Алексей Цветков

CКАЗКА НА НОЧЬ

СТИХИ

«однажды забраться в наружность…»

однажды забраться в наружность

другого совсем не себя

и с ужасом видеть окружность

в неправильной форме сельдя

все будет неверным и разным

совсем не таким как себе

допустим граненое красным

а жидкое дыркой в стене

он может быть женщина-физик

космической силы массив

а в зеркале сморщенный финик

и думает сам что красив

ведь знал же как только рождался

какой в уравнениях риск

залез ему внутрь и дождался

что х не тождественно х

я сам эта женщина с виду

наук беспощадная дочь

очнусь и на цыпочках выйду

из женской наружности прочь

я так к себе крепко привязан

что я не такой как они

и видеть всегда не обязан

природу такой как они

давайте мы в госпиталь сляжем

пожизненно сядем в тюрьму

а завтра умрем и не скажем

о страшном своем никому

тот

тот чье время пришло

уже ничего не умеет

существует смешно

глохнет в углу и немеет

виснет сбоку рука

и в форточку каждому ветру

словно вымпел легка

но неподъемна субъекту

ниже слипшихся век

вся челюсть чугун как подкова

это был человек

как мы любили такого

разнимающий в клочья

деснами воздух нагими

лучше вынесем прочь

лучше не будем такими

пусть песочную нить

другим не дробит на мгновенья

разучившийся быть

еще до исчезновенья

прощание с елкой

две тысячи восемь шарахнуло в телеке с вовкой

полночным укропом печаль на селедку легла

теперь объявляю негромкие игры под елкой

я спрячусь положим а вы не ищите меня

из волн майонеза кристина встает орбакайте

играйте друзья чтобы время недаром прошло

допустим я спрячусь а вы постепенно считайте

две тысячи восемь две тысячи девять очко

советской собачкой часы в орбитальном полете

стоят и продолжим под скатертью поиск бедра

я спрячусь но вы не ищите а если найдете

вам год не засчитан и дальше насмарку игра

отлично что водка что килька посолена пряно

и будь я гарантом такой интересной страны

глядел бы на всех с неизбывной любовью с экрана

да жалко что иллюминатор не с той стороны

от липкой эклиптики врозь побежали широты

в созвездиях шепот над млечной водой камыша

штурвал на себя но конечно спасибо за шпроты

и ваша снегурка под шубой всегда хороша

звенит мое сердце на дальних парсеках сегодня

две тысячи восемь и дольше остаться нельзя

но вслед из-под шубы озябшая смотрит селедка

и нежная шепчет вы люди вы наши друзья

«сперва составим список…»

сперва составим список

привычек и гостей

созвездий и редисок

оврагов и гвоздей

ершей запишем влажных

они живут в воде

но многих очень важных

предметов нет нигде

никак их не назвали

без них проходят дни

когда б мы только знали

как выглядят они

полно в природе слепней

отверток и борщей

но самых нужных нет в ней

неведомых вещей

я полон слез обидных

какой же в жопу бог

кто стольких очевидных

вещей создать не смог

ах как бы мы любили

свой мир во всей красе

когда б повсюду были

предметы эти все

ода воде

Beauty is truth, truth beauty, — that is all

Ye know on earth, and all ye need to know.

John Keats

где небезызвестный фонтан где турист прямиком

в макдональдс в макдональдс под залпы вина и салата

я должен еще раз пускай доползти стариком

и смертная в сумерках спит на ступенях палата

я должен примчаться практически в этом году

кровь из носу должен живьем добираться иначе

брусчатка в лицо и уже никогда не дойду

к тем нежным пирожным к тем тирамису на раздаче

и где наверху в белоснежной своей темноте

лежащий чье имя начертано нам на воде

с вершин вашингтона из-под монреальского льда

на каменное в витражах положенье колодца

мне выбора нет а не то не умру никогда

вернее умру но фактически там не зачтется

где флейта фонтана в хрустальной звенит немоте

и скидку давая всему стихотворному цеху

три русские грации чертят на вечной воде

неоново ярко свою смехотворную цену

но чужд распродаж в ледяную не их и не мой

здесь воду ступенями спекки сошедший зимой

вот жертву ведут к алтарю и в хитонах тела

струистые вместе как сельди в путину на сейнер

над лестницей в окнах стерильно палата бела

и добрый прозрачный сквозь тучи со снадобьем северн

в утробе волчицы чьи молча щенки города

вся в тирамису или дзепполе piazza di spagna

где в роще неона над мертвым чье имя вода

склоняются истово русские музы изгнанья

пускай погребен среди каменных тех нереид

но третью стихию второй предавать не велит

кто сыном конюшего вышел к фонтану из тьмы

и носом у йейтса в витрину кондитерских кружев

пусть имя волной состоялся телесней чем мы

над площадью расчеловечен всей жизни не сдюжив

стремглав свое липкое старчество ночью неся

покорно вернемся откуда стремилась русалка

в надежде что вдруг красота испарилась не вся

спасен океан если истина в нем не иссякла

плеснем напоследок фраскати барашка седло

все ниже ступени к нему все тусклее стекло

брат

ф. сваровскому

вдруг пахнуло припоем сверкнуло в приборном окне

в унисон заревели отвертки и вывели брата

я узнал по глазам и такая же в нем как во мне

материнская плата

и еще нам сказали что третьей в подмогу возьмем

3sx этот новый дизайн с гигаваттом из ножен

я взглянул на входное устройство там женский разъем

но приказ непреложен

он закон исключенного третьего знал назубок

мы терпели как rom предписал не рискуя иначе

под нагрузкой на сто бесконечен он был и глубок

как ряды фибоначчи

я их с кабелем как-то без светодиода засек

вход на выход для пользы взаимообмена сигнала

мигом лазер сверкнул отвалился от брата кусок

вся любовь отсияла

здесь на третьей от солнца вовсю неоглядны поля

если в клетку разбить и плеснуть в атмосферу аргона

можно жить и без брата ни чипом внутри не боля

мне не надо другого

и без прежней опаски в дорогу по их городам

где клочки протоплазмы в руинах шипят догорая

пусть пульсирует кварц я тебя никому не отдам

3sx дорогая

уговор

когда наскучит жить и я умру

они плитой примнут меня к бугру

приостановит выплаты контора

но все равно в обещанном бреду

однажды навестить себя приду

сидящего живьем у монитора

я объясню себе что бога нет

и покажу движения планет

в пазах с подшипниками проще репы

природа тор хоть трижды в ней умри

вся правда полая дыра внутри

а слава пыль и сны о ней нелепы

пусть этот мертвый он и прежний я

под сводами последнего жилья

сравнят баланс и подобьют подробно

в попытке жизни не было вреда

но стоило ли пробовать тогда

чтоб стрелку забивать с собой загробно

вот собственно и монитор погас

поскольку в памяти иссяк запас

местоимений мнимому герою

забуду эту глупую игру

когда действительно всерьез умру

там впрочем в дверь стучат пойду открою

гости

когда небо меняет свое положение

пряча солнце за край окоемного рва

наши мыши в квартире приходят в движение

хоть и малолитражные но существа

объясняются шепотом писком вполголоса

быстрым бисерным шагом спешат вдоль стены

столько тысячелетий как в гости из космоса

прилетели и бедные не спасены

кто за клейстером в путь кто за крученым кабелем

между ушками пара доверчивых глаз

а мы мучаем их хирургическим скальпелем

или адской отравой изводим как класс

этот серенький жизнь на кожевенной фабрике

положил и с хвостом его старость смешна

но по-прежнему прадед в потертом скафандрике

на портрете под полом висит как мечта

денег нет и живут без имущества голыми

сыр небесный простыл за парсеками тьмы

так зачем мы их пичкаем в жопки уколами

и не любим плохие по-моему мы

совесть кровоточит и болит бессознательно

где мышиная родина песни о ней

вечно шепотом а просыпаются затемно

по ночам когда отчие звезды видней

аминь

соседские золовки и зятья

в две дюзы под бельем гуденье газа

у них там был младенец для мытья

и старшенький для общего показа

и помнишь ты была у них тогда

той дочерью недолгой мне на память

которая спасла себе кота

от злых ребят но не умела плавать

я за тобой подглядывал в окно

и подарил латунное колечко

а старшенький читал стихи барто

потом подрос и вскоре сел конечно

тебя там нет и нет нигде с тех пор

как ты была и как тебя не стало

впечатан в звезды бесконечный двор

но для людей теперь пространства мало

остался я травинка на ветру

да кот спасенный льнет к тогдашним шторам

все мордой вверх как будто есть вверху

который знает кто мы и за что нам

«стук острых ставней щелканье щеколд…»

стук острых ставней щелканье щеколд

зигзаг на небосводе

с какой балды на жердочке щегол

поет о несвободе

кто смолоду покорно пил с руки

без крова или корма

пропасть стремится вне а не внутри

в густом устройстве шторма

где в прорезь молнии судьба видна

ее узлы не рвутся

пернатые стремятся времена

пройти и не вернуться

свидетелям грехопаденья тьмы

месящим гравий в груде

теперь срываться с привязи хоть мы

не времена а люди

«трудами предков прелая земля…»

