МИХАИЛ ЧУЛАКИ[1]

ПРОФЕССОР СТРАННОСТЕЙ

Фантастическая повесть

Ректор и попечители узнали обо мне через Всесеть. То есть через Интернет, как принято выражаться на современном межъязс. Я имею обыкновение оставлять во Всесети свои статьи; ректор из Галифакса к ним постепенно пристрастился и, будучи сам филологом, заметил мне встречно через ту же Всесеть: «У вас не статьи — но странности».

Галифакс — это совсем рядом: в Канаде. Во Всесети все — рядом.

И вот ректор по совету с попечителями решил пригласить меня в свой Галифакский университет — Профессором Странностей.

«Мы Вас слишком не отвлечем от Ваших привычек, — писали через хорошего переводчика попечители, потому что ответы на финансовые вопросы университета дают именно они. — Раз в неделю встретитесь со студентами и побеседуете с ними на приятную для Вас тему — в одну среду о том, в другую — совсем о сем. Сообщите только Ваши финансовые условия».

Я ответил, что вообще-то не слишком прихотлив и мог бы довольствоваться малым на сумму двести-триста тысяч в год. Благо канадские доллары по наполнению близки к американским. Но вмешивается принцип. Какому-то Тайсону за умение вышибать мозги платят по тридцать и пятьдесят миллионов, а я считаю, что гораздо полезнее для человечества мое обратное умение мозги вправлять, — и, следовательно, ценить человечество должно меня выше. Контракт мой, стало быть, должен составлять никак не меньше пятидесяти миллионов плюс хотя бы один доллар — в год, а не в час, так что запрос вполне разумный.

Попечители, посоветовавшись с ректором, возразили, что запрос мой не только разумный, но просто самоотверженный, однако Галифакский университет не обладает пока возможностью заслуженно меня оплачивать. «Быть может, — писали, когда Ваш курс Странностей приобретет пропорциональную своему значению известность, соответственно умножатся и возможности университета, пока же мы предлагаем Вам упомянутые Вами триста тысяч реальных денег, а пятьдесят миллионов акциями Канадского общества разумных инициатив, в соучредители коего Вас тотчас и приглашаем. Не говоря уж о семиспаленном коттедже на берегу Северо-Атлантического океана». По-моему, они очень мило смешали океан с пактом.

Моя университетская карьера давно уже буксовала, поскольку идеи, меня одолевавшие, плохо оформлялись в академические статьи для всевозможных «Анналов…», «Трудов…», «Временников…», где хорошим тоном считалась почтенная скука. Да и вообще хотелось сменить, как я говаривал, alma mater на palma mater.

Тем более что нас с женой ничто в Петербурге не удерживало, помимо отсека коммунальной квартиры, успевшего уже слегка поднадоесть мне за полвека со дня рождения, и я, скрывая скромное торжество, согласился.

Претендовать на экзотический титул palma mater Галифакский университет не мог по причине своего географического положения, но манили возможные киты у канадских берегов, нетронутые леса, куда ступала нога разве что Фениморова индейца, — при трепетном-то отношении белых переселенцев к доставшемуся им девственному наследию.

Мысль о Фениморовых индейцах вызывала светлые и смутные детские воспоминания — и торопила со сборами.

Ректор встретил нас лично и повез во временную резиденцию. Посреди подъездной дороги стояла собака в позе священной коровы. Ректор ее тщательно объехал и сообщил, подняв палец:

— Ньюфаундленд!

Я вспомнил из географии, что ньюфаундленды действительно произошли здесь совсем рядом, и понял, что Канада — страна тихая и сострадательная, несмотря на предельную цивилизацию.

Коттедж действительно нависал над кромкой Северо-Атлантического океана. Не коттедж, но замок с башенками, которых мы насчитали тоже семь — по числу спален. Мы с женой по утрам — впрочем, каждый в своем темпе — приспособились бегать по плотному, как садовая дорожка, песку пустынного пляжа. Равнодушно и ровно приставали к пляжу тяжелые волны, накопившие тысячемильный разбег. Хорошо.

Первую беседу в сентябрьскую среду я посвятил вавилонской болезни. Разноголосие тысяч языков, объяснял я, не богатство человечества, а его роковая болезнь, даже раковая, мешающая людям понимать друг друга и препятствующая человечеству достичь мира и процветания. Ну а поскольку мудрый библейский автор поведал нам историю о болезненной мнительности старого Бога, смешавшего языки из ревности к человечеству, то и болезнь эту, во внимание к известному столпотворению, следует называть вавилонской. Мысль, очевидная для меня, как простая азбука. Но озадачившая канадских студиозов.

Надо заметить, что беседовал я по-русски, что входило в контракт. Я достаточно знаю английский, когда нужно объясниться в магазине и понять новости по телевизору, но странности со всеми их оттенками мне иначе как по-русски не изъяснить. Поэтому слушать меня собирались только слависты — и отвечали на всех оттенках славянского.

