КПК при ЦК КПСС. И только 22 марта 1991 г. восстановили в Академии наук СССР.

Из наброска плана дальнейшей работы над книгой

Цифры, видимо, означают страницы существовавшей и утраченной рукописи.

«Лебединая песнь в дипломатии», глава № 14, рукопись в 297 страниц.

Египет. Вывод войск из зоны канала.

1. Прием послов 57–58

2. Душа к дипломатии не лежала

3. Готовился к докладу на сессии 59

4. Первое время совмещал МИД и идеологическую работу в «Правде». Дела здесь явно не шли. Хр.: что есть Поспелов, что его нет.

5. Доклад на Сессии Верховного Совета.

6. Избрание меня снова секретарем. Я и был фактически. Вернулся в свою стихию.

7. Назначение Громыко (дать его характеристику, сравнить Литвинов – Чичерин – блестящие министры).

Упоминаются также главы «В Германии» – фрагменты из нее смотрите ниже, по времени описываемых событий она предшествует «китайским» главам, и не найденная в архиве глава «Пробуждение муз». Она, скорее всего, должна была идти после «Лебединой песни» (смотрите «избрание меня снова секретарем» – на посту секретаря ЦК по идеологии и культуре до и после МИДа Шепилов занимался как раз «музами»).

В Германии

Отрывки из главы, которую сам Дмитрий Шепилов считал неудачной и поэтому не дорабатывал, в том числе стилистически

Конец 1953 г. ознаменовался для меня радостным событием: 23 октября меня избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР по отделению экономических, философских и правовых наук. Этому предшествовала многомесячная процедура выдвижения кандидатов научными учреждениями, изучения академиками-экспертами научных работ каждого кандидата. (К этому времени было опубликовано более 80 моих книг, брошюр, статей по политической экономии, аграрному вопросу, по проблемам государства и права). Процедура обсуждения и тайного голосования кандидатов на отделении и т. д.

Прошло 14 лет со времени присвоения мне звания профессора политической экономии (в 1939 г.). Теперь высшая научная ассамблея страны – Общее собрание Академии наук СССР – удостаивала меня чести избрания в состав академии. Это снова возрождало мои надежды и укрепляло мои намерения просить ЦК вернуть меня на научную работу. Но мощная река жизни все затягивала мою утлую лодку в русло главного политического течения.

20 апреля 1954 г. открылась первая сессия нового состава Верховного Совета СССР. На этой сессии я был избран председателем Комиссии по международным делам Совета Национальностей Верховного Совета СССР. С этого времени, в связи с последовавшими затем поручениями, вопросы внешней политики стали отнимать в моей работе все больше времени и сил.

Первая сессия в определенном отношении была примечательной, на ней уже не с местной, или сельскохозяйственной, а с общеполитической речью выступил Н. Хрущев.

До него из членов Политбюро выступили, так сказать, в «обычном» порядке А. Микоян, М. Первухин, Л. Каганович и даже глава правительства Г. Маленков. Теперь последним в прениях получил слово Первый секретарь ЦК. Уже одно это должно было означать директивность выступления: «быть по сему».

Хрущев говорил о промышленности, о производительности труда, о реорганизации госаппарата и, конечно, обильно – о сельском хозяйстве. Он сообщил депутатам, что на целину уже направлено 15 тыс. мощных дизельных тракторов, десятки тысяч плугов, сеялок и других машин, более 30 тыс. агрономов, инженеров, механиков. Здесь Хрущев уже подчеркивал первенствующую роль зернового хозяйства. Но самой неотложной и срочной задачей он считал обеспечение городов картофелем и овощами.