трудами предков прелая земля

приучена к произведенью яблок

которые без риска съесть нельзя

иначе блеск не по рассудку ярок

и та каменноугольная тьма

внутри которой в жанре алкоголя

все те же мы нам целый мир тюрьма

нам только в гибели покой и воля

никто не свят раз прозябает зря

пуст на просвет и совесть в нем баранья

мерси змее за отделенье зла

от прочего добра и благонравья

и той чьим промыслом змея сильна

рабе любви с простой сурьмой и пудрой

пока между добром и злом стена

заботами рептилии премудрой

той деревенской девочки родне

чей архетип в нейронах несгораем

кто глупости показывала мне

юбчонку прочь на даче за сараем

и в солнце облеченная потом

кого всердцах царицей зла назначу

на свете счастья нет но был батон

тринадцатикопеечный на сдачу

с отечеством слегка не повезло

но дочерям спасибо за науку

с тех пор как наше небольшое зло

в груди добру протягивает руку

где без творца они навек одни

как на юру последние осины

и черные перед бедой огни

рассеивают свет невыносимый

песня в пути

тому

кто из острых осколков как пазл составляет тьму

озирать близоруко словно стоглазый аргус

поднимите-ка веки ему

и на всех удалите скальпелем эпикантус

азиатский уголь с олифой импортный груз

не по мулу вьючил святой хуан де ла крус

преподаватель пепла летучий учитель ночи

чуть пронизан узором серебряных бус

по ним как по кочкам но кто не трус

через черное путь короче

пусть висят

взяли азимут мне аккурат шестьдесят

один и дальнейший отсчет не слышен

если что и внятно то лишь как шумят едва

эти райские рощи трансгенных груш и вишен

овощи по краям естества

влететь со всей слепоты

истекая фосфором если орбиты пусты

воссиять из костей непригодным к некруглой дате

от осколков в крови амуры ангельские малыши

сан-хуан у рубильника вмиг и вот вам нате

темная ночь души

значит вечно ничья

по ручью между снегом и сажей отсюда близко

симпатичных бабочек толчея

верных евангелию воробьев франциска

со стартовой в ступе тереза в серебряных ризах святая

к паукам в их сумерки не слетая

без протокола

уличил участковый и чуть ли не шил статью

в безналичном десанте в метро при честном народе

так ведь сам нарывался мол слушай чего спою

потому что считался тогда ксп или вроде

даже не ксп как факт но влюблен или пьян

а вокруг временами в зной но скорее в стужу

простиралась отчизна и был в ней один изъян

то есть если бы только один я желал наружу

вспоминаешь сережа как были с тобой бедны

хоть пустую под ливнем крапиву в суп на пленере

и шотландскую суку чей рацион еды

нам отечества не умилял на ее примере

мудрено на петровке в раю не пробыв ни дня

при посредстве стакана искать совершенства в мире

и в стране по которой в ментовку вели меня

где рвалась тетива на моей семиструнной лире

предавался в сибири железнодорожной езде

а когда подвели к безвозвратному трапу ладно

убедился конечно что стужа стоит не везде

но таки нигде не пускают в метро бесплатно

пусть по гроб бороздит зарубежная скорбь чело

и надежда не меркнет на материальную помощь

что нам пользы наружу там нет никому ничего

только небо и звезды на нем ты ведь звезды помнишь

всю крапиву в стога под неистовый рык грозы

бечева распускает снопы подмосковных речек

где с тобой разливал гитарист отставной козы

лимита с психодрома местечковый антисоветчик

век собака на страже в кустах теребить говно

велика целина облеченная в снежный капор

пусть и будет одна у ребят раз другой не дано

я вот выпил и песню сложил ты послушай прапор

побег

понимаешь какая загвоздка

мы по первой неправильно рыли

всюду камень а сверху известка

наглотались как суслики пыли

там решетка была за парашей

вот туда бы и сразу болваны

как сурки намудохались с сашей

метров двести до этой поляны

роба в клочья и с голоду босы

что-то местность тут больно глухая

шутки набок во вторник допросы

и за сашкой пришлют вертухая

хорошо вы как раз прилетели

мы ведь сами к вам в космос хотели

хоть по-честному вы и уроды

даже хобот спасителя чуден

много милостей есть у природы

научил нас товарищ мичурин

лучше дохлую в лапы синицу

чем журавль в небесах по желанью

отведите в свою колесницу

накормите какой-нибудь дрянью

это кто в чешуе перепончат

и трава почему как чернила

слышь сашок а они не прикончат

что башка с чифиря учинила

вроде четко на запад копали

а куда неизвестно попали

ну ты ладно стволом-то не тыкай

желтоглазый и жопа как мощи

ща как печень пощупаю пикой

кончишь бегать на блинчики к теще

хоть бацилла в тюрьме не из жирных

быстро брысь на казенных носилках

а о наших загубленных жизнях

сложат песни на всех пересылках

бей безносую в зубья заразу

он убил меня смертью героя

ты гляди как светло у них сразу

вышло солнышко следом второе

выше рыло в такую погоду

хорошо умирать за свободу

неписьмо

семь лет как мы не виделись поди

теперь такие промежутки жизни

прорехи между встречами пора

считать прощальными и заблуждений

насчет резерва я лишен но ты

посуществуй еще

я изложу

как если бы ты был или была

звеном реальности пускай она

нас в стороны швыряла по абсциссе

над руслом неживой воды я вслух

поведаю моменты и отрезки

вернее письменно вернее молча

семь тысяч километров плюс семь лет

пускай не световых и то спасибо

ведь это был или была не ты

кому беззвучно в воздух или в стену

я говорю

я собственно молчу

в полупостели в цифровой пустыне

проспал всю зиму и визит к врачу

но там клистир заряжен холостыми

давай сперва уговоримся быть

в одной из этих медленных вселенных

откуда вверх по ординате нить

в спиралях ускорений постепенных

нам скоро всмятку и стена в конце

недосвиданья непрощай

ац

простые числа

темна истекает из облачной бязи водица

на дачный плетень

становится звездно и вечная пряха садится

на свой бюллетень

как бережно редкие вслух тишина отражает

слова в синеве

как будто не ночь осторожную речь окружает

а целые две

разрезанным зрением с разных поверхностей двойню

увижу едва

в светящемся в сумерки платье которую помню

и ту что была

единственной без отраженья в грядущем когда я

на долгом посту

под сохнущим млечным бельем о свиданье гадая

дышал в темноту

конверт не вернется о чем никогда не спросила

с ответом внутри

повадишься сниться сперва захвати керосина

и спички бери

встань неопалимо с протянутым факелом третья

любви поперек

откуда навек и на все световые столетья

горит рагнарёк

memento

в лесу раздавался раскат пионерской трубы

погода стояла из тех на которые ропщем

струила осадки а мы например по грибы

ну то есть не прямо в упор по грибы а по общим

вопросам повестки допустим из зябнущих ласт

товарища в очередь за невозвратной канистрой

и если какая из спутниц согласие даст

злоупотребить под сосной благосклонностью быстрой

в смотря по условиям реалистической позе

так мы убирали морковь в подмосковном колхозе

как светятся мокрые их самокрутки в лесу

сограждане аж зажигалки в ладонях дрожат их

анфиса стояла анфас заплетая косу

и двое на поиски добрых пионервожатых

я вот что случайно придумал когда я умру

ну то есть не весь но частично и ящик мне впору

спроворят снесите меня одноклассники. ру

или однокурсники. ру на высокую гору

тьфу чертова рифма в тот лес где настала зима

и тысячелетней моркови полны закрома

так зябнут ладони так ясно что незачем греть их

на дальнем последнем свиданье в сосновом кольце

где мы пионеры мы дети рабов то есть этих

которые всех обшивают атласом в конце

нам разве не лучше собраться с канистрой у клязьмы

с той быстрой улыбкой теплей тополиной пурги

где нерасторжимы объятья и встречи прекрасны

постой благосклонное время вперед не беги

скорей распахни надо всеми лазурный атлас

и в прежней косе бесконечной анфиса анфас

ключицы

чужая повесть из чужого дня

сама успела или ты дождался

весь эпизод где не было меня

как будто умер или не рождался

как трепетно за тех кем изнутри

не побывал и глаз который сверху

вонзается ты у меня смотри

тела слепые торопя на сверку

по чипам где блеснут из-под белья

он точно знает кто из них не я

мы разве живы мы с тобой кино

шестидесятых или даже хуже

когда спешим сжимая полкило

трески и черно-белый ливень в луже

с экрана правде плыть наперекор

продрогшему где горько там и стопка

а там за дверью грубый перебор

реальности ее не нужно столько

здесь третье измерение мечта

в нем глаз горит сквозь пыль и слез ни капли

существовал же я раз эти кадры

у них в монтажной есть и про меня

она пришла но в теле не теплей

не донесется голос и не надо

теперь ее сыграла бы рената

литвинова но это не теперь

вся в кофточке с ключицами эфирно

пока живьем монтажный нож в куски

я полкило тебе принес трески

но совершенно из другого фильма

куда глаза без автора внутри

разъят на нестыкуемые части

непопадание в рукав руки

невозвращение рассудка к власти

и пустота как пульс в сплетенье лет

где свет мерещился но нынче нет

башня

когда собирали из всех городов

смотреть на чрезмерное чудо

стоял очарован к экстазу готов

и руку горячую чью-то

сжимал второпях в голосящей толпе

не глядя а может их было и две

но сорванный голос кричи не кричи

пощады снискал ни полстолька

когда в обреченных меча кирпичи

обрушилась с ревом постройка

так пыльно и каменно пела река

в которой навеки разжалась рука

мы древних зверей приутихший народ

с тех пор как победное небо

с родившихся тел языками берет

в казну себе подать и вено

улитка улитка в мозгу пустота

молчанье моллюска мычанье скота

ты помнишь в арыке багрово текло

удушливой молнии петли

и мертвой руки человека тепло

живой все мерещится нет ли

где корчась и знаменья звездам творя

лежала на камне вторая твоя

мы черная речь расчлененной земли

мерси за постой и покупки

потомкам поведали все что смогли

милосские наши обрубки

из лувра светилам сигналит мольбу

улитка улитка с культями во лбу

«сеет небо густой цемент…»

сеет небо густой цемент

головой в стекло пациент

смысла ждет из смежных галактик

чуя в космосе перекос

рой иридиевых стрекоз

параноик но твердый практик

к фактику подгоняет фактик

уж такой извольте психоз

порошок ложится до крыш

цепенеет в цементе мышь

но истлев оставляет полость

если влип схлопотав статью

персонажем в чужую повесть

то сегодня назад в свою

эх страдал бы за вашу всегда

жизнь без доктора и укола

но велит заменить судьба

подлинник меня на другого

жерди в перетяжках ремней

здесь такой поживет верней

дрогнет нервы от бурь храня

молибденовая броня

легче лития клетки мозга

кровь о ребра внутри как розга

космос крив и зубаст как фьорд

в перепонках парсеки рвутся

как же мир потемневший тверд

в нем живому не повернуться

только сзади свистит пуста

трубчатая свирель хвоста

игла

черную сестру зовут наташа

недоумение имени

тезка мата-хари из мультфильма

ни одна живая наташа не пострадала

в ходе эксперимента

жизнь изловили жгутом

в самом неувертливом месте

дрожит и ежится

в верховьях вены

игла из полого металла

в детстве во сне она летала

если даже не жалко жертвы

стыдно струсить до обморока

до губки с уксусом к губам

опустите пожалуйста синие веки

фальшивая наташа жалеет

но ей позарез для заклинаний

иначе застрянет на взлетной

лунное затмение зря

липко заклеивает

приглаживает края

сие есть кровь моя

нового завета

пейте ее за это

парламент пчел

сменить полет шмеля на честный улей пчел

экономический в синклите их усталом

прогресс присутствует как сам вчера прочел

в газете ветром припечатанной к сусалам

смотри как строем вверх когда рассвет костром

синхронных крыльев гром большой пердеж работы

а частнику вовек презрительный газпром

не отслюнит бабла за сольные полеты

пункт назначения где лбом в стекло и в рай

пой римский-корсаков в уме айпод играй

иль не осилить мне как желтенькие все

с лукошками в луга лишь отроится свора

косоворотки сплошь в трудящейся росе

с их плясками славян под стрекот медосбора

с балетом искренним по телеку в кремле

где в соты собрана питательная рвота

и все на одного блюдя в келейной мгле

честь насекомого червя и патриота

где уплетая мед и продлевая вид

медведев с царственной медведевицей спит

зачем я черный частным образом лечу

в полоску желтую уже незрима слава

и встречный ветер вывихом чреват плечу

четвертому нет врешь похоже третье справа

я стар и скоро ночь не покладая крыл

аэродинамичен точно мокрый куль я

но засветло не сбит и разве слаб я был

коль клал на медосбор и сторонился улья

где вечный пасечник придет собрать с ведром

парламент мертвых пчел их праздник и газпром

умиление зверей

спадал туман когда они пришли

из уст ручьем бежала речь чужая

рабы отстегивали в пыль мешки

натруженных животных разгружая

дивясь вовсю диковинным дарам

а мельхиор нейзильбер и вольфрам

цари премудрой твердости и блеска

посланники рентгеновских галактик

сочились внутрь внося свой блеск с собой

там впрочем гости нужные уже

механизаторы животноводы

сияли в резком свете сверхзвезды

как топоры наотмашь их портреты

текли и плавились от жара череп

топорщил уцелевшие резцы

обозначая радость лишь в одном

углу клубился полумрак в котором

терялось материнское лицо

и в куче одеял и полотенец

молчал младенец

всюду из щелей

ползли земли неправильные дети

блестя хитином те кто посмелей

теснясь к стене кто крысы или эти

тушканы например и скорпион

вертел хвостом свивалась в кольца кобра

иссохшим сердцем тюкая о ребра

стремился сцинк любой убогий гад

из негева вараны и медведки

которых в честь гаранта нарекли

еще до всенародных клещи к небу

молитвенно вздымали уховертки

и черви всех моделей рыли пыль

умильно шелестя мы тоже божьи

нам жалко жить пусть мы обречены

как тихий мусор смерти но звезда

любви сегодня всех свела сюда

вмиг плети визгнули взвились мечи

давили в камень мулами топтали

когда ты червь попробуй покричи

с ботинком на груди и без гортани

вольфрам рубил хитин нейзильбер нерв

сгребая нежить в ряд посмертных груд

ударники животноводства тоже

жезлами ударяли сям и тут

подошвы в липкой каше с чешуей

а с лезвий каплет кровь нечеловека

но невредим и окружен семьей

молчит младенец на лоскутном ложе

и я который был один из них

обоих и неправильных и верных

вздымая тяжкий жезл юля в пыли

головогрудью влажно созерцал

из сорванных фасеточных ячеек

свой состоящий из щелей и дыр

единственный как боль и нелюбимый мир

сватовство майора

там где ртуть в корунде роет

русло с целью вытечь прочь

воспитал старик андроид

электрическую дочь

часто баловал девчонку

собирать ей был готов

цифровую собачонку

или квантовых котов

хлоп рубидия три грамма

сетью датчиков светя

и в диапазоне гамма

любовался на дитя

если в схеме не поломка

нынче девочке года

индуктировать потомка

но без пары никуда

поспевай корабль скорее

не грусти моя краса

позитронные бореи

изодрали паруса

не гляди что я белковый

так и липнет пыль ко мне

я красивый и толковый

в герметической броне

нам скафандр старик андроид

обустроит на двоих

в нем коррозия не тронет

электронных рук твоих

будет мой тебе приятен

трансурановый набор

скромный дар тяжелых ядер

я космический майор

но тоска моя напрасна

в сердце девы ноль тепла

в твердом русле ртуть погасла

ночь молчит и дочь темна

скоро с маршем похоронным

в энтропию всем пора

где за карликом нейтронным

дышит черная дыра

зря питал такую страсть я

понапрасну к ней летел

видно нет у жизни счастья

для ее белковых тел

московское время

голодный тушинский постой

ненужный нож карман пустой

приборы жизни бедной

и кто в гостях у нас была

в пальто из мутного стекла

в железной шляпке с лентой

что я за диво был тогда

изгой всеобщего труда

в одной отдельно взятой

квартире на краю москвы

улитка липкие мозги

с ее спиральной хатой

поможешь гостье снять берет

прибит к столу ее портрет

стакан и ложка в каше

надел штаны сходил в овир

изъездил целый божий мир

уже небожий даже

штаны на стул и снова лег

к свече чадящей мотылек

прости моя святая

как тот в астапове толстой

твое лицо в его простой

оправе прочь сметая

гандлевский пьет кенжеев вслед

над тушином слабеет свет

заштриховала лица

последняя спираль пурги

и липкий с рожками внутри

молчит не шевелится

«конь в горизонт зазубренным хребтом…»

конь в горизонт зазубренным хребтом

сквозь приступ зрения саднит глазница

я нем на берегу а ты на том

возница клячу по хребту кнутом

откуда этот конь и кто возница

должно быть снится

так судорожно наловчился спать

так ощупью существовать без света

что сердце перескакивает вспять

как в малярийном сне челнок сюжета

что тщится значить этот млечный конь

в багровых струпьях но ничуть не прытче

следящему тупым учеником

в суфийской притче

на склоне ты чья страсть наверняка

впотьмах артикулирует без звука

внизу возница в розгах ивняка

молчания печаль и слов разлука

безумный ницще у себя в дыму

чистилищном соображал не хуже

тебя как больно может быть тому

кто завершает жизнь в колбасной туше

сапожник звук пожарник свет скорей

здесь время вдребезги как в стекла птица

хоть вздохом на минуту смерть согрей

но конь падет и сердце прекратится

где мы два штопора влюбленной пыли

так молча были

«рисовала как росла…»

рисовала как росла

ива

с треугольником дрозда

криво

и с притоками река

слева

словно синяя рука

с неба

летний лес последний лист

порван

в черепе от мыслей чист

орган

лучше краски я раздам

детям

а мозги свои дроздам

этим

рисовала да нельзя

сбыться

иву в лапах унесла

птица

дымом в облако густым

лес там

просто становясь пустым

местом

«как весело разглядывать синиц…»

как весело разглядывать синиц

поправ свои фальшивые несчастья

их клювы в центре деликатных лиц

их цепких лап фигурные запястья

вот и скажи на что нам эти мы

взирающие в небо неподвижно

когда из предков лучшие умы

резьбу сорвали а летать не вышло

и как же славно жить среди жуков

ликует дух что их всегда так много

что каждый расторопен и толков

вертясь в избытке воздуха дневного

нет не беда что даже есть медвед-

ки под землей душа им нежно рада

в них правда прелести излишней нет

но мы страшней нас здесь вообще не надо

приятно знать что все они везде

встречаются то есть не мы а эти

слагающие гимны в высоте

и слабые как мысли или дети

жить только ради них пускай летят

кому вся твердь чертог и ночь служанка

а если нас изловят и съедят

то поделом ни одного не жалко

я впрочем добр и даже тех прощу

кто груб за то что певчий вечер чуден

хоть человек подобен здесь прыщу

не зря трудились дарвин и мичурин

прекрасен мир и бесполезна злость

к тому кто мрачный но недолгий гость

«река в ракитах спит сгибая берег влево…»

река в ракитах спит сгибая берег влево

до перистой зари раскинув ребра дна

красавица вода расплавленное время

чуть время истечет а ты у нас одна

все резче к очагу внутрь в киноварь пожара

цветных царица недр нагая кровь травы

тех что почти вчера так нежно отражала

все меньше лиц людских они теперь твои

стрела в своем стволе где всем светло и жидко

всех участей раствор и на просвет с любой

бликует как любви доверчивая жилка

на золотом виске последней синевой

виски склонить и спать не напрягая репу

когда в страду устав от неба и камней

кому нельзя ступить в одну и ту же реку

войти себе в одну и оставаться в ней

пусть можно смолоду судьбы себе желая

жить поперек как мост над струями резвясь

но в ветхом космосе где ты одна живая

мы больше не нужны здесь хорошо без нас

«лет что ли шесть мы были с ним знакомы…»

лет что ли шесть мы были с ним знакомы

точнее семь но все прощальных три

он пролежал не выходя из комы

как дух кому безвыходно внутри

поди пойми вдруг там простор для духа

стоустый пев и ангелы пургой

а здесь на койке две щеки два уха

но не такой как ты совсем другой

пока в бетон закатывали утро

гвоздями крепко накрест свет дневной

как я кричал ему внутри мне трудно

мне здесь темно поговори со мной

стоял сезон яги и бармалея

с откоса в русло ужаса влекло

я жителем служил я спал болея

а он ушел и был из нас никто

но чем взрослей тем стискивало хуже

все шорохи в уме в душе щелчки

так было жить безвыходно снаружи

ощупаешь два уха две щеки

там у него внутри в огне мгновенье

вполнеба угольный неповторим

и чудится сквозь плеск крыла и пенье

здесь хорошо пошли поговорим

отец и офицеры мать на пляже

полмальчика под гипсом и бинтом

от силы семь ему нет меньше даже

и больше нет нигде меня потом

кайл и шелби

он в нее влюблен и она в него влюблена

только что им делать в последние времена

между ними на парапете рядом

два венчальных яблока напоенных ядом

одно съедает он другое она

прокрути в экселе список обещанных бед

эту можно вычеркнуть но прочие нет

как их звали вдогонку кажется кайл и шелби

и ничья бы матрица не сберегла

в ставшем на торец континентальном шельфе

инкрустация тусклого рыбьего серебра

прорицал на пороге ауры суд и месть

те кто были в браке пускай остаются как есть

остальным пизду на засов и марш на крыши

проложили полынью финишную черту

у малиновок крылья в пламени на лету

в водной бездне гроздьями ужи и мыши

смазан молекулярный состав атомный вес

на протонах тавро латиницей k и s

в честь последних влюбленных насмерть им бы

вместе после но там же ни мужа нет ни жены

одинаковые к иосафату строем жмуры

из подвязанных челюстей изрыгают гимны

под костями хрустят раскатившихся яблок кульки

территория трепета а не любви

но еще на финальной печати тепла смола

сбить замки отпустить испуганные слова

как на волю малиновок пусть не сгорая

остаются на месте мира который пуст

из прозрачных по ветру пеплом уст

прочь или скот спасенный в степь из сарая

пусть престол вещества наследует дух

говори любовь говори разлука

говори луг говори лес выговаривай вслух

или если больно выдохни

по одному

без звука

«больше не вдохнуть детский сумрак цирка…»