— Но как же есть с сохранением молвы эскимосов против экспансии мегаязыка — инглиша в-первых ряд? Мегаязык быть уродство, как мегаполис! — спросила очаровательная блондинка, на кого-то похожая. — Право эскимосов есть роскошь родная молва.

На выставочную девушку она похожа, на топ-модель, говоря на межъязе!

— Как есть — так и есть, — улыбнулся я ей, а не ее славянскому наречию. — Мои сегодняшние акции АО Разумных инициатив дивиденды принесут не скоро. Всеподавляющее большинство со мной не согласно. Но истина не зависит от голосования. Истина — не демократка. В языке человек заперт, как в тюремной камере. Большой язык — большая камера, малый язык — совсем тесная душная каморка. Проклятие эскимосов — их право на отдельную камеру в сыром подвале.

Она посмотрела очень серьезно, я уже заметил, что канадские студенты смотрят очень серьезно на свои занятия — и на профессоров соответственно.

— Меня имя Лилиан. Я думать есмь, вы взгляд со сторонний. Не понимать родное чувство к язык отцовый и матерний. Как приехали изучить человечественность в экспидишэн. Экспидишэн на Землей. Вы с иная планета, правильно есть?

Я подумал, что она довольно удачно шутит, — особенно, если принять во внимание языковые трудности, которые она мужественно преодолевает.

— Ну конечно, — улыбнулся я ей на бис, — смешное видится на расстоянии. Прилетел с Малого Сириуса — и сразу увидел. А вам вблизи не разглядеть.

Но даже вообразить не мог, что Лилиан спрашивала вполне серьезно. И так же серьезно приняла мой ответ. И усвоила твердо — с хваткой врожденной отличницы.

Я безмятежно гулял по пляжу и по лесу, вычищенному лучше, чем Приморский парк у нас на Крестовском, писал новые статьи, благо вход во Всесеть открыт кругосветно, и не очень задумывался, чем озадачу своих студиозусов через неделю. В местный гастроном ездила жена, благо даже минимум языка там не требовался: расфасованная еда разложена на полках, а кассирши не обсчитают. Ну принесла в пакете порошок для чистки раковины вместо молотого перца — так ведь и раковину скоро придется оттирать. Тоже ванну. В салат высыпать ложный перец не успела — и хорошо.

Зато вместо гречки в первый раз купила крупу перловую. Я люблю гречневую кашу и люблю однообразие, и дома жена жарит мне гречневую кашу с таким же постоянством, с каким примерная английская миссис подаст по утрам джентльмену его овсянку. Жарит жена кашу вместе с помидорами, от которых образуется непередаваемая подливка — это ее коронный рецепт.

Перловка была скормлена птицам, хотя они здесь сытые, в отличие от петербургских голубей, часто инвалидов, которых жена вспоминала с больной совестью: «Кто моих одноножек кормит вместо меня?..» Ну а я после повторной поездки в гастроном получил-таки свою неизменную кашу, которая стала как бы недостающим звеном в эволюции от питерской коммуналки к семибашенному замку на североатлантическом берегу.

На следующую мою среду явилось народу вчетверо. И две телекамеры. А после первых слов выяснилось, что многие напрямую меня не понимают, и славяноязычные коллеги шепотом переводят им про опасности человеческого равенства.

После получасового моего вступления последовал диалог, и первый же вопрос выказал широту интересов аудитории:

— Вы считаете, мистер профессор, что и другие разумные цивилизации построены на принципе неравенства индивидуумов?

Этот баскетбольный красавец говорил очень чисто. Звали его Джаспер, как выяснилось.

Я совершенно не уловил вложенного в вопрос подтекста и оседлал излюбленную мою тему:

— Вы предвосхитили тему одной из следующих бесед. Основной вопрос гуманизма: возможность существования разумной цивилизации, построенной на недарвиновских принципах. Недиалектических, что то же самое. Не только цивилизация, вся земная биосфера построена по принципу борьбы — травоядные и хищники, ну и так далее. Тихие злаки борются за комок гумуса так же ожесточенно. И человеческая цивилизация — в чуть скрытом виде: борьба идей, народов, поколений, полов, наконец. Союз плюс борьба. А где борьба — там неравенство, жестокость. Поэтому земной мир трагичен по определению, по внутреннему устройству. Я же пытаюсь построить модель недарвиновского мира. Можно ли так сочетать даже земные виды растений и животных, чтобы перенести, например, на Венеру недарвиновскую жизнь? Без саморегуляции видов с помощью хищников, болезней и так далее?! Без постоянной человеческой борьбы?!

Я увлекся и не замечал безотрывных глаз и безотрывных объективов.

— А еще можно вопрос озвучить, мистер профессор?

«Озвучить»! Как это ему удалось здесь, в Канаде, подцепить нашу словесную эпидемию? Уж лучше бы переломал все падежи и спряжения, как Лилиан!