…

Прошло десять лет. И в каждой очередной речи Хрущева, в перспективных и годовых планах все повторялись формулировки о «полном обеспечении населения картофелем и овощами». Хрущев детально поучал всех, где, как и когда сажать, обрабатывать и убирать картофель и овощи, как делать и применять торфоперегнойные горшочки, как строить овощные теплицы и т. д. Но чем больше он шумел, тем хуже становилось положение. (В последнем урожае, собранном до падения Хрущева – в 1963 г., валовый сбор картофеля по стране – 71,8 тыс. тонн – упал ниже уровня 1954 г. – 75,0 тыс. тонн, и даже ниже уровня 1940 г. – 75,8 тыс. тонн).

Магазины и палатки не только Москвы, Ленинграда, Урала, но и Северного Кавказа и даже городов Украины заполнили ящики с болгарскими помидорами, хотя Хрущев справедливо говорил, что только одна Украина могла бы завалить всю Европу картофелем и овощами.

…

В самом конце марта Н.С. Хрущев позвонил мне в «Правду» и сказал, что я включен в состав делегации на партийный съезд в Германии. 30 марта в газете появилось сообщение, что из Москвы в Берлин отбыла партийная делегация Коммунистической партии Советского Союза на IV съезд Социалистической Единой партии Германии в составе: А.И. Микояна (глава делегации), секретаря ЦК КПСС М.А. Суслова, главного редактора «Правды» Д.Т. Шепилова и А.А. Смирнова (работника Международного отдела ЦК, ставшего затем послом СССР в Бонне, а позже – в Турции).

В Германии я был девять лет назад, в начале июля 1945 г. Только что отгремела война. Моя 4-я гвардейская армия, в которой я состоял членом военного совета, после взятия Вены несла оккупационную службу в Австрии. В связи с передислокацией войск был получен приказ командующему армией генерал-лейтенанту И.Д. Захватаеву и мне прибыть в штаб 1-го Украинского фронта к маршалу И.С. Коневу за указаниями. Штаб располагался в пригороде Дрездена.

…

Мы – в столице Саксонии Дрездене. Но города с его почти тысячелетней историей и былым 600-тысячным населением, с его знаменитыми дворцами, театрами, музеями, парками – фактически нет. Руины, руины, руины…

…

За ужином я спросил (начальника штаба фронта генерала армии И.Е. Петрова. – Ред.):

– Иван Ефимович, где же Дрезден? Чем вызваны такие страшные опустошения? Ведь Дрезден мы брали уже после падения Берлина, сопротивление немцев было почти полностью сломлено?

– Где Дрезден, спрашиваете вы? Американцы скушали.

– Как так?

– А так. Американцы в это время больше всего боялись быстрого продвижения Красной Армии на Берлин, на запад вообще. И они делали все, чтобы задержать нас. Они разрушили Дрезден сразу, несколькими сверхмощными налетами тяжелых бомбардировщиков, когда судьба Германии, Берлина, Дрездена была, по существу, решена. В частности, они лихорадочно бомбили мосты через Эльбу, чтобы не допустить удара наступающих советских армий левым флангом и выхода в тыл берлинской группировке слева. Никто, конечно, точно определить не может, но считается, что своими февральскими бомбежками американцы уничтожили тысяч двести жителей Дрездена.

Если бы американцы так же ревностно воевали против гитлеровских армий на Западе, как они задерживали наше продвижение на Берлин, война давно бы кончилась.

…

Мы уже в Берлине, но ощущение такое, что Берлина больше не существует. Это – сплошное кладбище некогда живого. Словно над гигантским четырехмиллионным городом пронесся смерч из огня и металла и превратил все в груды кирпича, стекла, покореженного железа, известки, дерева, домашней утвари, тряпья.

…

Мы с трудом пробирались по проездам, очищенным меж руин и пепелищ. Многократно пробитые снарядами и бомбами, обуглившиеся и растреснутые останки бывших казарм, вокзалов, дворцов, складов, канцелярий. Кажется, что не сохранилось ни одного дома, ни одного уголка, где можно притулиться живому существу.