больше не вдохнуть детский сумрак цирка

впредь не жмурить жмурок не прятать пряток

потому что возраст такая цифра

что приводит в ужас хоть он и краток

с ферм с колосников перелетной зоны

за жерлом прожектора на манеже

видишь нелюдские из бездны взоры

это те же зрители только реже

ой ли вы в потемках лесные лисы

ой сурки вы суслики ли степные

пропускной контроль проходи без визы

где-то близко вместе все остальные

в месте где условились в точке той же

я иду искать ни подсказки больше

«по ноябрьскому городу…»

по ноябрьскому городу

тусклым зрением ниц

вычисляешь по голосу

вечереющих птиц

крепок бережным разумом

бьет на скате кривом

воробей одноразовым

невеликим крылом

терпеливые жители

тупика наверху

все немногое видели

на пернатом веку

верят правилу твердому

по фигуре петру

что отмерено федору

воробьи на ветру

вслед за слабыми мыслями

уноси и меня

ветер кем перечислены

этих птиц имена

выше к бирже и ратуше

за свеченье каймы

где они никогда уже

но живые как мы

«мертвый март пришел из стужи…»

мертвый март пришел из стужи

инвалидом без руки

окровавленный снаружи

как живые изнутри

сквозь торосы и преграды

стены снега линзы льда

мы ему не слишком рады

мы не рады никогда

мы весну имели точно

но не мертвый март в виду

он в ответ давайте вот что

я побуду и уйду

пусть апрель приходит пенный

в яблоневом вмиг огне

все равно я был здесь первый

помните и обо мне

«если вдруг чего и жалко…»

если вдруг чего и жалко

напоследок это только

карусельная лошадка

шоколадная коровка

петушок из карамели

кто изгрыз его до древка

в детстве плакали и ели

но они живые редко

так за них обидно было

и вообще бывало грустно

чуть глаза прикроешь быстро

навсегда на свете пусто

вспомнится стояло лето

зной ковыльный у калиток

добывали в речке небо

легким неводом из ниток

кто живет мешая людям

понапрасну небо тратит

сколько неба ни добудем

все равно на всех не хватит

дом в котором

лепили потолки врезали дверь

гвоздей понавезли откуда знали

вот дом в котором заживем теперь

вручили ключ битком набили нами

кантаты жителей в окне звучат

про жатву лет и урожай внучат

что за пример в картинках эти мы

выпускники саванны скопом стая

понаведенных компасом из тьмы

модель приспособления простая

суп в пасть и рыльца быстренько в стекло

где луг в стрекозах и всегда светло

здесь правда отопленье не ахти

проводка барахлит и бабы дуры

но ничего приличней не найти

другой в округе ноль архитектуры

все современники с утра в дугу

им пофиг что стрекозы на лугу

тем временем прогресс поскольку мы

стекло долой и скоро все картоном

продвинутые все-таки умы

стрекозы бред есть только дом в котором

периметр стен цементный блок в земле

созвездия гвоздей где впрок забили

есть запись что предтечи на заре

врезали дверь но где она забыли

лишь в щель глядит безмозглое дитя

там бог живет и в зной жужжит летя

имена

женщин с детства сажали к шитью

а мужчина в сражениях жуток

сам я редко на свете живу

только раз что и было без шуток

даже именем звали меня

узнавая по разным приметам

потому что дают имена

всем живущим и мертвым предметам

на всю жизнь чтобы проще текла

выйдут замуж споют и сопьются

а потом умирают тела

но от них имена остаются

дескать пожил но дольше нельзя

имярек и погиб в сорок пятом

вот и все твои сказки земля

все легенды твои о распятом

одиноко под гнетом гния

разлагаться в компост или силос

может даже и жил-то не я

это чье-то чужое приснилось

много проще не быть никогда

чем слепому зигзагом по свету

где пространство внутри как вода

только жажда но жидкости нету

«дома уперлись в тучи и молчат…»

дома уперлись в тучи и молчат

в них полночь отмечают человечью

в логу волчица вывела волчат

и мучится что не владеет речью

как объяснить что рождены в чужой

стране зверей как передать потомку

что через поле движется межой

судьба с дробовиком наизготовку

когда бы говорить она могла

и если б ей язык а детям уши

то речь ее как черная игла

пронзила бы их маленькие души

пускай в лесу барсук на речке бобр

лось на лугу и дичь повсюду летом

но если мир на первый взгляд и добр

ты волк ему не забывай об этом

«однажды солнце село навсегда…»

однажды солнце село навсегда

особенно неистовствовал дворник

он клялся что взойдет-таки во вторник

но не взошло а ведь уже среда

мы поначалу стали делать вид

что в сущности не тяготимся этим

и лицемерно объясняли детям

что солнце есть и что оно горит

но вот работник лома и метлы

отчаявшись терпеть и как бы в шутку

нам объявил сложив приборы в будку

что жизнь прошла что мы теперь мертвы

и стало жалко тратить пот и труд

и стало слышно в тихом плеске леты

как маленькие детские скелеты

в песочнице совочками скребут

евразия

плотное прошлое в темени вещая брешь

время сочится как патока в черепе мглистом

шустрый родился мальчонка и личиком свеж

вырастет телеграфистом

или соседская только от пола вершок

нищим спешит пособить от чужого излишка

в питер конечно где знаний премудрый мешок

там и короткая стрижка

глупые добрые больше не сыщем таких

пусть хоть лесков хоть любой достоевский глумится

с совести время взимает обратный тариф

тленом ложится на лица

будущий свежую жертву привяжет к огню

пепел любых поколений развеет на травы

императиву который засох на корню

и револьверу расправы

вспомни россию она череда ноябрей

поздно взлетали да легок мороз на помине

нас как и прежних которые были добрей

тоже как не было в мире

только и вдавлены в липкое невдалеке

небо где всклень наливают последние в списке

телеграфист с окровавленной лентой в руке

всмятку глаза нигилистки

редкая гостья история в эти края

жизней до жопы у каждого жителя две лишь

родины эта и есть напоследок твоя

веришь не веришь

не веришь

походная

если сухарей не насобирать в дорогу

если вдоволь водой не запастись и солью

судорога первому обморок второму

так и будем обочины устилать болью

падалью голодных тел что засветло вышли

искать другую страну не горькую эту

там вишь хаты белы в садах весело вишни

всегда в ягодах и цветах нет края лету

сабля ржавая вожак спит с люлькой на кляче

пусто в степи степи широкой гей козаче

или наоборот жители гор пугливы

но луки без промаха стрел тяжела связка

песни песка за спиной впереди оливы

и лозы отчий край неизвестен как сказка

из кровавого сна путь-дорога неверно

петляет в явь чужими черными камнями

снится смерть клеарха коварство тиссаферна

призраки тех кто не дойдет мертвых меж нами

и не грянет на берегу в греческом хоре

ой вода вода соленая море море

или все таки нет марш навеки из плена

в край которого нет но наступит однажды

синева водяных стен и на виске вена

черна от жара пустыни сорок лет жажды

впереди атаман у ковчега завета

кипа набекрень у седла ржавая шашка

десять заповедей как одна всем за это

за годы в доме рабства где нуждались тяжко

плохо жилось в египте хорошо в дороге

ой нога нога злые люди злые боги

день победы

умчаться в глушь пока желта в покое

по всей равнине рожь

бери себе правительство такое

какое унесешь

жить наугад невинно и нелепо

на нищие рубли

но это будет государство лета

республика любви

в такой разлуке тверже образ дома

то редкое родство

куда не вхожи ратники газпрома

и фрейлины его

вдали от удали поправить нервы

а то и мозг слегка

где родина шиповника и вербы

россия тростника

весь лес без лозунгов и рек пробелы

проштриховать стопой

здесь если и наступит день победы

то разве над собой

что общего меж их железом ржавым

и обмороком ржи

где в вечной дружбе жизнь не по скрижалям

со смертью не по лжи

сольфеджио

город горит за бугром

дружно орудуй багром

варвар ордой на погром

древнего рима

первая жертва мертва

кровь из гортани едва

там каменеют слова

неговоримо

нас подарила река

нас поднимали века

божья надломит рука

стебли столетий

сколь ни орудуй орда

даром орава горда

это не рим никогда

даром что третий

зря угрожали чужим

жесткий держали режим

все напоследок лежим

в лежку сегодня

с лязгом пролеты с опор

пой поверх трупов топор

горько из тундры и гор

жертва господня

контакт

пальмовая подозрительна поросль

юркие тени тюрбан борода

там анониму поправили пояс

смертника в потной руке провода

жизни похоже и не было кроме

мига пройти роковую тропу

вот поднимается облако крови

плотью парной поливая толпу

долго висеть в этом воздухе взятом

тенью взаймы неживому нельзя

что я спою остывающим взглядом

тем кто в пыли собирает глаза

что завещать очевидцам увечным

с гайкой в уме или в глотке иглой

зайчики в крестике что моя речь им

сказка кастрата о бабе былой

мечутся в неводе люди вы люди

слюбимся-слипнемся шарики ртути

правда не ложь но тогда это чьи же

жабры и лопасти в ромбе кривом

близко на бреющем нужно ли ниже

ангел с культей и багровым крылом

в небе ни голода больше ни жажды

божья ночлежка любому бомжу

разве не я уже умер однажды

но никому из живых не скажу

койки рядком в перспективу как были

в душ бы с утра но ни тела ни пыли

жизнь теорема итог ее факт

бей электричество

искра

контакт

ошибка

он думал все путем там бог и петр с отмычкой

умру себе чуток и электричка в рай

он полагал что жизнь была дурной привычкой

а вышло так что хоть вообще не умирай

здесь где в имущество превращены все люди

порочным был расчет на истеченье лет

где арфы эти все и созерцанье сути

ни звука и никто не зажигает свет

вот крупская его в трагической одежде

или дружбан в соплях печально кычет речь

а он совсем не там где представлялось прежде

он в месте где не встать кому однажды лечь

наслушался страстей о сказочном еврее

считал что жизнь трамплин а дальше все легко

вот он лежит в гробу и кто его мертвее

спросите у него он умер или кто

снаружи солнышко в траве шурует ежик

большой набор жуков вверху комплект комет

противно умирать давайте жить кто может

а кто не может жить того на свете нет

и разве плохо нам и разве так уж нужно

скончаться насмерть ради радости врага

как глупо умирать пока живые дружно

смешно воображать жемчужные врата

мы все выпускники нам больше бог не завуч

нет с ключиком ни буратино ни петра

пускай вся жизнь твоя была лишь сказка на ночь

она хорошая пусть длится до утра

исход

велосипедист исчезает из точки a

второму тоже наскучило в точке b

минус в уме в маслянистой дробясь реке

произведением сверху висит луна

|a*b|=|a| |b| sin q если речь не о гоях

перпендикулярно к плоскости их обоих

отчая точка a камышовый кров

жил-поживал скалярно мордой к стене

tour ли de france попустил моисей себе

векторных на орду не напастись углов

корни корчуем снимаемся с мест безлисты

гонки за лидером слепо велосипедисты

индексных цифр в жж не изобразишь

в спицах колес синайский свистит песок

|a*b| огненный столп высок

соль в узелке да манна в талесе лишь

выше луны-белены где в соплях неистов

свят командир евреев и велосипедистов

случай в дороге

едет иван едет ящик пива в повозку

бросил глядь баба-яга и с ней кот ученый

любит физику и джаз только сам в полоску

а не как на некоторых картинках черный

яга жует ляжку невинного дитяти

кот встрепенулся вишь джентльмен проезжает

куда путь говорит держишь дай пива кстати

ну и как тебе говорит этот кит джаррет

выпили попели потом старая брагу

добыла добавили и снова за песни

так сам-то куды да вот ищу в жены бабу

но не ягу как ты а царевну бы если

и ударились в пляс знай чепчиками машут

не проверял вот а то и посейчас пляшут

кот плеснул по стопкам берет воблу за ворот

смотри на вещи проще жизнь вся вроде пляжа

в хтк он как гульд тоже немножко воет

а суперструны эти ну сущая лажа

яга как умяла мальца сделалась душка

позабыла злобу кончила укоризну

пошарила в юбке вот царевна-лягушка

то бишь царевна-вошь целуй и вези в избу

кот перебивает я ведь серый в полоску

а не как они малюют портят бумагу

иван смекает или кот окосел в доску

или антигистамина бросили в брагу

освирепел и ну крушить бревна бить блюдца

сам-то не видел а поди по сей день бьются

коли такой хтк интеллигент кайфа

не спугнет анекдот кот лапой о колено

слышал про витязя на распутье у камня

если прямо пизды вломят если налево

налево у ивана лысая ракита

направо тоже репей в шипах шепот крови

человек на просвет пример космополита

где нальют там и родина нет другой кроме

комары родины пировали на коже

спящего патриота ночь браги и пива

свадьбу они сыграли но кошачью все же

шерсть на принцессе дыбом после уступила

ставили в кустах но иван и не пытался

и я там был пил мозговой костью питался

«чуть гормональная накрыла грусть…»

чуть гормональная накрыла грусть

и в грудь кольнула

мне выучить мечталось наизусть

стихи катулла

в те дни я ничего не знал о нем

но был позером

и прозябать провинциальным пнем

считал позором

с любой из вас сойдусь на берегу

или в палатке

и лесбией игриво нареку

гамбит в порядке

пусть вертятся под окнами терпя

как сам недавно

ах лесбия любил бы я тебя

когда б не дафна

как щит персея зеркало давно

с лицом горгоны

с катуллом мы почти на равных но

в гробу гормоны

сегодня собран урожай в мозгу

а нивы голы

я выучил и наизусть могу

его глаголы

не потому ль с приплодом голова

что сердце в глине

и на устах все пристальней слова

иной латыни

«мы гадость горазды сказать о морже…»

мы гадость горазды сказать о морже

на зайца позорны наветы

охотник шпигует свинцовым драже

медвежье семейство с конфеты

с коровой наш дискурс кровав и непрост

змея возбуждает икоту

и если на шапке енотовый хвост

то с чем оставаться еноту

рабы распорядка носители брюк

лесных истребителей раса

все реже животных я вижу вокруг

но супа все больше и мяса

отныне вы мне никакие не мы

здесь узник родней персонала тюрьмы

подальше от всех обитаемых мест

где супа природа не просит

хоть волк этих зайцев местами и ест

он скоро заплачет и бросит

в раю где возляжет с шакалом барсук

волк примет морковку из заячьих рук

приветствуя дружбу как гостью

на вас же помет плотоядных лифтерш

и лордов положит презрительный морж

прибор с этой внутренней костью

«так наступает простуда…»

так наступает простуда

или мигрень иногда

словно повестка оттуда

или путевка туда

жизнь коротка и ревнива

жалко что быстро отбой

вдруг развернется равнина

прежней земли под тобой

страсти ее и обманы

в солнечном омуте вниз

вспыхнут лесные поляны

искрами маленьких лис

в цинковой тусклой обшивке

город кивнет головой

там в дребезжащей машинке

мчит человек трудовой

сердце разлуке не радо

сердится и не поет

лучше ему бы не надо

в этот последний полет

заживо были в награду

радости разных систем

только вот смерти взаправду

не было с нами ни с кем

в нитках серебряных елка

легкие волки в степи

больно еще но недолго

жил а теперь потерпи

«угрожает периметром хитрая тьма свету…»