— А как вы тогда думаете, мистер профессор, чем можно будет заниматься ежедневно без постоянной человеческой борьбы? Однообразно жить придется?

— Кому как. Нет ли у вас случайно кошки, мистер студент?

— Есть, — растерялся озвученный Джаспер.

— Ну и как вы думаете, нужна кошке постоянная борьба? И надоест ли ей благополучная сытая жизнь без всякого разнообразия — день как день, день как день? Наверное, нет. И она могла бы жить вечно, наверное, если бы не старилась, и не запросила бы никогда борьбы и разнообразия. Думаю, я смог бы точно так же однообразно радоваться жизни, не нуждаясь в борьбе. — Я вспомнил свою ежедневную гречневую кашу. — И я, и разумный мир в моем понимании. Борьба — такая же пошлость, как детектив. Все великое однообразно — как восход солнца.

— Кошка иногда гуляет и требует кота, — заметил Джаспер под одобрение публики.

— Кастрированная кошка. Она счастливее, потому что не подвластна гормональным приливам и может полно наслаждаться высшим однообразием жизни. Ну а если вы наркоман новостей, занимайтесь спортом. Спорт — великое изобретение и чисто человеческое: событий много — но ничего не происходит.

— Значит, в иных мирах спорта нет?! — заинтересовался баскетбольный красавец.

— Думаю, это чисто человеческое.

После беседы Лилиан пересидела всех в аудитории, переждала всех и в коридоре, потому что вопросы продолжались и на ходу, и спросила наконец наедине:

— У вас есть длительность командировка на Землей?

Я вспомнил ее шутку недельной свежести и подхватил:

— Вы имеете в виду длительность расстояния до Земли или длительность пребывания здесь?

— Я имею оба. Далеко лететь — стоит долго быть.

— Да, я пока убывать не собираюсь, — заверил я пытливую студентку. — Контракт у меня здесь на год, а там посмотрим. И вообще, быть стоит долго, это верно.

Я ведь не собирался убывать — ни с североатлантического пляжа, ни с Земли вообще. Так что ответил непротиворечивую правду: и не солгал, и версию о своей межпланетной экспедиции отрицать не стал.

— Жена ваша тоже на командировка быть? Или приглашена в здесь?

Я мог с чистой совестью заверить Лилиан, что жена моя — нездешняя, а если считать мой контракт командировкой, то и она — командировочная.

— Конечно, жена тоже.

— Ваша планета имеет конфликт полов, как по Дарвину, или у вас есть маскировка здесь для спокойного вида?

Я не сразу понял. Но, поднатужив мозги, догадался, что Лилиан подозревает, будто на «моей планете» существа однополые, и половой диморфизм мы с женой изображаем лишь здесь, на Земле, — в целях конспирации. Поколебавшись, я решил отвечать честно — но опять-таки непротиворечиво:

— На моей планете существа двуполые, и конфликты полов иногда имеют место и время. Многое время.

Что ж, даже полезно взглянуть на жизнь моей планеты как бы со стороны, тем более что планета моя — слишком привычная Земля.

— Это интересно с пункта зрения как принципиальный принцип.

И Лилиан пошла прочь. Довольная моим ответом. Я по походке определил совершенно точно, что она довольна. И знал чем: она подтвердила сама себе, что двуполый принцип имеет универсальное космическое значение. А она ценит, надо понимать, двуполый принцип построения мира. И пока не постигла совершенства однообразия жизни.

Жена моя — нездешняя, это уж совершенно точно.

В первые дни ей очень нравилось — не в Галифаксе, а в нашем семибашенном замке на океанском берегу. И это после петербургской коммуналки. Контраст потрясающий.

Но скоро она заскучала.

Заметил я это на небольшой вечеринке, которую устроил в нашу честь профессор Маккарти. Впрочем, я звал его просто Маком.

Мак сказал, что коллеги чертовски жаждут познакомиться с интеллектуалом из такой удаленной и инакокультурной страны. Очень он нажимал на «удаленность и инакость», что было странно, учитывая, что железный занавес давно поднят, а русские эмигранты накатывают через Северо-Атлантический океан волна за волной — четвертая, пятая, шестая…

Но вскоре я вспомнил вопросы Лилиан и понял, что он заглядывает не через разделяющий континенты океан, а гораздо дальше.

По-канадски это называется «парти», и действительно собралась партия профессоров с женами. Расположились все на образцовой стриженой лужайке перед домом Мака и стали жарить барбекю, что вполне переводимо как изготовление шашлыков на даче в Комарово. (Дачи у нас нет, но в гостях бывал.)

Пока дело не доходит до предмета моих странностей, я объясняюсь довольно сносно, так что я активно общался со всей компанией — там принят, я бы сказал, прессинговый стиль общения, состоящий в том, что даже если сказать нечего, нужно похлопать всех и каждого по плечу, сообщить, что все о’кэй — и погода, и общество. Итак, я общительно общался, а жена из общения выпадала.