Но это не так. На улицах – десятки тысяч берлинцев. Вот одна группа, образовав цепочку, передает с рук на руки кирпичи, видимо прокладывая проход к какому-то зданию. Другая группа из кусков железа, досок, обрывков материи сооружает какое-то укрытие. Третья группа наводит дощатую переправу через Шпре. В одном месте мы увидели армейскую полевую кухню. К ней порядочная очередь берлинцев. Белобрысый, белозубый, с широкой русской улыбкой повар в армейском обмундировании и белом колпаке черпаком раздает берлинцам в котелки, чашки, консервные банки горячую пищу. Вкусно пахнет борщом и разогретой тушенкой. Немного в стороне молодой капитан высоко подбрасывает на руках хохочущую немецкую девчурку, падая вниз, она вцепляется ручонками в его кудрявые волосы. Берлинцы наблюдают эту сценку с явным удовольствием.

….

Прошло девять лет. И вот я снова направляюсь в Германию. ‹…› Первое впечатление от столицы ошеломляющее. Словно легендарный феникс, Берлин возродился из пепла. Всюду восстанавливаются и строятся здания. Магазины полны покупателями. Площади и улицы чисто выметены. Разрушений еще много. Очень много. Но всюду кипит жизнь. Во всем проявляется огромный производственный и политический подъем трудящихся. ‹…› Объем промышленного производства республики в 1953 г. превысил уровень 1936 г. на 77 процентов. Развивается государственная и кооперативная торговля. Войной уничтожено было или повреждено около половины жилого фонда. Теперь идет широкое восстановление и новое строительство жилых домов, школ, больниц, кинотеатров. Это отчетливо видно на таких крупных магистралях, как Унтер-ден-Линден, аллея Сталина (быв. Франкфуртер-Аллее) и др.

…

По возвращении в столицу я уговорил А. Микояна проехать в английский, французский и американский сектора Берлина, а если удастся, посмотреть кусочек живой жизни в Западной Германии.

Беспрепятственно миновали контрольно-пропускной пункт у Бранденбургских ворот. А затем, в течение нескольких часов, в сопровождении нашего чрезвычайного комиссара В. Семенова, служившего нам гидом и пропуском, колесили мы по кварталам Западного Берлина, по его пригородам и дорогам на запад.

Уже горели вечерние огни, когда мы вернулись из поездки на центральную улицу Западного Берлина – Курфюрстендамм. Из этой мимолетной поездки память запечатлела бившие в глаза контрасты.

В Восточной Германии всюду царила атмосфера огромного созидания. ‹…› Непременной составной частью всех ландшафтов были журавлиные шеи строительных кранов. ‹…›

Ничего подобного мы не видели тогда в Западном Берлине. Многие западногерманские предприятия были эвакуированы в ФРГ. Большие строительные работы не начинались. Всюду мы видели огромные дома, предприятия, учреждения, культурные очаги с раскроенными черепами, выпотрошенными внутренностями, оторванными конечностями. Видимо, промышленные и финансовые корпорации ФРГ, рассматривая Западный Берлин как чужую территорию, не хотели идти на крупные и долговременные капиталовложения.

Но положение обязывало. В это время в капиталистической Германии, США, Англии развертывалась шумная кампания о превращении Западного Берлина в «витрину западного мира». И вот оживающие западногерманские монополии, американские, английские, шведские и другие производственные и торговые корпорации и компании гнали сюда свои агентства и товары. Нижние этажи разрушенных или полуразрушенных зданий наскоро восстанавливались или ремонтировались, и здесь размещались торговые конторы, магазины, бары и другие злачные заведения. Среди развалин, груд кирпича, покореженного железа, битого стекла появлялись слепящие своей роскошью заведения. Великолепные зеркальные витрины. Реклама из неоновых, гелиевых, аргоновых ламп. Обилие за стеклом витрин самых разнообразных товаров: новейших автомобилей, холодильников, радиоприемников, моднейшего платья, обуви, драгоценностей. Из дверей ночных заведений лилась джазовая музыка. Фрачные и декольтированные пары, подкатывающие к дверям этих заведений в роскошных автомобилях. Два здоровенных полисмена тащили какого-то тщедушного человечка, волочившего ноги по земле. Такой предстала перед нами в этот вечерний час Курфюрстендамм.