угрожает периметром хитрая тьма свету

небу некогда быть и земле возникать тоже

дверь наружу хоть криком кричи ничего нету

и захлопнешь внутри таки кое-что есть все же

над приборной доской будто шкипер в буран в рубке

догорает заря в мониторе но мертв робот

телефон встрепенется вот только щелчки в трубке

и хоть лампа светла никуда не ведет провод

вот из книг убегают ордой муравьев буквы

как прозрачные черви торчат из висков мысли

ткнешься носом в окно а в стекле экстерьер куклы

это зеркало впрочем в котором хоть труп висни

это паста в устах на мочалке ничком мыло

переступит и в кафель пускает труба корни

больше нет ничего а ведь только вчера было

но какое и сколько сегодня поди вспомни

отражение брею и в трудных местах раню

заживет и останется жить за стеклом разум

а с твоей стороны пустота только инь яню

в бесполезных объятьях мигает пустым глазом

«лишь начерно речь но уму неуступчив язык…»

лишь начерно речь но уму неуступчив язык

он магма внизу чей резон не извергнется сразу

сквозь лживые зубы где звук уязвимо возник

как органы рта ни терзай терпеливую фразу

умели же прежде которые лучше чем мы

но жало точи и в хандру не впадай переросток

подлеска спуская в потемках слепые челны

случайные речи которым гортань перекресток

ты раб своей правды и должен стараться как те

сливая слова километрами в макулатуру

пока эта фраза в упругой своей прямоте

не прянет как скальпель сквозь шейную мускулатуру

пока не сподобишься ясного слова с высот

над их просторечьем над спрятанным в охру и сурик

подлеском такого что каждому башню снесет

хоть даун собой из низов хоть фенилкетонурик

пусть время кромешно вращает свои жернова

над местом в строке где насквозь прогорела страница

свидетели шрам и ожог что надежда жива

что сбудется правда и древний язык повторится

«у фонарного ночью столба…»

у фонарного ночью столба

из кромешного мрака

неожиданно сбилась толпа

дтп или драка

чем им отдых всеобщий не свят

объясни мне бабуля

почему эти люди не спят

скопом кровь карауля

или смена им выпала в ночь

с перспективой отгула

может загодя вышли помочь

но прознали откуда

или всякое горе свое

счет слезам и обидам

тянет к горю как в копны жнивье

как опилки магнитом

я над горем своим не скорблю

над чужим не ликую

я себе среди ваших судьбу

не хочу никакую

«дуб шумит века…»

дуб шумит века

не пригнется

уплыла река

не вернется

отчий дом вода

легких капель

все лежит года

ржавый кабель

из железа жгут

гаек горстка

звезды вечность пьют

из наперстка

тень теперь легла

на полмили

где была игла

надломили

где скользила нить

оборвали

будем долго жить

но едва ли

в небе нет руки

шлющей милость

никакой реки

а приснилась

рапсодия в уступительном наклонении

мент животное бтр машина

во поле что ни береза то елка

спецприемник святцы где всякий тезка

пейзажисты шишкинского пошиба

утописты толкиновского толка

лабиринты розановского мозга

то ли запах век не изъять из навоза

то ли крен заложен в дизайн отвеса

отчего чужой и ни внутрь ни прочь я

чья в колючках изгородь ой ты роза

люксембург в цукатах и вся одесса

сорок лет топчусь на опушке леса

все блядь кычет в чаще аж печень в клочья

не жалею блядь не зову не плачу

по вопросам прежнего недолива

только б впредь почетче считали сдачу

глина б грудь убогую не давила

в печени стрекочет стальная птица

в избу бы с разбега и вдрызг напиться

побузил в сенях заглянуть позвали

лей аленушка в стопарь из копытца

все равно козленочком раз с козлами

парк

ныряло в пруд неловкое весло

с эстрады трель потрепанной певички

хотя в тот вечер мне с тобой везло

я нервничал страдая по привычке

парк был велик в нем бытовала боль

других времен в дубраве за эстрадой

но я не понимал я был с тобой

хоть вымок весь и с музыкой писклявой

я обещал тебе что не умрешь

соврал как мог но ты конечно знала

и умерла и все пейзажи ложь

за исключеньем парка и вокзала

вот полоса и всем она тесна

меж зеленью и рельсовым железом

там ширины в касание весла

дрожь искушения с дежурным бесом

возьми чуть вбок я здесь сходил с ума

пока цвело и липы подрастали

на берегу шумерского письма

чья глинопись сочинена дроздами

потом чертог свистка и чугуна

портал из пламени в слоях асбеста

откуда отбывала ты одна

оплаченное человекоместо

нам больше не доверят жить нигде

у них в запасе нет другого мира

где тоже отражение в воде

твое и лодка весла уронила

коль в кулаке плацкарта у меня

мент в кураже в буфете кофе редок

понять бы кто такая умерла

и на какой из предстоящих веток

сквер изгородь чугунные цветы

их поливали оловом наверно

и постамент на нем должно быть ты

с моим веслом и гипсовая серна

«когда под кепкой гулкий купол пуст…»

когда под кепкой гулкий купол пуст

вдруг различить в урчании забытом

песка в мозгу и щебня под копытом

отчетливый и симметричный хруст

ум умер но умолкший голос густ

как кровь живьем по кожаным орбитам

ночная лампочка пока в крови там

но не включить очей увечных уст

не отпереть и воедино двух

не слить надежда испускает дух

в конце чтоб первой околела память

где с титульного вся любовь листа

и та которая но нет не та

которая и это не поправить

угорщина

помнишь друже родину в октябре

ветер лют и хмара вверху лохмата

как с ребятами мокро мерз на угре

против стремной рати царя ахмата

у татарина конь быстр крепка тетива

но и наши душ не щадят пищали

день пройдет то ли месяц а то ли два

выпьешь ковш вся масть от цынги прыщами

ночью байки в дозоре с кислой слюной

как в орде черниговский кончил миша

и донской пусть к непрядве силен спиной

но москве устроил месть тохтамыша

мы стоим скоро бросили пить и есть

тыловик донес на руси вверх дном все

терпим друже теперь это наша месть

или снова лажа тогда вернемся

нас не пнешь от брода как ни бодр урус

если плеть столетий не вразумила

пособляй литва постоят побузят и пусть

день дотерпим до помощи казимира

им самим не сладко поди то ли пес завыл

то ли роздан паек на пасть по редиске

а касимовским крысам объясни кто забыл

как кирдык по-нашему по-ордынски

здесь в улусе раба у хана любая вошь

не погладят беглого по головке

поскреби татарина кого найдешь

врешь урус не того кто в твоей поговорке

предок мир копытом вытоптал и умре

так и мы ни вершка назад не давши

пять веков как вкопанные на угре

свист в ушах история мчится дальше

укоризненное

в темнеющих сучьях сова

рабыня привычек

к столу добывает сама

мышей или птичек

не жрет прихотливый хорек

хурму или груши

он многие на смерть обрек

куриные души

пусть верят попы в чудеса

им крестик приманка

но есть ли на свете лиса

вегетарианка

в шуршанье ночных камышей

на мусорных кучах

мучительно жалко мышей

включая летучих

на улицах наших столиц

меж граждан брезгливых

все меньше приветливых птиц

включая бескрылых

и я в этом редком строю

над божьей коровкой

ей реквием ныне пою

всей жизнью короткой

но нет и ее не люблю

ей плач мой не нужен

она безответную тлю

имеет на ужин

кого под конец пристыдим

в тех сумерках грустных

когда беспощадно съедим

всех кротких и вкусных

начнем тараканов трясти

срывая обои

здесь совести не обрести

духовной опоры

вся жизнь твоя голод и ложь

не правда святая

раз ради желудка живешь

животных съедая

настигнет насильника месть

и каждого рядом

чем друга несчастного есть

чем потчевать братом

чем дочери ножик стальной

чем вилку в мозги ей

пусть птицы владеют страной

и свинки морские

running out of memory

the pity though is not that he is gone

has been for the last seventeen or so

years yielding them to someone’s separate life

detached from his to an autonomous person

an unacknowledged gift not his to pass

nor ours to keep for seventeen bitter years

turned loose and now entirely self-propelled

hold on i’ll tell you what the pity is

the time unlived by him is getting far

too long for us to trust the image claiming

our total memory within whose cells

his past unshapes itself there is no past

outside ourselves and what’s inside is ours

there is less room for someone else’s past

are we some fucking gods or what get real

he should have crossed that street with more discretion

now that i think who of all people is gone

he seldom comes to mind the crowd has grown

the pity is he’s dead again for good

gods know no sorrow in their blue demesne

being too eternal even to exist

they hardly bother to tell green from orange

come to think of it he was color-blind

leave gods alone we are the only problem

abandoned on the bitter winter pavement

cradling another’s life within our own

на пределе памяти

не в том беда что он покинул нас

семнадцать с чем-то лет тому назад

пожертвовав чужой какой-то жизни

оторванные от своей другому

нежданный дар который он не вправе

дарить а мы принять семнадцать горьких

лет миновавших сами по себе

постойте я скажу вам в чем беда

пора непрожитая им уже

столь велика что невозможно верить

всей этой памяти в чьих клетках меркнет

минувшее оно не существует

вне нас а что внутри нас это наше

там места нет для прошлого других

ведь мы не боги блядские опомнись

он лучше бы смотрел на светофор

как вспомнишь всех кого на свете нет

он в их толпе пропал она все гуще

теперь он вправду мертв вот в чем беда

как беспечальны боги в синем стане

им даже незачем существовать

и отличать от желтого зеленый

вдруг вспоминаешь он же был дальтоник

к чертям богов проблема мы одни

стоящие на мостовой январской

чужую жизнь в объятиях держа

«растерянный стою перед лицом собаки…»

растерянный стою перед лицом собаки

она не человек черны ее зрачки

здесь люди до сих пор по сторонам стояли

мне скоро третий год я к ним привык почти

собака на цепи она на взрослых злая

но для меня пока она одна из них

а кто из вас добрей я все равно не знаю

я собственно еще в глаза не видел злых

заря прозрения не всем известна в детях

сознание искрит в запутанных узлах

мне надо твердо знать кто я теперь из этих

никто не человек пока не подан знак

как проследить потом и доверять рассудку

когда не отличишь привычки от любви

она берет мой хлеб но тотчас мчится в будку

мне делать нечего я остаюсь с людьми

четвероногий мир с тех пор под корень вымер

но зла не убыло в пространстве небольшом

мне шестьдесят второй я проверяю выбор

который на бегу был сделан малышом

грустно но с надеждой

скажи мне хоть бард вдохновенный кенжеев

хоть лично сам лев рубинштейн проследи

зачем они дуб удобряют кощеев

растущий долины большой посреди

оркестр на эстраде мазурку играет

в окрестном тем временем недалеке

то биологический вид вымирает

то двойку сотрет ученик в дневнике

ведь жил же я в этом отечестве странном

мы все после третьей мечтать хороши

то мир всем народам то землю крестьянам

то в парке палатку снесут алкаши

напрасно пиджак на писателе твидов

романтика дач левитанова даль

так стыдно за биологических видов

и ученика разумеется жаль

хоть ты посочувствуй бесстрашный лимонов

лужков долгорукий с кобылы моргни

мы строили счастье для всех миллионов

вот только штаны временами мокры

быть может я просто устал опасаться

но вера в народ до сих пор велика

ему не под силу сильней обоссаться

чем предкам всегда удавалось пока

народ не корова дорогу другую

проложит вот истинно вам говорю

кащея казнит и ягу дорогую

под звон колокольный сведет к алтарю

отбой

мы избегали огибать углы

хоть средств к сведенью ссадин не имели

поскольку были смолоду глупы

а к старости отнюдь не поумнели

в таких костях ни гибкости змеи

ни легкости под облаком орлиной

большой запас зеленки извели

круша очки в боях с кирпичной глиной

кому окольного пути домой

не предписать сбивались в стаи с теми

кто думает и ходит по прямой

копытами вперед и мордой в стены

теперь смешно залатывать очки

в анналы вписывать былую схватку

стен не осталось в целости почти

на финишной но ведь и морды всмятку

пространство стало под уклон ровней

и пульс внутри ценой рубцов наружных

но жизнь прошла недокричаться в ней

увечных от любви уже ненужных

логика у края гробика

неужели тебе не противно

что сложение коммутативно

а деление видимо нет

перепуганных предков обычай

сходств на свете искать и различий

проливает на многое свет

только в воображаемом мире

дважды два ежедневно четыре

есть такое одно дважды два

что в зависимости от погоды

до пяти поднимает доходы

или трех с половиной едва

по утрам отшвырнув одеяло

неприятно всегда удивляло

бесполезное небо в глаза

сумму матриц или обезьянку

выворачивай хоть наизнанку

только небо и землю нельзя

этот космос подстроен нарочно

он и прежде держался непрочно

там труха и термиты внутри

цель безумия знаки и числа

отсекать от налипшего смысла

рубль в квадрате без четверти три

правда

в час серебряной ночи в логу соловьином лечь

словно листья в лесу голоса повисают с губ

там русалочьи дочери ночью заводят речь

о сынах человечьих которой который люб

вот забытыми снами всплывают они со дна

лунной плоти заря за столетье не обагрит

этот будет моим навсегда говорит одна

это суженый мой та что слева ей говорит

а которая справа молчит но ее глаза

как вода вековая в реке как зыбучий ил

заглядишься в зрачки и уйти никуда нельзя

и которого выберет тот ей и будет мил

в деревушке за логом сыны человечьи спят

каждый крестик нательный спросонок стиснул в горсти

а в углу где лампада спасительный образ свят

но из спящих ему никого уже не спасти

потому что серебряный им наколдован вред

потому что любовь у русалочьих дочерей

вековая вода из которой побега нет

горше крови людской человечьей тоски черней

если солнце взойдет если чары разгонит прочь

в одночасье русалок сразит смертоносный свет

и к которой притронется та умирает дочь

а которая рядом за ней умирает вслед

но оно не не взойдет и с небес не сиять ему

кто в черненом уснул серебре тот и ай люли

потому что в подводном давно сыновья плену

те кого эти дочери выбрали по любви

сам свидетелем не был но вам рассказал как мог

если правда то вечное обречено червям

а неправду сказал отведите меня в тот лог

и верните без слова русалочьим дочерям

после бога

хрясь ебальником в глину наш сельский бог

мел и уголь облез облупились сурик и охра

всю последнюю сотню лет стоял как мог

но без прежней лютости шибко дохло

мы ли пиво ему не таскали несли еду

танцы в солнцеворот все жопы в саже

чья невеста вестимо первая ночь ему

ну и первенцев тоже без этого как же

у столба собирали траву от сглаза и бед

а теперь хоть всю ночь скачи эффекта нет

хоть соседка и сука но тут как есть права

если рухнул лежи назад жмура не вроешь

может прежнего нам теперь пустить на дрова

сам от рева ослаб пособи-ка кореш

так и лопается от топора в груди

прикипают к прошлому человеки

тихо плещет жена тоже жопу моет поди

так отмоешь разве за вечные веки

лучше сопли утру и издам по избе приказ

замеси старуха погуще краски

у меня бревно с позапрошлого дня припас

надо ножиком зубки ему и глазки

лучше прежнего встанет у врагов на виду

только косточки коленькины соберу пойду

«сентябрь трава по круп нетронутая с лета…»