Она совсем не говорит по-канадски, бедняжка. И не пытается. Можно было бы объясняться жестами, и ничуть не менее содержательно, но она не знала слов и замкнулась. И не пыталась разомкнуться.

К ней подходили, хлопали по плечу, сообщали, что все о’кэй, она кивала, старательно улыбаясь, — и этим дело ограничивалось. Своего вклада в веселье в виде соответствующих громких междометий она не вносила. И скоро о ней как бы забыли. Она осталась в тени в буквальном смысле — в тени огромного вполне национального клена.

Барбекю поспело, и тут-то я выдал себя окончательно — если только оставался среди собравшейся партии кто-либо, сомневавшийся до тех пор, что я приехал под видом русского из неназываемой, но явно очень далекой и даже внесолнечной системы.

Во-первых, я ел овощи, поданные к мясу в большом изобилии, но, не афишируя себя, избегал самого мяса. Я его действительно не ем и как раз собирался во время одной из ближайших своих сред объяснить, что непрерывное убийство животных и создает тот эмоциональный фон, на котором не могут не происходить войны, террор, человекоубийства — ибо скотоедство немногим лучше людоедства. Честно говоря, ничуть не лучше. Жена тоже не ест, так что конфликт полов на этой почве у нас не развивается.

Во-вторых, и это разоблачало меня уже совсем бесповоротно, я не пил водку, в том числе и виски. Разумный непьющий внеземлянин выдавал бы себя за правоверного мусульманина — и вопросов бы не было, но то, что я прибыл в Галифакс через Россию, доказывало с очевидностью, что находился я в совершеннейших попыхах, так что не успел разобраться в местной алкогольной географии планеты пребывания.

— Как это у русского Пушкина? «С корабля — на первый бал Наташи»! — засмеялся Мак, будучи профессором славистики.

Профессора переглянулись с женами и понимающе отстали.

То есть отстали после приглашения к мясу и виски, но интерес их возрос геометрически, то и дело слышалось:

— А как у вас относятся к добрачному сексу?

— Разрешены ли у вас аборты?

Если посмотреть со стороны — действительно варварство. Я вообразил, как прилетел бы на чужую планету и увидел, что местные трехглазые гуманоиды о шести конечностях ради развлечения разводят крошечных зародышей, а потом вырезают их прямо из тела своих самок.

— Пока разрешены, к сожалению. Бесполезно запрещать то, что глубоко в нравах населения. От дикости полиция не предохранит.

Все закивали, а жена Мака продолжила дружеский допрос:

— А защищены ли у вас права сексуальных меньшинств?! Преодолел ли предубеждение ваш менталитет?

До чего же возрос и возмужал уже наш любимый межъяз!

— Знаете, «менталитет» я перевожу как воспаление мысли. Излишний менталитет мешает видеть реальность.

— Да, может быть, правда. Надо видеть прямо, что выбор пути любви есть глубоко личное право.

Я уже знал, что педерасты почитаемы, как святые мощи, здешними интеллектуалами. Безопаснее покуситься на права беженцев, владельцев оружия, даже на протекторат британской короны.

Если бы я действительно прибыл с какого-нибудь разумного и процветающего Малого Сириуса, я бы ответил гордо: «У нас царит полное единство физиологии!» Ну действительно, даже на Земле не существует меньшинств, которые вкушали бы от яств не через рот, а как-нибудь иначе.

Но я прибыл из реальной России и не хотел злоупотреблять не мною созданным мифом.

— Этот вопрос обсуждается обществом, — ответствовал в лучшем посольском стиле.

Интерес к беседе возрастал, так что я даже расслышал за спиной мечтательную реплику анатома профессора Портера:

— Jucunde cum investigare esset.

Каким-то образом я немного, но довольно понимаю по-латыни, чтобы разобрать желание профессора исследовать мое внутреннее строение. Впрочем, как кандидат во внеземляне я и должен был бы понимать самый универсальный из всех их земных языков. Противоядие против описанной мною вавилонской болезни. Jucunde меня возмутило в особенности: не только интересно, но даже и весело ему было бы сделать мне investigare — взрезать и заспиртовать, попросту говоря!

Вполне простительное желание для преданного науке ученого, но я на всякий случай поклялся себе без свидетелей к нему на кафедру не заходить.

Много еще возникало невинных вопросов. Я отвечал, как мог, жена скучала в тени клена, и наконец миссис Мак осведомилась:

— У вас принято, чтобы жены были старше мужей, да?

Безжалостные морщинки около глаз и на шее трогательно выдают, что моей жене далеко за тридцать, и она чрезмерно не маскируется — ни с помощью кремов, ни с помощью пластики.

— У нас принята полная свобода на этот счет, — любезно улыбнулся я любознательной миссис.