На меня все это произвело неизгладимое впечатление. Ощущение было такое, словно на живое существо с перебитыми ногами, ампутированными руками, поврежденным черепом натянули на лицо, изъязвленное красновато-бурыми пятнами, маску с наведенными глазами и намалеванным помадой улыбающимся ртом. И это страшное существо подмигивает вам, корчится в сладострастных песенках и пытается пленить вас своими прелестями.

…

Обычно, после очередного Пленума ЦК по сельскому хозяйству или очередной его речи, Хрущев, самодовольно улыбаясь и сверкая всеми ямочками на красном лоснящемся лице, говорил нам на Президиуме:

– Ну вот, скоро мы засыплемся хлебом. Надо подумать, куда его девать.

Или:

– Пройдет год-другой, не больше, и мы завалимся маслом. По молоку мы уже обогнали Америку. Скоро обгоним по маслу и мясу. Теперь уже видно, что тут мы уже ухватили бога за бороду. Надо подработать вопрос об экспорте масла. Правда, тут нам голландцы и датчане подножку подставлять будут. Ну, да ничего, мы тоже не лыком шиты. Надо только не спать, а дело делать. Сколько у нас развелось таких работников: сидят и ноздрями мух давят. Убрать их нужно к чертовой матери.

Но речи речами, а положение с продуктами становилось из года в год все хуже. Начались перебои с маслом и яйцами. Потом ропот среди хозяек пошел по поводу мяса. С усилением запретов на скот личного пользования во многих городах и рабочих поселках на вес золота стало молоко. Наконец, огромные очереди начали выстраиваться перед булочными с ночи за хлебом.

Но тем усиленнее действовал конвейер заседаний, резолюций, пленумов, совещаний. И над страной через миллионы репродукторов разносился боевой клич Никиты Хрущева:

– Ничего, мы еще покажем кузькину мать…

В области художественного творчества все еще незыблемым оставался сталинско-ждановский жесткий курс.

Время от времени продолжали критиковаться произведения Михаила Зощенко, как олицетворяющие буржуазное влияние, безыдейность и аполитичность в литературе. Один из многоопытнейших и воинствующих крестоносцев социалистического реализма, бывший секретарь РАПП, редактор «Красной нови» и «Литературной газеты» Вл. Ермилов вел обстрел из орудий большого калибра по позициям идеализма, субъективизма, буржуазного декаданса. Мишенью для того же Ермилова был, в числе других, Борис Пастернак. Доказательства его греховности? Пожалуйста, вот конец его стихотворения «Свадьба»:

Жизнь ведь тоже только миг,

Только растворенье

Нас самих во всех других

Как бы им в даренье.

Только свадьба, в глубь окон

Рвущаяся снизу,

Только песня, только сон,

Только голубь сизый.

Ага, жизнь – это только миг, только сон, только голубь сизый!.. Ну, разве это не субъективизм? Разве это не перепевы декадентов – К. Бальмонта, И. Северянина?

И дальше идет назидание: надо воспитывать наших людей, нашу молодежь в духе оптимизма, мужественного отношения к действительности, к созиданию, к активному действию.

Так писались в те годы рецензии, в том числе и в редактируемой мною «Правде».

С этих позиций критиковал В. Ермилов произведение молодого драматурга Л. Зорина «Гости». В нем давалось острое обличение бюрократизма. Она охарактеризована была как «клеветническая пьеса».