сентябрь трава по круп нетронутая с лета

без ветра взвизгнет дверь на траурных гвоздях

ты молча входишь в дом не зажигая света

но блик былой луны неугасим в глазах

я все равно не сплю и сослепу что ближе

нашарю зрением стакан и стопку книг

ты у стены а кто другой ведь это ты же

вот только нет луны тогда откуда блик

все правда и джанкой и пегий пес-приблуда

кипела молодость и жизнь была смешна

но здесь же нет кругом ни тропки ни приюта

там не живет никто откуда ты пришла

чуть время грянет град от грома до амбара

но пуст в стекле простор всей ночи остальной

что пользы вспоминать что я тебе не пара

не исчезай скажи что ты пришла за мной

слепа твоя стена лишь блики в ней двоятся

пока не пробил град из налетевших лет

рассказывай уже раз опоздал бояться

мне все равно теперь живая или нет

родина

не с цепными кто кычет у миски к утру

где вождя на притворной гимнастке женили

если выпало с теми кто умер умру

чем шептаться с живыми

мне сирена тревоги с младенческих лет

сладко пела о ненависти и помосте

а у казни в строю даже выживших нет

заманить меня в гости

видно в метрике выжившим жребий таков

за вождями в трясину возвратных столетий

и в пустыне своей после двух сороков

оставаться на третий

тем кто любит любовь велика и в аду

если тело в уплату и гибель на сдачу

всю последнюю совесть какую найду

я на гибель истрачу

ты гори мое гори глазами огня

ниоткуда не видно на горе ответа

много родин теперь на земле у меня

пусть побудет и эта

обожженные болью увижу края

и прольется как свет в перелетное тело

вся на свете любовь или гибель моя

и твоя

сакартвело

«здесь когда-то была страна…»

здесь когда-то была страна

а сегодня растет трава

сеет небо мелкую воду

раньше горы торчали вверх

но снесли потому что вред

псам и гусеничному ходу

стала местность ровна как стол

отовсюду достанет ствол

и до каспия плоско лента

чуть притихнет марш в голове

что промолвит трава траве

гамарджоба мшвидоба тквенда

голова говорит внутри

текстиля теперь штуки три

всю в шелка разодену шуру

штуку зелени под матрас

и скатерку в зало как раз

как ясон золотую шкуру

говорит голове трава

видно ты голова права

а неправ кто не вышел ростом

кто в шипах тот и ввысь расти

а кто без тому до кости

на клинке изогнуться остром

там на родине лес высок

меж евксинской водой мысок

и гирканской висит как хочет

сладок в сумерках соловей

кличет мать к столу сыновей

да клинок над кадушкой точит

брат 2

чуть полночь с лязгом поползла ограда

надгробье тетрисом на весь погост

мы в августе закапывали брата

а в сентябре там ясень в полный рост

нашли ничком средь скудной пасторали

все в камеди глаза как монпансье

с попом над свежей ямой постояли

вернулись в дом и выпили на все

гляжу в упор не зная в чем неправда

бригадой бы с камазом не смогли

мы в августе здесь зарывали брата

а в сентябре он дерево смотри

все пришлые кого кричать на помощь

им кривотолки воблой не корми

топор проворен по стволу наотмашь

в суставах звон и лезвие в крови

ни ссадины в стволе и узкий лаков

лист на запястьях узловатых рук

ну ясень да его и звали яков

и тетрисы кровавые вокруг

жилец полей где за сто лет ни злака

лишь этих листьев жуткие флажки

я знал что ты и ты конечно знала

что знаю я что ты когда нашли

вернусь к тебе и слов неловких трата

бессмысленна и ясень как свеча

чадит в ночи где погребали брата

весь долгий август заступом стуча

возвращение

ни гомона с веранды ни родни

сидели вместе а стоим одни

окна в зигзагах гнойная глазница

к ручью случайно голову нагни

ни дна внизу ни сверху отразиться

пустые десны щерит створ дверной

где общий стол гудел перед войной

теперь дыра в непоправимых звездах

из разноцветной жизни надувной

здесь без возврата выпускали воздух

умолк вчерашний плач проглочен смех

старались строили один на всех

и за холмом заветные могилы

но черный луч наставил за ночь вех

где с ними лечь совместно не могли мы

вчера челны куда любовь текла

сегодня пятна слабого тепла

ненужных дружб разрезанные звенья

луна сквозь наши полые тела

протягивает лапы без зазренья

колодец сух мертва в кадушке мышь

пространство пущено под пар и лишь

сердцам внутри до финиша короче

ты верно рядом все еще стоишь

а если нет тогда спокойной ночи

попытка марша

станем жить вполсебя а не то нам

не вполне поясняли за что

заливая гортани бетоном

и железное солнце взошло

голова на размер маловата

но кираса под горлом тверда

к обгоревшим частям агрегата

не подводят теперь провода

не о всех ли до слез беспокоясь

и в прицеле спрямив перекос

нам полярный полковник по пояс

свежий ягель из тундры привез

скромный завтрак простую работу

без единого в пясти гвоздя

потому что не выжить народу

если чьи-то не в землю глаза

чтобы гордость в груди не угасла

озаряя маннгейм и мадрид

наша совесть из нефтеюганска

ослепительным газом горит

пусть этнически чистое тело

за которым хоть с места к венцу

марширует с кем страстно хотело

маневрирует с ним на плацу

и крылато на ангельской дудке

семь голов золотая броня

чтоб железное солнце в желудке

из жерла не жалело огня

«короткое время они на цепи завели…»

короткое время они на цепи завели

то рысью стремглав то садится и воет ужасно

а тело то в воздухе чуть ли не метр от земли

то в землю по самое то что хоть брось где увязло

добро бы и рыскало если бы речь не ушла

на сверку просроченных дат у полярной параши

голодное время свирепствует из-за угла

где навзничь под камень мослы финишируют наши

хоть в горькую ночь искричись собирая ребят

к столу из заветных душе не поверженных наземь

но жилы на рожах от прожитой водки рябят

и жизни собачьей сезон умножаемый на семь

кто помнит трахеей твои вековые клыки

кто крови покорно подмешивал в твиши предтече

надорванной мышцей не держит пожатой руки

конечность увечную за спину прячет при встрече

в подстеленном воздухе ворвань рывком отстегну

и речь обесточу во рту чтоб мычать не мешала

пусть полуподземное тело пустую страну

червем населяет посмертно беда небольшая

рубиново вверх напоследок лингамы москвы

ее телеухари в стороны света стоусты

кастрюли на стартах конфорок где наши мослы

и маленький мук порученец с корзиной капусты

«до свиданья с гусями…»

до свиданья с гусями

мальчик нильс

на щите написали

jesus lives

адреса на заборе

перечту

шлют в цхинвали и гори

и в читу

мозг для скорости чтенья

облегчен

каждый пункт назначенья

обречен

гром над городом вроде

типа зевс

или вот на билборде

jesus saves

к минимальному риску

понесусь

пусть спасает по списку

иисус

пепел беслана

вдоль стены стены высокой в сумерках совы

ходит петр дозором проверяет засовы

ходит петр с ангелами летучим отрядом

на бедре ключ золотой борода окладом

тверда райская стена только стража тверже

бережет сон праведников и явь их тоже

оглядел петр божий мир закатную тучку

видит дитя перед ним протянуло ручку

видно ищет мать-отца да найдет не скоро

троекратно обошло вкруг стены-забора

только с севера с юга ли все никого там

и подошло в третий раз к жемчужным воротам

не горюй дитя говорит петр не печалься

пойдем глядеть мать-отца кто б ни повстречался

спросим хоть ночь лети напролет хоть вторая

берет дитя на руки и ходу от рая

вот идет петр по миру в калитки стучится

ищет мать-отца дитяти где свет случится

четвертый год ходит слез в бороде не прячет

на плече у петра мертвое дитя плачет

и где упадет слеза что младенца что старца

порастет земля цветом из чистого кварца

светло насквозь горит пламенем камень луг ли

а сорвешь только пепел в ладони да угли

все голоса в сумерках то ли совы кычут

то ли дети кричат во сне мать-отца кличут

вой ветер-ураган райская стена гнется

кличет господь сторожа а он не вернется

«на что уж блохи сучьи пассажиры…»

на что уж блохи сучьи пассажиры

или на стебле желтенькие тли

но как и мы дрожа на свете живы

хотя быстрее дня примерно три

тем пламенней любовь вскипает в каждом

животном ставя жребий под вопрос

тех юношей хитиновых под кайфом

и девушек с глазами летних гроз

фасеточными факт но тем усердней

всосавши сок иль выпив крови литр

знакомишься с красивой тлей соседней

создать семью или затеять флирт

тут только второпях не перепутать

блохе не выбрать тлю в подруги дней

как мы допустим любим воблу кушать

но никогда не женимся на ней

любовь любовь таинственная сила

то аппетит а то союз сердец

вчера блоха флиртуя укусила

потом чума и ты уже мертвец

я не мертвец чужой любви вчерашней

мне чувство общей близости острей

пока рука лопаты рукопашней

с латинскими названьями костей

блоха целует суженого влажно

трепещут страстью органы у тли

а завтра гроб и им уже не важно

кто автор книги имена любви

«вдруг на шлее у трепетного древка…»

вдруг на шлее у трепетного древка

нам виноградны с гелием шары

мороженым торгует в голос девка

и жители желтеют от жары

всем сердцем к ним но медленные мимо

чуть сумерки наискосок семья

как всем наедине с погодой мило

как жарко жить но хочется всегда

долой глотками перелетной пыли

в пространства утешительные швы

спасибо всем что мы такие были

и следующим славно что пришли

кто испытал но юношеству сложно

уж как бы кажется любил вон ту

когда бы жил но и отсюда можно

хорошую с мороженым во рту

в сень лесопарка искреннее это

в ее альбом вполголоса давно

у года гость единственное лето

из всей зимы второго не дано

еще с колен мольбой и всплеск олений

в слепую опрометь сквозь воск в зевке

там на лету из всех исчезновений

последнее как снег на языке

вальс со слезой

бродским ястребом бы в ресторанные орды бабах

с незапамятной urbi et orbi запиской в зубах

но закат по мозгам хоть слезай с подоконника

облизнулся недолго и шасть к поставцу за одной

что ли струпья скребком словно иов и тряпочкой гной

чист хрусталь на просвет как слеза подполковника

подчиненные чутко пока подполковник нальет

перечислит зачистки чем голос нежнее и тише

кто вчера учинял на чеченские села налет

нынче в ночь под чинарой задумчив над чачей и твиши

человек миротворческим ровня по крови чинам

снизу органы сплошь в камуфляже на репе беретка

но в дозоре ему дозировка сильнее чем нам

отчего и всплакнется нередко

терпеливое тело тем временем прыг из окна

поредела орда но осталась полоска одна

кровеносным снарядом без ведома пощажены

ближе к бирже в строю километры кретинов

впереди в белом венчике в образе вечной жены

конеборный кирилл анкудинов

в иске к синтаксису полон сил и виски

пунктуацию нам проставляет в записке

ваххабит в ущелье на уши туго тюрбан

подполковник наколет медали на китель

и мычит себе в тучах про черный тюльпан

но не ястреб скорее як-истребитель

камуфляж на парашютисте порван

тело чешет на траектории орган

вероятно глаз

так случается все понемногу с каждым из нас

«спросонок ни имени в мире ни рядом родни…»