Зато сама миссис выглядела блестяще, принадлежа к единому возрасту — от двадцати до шестидесяти.

Вокруг успешно пили. Явилась даже бутылка вполне отечественной нашей водки.

— Эксклюзивно для русского гостя! — наклонялся Мак, пытаясь разбавить мое пиво.

Я отодвинул свою кружку, он не заметил и долго лил водку мне прямо на туфель. По шнуркам текло и внутрь попадало. Промочить ноги в водке мне еще никогда не случалось — буду когда-нибудь хвастаться на зависть родным алкоголикам.

Так что парти прошла прекрасно. Пищи для размышлений подано мною с избытком. И сплетений сюжетов для передачи из уст в уста.

Я принял только пару кружек пива (полпива, как назвали бы предки здешний щадящий напиток) и спокойно вел машину сам. В Петербурге у нас никогда машины не бывало, но здесь без просторного «понтиака» гордой пегой масти мы бы лишились одного из фундаментальных человеческих прав — свободы передвижения. И ездить по канадским дорогам как-то удивительно легко — сразу сел и поехал. Дома так бы не получилось.

— Конечно, ты болтаешь со всеми, а обо мне не думаешь, — сказала жена. — Молчу там одна, как дура. И по телевизору здесь тоже ничего не понять, — добавила она вполне логично.

— Выучи все-таки три-четыре сотни слов, — посоветовал я.

— На три-четыре сотни не проживешь — ни слов, ни долларов, — отмахнулась жена. — Надо иметь много или ничего.

О четырех сотнях долларов дома мы могли только мечтать — месячный оклад миллионера, по нашим масштабам, но никак не профессора. Но жена уже усвоила канадский стандарт — не усвоив канадских слов.

— Выучи много. Тем более что время досужее есть.

— Все равно ведь скоро уедем. Сколько ты думаешь здесь околачиваться?! Год перетерплю — и хватит. Купим квартиру в Питере, и еще на десять лет жизни останется — по нашим понятиям.

— Зачем? Дом вот дали какой хороший — такого замка дома не будет. И пустого пляжа.

— Затем, что занудные твои канадцы! Никаких интересов, кроме денег и хоккея!

— Откуда ты знаешь? Ты ведь с ними разговаривать даже не можешь. Не было бы интересов, не пригласили бы меня. Профессоров Странностей ни в одном нашем университете не держат.

— Оттуда и знаю. Зануду видно без слов, для этого и разговаривать не нужно. Не люди, а эти — компьютеры: все рассчитано, и всему цена. Вижу и без слов.

Подобный довод неопровержим. Еще блаженный Августин говаривал что-то в этом же роде: верю, и все тут, не о чем и говорить попусту.

— Контракт после года и продлить могут. Если аудитория и дальше расти будет.

— А тебе хочется, чтобы как первый блин — снежным комом! — непонятно, но обидно.

Так что через наше семейство тоже пролегает линия фронта мировой войны полов. Несмотря на долголетнее перемирие.

Знакомая собака стояла все в той же позе священной коровы. Я приостановился, и жена протянула припасенный отрезок барбекю. Ньюфаундленд презрительно отлаял подачку.

— Сытый и домашний, — с удовольствием свидетельствовал я. — Просто привык здесь хозяина встречать.

С удовольствием, потому что жена раньше спорила, что собака бездомная, а я не верил из уважения к канадской культуре.

— Может, не привык просто к перченому мясу, — сумела все-таки доспорить жена.

Мы въехали в ворота — наш семибашенный замок и прилегающий кусок леса в полгектара окружен оградой, а ворота даже чугунного литья в стиле Новой Англии — въезжаем, как в наследственное поместье!

Въехали в ворота, и дискуссия иссякла сама собой. Но никак не разрешилась. Жена тотчас прилипла к телефону — она отводит душу разговорами с Петербургом, благо она здесь забыла слово «экономия».

Через полчаса сообщила:

— Светка заговорилась со мной, пирог сожгла.

— Ну, слава богу, а то бы ты еще час проговорила.

— А тебе уже жалко стало?

— Просто надо, чтобы сюда к нам тоже можно было дозвониться иногда.

— Мне сюда никто не звонит. Светке из Питера платить дорого. И всем моим. У меня все подруги бедные!

— Если ко мне дозвонятся — тоже неплохо. Завтра же закажу поставить нам второй телефон. Чтобы у тебя был собственный. Прямая линия.

— Один раз поговорила — и ты уже встал в позу лошади Клодта, что поводья рвет!

— Никакой позы, все нормально. Тут почти у всех на каждого члена семьи по телефону. Никто никого не ждет. А то спален семь зачем-то, а телефон один. Обратная пропорция.

Через день жена вернулась из гастронома — из супермаркета, говоря на межъязе — в недоумении:

— Слушай, они на меня накинулись с какими-то бумажками. Кричат: «Аутограс, аутограс!», я даже поняла. Чего им надо? И не могу сказать, чтобы шли к тебе. Какой с меня автограф?