Много шума наделала в эту пору статья В. Померанцева в «Новом мире» «Об искренности в литературе». Автор высказал в ней, собственно, простую вещь, которая теперь, на пороге 70-х годов, воспринималась бы как само собой разумеющееся: литератор должен писать честно, правдиво, искренно, без прикрас, без лакировки, так, как он воспринимает действительность.

…

Примерно по такой «методологии» шла критика И. Эренбурга и А. Твардовского, В. Катаева и Анны Ахматовой, К. Паустовского, Веры Пановой, В. Сосюры и многих других.

Вкладка

Бюро ячейки РКСМ Московского университета, факультет общественных наук. Д. Шепилов сидит в первом ряду справа. 1924 г.

Вместе с другом. Москва, июнь 1926 г.

С дочерью Викторией. 2 мая 1933 г.

С братьями Юрием (слева на снимке) и Александром, женой Марьяной (крайняя справа), женой Юрия Ниной (слева) и врачом Лялей Рашиной. Снимок начала 1930-х

Под Сталинградом. 1942 г.

2-й Украинский фронт. 1944 г.

Начальник политотдела 173-й стрелковой дивизии Западного фронта

Получение ордена Красного Знамени за Сталинград (Шепилов – в центре, по правую руку от М.И. Калинина). Кремль, 1943 г.

На центральной улице освобожденного Будапешта. Февраль – март 1945 г.

На берегу Влтавы, с командующим 4-й Гвардейской армией генерал-лейтенантом Н.Д. Захватаевым. Прага, июнь 1945 г.

У границы с Германией с генералом Н.Д. Захватаевым

Гвардии генерал-майор. 1945 г.

Сталин с соратниками на 25-й годовщине смерти Ленина в Большом театре. Шепилов в центре советского руководства пока не виднеется

Главный редактор «Правды» встречает в Москве главного редактора «Жэньминь жибао» Дэн То

У гроба Сталина. Март 1953 г.

С В.М. Молотовым. Белорусский вокзал. Отношения уважительные, но не близкие. 1956 г.

С Мао Цзэдуном в Пекине. Октябрь 1954 г.

С маршалами А.М. Василевским и И.С. Коневым

С Н.А. Булганиным: два поколения советского руководства

С К.Е. Ворошиловым. Белорусский вокзал. 1956 г.

С послом СССР в Италии С. Козыревым. Карловы Вары, 1953 г.

С маршалом С.М. Буденным и Генпрокурором СССР Горшениным в Кисловодске, санаторий «Красные камни». Шепилов – крайний справа

Новое лицо советской дипломатии: Шепилов – министр иностранных дел. 1956–1957 гг.

В Пекине, в советской резиденции. В первом ряду слева направо – А.И. Микоян, Е.А. Фурцева, Н.С. Хрущев, Н.А. Булганин, Н.М. Шверник. Октябрь 1954 г.

Хрущев говорит тост. Высшее руководство – Г.М. Маленков, А.И. Микоян, Д.Т. Шепилов, Н.А. Булганин – откровенно не в восторге

В гостях у Михаила Шолохова. 1957 г.

С Сергеем Михалковым и Всеволодом Ивановым

С правнучкой Анной. 1985 г.

Content

Дмитрий Шепилов
Непримкнувший. Воспоминания

Дмитрий Косырев: Возвращение Шепилова, или Уникальная книга уникального человека

Умер Сталин

Ежовщина

Первые встречи с Хрущевым

Меня вызывает Жданов

Агитпроп при Жданове

Смерть Жданова

Гибель Николая Вознесенского

Жестким курсом

Учебник политэкономии

Под дамокловым мечом

Девятнадцатый съезд

В кровавой схватке

Хрущев становится у кормила власти

В Китае: пятая годовщина республики

В Китае: из Пекина – на юг и обратно

В Китае: Мао и атомная бомба

Приложение

Дмитрий Косырев: Антипартийная группировка, которой не было

Из наброска плана дальнейшей работы над книгой

В Германии

Вкладка