спросонок ни имени в мире ни рядом родни

как будто продрогшее пригоршней сердце разжалось

и к зеркалу рысью но голые звезды одни

дрожат в промежутке где прежде лицо отражалось

неважно чужим что живое и жалко его

слипаются птицы в зрачках расступаются сосны

в лесу только зеркало тычет слепое жерло

наружу смотри как созвездия в нем кровеносны

так явь убеждает объекты в разлуке с собой

в пустеющем смысле стекла после птиц и растений

нулем в знаменателе сном в сердцевине самой

системы отсутствий сломав распорядок осенний

авральный архангел отбой воструби на губной

гармонике грома в искрящем зазоре контакта

обеих реальностей сердцу из двух ни в одной

не вычислить нынче чью полночь качало когда-то

отсюда вопрос на засыпку начальнику дней

в любой из действительностей где в зените десница

с гармоникой как относиться к отсутствию в ней

которому снилось бы снова но нечему сниться

рассказ очевидца

Zbyt stary żeby nosić broń i walczyć jak inni -

wyznaczono mi z łaski poślednią rolę kronikarza

zapisuję — nie wiadomo dla kogo — dzieje oblężenia

Z. Herbert, Raport z oblężonego miasta

на солнечных часах четвертый век

до нашей эры мобилизовали

большое войско и вперед на персов

я состою историком в строю

описывая ход событий скоро

царю придется не по вкусу тон

моих записок он себе придумал

культ личности придворные на брюхе

к нему ползут он азиатский дух

вселил в свободные сердца а мой

крамольный стиль сулит немилость персы

повержены но побеждают лежа

меня швырнут в темницу здешний зной

похлеще пыток скоро мне хана

я впрочем время изогнул не в ту

из двух наукой признанных сторон

проклятый зной вначале был вильгельм

завоеватель а за ним альфред

великий и вторая половина

империи прилипла к первой так

заподлицо что семеро держи

как будто и не распадалась дарий

мчит прочь от гавгамел пока великий

завоеватель в пелле на горшке

агукает таблетку бы от боли

они такие блин изобретут

с пяти колес экстаз неописуем

я молча мертв

о путник передай

когда вернешься в грецию народу

вернее деду или лучше дяде

внучатому он академик минц

я знаю дорогая угадайка

по сколько кубиков они за раз

здесь вкатывают за такие чувства

я описал все в точности но жизнь

случилась как могла и вот народ

молчит и море черное как вакса

полным-полно бумажных кораблей

взгляните на часы они стоят

змея

когда наш бриг швырнуло за гебриды

и гибель подступала велика

все были злы и третий день небриты

кромешный шквал несло с материка

сломайся грот ничто бы не спасло

но штиль настал как серое стекло

мы за сент-кильдой сеть бросали с юта

все снасти в клочья чертова зима

потом на палубе в бреду как будто

плашмя лежала женщина-змея

вся влажная в ожогах поздних звезд

и радужный стучал о мачту хвост

я знаю зло я раз безделки ради

убил и нож не залежится вновь

но лезвие в ее зеленом взгляде

срезало звук створаживало кровь

смерть пустяки смешно считаться с ней

коль страх на свете есть и пострашней

нас вскоре вынесло из мертвой зоны

и бригу бы ни горя ни вреда

но шкипер спятил и открыл кингстоны

там кабельтов от гавани едва

ни мы вверху ни мертвые со дна

не видели как уплыла она

теперь не пугало ни шквал ни плаха

лишь вспомню и до судорог струхну

она как будто в самом центре страха

у каждого потрогала струну

стыд извела испепелила честь

пожалуй что-то в вашей смерти есть

а впрочем как подумаешь однако

вдруг нам кресты надгробные сулят

не пустоту до истеченья мрака

а этот пристальный зеленый взгляд

навек в незатворимые глаза

уж лучше жить

нет

умирать нельзя

бутылка в море времени

это конечно не ты никакой

который является на работу

и протягивает вахтеру пропуск

с фотороботом предъявителя

даже если и вылитый точь

в точь потому что оригинал

обитал вчера и между вами

в сознании кровоточит прорезь

все твои остальные тоже

дружные пришельцы на службу

не вполне оттуда где

полагают себя уроженцами

матрица это конечно кино

только мы его смотрим

лицом с экрана в зал

настоящий ты существовал

вчера и завершенный день

словно древняя цивилизация

о которой никто не скажет

правды никто не упомнит

достоверного факта на улице

нигде не встретишь вчерашнего

человека я может быть из всех

единственный кто выдал секрет

в приклеенной к монитору записке

завтрашнему во избежание

реккурентной ошибки но тщетно

время подобие шлимановой трои

с топологией слоеного пирога

если не веришь положи

этот якобы пропуск ночью

на подоконник сядь спиной

к зажженной свече и увидишь

как образ расслаивается

на тысячи узурпаторов

это нужно непременно делать

в полнолуние но ты уже

опоздал полнолуние пришлось

как раз на вчера и контакт

разомкнут все сказанное

тебе все равно без пользы

спроси меня откуда я знаю

и я спрошу тебя почему

ты поверил что я не другой

забегая вперед если спросишь

про летающие тарелки тебя тоже

ожидает разочарование они

прилетают из дней которых никогда

не было поэтому правды

не знает никто

считалочка

рисовал небеса

бог

ярых недр в глубине

гул

захотел океан

смог

шквал чтоб пену с валов

сдул

нескончаемых лет

бег

карася в синеве

рек

росомахи в лесу

след

сверху вечный горит

свет

человек бочком у ларька

сигарета и пиво

тут у бога набок рука

получается криво

но как бог ни старается

человек не стирается

от попыток в поту

трех

от бумажных в углу

груд

как собака устал

бог

бесполезный прервал

труд

что ни делает бог

брак

неудача ему

в лом

напоследок творит

мрак

пусть им будет темно

в нем

лишь небес не отдаст

псам

станет жить в небесах

сам

рисованью подучится

может лучше получится

перепало с тех пор

крох

ради волчьих во мрак

морд

с белых круч где живет

бог

в угол где человек

мертв

альтернатива

с рассветом исполнитель у дверей

вертляв и кисть на кортике ретива

соображаешь наспех что верней

с поличным в путь или альтернатива

есть люк в полу под ним столетний лаз

в бреду сюда заглядывал не раз

но если выбор волк или козлята

настало время вниз и без возврата

там степь всегда там телу дома нет

в помине но стропила неба тверже

и спящему росой на веки свет

так дорого что свет навеки тоже

садись и пялься в небеса босой

она к ним в гости нынче не с косой

а с кортиком или в кирасе даже

и с ордером альтернатива та же

там вереск невысок там редок дрок

но в памяти пример такого места

где сколько правды ни нарубишь впрок

составят акт а дальше жди ареста

все глубже в лаз и глядя вслед ему

оставшемуся видишь как в дыму

чернеют неликвидные активы

любви

был выбор

нет альтернативы

ахейская песня

я рос внутри троянского коня

играл в войну ходил к соседям в гости

хотя впотьмах сдирали кожу гвозди

и плотники сновали гомоня

мы даже выпив пели иногда

вполгорла за столом в натекшем воске

где сквозь неплотно пригнанные доски

заглядывала редкая звезда

там в небесах она жила одна

внизу была холодная война

звезду несло куда-нибудь за крит

там нивы целы и скоты рогаты

потом пришли из центра делегаты

с известием что наш проект закрыт

так я увидел город на горе

где афродита поднимала пену

багровую и саша любит лену

оружием холодным на коре

нет стороны которая права

конь юности разобран на дрова

здесь взгляд пристрастен сверху он верней

когда-нибудь и я взойду в светила

в зенит откуда столько лет следила

за мной звезда моих минувших дней

в зазор где мать как раньше молода

друзья поют вполголоса рябину

в холмах увижу прежнюю равнину

где обрекает ревность города

конь у стены как был и мы внутри

не исчезай за крит гори гори

«утром с кашей а в сумерки с водкой…»

утром с кашей а в сумерки с водкой

оказалось что жизнь не страшна

как снегурочка в сказке короткой

пролилась над костром и прошла

высоко на поляне скакала

веселилась со всеми детьми

а осталось воды с полстакана

в ковш ладони сложи и возьми

столько совести даром и разум

под конец не умнее камней

если вскачь со снегурочкой рядом

пожалеть не успеешь о ней

почему только к старости старший

а сначала как все молодой

тем скорее над пламенем ставший

быстрым паром и мокрой водой

наблюдал бы как было на свете

саламандрой в костре на ветру

а вокруг настоящие дети

не растают и сам не умру

«чем ночь темней тем пристальнее снитcя…»

чем ночь темней тем пристальнее снитcя

столетие ветвистым устьем вспять

к истоку лет и с нынешним не слиться

минувшему я начал чаще спать

там стол накрыт в саду там все друзья

в надежде ждут но мне туда нельзя

ребенком в лабиринте одеяла

в слезах жалел что жизнь обречена

мысль молодость мою не осеняла

что осенью темнее вечера

сон в сумерки как правильная рыба

он в русле от подушки до обрыва

отваживает сердце от труда

остепеняет мозг и каждый орган

но у обрыва бег времен оборван

я здесь живой мне нужно к ним туда

столетие назад пока разлука

сидят друзья не издавая звука

без воздуха где не слышны щеглы

их больше нет они уже пришли

проснуться в русле сна остаться с теми

кого любил когда и я войду

в их тесный свет тень из кромешной тени

умолкший голос пробуя во рту

горит свеча они должно быть вышли

сочти на пальцах звездное пшено

в саду как выстрелы навылет вишни

здесь зелено здесь все разрешено

«от московских мостов до излучин античного тибра…»

от московских мостов до излучин античного тибра

человеческий час под расческу столетий ровней

за глаза выбирал потому-то наверно и выбрал

эту землю в крови и безрукое небо над ней

где без ропота житель проворными розгами порот

где кругов на распиле аж в летопись лезть не смешно

как волчата в норе прижимается к городу город

стиснув в челюстях время покуда совсем не прошло

чем с примерами проще тем жестью учебник богаче

шелест летосчисления ночь огибает дугой

кто нам жуков жестокий у стен фьораванти на кляче

или марк совестливый аврелий орлом на другой

слишком густо мозги боронило у зеркала гребнем

не пристало ристать на маневрах минерве совой

раз в таверне на сретенке или в трастевере древнем

в траттории потомок ложится костьми под собой

номер третий с вещами на станции сплит или сочи

или вспомнишь в грозу расчехлить звездолет в гараже

чтобы к небу побегом в ком нет человеческой мочи

но оно отслужило живым не поможет уже

определение поэзии

приложить к зубам ободок жерла

траектория ровно в район затылка

потому что живопись умерла

сладко пела музыка да затихла

антилоп в альтамире нагнать не мог

беден бубен у капища вот наверно

почему себе ухо состриг ван гог

вот какая оса укусила берга

или в сторону ствол и обратно в дом

ни престолу отныне ни ржущей черни

в топку тряпки паяца остаться в том

что вернее со временем снимут черви

не как нежный уже укротитель лир

а библейских кровей проедатель плеши

жалить в жопу штырем онемевший мир

динамитом из дыр выгонять ослепший

жить без умолку зверем за дверью выть

шатуну в декабре вся земля берлога

во вселенной где кроткому трудно быть

богом надо быть больше бога

змея в конце осени

где волшебная змея

из лукошка пляшет

хнычет дудочка в горсти

стынет мостовая

станет впредь трава расти

не переставая

если скоро не зима

если снег не ляжет

впрочем не исключено

что зимы не надо

кобру в ночь несут в сачке

дудочник не в теме

без нее черным-черно

в печени от яда

как белым-бело в зрачке

у песца в метели

змеи вмятой в немоту

музыке не снятся

навсегда в сибирь мозги

ссылка декабриста

мы плясали как мальки

перестали быстро

здесь в потемках никому

слов не доискаться

прекратили длиться дни

чередой ученой

году в горло не пролезть

глаз не нужно даже

хоть обоими моргни

из метели черной

весь песец каков он есть

в копоти и саже

«срок пробьет испарится река…»

срок пробьет испарится река

только ветры повадятся с юга

здесь вода и сегодня редка

камень мелок и с воздухом туго

постепенно растает и лес

где пустоты пространство расставит

лучше пусть он останется весь

лучше пусть никогда не растает

если вспомнить начало начал

там не существовало природы

только демон протоны качал

растопырив клешней электроды

я люблю чтобы было как есть

не дадим чтобы жизнь опустела

и посмел из расщелины лезть

за молекулой демон максвелла

надо воздуху быть и воде

хоть в глазах облаками одними

городам чтобы было нам где

обитать со своими родными

даже если все небо огнем

и судьба по нему полосами

иногда вспоминайте о нем

если вы существуете сами

элегия не без аллегории

ударил экскаваторный черпак

вмиг многолюдно с непривычки в луже

там жил на берегу один червяк

теперь их стало два и это хуже

откроем правду он гермафродит

ну то есть чтоб ни деверя ни зятя

бывало в тыл себе же поглядит

а там другой зовут допустим катя

или наоборот он был двупол

я в ихней зоологии не дока

кто за двоих работает как вол

тот и в любви не соблюдает срока

порой чем бог перекусив в земле

набравшись романтического пыла

они встречались с катей на заре

и разное тогда меж ними было

теперь они друг другу не семья

а были ведь как в капле две кровинки

вот так и нас разлучница-судьба

на трепетные режет половинки

кто состоял из двух материй встарь

наутро вдруг продукт утраты горькой

он червь еще но он совсем не царь

не генрих грубый с римскою восьмеркой

так человек заходит в туалет

внезапный болт под диафрагмой крутит

вдруг грохот глядь назад а кати нет

прощай любовь другой уже не будет

биполярное

в окне с малышами мамаши

авоськи с кульками крупы

мы мирные люди но наши

надбровные дуги круты

ты помнишь как явь наступила

завоз долгожданного пива

запой до заречной весны

в три вахты накатами пота

пока вдоль аллеи почета

рабочие лица честны

зазнобу с цигейкой на вате

в кино сорок первый патрон

и мы не рабы на плакате

а кто мы такие пардон

до выписки самой до срока

руин новогодним огнем

в испарине конусы сока

соседний светил гастроном

мы вышли из прежней икая

и в лучшую вечность вошли

так вот она значит какая

о чем рассуждали вожди

расправила члены стальные

страна отмыкая браслет

стакан бы сюда ностальгии

но тара пуста на просвет

приют на конечной трамвая

где двести на грудь принимая

томатного люди равны

добры санитары в палате

они нам опять на плакате

напишут что мы не рабы

«пес на песке невысок как с реверса в трубу…»

пес на песке невысок как с реверса в трубу

тучи отчетливы плавленым оловом в форму

чуткие чайки сбиваются к ночи в гурьбу

к шторму

мнимый сеанс если фэйсом к буфету в фойе

самый в уме маринист айвазовского толка

скоро с порога мороз и орехи в фольге

елка

в памяти ветер которым до ребер продут

властвует налысо липы ноябрьские брея

пса позови на ночлег даже если продукт

бреда

буря притворна из воздуха выпущен газ

след в канители где елка погасшая стыла

елка была наяву это знание в нас

сила

с детством в прощальной коробке собой невесом

сквозь паутину куда ни пощада ни почта

полуисчезнувший с несуществующим псом

точка

шенберг в брентвуде

давай долой умляут из фамилий

как древле гендель новой честью горд

среди парадных пальм и бугенвилий

здесь путнику вергилий верный форд

вот на одной из мутных фотографий

тропические признаки везде

садовый шланг свой силуэт жирафий

в пейзаже жадно изогнул к листве

не нас ли скопом подстрекал споем

предтеча в purgatorio своем

тогда и тот живущий в полумиле

глупей соседства в баснях не найдешь

кого сперва народы полюбили

а после освистала молодежь

уже душе по жабры ожиренье

а сердце плотно к прежней славе льнет

на берегу где небо в ожерелье

двенадцати зодиакальных нот

кто жаловался зря что жизнь страшна

ей год едва и вся она прошла

тринадцать бьет в одном отдельно взятом

раю под сводный хор небесных орд

там цру там царь зверей над златом

а утром умер от инфаркта форд

беда в ком скоро шестерни шершавы

и шустрых пассажиров ни души

там у ворот свидетель из варшавы

он говорит что все уже ушли

спуститься в сад где быстрый вывод прост

вдруг вспомнишь что не помнишь этих звезд

никто не вождь а сухожильный шорох

в синайском пекле брошены одни

двенадцать нот какой там в жопу шенберг

ты в зеркало и в паспорт загляни

не в старину на диспуты в сорбонну

лечить мозги всю голову долой

есть родина где труд сулит свободу

есть моисей но нет пути домой

и рожки микельанджело увы

умляутом торчат из головы

то не ветер

мы маленькие мы каждый лежим в постели

стрижены под ноль на висках синие жилки

мне дали книжку и я читаю про степи

и леса которых в глаза не видел в жизни

люся спящая слева помнит что ходила

в ясли но смысл воспоминания неясен

как ни описывает все темна картина

не могу себе представить никаких ясель

мы больны но ничего не знаем об этом

потому что болели всегда сколько были

многие взрослые добры кормят обедом

взрослые для того чтобы детей кормили

после тихого часа делают уколы

приходит важный завотделения в маске

справа дурно пахнет оказалось у коли

открылись пролежни и он на перевязке

коля когда ходячий важничал и дулся

видел жука и лошадь говорит большая

как слон но после операции вернулся

в гипсе и как мы с люсей молчит не мешая

в книжке пишут про партизана уверяют

что сражен фашистской пулей книжка похожа

на правду одно хорошо что умирают

взрослые а дети знай себе живут лежа

в день когда умер сталин нас носили мыться

плачут а все же моют банный день в палате

люся на топчане как на тарелке птица

ни косы никогда не носила ни платья

пока мы так лежим с ней рядом в голом виде

нас намыливают а санитарка верка

поет про то не ветер ветку поднимите

руку кто не забыл на языке вкус ветра

помню играли резиновыми ежами

почему именно ежами этот день я

запомнил поскольку сталин и мы лежали

в мыле дети эдема в день грехопаденья

домой дороги нет

плохо он присмотрелся этот ваш еврейский профессор

там поперек каждой из четырех осей очень четко швы

ну не иглой конечно а в высшем смысле эфирно

я-то сам не сильно в формулах поясню как сумею

у вас допустим теперь кризис долговые обязательства

ничем не покрыты и деньги оказались фикцией

тут я немного понимаю ситуации бывали

вот и здесь как бы брали в долг под залог

сам залог не объясню в языке для этого нет слова

и не бумагой вот этими измерениями брали

три пространство одно время как лот под застройку

а потом кварки нейтроны гелий туманности все как надо

ну и мы продукт эволюции только не мы как таковые

другое местоимение посередине между мы и они

погоди еще не закрывают а дальше совсем просто

залог в результате лопнул и все изымают за неуплату

изымают если понятно сам этот убыточный лот

только мы то есть они уже внутри и больше нигде

нет не люди как вы себе льстите совсем другие

опять не найду слова или пожалуй библиотеки

попробуй посуществуй за пределами неопределенности

обивали как могли пороги представили план преодоления

ведь и просили всего-ничего убогих два-три триллиона

световых лет в кубе и дважды переточенную вечность

посовещались и отказали

теперь прикинь как из мира удаляют сектор реальности

причем тут лазерные пушки скажи еще водяные пистолеты

смонтировали черную дыру и все мигом втянуло

закоротили вероятность только время взвизгнуло на излете

не звук а посередине между звуком и [нрзб]

хорошо последняя я разумеется не существую

в вашем смысле и никогда не существовал

потому что в остановленном времени нет прошлого

и дороги ни в какую сторону пространство свернули

но иногда брежу что существую сегодня особенно остро

и будь у тебя не глаза а вот эти не могу объяснить

видишь шов по вырезанному месту здесь прямо над стойкой

и другие которые остались не от нас не от нас не от нас

а ты мне все кризис впрочем ты даже и не еврей

гыа ахфф стуыы оуггггг как же он мне опостылел

этот ваш человеческий якобы язык

то есть не мне а им то есть вам

вариация на тему энигмы

вот лествица вот колесо с глазами

докатится поди и до казани

до спасских звезд резва звезда полей

сперва в ступицу маслица подлей

кого кругом про местность ни спроси я

у них на все один ответ россия

край говорят победы и труда

согласен факт а лествица куда

а лествица премудрое устройство

для телеграфной эстафеты душ

чтоб трибуналу меньше беспокойства

чуть приговор и глядь исполнен уж

там сверху бог в ермолке лучезарной

диспетчер солнц и машинист луны

устроит медосмотр перед казармой

кто русский в рай а кто еврей увы

но колесо глазастое со смыслом

свистит себе все бег считает числам

обкатит по обхвату тридцать раз

иссякнет в недрах веселящий газ

под трубный глас долинами валдая

на суд скелеты побредут рыдая

за призрачным с державой вожаком

ржавеет вентиль лед в проломе комом

звезда пустых полей над отчим домом

и аисты в гараж порожняком

«в окрестном лесопарке ни души…»