— Ну расписалась все-таки?

— Пришлось. Смешно.

Чего жена лишена начисто — так это тщеславия. Настолько лишена, что будь я полегковернее, я бы и сам заподозрил, что она какая-то внеземная.

Ну а того, что мы присутствуем при зарождении некоего нового верования — более того, сами невольно являемся зародышами звездного завета, эмбрионами будущих богов, — я ей объяснять не стал: все равно жена не поверит, что кто-то может уверовать в меня сверх меры. Только скажет что-нибудь вроде: «С тебя пользы — как с гуся вода».

Здешняя педагогическая разгрузка, невозможная дома, тревожила не меня, а жену:

— Как же это они тебе деньги платят за одну лекцию в неделю?!

— И лекция, и семинар — все вместе получается, — набивал я себе цену — перед женой. — А беседы в коридоре можно приравнять к руководству аспирантами и учебному совету сразу.

Наши домашние университетские термины здесь звучали как-то пародийно.

— Все равно. У нас бы лопнули все от зависти. И высохли бы со смеха. Уже сохнут, когда я им по телефону говорю.

Это верно, наш ректор подобной профессорской вольности и вообразить бы не посмел. Как же без положенной нагрузки табель закрывать?! Стой на часах, как рекрут, — а иначе ты не профессор, а блуждающий гость. Часах так на четырехстах в год. И как я ни старался, дома в Петербурге три дня в неделю у меня оказывались заняты: два — лекции и семинары, и третий — на аспирантов, на неизбежные заседания то кафедры, тот ученого совета. Странно вспомнить!

Оказавшись на противолежащей стороне океана, я мгновенно привык к досужей свободе канадских профессоров и только теперь обратным счетом ощутил, что дома в университете была не работа, а почетная неволя. А ведь сам не вполне сознавал собственное подслащенное рабство. Так оно часто бывает: сравнения порождают смуту и разочарованность. Так что железный занавес придуман был не так уж глупо: не сравнивайте и будьте всем довольны!

Следующая моя среда прошла при еще большем стечении слушателей. Я понимал, что часть аудитории явилась посмотреть на профессора с Малого Сириуса или с иной соседней звезды, но не хотел мешать им верить. Успех есть успех, и подобный миф — неплохая основа успеха. Совесть моя чиста, я себя за внеземлянина не выдавал, а если так получилось, если Россия показалась им такой же далекой, как Сириус, — это плод их личной свободы мысли и чувства. На все вопросы я честно и аккуратно сообщал им непротиворечивую правду, ничего не подтверждая и не опровергая. В жизни всегда есть место недомолвкам.

Самый лучший вопрос в эту среду снова задал баскетбольный красавец Джаспер.

— А есть там у вас рок? Или лучше — рэп?

Спорта ему мало для полноты жизни!

Я ответил в своем стиле непротиворечивой правды:

— Разделение искусства на массовое и элитарное — величайшая трагедия. Музыкальный раскол так же опасен для будущего, как противостояние рас и религий. Я бы назвал: музыкальный экстремизм и даже терроризм.

Лилиан нашла повод задержаться дольше всех. Я невольно смотрел на нее, когда отвечал на вопросы, а когда после конца беседы меня окружили уже в коридоре, все время ловил боковым зрением ее золотые волосы, достойные рекламировать лучший шампунь плюс кондиционер в одном флаконе и в разных.

Такое происходит помимо воли: во всякой аудитории, да просто в метро, я всегда автоматически выделяю какое-то женское лицо — самое привлекательное, самое волнующее в эту минуту. Потом двери открываются, публика выходит с лекции и из вагона — и лицо тотчас забывается, вытесняется следующим. Но здесь среды повторялись — и каждый раз я выделял именно Лилиан и только ее. Инстинктивно. Никаких планов я не строил.

Она — построила.

— Ты время иметь не торопить?

Понятно: она приглашала не торопиться — а не возжелала поторопить время.

— Да, конечно. По средам я занят только на семинаре.

Мы вышли в университетский парк — в кленовую канадскую осень.

Было солнечно и прохладно. Приходилось уже надевать плащи, но любого рода шляпы здесь не в ходу — до самых морозов. И никакой экран не предохранял меня от сияющего излучения ее волос.

— Земной опыт разнообразие есть. Мормоны из Юта даже современно остаются много жен. Конфидентно, против закон. В других миры другой путь для жизни, да?

Я уже приспособился отвечать непротиворечиво: не утверждая и не отрицая свой внеземлянский опыт.

— Разумеется, на разных планетах эту проблему решают очень разнообразно, я думаю. Да и разделение на два пола — чисто земное достижение. Могут быть совершенно иные варианты.

— Вот! Вариант! Точный смысл! Вариант иметь обоих жены: вариант молодой и вариант старой.