в окрестном лесопарке ни души

где с таксой встарь таскался

там наверху они уже ушли

к столу а ты остался

нет никому обители теней

чей срок под солнцем прожит

неправда что становится темней

темней уже не может

свод в стеганом атласе голубом

чертог большой ночевки

но купол впредь полпяди надо лбом

а челюсть на бечевке

не сорок лет а насовсем синай

скрижаль пуста приказ на

все времена скитаясь вспоминай

что жизнь была прекрасна

amor vincit omnia

у меня в незапамятном детстве

одна елкина валя была

я носил ее образы в сердце

но она не любила меня

а в какой-то из смежных вселенных

если мысль эверетта верна

в заведенье для старцев степенных

гардеробщицей служит она

или может она санитарка

там для гигиенических нужд

ради чувству такого подарка

я мечты дерзновенной не чужд

и меня в этот госпиталь скажем

привезли отравившись едой

при последнем свидании нашем

я лежу совершенно седой

старику эта елкина валя

ставит клизму дрожащей рукой

а потом встрепенувшись узнала

и рыдает что боже ты мой

здравствуй валя мы встретились снова

я известный писатель цветков

в тихом образе старца седого

вот скончаюсь и буду таков

на тебя изводил я чернила

с той поры пролетели года

что ж ты елкина чувств не ценила

и меня не любила тогда

у руин моего организма

ты как перст санитарка одна

и расколется вдребезги клизма

и опять зарыдает она

но седой я и есть в самом деле

а пишу среди ночи хуйню

лучше лягу вон там на постели

и наверное все же усну

«на кольце где последняя самка трамвая…»

на кольце где последняя самка трамвая

случки ждет электричеством в ночь остывая

провидение прогнуто в форме седла

там вожатый в оскал соискателя пойман

чей чугунный искря эрегирует орган

отвернемся пока возникает семья

в декабре у судьбы искривляется форма

в смысле жертвы саженями снежного шторма

продвиженья предместий в пургу на аршин

в непосильном за скрежет либидо ответе

чернобурые плачут звериные дети

и на рельсах железные дети машин

но останется сколько в бетон ни возьмете

после злых машинистов и шпал в креозоте

тишина обведенная в мае огнем

электричество сердца спасенное в громе

и земля меж опорами радуги кроме

метров двух на один остальную вернем

мельница

ветер ветлы треплет вода в горсти прохладна

знойно в полдень у быстрой реки с утра росно

там один от любви утонул ну и ладно

не его беда первая горевать поздно

не его последняя утешаться нечем

говорят из вечных ключей течет-струится

мельница брошена черны окна под вечер

а все вертится колесо скрипит ступица

скрипнет раз и на свете живой душой меньше

выйдешь к мельнице не уйдешь вернешься к ней же

жутко да любовь сильней тут к повернигоду

сходятся девицы как страда отлегает

пляши себе жги костры лишь не гляди в воду

кому припрет замуж утопший помогает

а глянешь в реку не девичий лик увидишь

сверкнет радуга сквозь столбы водяной пыли

позади город узорчат весь в башнях китеж

там он и князь над всеми кого не любили

так говорят поди знай что на самом деле

в камышах колесо вертится еле-еле

и кто глянет в бездну та ему и невеста

среди немолчной воды на зеленом ложе

а поутру проснется нет такого места

стоит мельница пуста и жизнь вокруг тоже

а в прошлой ушедшие пропавшей не помнят

никому не расскажут никто и не спросит

зачем трава почернела где платок поднят

кто любил забудет кто за кем ходил бросит

насытится ненависть а любовь не прощает

знай течет бесконечно колесо вращает

«синий кобальт желтый хром…»

синий кобальт желтый хром

горький город за бугром

рай припадочный ван гога

мертвой радуги каркас

у последнего вагона

счетчик щелкает как раз

летом сумерки прохладны

полдни зимние теплы

от полыни до лаванды

плоть исподняя стены

синий кобальт желтый хром

мир в котором все умрем

труп лавандой убирая

роной матерью рекой

нет у них другого рая

соглашайся на такой

любоваться мертвым ухом

положив на полотно

как оно пунцовым пухом

вдоль ущелий поросло

хорошая новость

на краю плато над полями полбы и проса

сядь и прочесывай окоем с откоса

там возвращаются наши с войны

некоторые из них больны

те кому отрубили руку умрут

или умерли те кому голову тоже

те кого опрокинули с берега в пруд

лежат в поврежденной копьями коже

на дне в дурной предутробный мрак

погружены теперь с них любую лепту

по желанию терпеливо взимает рак

как ножом с подземного клубня ленту

женщины пока живых ожидало село

но те что остались живы хуже всего

снаружи целы но телами крушат заборы

огибая воздух как шатуны по весне

женщины знают что многие нездоровы

если случится утро проснутся не все

или все не проснутся зачем им сверху

в человечьем обличье черный огонь войны

ты земле отказал чтобы верить ветру

ты помнишь павших а эти уже не твои

на пиру из полбы и клубней посреди ли

просяного поля у падали все права

сперва хорошая новость мы победили

а потом плохая угадай врага

«показалось внезапно что кто-то другой…»

показалось внезапно что кто-то другой

узурпировал бронхи дыханием хилым

раздвигая мозги фигуральной рукой

пусть бы снился а то я действительно был им

посторонняя память плескалась внутри

где на дне оголтелые годы слоями

так в фонтане блестящие ищешь рубли

сомневаясь в чужой нищете не своя ли

весь автобусный рейс из нью-йорка в ди-си

затаился и жил по возможности реже

сколько образом прежним в мозгу ни виси

не вернешься в того кем казался себе же

есть у томаса нейгеля странный трактат

каково ощутить себя мышью летучей

но любых убедительней чтений стократ

настигающий в жизни фактический случай

отпускаю с другим пропадай ни за грош

роковая в подпалинах кукла из пакли

если в штурманы телу теперь нехорош

в ком запасы dasein'а внезапно иссякли

тот который внутри манекена молчишь

изучай по трактату искусство полета

бестелесный теперь я летучая мышь

или черная мошка в луче эхолота

домашнее чтение

почти в младенчестве три ночи кряду

с фонариком листаешь илиаду

родительскую бдительность дразня

там близок зевс там полыхает грозно

копейная гекзаметрами бронза

и из-за баб ревнивая возня

или еще была другая книжка

от школьного евклида передышка

о несусветных подвигах войны

о мертвом камне выбранном посланцем

ступай мол друг и передай спартанцам

что вымерли не персы а они

так сладко в юности читать неправду

что дескать топал александр к евфрату

все ерунда герои и вожди

а старость слизь любая память тленна

и поделом когда бы не елена

не куковал бы в чердыни поди

а впрочем черт минует боль и лихо

все станет одинаково и тихо

жизнь к старости на случаи скупа

она бы век не ночевала в теле

когда бы не елена еле-еле

не яблоко не ксеркс и не судьба

«человек не прекращается…»

человек не прекращается

исчезая без следа

просто в память превращается

и собака с ним всегда

прежнего лишаясь облика

словно высохший ручей

остается в форме облака

в вечной памяти ничьей

ничего с ним не случается

просто прекращает жить

там собака с ним встречается

или кошка может быть

мертвому нужна попутчица

тень ушастая в друзья

без собаки не получится

одному туда нельзя

к портрету

живешь ужасаясь повсюду враги

простор для веселья все уже

от серого волка до бабы яги

в комплекте с кощеем к тому же

по ягоды шасть а по курсу изба

на крыше конек и по ставням резьба

тропинка на холмик поката

прилечь бы намаявшись тут в уголке

но грозно яга в материнском платке

глядит со стенного плаката

здесь впору от горя белугой реветь

но больше не чувствуем боли

вот третий на машеньку лезет медведь

в чем дело там очередь что ли

я правду животным открою в лесу

и девичью честь от медведей спасу

а после хоть в скит богомольцем

но глядя со стен на пустую возню

яга мне перстом указует в меню

иди запишись добровольцем

избушка избушка старушка в окне

мы так никуда не уедем

давай по-хорошему задом ко мне

а передом лучше к медведям

я понял что дальше в лесу не могу

покинул кощея оставил ягу

соблазны ее сеновала

пускай хоть в гренландии я эскимос

чтоб кто-нибудь в иглу мне выпить занес

чтоб нерпа меня целовала

«говорит убогий бедному…»

говорит убогий бедному

им без разницы про что

вычисляет сколько лет кому

сколько времени прошло

в нищете казаться древними

нет усилия вообще

деньги б делали из времени

больше было бы в мошне

кто-то мост над ними выстроил

без работы и жены

дни бегут такие быстрые

съешь картошку и живи

говори прохожим резкости

по утрам не мой лица

плохо что зимой окрестности

не отапливаются

бедный стал грубить убогому

рад нащупать слабину

ссорятся и каждый к логову

ковыляет своему

ни клейма на них ни ордена

пьяный лепет мелкий вред

хрена им такая родина

а другой у нищих нет

«вспоминай откуда ночь на свете…»

вспоминай откуда ночь на свете

шепотом домой с продленки дети

тьмой беретик к темени прибит

в горле глупая на мир обида

в луже неживой комок карбида

пахнет и шипит

в этом стираном тебя дебила

мать пока жива была любила

уж на что отец терпел как мог

жизнь лежит притворно как чужая

только в луже лжи не отражая

все шипит комок

чтобы память не вошла в привычку

подноси смелей к карбиду спичку

глубже в темень голову нагни

мать с отцом мгновенный фотоснимок

сам в соплях с детсада до поминок

синие огни

вспышка

вся в черно-белом в советском за миг до угона

трап в стратосферу с востока слоистая льдина

рейсом в одессу пора выходить за другого

из запорожья где редко во двор выходила

просто сначала соседка а после невеста

прочь в одночасье в пучину селедки и вальса

что же так прошлое в кадре корежит нерезко

словно пропеллер взревел и угон состоялся

виснет сосульками свет передержанный с неба

мертвая в кадр на полвека вонзается птица

плохо снимала нас подслеповатая смена

глыба слоистого льда искалечила лица

долго мы блеклые будем глядеть друг на друга

ты с фотоснимка а я из проклятого края

издалека из девятого дантова круга

где исполняется вера неверных карая

пуст этот космос расколотый эта страна ли

древняя в дантовом пламени в пепел сгорели

годы где мы не любили а просто стояли

друг против друга у трапа и просто смотрели

сумерки

быстрый как сон

след истребителя в небе зеленом

заячий гон

панцирный взвод за элейским зеноном

слабо видна

тускло на стеклах распластана светом

в раме окна

женщина в образе полураздетом

если бы я

стал обитать в человеческой коже

мне и моя

так бы мерещилась женщина тоже

вечер велит

телу в тисках похотливой неволи

пусть оголит

или теплее оденется что ли

грудь и рука

в гулком бинокле смеркаются сутки

явь коротка

глазу что сну не идет на уступки

сердце к торцу

к сколу стекла и капелью на китель

богу-творцу

мстит атакующий бог-истребитель

игра

у тебя была подруга

у нее была игра

с виду верности порука

на поверку неверна

у нее глаза с закатом

грудь упругая в тепле

что мы делали за кадром

видно не было тебе

жизнь прошла с двойным сюжетом

под поверхностью ковра

я живой тебе об этом

не признался никогда

там внизу пазы сквозные

закоулки пыльной тьмы

жаль что мы такие злые

отчего такие мы

нас лепил из глины лишних

ваш в косматой бороде

ветхий бог который в вышних

больше нет его нигде

высоки за гробом травы

проще ангелов пасти

мы наверное неправы

ты наверное прости

вечный витязь

в чужом краю где вечный витязь гость

страсть уступает разуму и пусть

за незнакомых звезд в зените гроздь

взимают непозволенную грусть

он гвоздь в седле с железной головой

снаружи твердый но внутри живой

теперь условие задачи степь

врозь в стороны на столько парасангов

что не вместить железному уму

пространство соткано из направлений

а в шее триста шестьдесят делений

и голова вращаясь щелк да щелк

глядит где камень врыт с известным текстом

инструкции но камень врыт нигде

здесь по сюжету нужен перекресток

но параллелен мир в нем нет углов

а витязь вечен но не потому

что был всегда а потому что в нем

альтернативный план не предусмотрен

он функция но аргумента нет

бывал горяч но весь чугун остыл

остановилось сердце лишь рассудок

на тайной траектории добра

а тело в скорлупе над ним смеется

и вечно хочет прочь и остается

под витязем животное одно

с конем каурым схожее везде

поскольку целиком себе равно

округлое в подпруге и в узде

ему не стать лисой не быть ежом

что делает оно в краю чужом

на свете есть любовь а воли нет

и нищий пушкин в облике кота

у лукоморья по голде брателлы

но это я не обо мне же речь

а конь пускай несет свое добро

закованное в сталь во все пределы

в тисках удил устала голова

от дифференциальных уравнений

но песни перекрестков на устах

конь бесконечность у него в мозгу

пересекутся сотни параллелей

инструкция у скакуна внутри

и круп его породистый обвис

от тяжести проглоченного камня

там точно высечено что почем

налево сказка а направо песнь

конь от земли не в силах оторваться

он скачет прочь но хочет оставаться

«что ни старость то ходики глуше…»

памяти в. п.

что ни старость то ходики глуше

к горизонту прохожий прижат

раньше страстью туманило души

в теперь они тихо лежат

там за садом за створом ограды

угомон уготован душе

и проснуться притихшие рады

но увы не умеют уже

утром славки свистят утешая

ночью мышь прошуршит или еж

просто жизнь оказалась большая

за ограду с собой не возьмешь

за рентгеновским горьким кордоном

прощены все утраты давно

только зной медоносный которым

мы дышали забыть не дано

только воздух пчелиный твердея

за прощальными дорог дверьми

как рептилия в пойме эдема

мы мудры с той поры как мертвы

если славки с повестки обряда

не собьются за пару монет

больше нас утешать и не надо

все равно утешения нет

вердикт

уже никого не накажут

опричь журналиста за труд

лишь белое черным намажут

и красное в лифте сотрут

с востока срывается ветер

но бункер не дрогнет стальной

где спрятан клистир и катетер

для нужд управленья страной

пока не сгустится над спасской

метелью вороний помет

и карлику карлик с опаской

протяжное карр пропоет

пусть пойменным жителям низа

рабам нефтяного сверла

паролем шенгенская виза

а отзыв отъезд навсегда

осанна сердцам обреченным

но честным в отчизне такой

где мажется белое черным

и красное льется рекой

эклога

в древнем греческом отечестве на поляне

гуляют овечки сплошь обшиты овчиной

мальчик подбирает полечку на баяне

попадись ему девочка станет мужчиной

допустим выйдет нимфа спортивно одета

в ожерелье проследим за этим моментом

но пока из лесу на вокал нет ответа

пыхти продолжай овладевать инструментом

ой колосс мой родосский в гизе пирамиды

пой гармонь на опушке вжарьте пиериды

в некотором царстве в греческом государстве

ходят овцы подбиты цигейковым мехом

а пастух пропал просто музыка в пространстве

мечется по пустошам рикошетным эхом

империя в период полного упадка

скоро турки толпой от вены до севана

дуракам если ослепнут поется сладко

на манер кальпурния и немесиана

надо взять себя в руки жить до нашей эры

не пробовал но приму экстренные меры

или как некий китс видишь пейзаж из веток

и жертву а вблизи лишь гончарный обломок

передвинули время ты полагал предок

а сунешься к зеркалу там полный потомок

галоперидол в глотке голова обрита

турки порвали баян из живота вата

говорю врачу сам читал у феокрита

что нимфы им давали за полтора такта

китса вон выписали и шелли уже там

врач мимо но мигнул мол следи за сюжетом

ладно слежу еще не теряю надежду

приобрел гармонику marine band c-major

гляжу нимфа в одном ожерелье а между

ног но об этом потом и говорю ей же

вот мол песня в вашем древнем греческом духе

лад лидийский изволь скулу свело от боли

но не дрогну подобно маклаю-миклухе

мужествен животновод со свирелью в поле

поспевай турнепс наливайся соком свекла

на холме храм свищет ветер вдребезги стекла

слово о слонах

сидишь в кино какао пьешь в буфете

все время мысль преследует одна

как хорошо что есть слоны на свете

как жизнь без них была бы здесь бедна

когда тревога в воздухе вечернем

в печальный час для мира и страны

смахнешь слезу но вспомнишь с облегченьем

как славно что на свете есть слоны

пускай на службе выбранит начальство

но стоит лишь оставить нас одних

все мысли о слонах о как же часто

и с нежностью мы думаем о них

возьмите все морских допустим свинок

летучих рыб подземных ползунов

но в сердце есть запечатленный снимок

слона и вы оставьте нам слонов

нам скрашивают подлости режима

отцы и дети жены и друзья

жить без жены уму непостижимо

жить без слонов практически нельзя

нет я не тютчев

обитель двух светил над головами

и весь синхронный свет

пересекает медленными швами

инверсионный след

ты скажешь небо в голубой ливрее

но тело в ней черно

а впрочем бред ведь ты всего скорее

не скажешь ничего

уставить в землю взгляд и в незабудки

раз неба не обнять

ты скажешь смертный слаб а впрочем дудки

ты промолчишь опять

как след небесный мы живем редея

не размыкая рты

вот мой последний шанс подумать где я

и кто такая ты

песня страха

погляди осторожно в окно

так ажурно дождя волокно

только вверх рыбаку не свети

мы плотва в его зоркой сети

мы в пучине грустны вырастая

но удача насмарку не вся

если ночь выручает простая

от печальной судьбы карася

здесь на дне где ковыль и калина

не достигнет поверхности весть

сверху искры видны из камина

но камин не у всякого есть

посмотри сколько снега в окне

как черны на его полотне

пешеходы но пальцем не тычь

это божья добыча и дичь

распластал свои бельма лугами

в бликах лунной как ноль головни

будут птицы летать оригами

ты и с птицами не говори

эти жуткие сторожевые

в рамах ужасом стекла свело

потому что они неживые

но и это не хуже всего

лучше лечь и согнуться в дугу

лучше нам о любви ни гу-гу

спрятать сердце в суставе тугом

от нейлоновых ливней кругом

тайна времен

бывало смолоду среда

как ясень пнями

окружена была всегда

другими днями

махнешь с соседом по второй

плеснет брательник

глядишь то пятница порой

то понедельник

не так чтоб вторники одни

но вдруг под старость

повыпали другие дни

среда осталась

сидели пили без вреда

года летели

зачем пропали и куда

все дни недели

мы как на острове стоим

нам нет спасенья

ни брата с вермутом своим

ни воскресенья

«снег на земле на ветке сойка плачет…»

снег на земле на ветке сойка плачет

жизнь теплится но ничего не значит

промчится чье к полуночи слабея

последнее лицо в стекле сабвея

тоннель сбривает кожу точно лента

наждачная на нужды документа

ложащегося на черпак перчаток

в нем черепа и крови отпечаток

душа ушла и телу поделом бы

раз врозь глаза и в дуплах набок пломбы

с платформы вслед пока в своем уме я

всей костью силясь быть но не умея

в поисках диагноза

я бросился исследовать себя

что твой набоков бабочек упорно

за брачными повадками следя

сверяя стул с дневным составом корма

смотрел с кем пил с кем горе горевал

по графику чертил температурку

и наносил на карту ареал

но исподволь чтоб не забрали в дурку

а свой объект именовал в конце

в четвертом грамматическом лице

как просто сжиться сироте с людьми

носи штаны и будешь им парнишкой

но все-таки не бойся и уйди

мерси за все и градусник под мышкой

когда объект отправился в бега

я бомжевал с сачком и микроскопом

как дон жуан без женского бедра

и весь в снегу как русь перед расколом

постичь обмен веществ развеять грусть

знать всю температуру наизусть

пока он ночь в канаде или в чили

чужим наречием изрезан рот

пусть хоть со словарем но не соврет

где ночевал и чем его лечили

жить без себя стараясь быть внутри

двумя людьми вести себя культурно

на публике движение руки

отлаживать под метроном котурна

знать назубок с конца или вразброс

текст биографии с которой рос

пока не смерть полна простых намеков

тогда сачок в чехол и спи набоков

муравьиный лев

в кармиэле на площади столики полукругом

чтобы млечная ночь отовсюду текла видна

мы разлитое наспех давясь допивали с другом

сам я брезжил не шибко а он и вообще едва

он пытался сказать что автобус назавтра в девять

а где рвется время там выйдет и нить тонка

но зачем же настолько я тоже не мог поверить

или это сказал не он и вообще не тогда

я ему возразил хоть язык в колтунах как вата

дескать время внутри потому что кругом края

самый анкер земли в получасе езды от цфата

или что-то другое сказал и вообще не я

был он тучен в ту пору и еле отлип от стула

круасан над поселками друзов сиял высок

а наутро шуршало в ушах я решил простуда

как сухая листва как в песочных часах песок

эта память на дни как на рыбий парад акула

но и другу пробоина в календаре не в упрек

он тогда не сказал да и вспомнить ему откуда

было что не пройдет полугода и он умрет

вспомнил школа на стенке часы чернила справа

книжка с членистоногими не прозевай звонок

муравьиный лев анкер мира воронка страха

и песчинки послушные с шелестом из-под ног

«остывает юности пыл…»

остывает юности пыл

если вместе десятки лет

с тем который однажды был

но которого больше нет

а всего как минуты три

жил почти у тебя внутри

тот которого нет с тобой

за тобой ходил по пятам

тихой сапой верной стопой

но однажды остался там

где туман или тьма густей

и откуда нам нет вестей

почему он сошел с пути

почему он расстался весь

с тем кто тоже хотел уйти

но вздохнул и остался здесь

и кому не составит труда

изложить в паре дюжин строк

жизнь того кто вышел тогда

но потом не вернулся в срок

всей судьбы его на пятак

это жизнь была или так

шанс на оттепель в декабре

малый вред на земной коре

«временами бывает и рад бы…»

временами бывает и рад бы

починить где кривое на глаз

но запасы шурупов и дратвы

в мастерской истекают как раз

и поэтому надо мириться

с тем что есть и трепещет в руке

даже если от силы синица

а не прежний журавль вдалеке

разложи свою утварь на травке

понапрасну слезой не соря

жаль не движется дело к поправке

раз такие в лесу слесаря

слишком бережно память копила

а потом отдала за пятак

все что больше не будет как было

даже если и не было так

слишком верила вечной удаче

сочинять почитая за честь

все что раньше мечталось иначе

а теперь уже будет как есть

в устье дней если гравий и бревна

поперек вспоминать о другом

как любили стоящее ровно

а не это кривое кругом

«сквозь зной из глаз по воробьям и вербам…»

сквозь зной из глаз по воробьям и вербам

зарубку выгрызая на коре

сообрази что дальше делать с ветром

и кровяные реки в рукаве

в черемухе в очередях пчелиных

чуть рвется время тотчас отруби

по вечерам нетопыри в чернилах

синицы днем сильней любой любви

апрельский воск напрасно не прольется

пока ракиты в трос не скрутит грусть

пусть лучше так всегда и остается

или уже нельзя но лучше пусть

будь ближе рукокрылым небо бреда

ночь рытый бархат в стразах и под ним

те на кого в груди надежда грела

те из которых сам я был одним

всегда на крайнего короче список

кто в луже обнаруженный малек

так к челюсти исчезновенья близок

и так от божьей жалости далек

и жалость ложь и блажь надежда эта

в излучине кровотеченью вслед

когда из-за стрекоз не видно света

но тьма в лицо еще быстрей чем свет

фламмарион

проговорили вечер ни о чем

точили лясы в диспуте ученом

о вакууме им пересеченном

когда он был космическим лучом

ты разговаривал с разумным газом

он возражал и речь его текла

ныряя в твой желеобразный разум

как мотылек в препятствие стекла

раз вещество порабощает дух

здесь важно выбрать верное из двух

когда поверишь притче и умрешь

преодолев телесные преграды

предстанет ли душе двойная ложь

рядясь в изнанку поправимой правды

пристало ли кто мозгом нездоров

космическому уступив маразму

так соблазнять материю миров

в особенности слизь и протоплазму

учить что мироздание резня

и требовать чтоб каждый божий атом

был остальным соратником и братом

недурно бы но в жизни так нельзя

где шелестит бесшовный черный шелк

и в нем антифотон фотону волк

вот говорят за тридевять земель

еще не перейдя порога смерти

подобный нам одушевленный гель

пришел к сращению земли и тверди

проткнуть лазурное стекло жезлом

наружу из кустарного мирка бы

там все пропорции добра со злом

соблюдены там колесо меркабы

и колесо второе в колесе

хоть в этом здесь убеждены не все

вдоль обода рябит узором глаз

четырехзевный зверь в крылатой нише

не человек а вразумленный газ

но он теперь течет из мозга тише

«каждый раз когда светало…»

каждый раз когда светало

тело темное как ночь

с крыши ратуши слетало

и отчаливало прочь

дни в полете проводило

польза людям и скоту

так приятно проходило

наше время на свету

но однажды это тело

наша общая беда

утром с крыши не взлетело

и осталось навсегда

как понять его повадки

чем от немочи помочь

наше зрение в порядке

только свет черней чем ночь

тело видимо устало

высоты не наберет

или время перестало

погонять часы вперед

золото рейна

пели по-немецки но на кресле экранец

с титрами кому понятнее на котором

сперва девки плясали павелецкий танец

для разогрева публики да пели хором

все как по нотам и сюжет крепко сработан

subprime mortgage актуально и каждый в теме

имя не уловил все восклицали вот он

будто неясно где всю дорогу на сцене

этот вот-он с кучей родичей и прислуга

присмотрел домик своим а родня и рада

домик просторный взял ипотеку но туго

с деньгами у кого с ними не туго правда

дали домику имя валя-галя вроде

популярные имена в ихнем народе

можно въезжать но прежде заплати банкиру

то есть банкирам их два а кризис крепчает

дает взамен денег свояченицу фиру

фигуристая пусть обоих привечает

банкирам в кайф но родня отвела в сторонку

возражает прямо от жалости рыдая

мол здоровые лбы затрахают сестренку

пусть по дискотекам покуда молодая

если честно у нее шесть соток на даче

сортир одно название все стены набок

но сад плодоносит что ни год то богаче

каждому брату в подарок кадушка яблок

видит вот-он как дорога родичам фира

решил с напарником потрясти ювелира

старичок ювелир фамилия рейн что ли

арик рейн которому они пасть порвали

с детства света не видел не учился в школе

все копил сокровища у себя в подвале

взяли все подчистую самого схватили

заложником чтобы родные кому любы

седины деда принесли у кого были

предметы роскоши кто часы а кто зубы

и кольцо отобрали или там подвески

внучкины им все равно чем платить за хату

дед их приложил по-нашему по-одесски

чтоб вы говорит жили на одну зарплату

а те марш с добычей банкиров склонять к миру

вот вам золота от пуза верните фиру

тем все мало вдруг видят на пальце колечко

бросай велят до кучи и будет все четко

вот-он жмется с камушком оно жаль конечно

но тут вдруг из подвала выскочила тетка

экономический консультант и пугает

кризис дескать грядет еще нет и начала

вот-он ее почем зря сквозь зубы ругает

но кольцо отдал чтобы тетка не кричала

банкиры шасть к кольцу игнорируют тетку

один другому на месте перегрыз глотку

тут похоже только хитрый напарник леха

без понтов проникся что и впрямь будет плохо

и в кусты а народ с фирой марш к вале-гале

решив видимо что хуже будет едва ли

не веря что за дверью грозят те же грабли

там еще три серии но я уже вряд ли

Content

Алексей Цветков
CКАЗКА НА НОЧЬ

«однажды забраться в наружность…»

тот

прощание с елкой

«сперва составим список…»

ода воде

брат

уговор

гости

аминь

«стук острых ставней щелканье щеколд…»

«трудами предков прелая земля…»

песня в пути

без протокола

побег

неписьмо

простые числа

memento

ключицы

башня

«сеет небо густой цемент…»

игла

парламент пчел

умиление зверей

сватовство майора

московское время

«конь в горизонт зазубренным хребтом…»

«рисовала как росла…»

«как весело разглядывать синиц…»

«река в ракитах спит сгибая берег влево…»

«лет что ли шесть мы были с ним знакомы…»

кайл и шелби

«больше не вдохнуть детский сумрак цирка…»

«по ноябрьскому городу…»

«мертвый март пришел из стужи…»

«если вдруг чего и жалко…»

дом в котором

имена

«дома уперлись в тучи и молчат…»

«однажды солнце село навсегда…»

евразия

походная

день победы

сольфеджио

контакт

ошибка

исход

случай в дороге

«чуть гормональная накрыла грусть…»

«мы гадость горазды сказать о морже…»

«так наступает простуда…»

«угрожает периметром хитрая тьма свету…»

«лишь начерно речь но уму неуступчив язык…»

«у фонарного ночью столба…»

«дуб шумит века…»

рапсодия в уступительном наклонении

парк

«когда под кепкой гулкий купол пуст…»

угорщина

укоризненное

running out of memory

на пределе памяти

«растерянный стою перед лицом собаки…»

грустно но с надеждой

отбой

логика у края гробика

правда

после бога

«сентябрь трава по круп нетронутая с лета…»

родина

«здесь когда-то была страна…»

брат 2

возвращение

попытка марша

«короткое время они на цепи завели…»

«до свиданья с гусями…»

пепел беслана

«на что уж блохи сучьи пассажиры…»

«вдруг на шлее у трепетного древка…»

вальс со слезой

«спросонок ни имени в мире ни рядом родни…»

рассказ очевидца

змея

бутылка в море времени

считалочка

альтернатива

ахейская песня

«утром с кашей а в сумерки с водкой…»

«чем ночь темней тем пристальнее снитcя…»

«от московских мостов до излучин античного тибра…»

определение поэзии

змея в конце осени

«срок пробьет испарится река…»

элегия не без аллегории

биполярное

«пес на песке невысок как с реверса в трубу…»

шенберг в брентвуде

то не ветер

домой дороги нет

вариация на тему энигмы

«в окрестном лесопарке ни души…»

amor vincit omnia

«на кольце где последняя самка трамвая…»

мельница

«синий кобальт желтый хром…»

хорошая новость

«показалось внезапно что кто-то другой…»

домашнее чтение

«человек не прекращается…»

к портрету

«говорит убогий бедному…»

«вспоминай откуда ночь на свете…»

вспышка

сумерки

игра

вечный витязь

«что ни старость то ходики глуше…»

вердикт

эклога

слово о слонах

нет я не тютчев

песня страха

тайна времен

«снег на земле на ветке сойка плачет…»

в поисках диагноза

муравьиный лев

«остывает юности пыл…»

«временами бывает и рад бы…»

«сквозь зной из глаз по воробьям и вербам…»

фламмарион

«каждый раз когда светало…»

золото рейна