Я промолчал. Возможно, Лилиан рассуждала чисто теоретически.

Нет, невозможно. Женщины равнодушны к теориям, не переходящим в практику.

— Надо иметь равноправно для предложений, да? Равноправно полов. Хочешь иметь вариант: старая жена — твоя, новая жена — я. Тоже твоя, да?

Мужчина беззащитен перед инстинктом. Обнять такую юную и красивую — при малейшем воображении раздуваются ноздри.

Я сосредоточился и собрался с силами:

— Моя жена не приемлет многоженства, к сожалению.

— Она — старая, необходимость понять. Человек не собственность есть. Тоже муж.

Безжалостно и точно.

Пожалуй, именно безжалостность и точность меня немного отрезвили.

— Понимаешь, Лилиан, если бы мы встретились в Петербурге и ты бы рада была поселиться в коммунальной квартире со мной и со всеми неудобствами, я бы не устоял, конечно. Но у нас почти все поздно разбогатевшие мужчины меняют все разом — квартиру, жену, технику. Это банально и пошло. Не могу же я от радости, что у меня здесь дом и контракт на триста тысяч, тоже разом сменить мебель и жену.

— Что есть коммунальная — не понимать. Коммунизм кончился от Ельцина, да?

От Ельцина или нет, я обсуждать не стал.

— Коммунальная — это вроде студенческого общежития. Только для взрослых и семейных.

— Ты как профессор жить в кэмпус, да?

«Кэмпус» — университетский городок.

— В кэмпусе живут сплошь студенты, а в коммунальных наших — лица всех возрастов и различных образований — от трех классов до докторантуры. Что создает известную разность потенциалов.

— Нет, не понимать, что плохо в хороший дом?

— Ничего плохого, кроме хорошего. Но жена ведь терпела плохую жизнь, значит, должна вместе со мной привыкнуть и к хорошей. А старый муж с молодой женой всегда смешон. Еще Пушкин писал.

— Нет, не понимать тебе. Здесь земной менталитет, что хорошо устремление обнимать и целовать красивость. Твой иной менталитет — неземной есть.

Я придумал за нее слово «инопланетет», но не сказал. Не успел.

Она развернула меня лицом ко всем соблазнам — как в романтическом кино. И притянула к себе — за галстук.

Но я словно бы видел себя со стороны — дурак-профессор, польстившийся на студентку. И вежливо высвободился из заманчивых объятий.

Если Лилиан и нужны были добавочные доказательства моего внеземного происхождения, она их получила. Земной мужчина так себя вести не способен.

А получив доказательства, еще больше захотела заполучить внеземлянина. Быть может, единственного в окрестностях нашей планеты.

Наверное, ей было так же любопытно ознакомиться со внеземным устройством экспериментально, как и тому анатому, щеголявшему латынью. Jucundum ее одолевал.

— Можно не жена семь я. Можно свобода любви.

Наверное, я и правда немножко внеземлянин. Потому что давно уже жене не изменяю. И не от пылкой любви к ней, а из нежелания лишних хлопот: придумывать предлоги для отлучек, искать пристанища в пустующих квартирах и дачах — удовольствие минуемо, а неприятностей потом не оберешься… Да и вообще, постельные действа прекрасны в стройном молодом исполнении, а потом мы превращаемся в пародию на самих себя — юных и гибких. Но на нашей планете безопаснее хулить всех богов и диктаторов разом, чем покуситься на культ всемерного и пожизненного секса. В храмах этой веры сходятся любые расы, конфессии, политические системы.

Если бы я сообщил, что боюсь СПИДа, например, она столь же бестрепетно и точно объяснила бы надежность соответствующего предохранения.

— Нет, мы с женой как-то привыкли друг другу верить.

И я высвободился еще раз.

И ей-богу же, куда приятнее вот так брести с юной красавицей по шуршащему осеннему парку, чем видеть ее конвульсии и прочий натурализм.

Мы прибрели к стоянке. Я уселся в свой просторный пегий «понтиак», а она — в крошечный синий «фиатик».

— Проблема не есть разрешенная, да? — услышал я бодрое напутствие.

Дома я отнюдь не был вознагражден за верность.

— Я и правда сдохну здесь без этой роскоши от Экзюпери, — сказала жена. — Никакой лишней ванны не нужно.

Я догадался, что она — про роскошь человеческого общения.

— Заведи подругу по соседству. Играйте с нею в карты. В какой-нибудь невинный дамский преферанс. Для этого языка не нужно.

— Вот уж чем никогда не занималась! Ничего глупее люди не придумали! Убивать время, которого и так всегда мало! Спасибо, придумал. Профессор мог бы изобрести что-нибудь оригинальнее. Неужели ты и студентов этому учишь? Стоит за это бешеные деньги платить.

— К счастью, ректор пока не догадался, что не стоит, — развел я руками. — И попечительский совет не протестует.

Так что верность, конечно, хорошо, но захотелось немедленно прогуляться, не роскошествуя общением с самым близким человеком.

Я переоделся в тренировочный костюм и вышел на пляж.

В сумерках ровные волны, накатившие от самой Европы, казались тяжелыми, словно налитыми ртутью. Их успокаивающий шум помог немедленно забыть семейные прения. Хорошо все-таки, что я здесь. Что мой замок за спиной.

Прямо по плотному песку подкатил резко темный джип. Трое выскочили — в масках, словно ряженые, — умело завернули мне руки и вдвинули в машину, как каравай в печь.

А у меня словно душу заморозило — я не испугался, а как бы телевизор смотрел.

В джипе меня уткнули в резиновый коврик лицом. Пахло резиной и почему-то горелым маслом.

— Внимание! — сказал над головой правильный голос по-русски. — Похищение заложника. Рекомендуется не делать резких движений.

Несколько минут я думал, что это розыгрыш.

Потом решил, что шутка затягивается, попытался высвободиться — аккуратно, не делая резких движений, — но в ответ меня вывернули сильнее и крепче уткнули в пол.

— Внимание! Повторно рекомендуется не делать движений.

В конце концов, похищают же людей каждый день. Почему не меня?

Или даже — именно меня. Если террористы поверили в тот же миф, что и анатом, что и Лилиан. Когда редкий зверь попадется — торжествует удачливый охотник.

Ехали долго. Кажется, несколько часов. Отрывались, пока жена не подняла шума. А ей без языка решиться трудно — шуметь. Да и так бы она со своим характером долго стеснялась беспокоить полицию: а вдруг я далеко гуляю, соображая новые странности? Охотно спорит она только со мной. Так что фора времени у похитителей есть! Галифакс построен на полуострове, а проскочить через перешеек, и кругом бескрайние канадские просторы — попробуй поймай! Вот и проскочили, наверное.

Наконец мне, как и полагается, завязали глаза и вывели. Провели по асфальту. Я старательно прислушивался, стараясь определить, в городе мы каком-нибудь или в окрестностях. Тишина. И только ступеньки вниз.

Развязали глаза посреди комнаты. Комнаты без окон. В подвале, судя по ступенькам. Но тепло и сухо. В подвальной комнате с единственной дверью. Кровать. Стол. Стул. Лампочка наверху. Несколько книг на столе — любезно, однако, со стороны террористов. В углу ведро с крышкой.

Выступил самый низкорослый из похитителей. Прочие символизировали грубую силу, а этот, надо понимать, представлял мозговой центр. Прорези в маске такие узкие, что даже цвета бровей не определишь. А глаза скорее черные.

— Пытаться бежать не советуем. После первой же попытки прикуем наручниками к кровати. Но лучше без этого обойтись, верно?

— Откуда вы знаете русский?

— Разве трудно? Вы столько научили у себя в свое время студентов имени Лумумбы, что и на мою долю хватило. Но те, кто будут приносить еду и выносить парашу, русского знать не будут. И английского тоже. Не пытайтесь с ними заговаривать. Будьте благоразумны сами и надейтесь на благоразумие ваших друзей.

— Кто вы? Чего вы хотите?

— Это мы объясним вашим друзьям и правительствам.

И потекло совсем особое время, не разделенное на дни и ночи. Между прочим, с меня и часы сняли.

Питали однообразно. Мало овощей, много макарон. Что вредно при неподвижной жизни. Сосчитав поданные макароны, можно было заподозрить итальянскую мафию, но я ни в чем не утвердился, однако. Но оценил я и известное внимание: заметив, что я оставляю мясо, его перестали подавать.

Я не сомневался, что дверь достаточно крепкая, а с сдой ко мне входили всегда вдвоем. Люди в масках, люди без языка и национальности. А общаться на джиу-джитсу я не умею.

Из мирового опыта я знал, что в таком заточении можно находиться месяцами. Делал гимнастику, как умел. Не в яме меня держали, не в пещере — и то хорошо.

Книги оказались все знакомые — разрозненные тома Дюма. Что ж, это даже гуманно: предоставить в нудном заточении хотя бы занимательные романы. От какой-нибудь политэкономии я бы сдох со скуки. Или от размазанной психологии Пруста.

Хотелось верить, что новость о похищении с североатлантического пляжа заполняет экраны и газеты. Хотя известно, что новости быстро прискучивают.

Но хотя условия заточения были сносны, я не мог без омерзения думать, что, возможно, с террористами торгуются. Мысль, что похищение удастся, что подонки получат деньги и уйдут безнаказанными, приводила меня в ярость. Фактически я не знал своих похитителей, но ненавидел их абстрактно, как лиц ненавистной мне террористской национальности.

При найме моем в Профессоры Странностей я протестовал против того, чтобы мне платили меньше, чем вышибале мозгов Тайсону, но получать меньше террористов — это уже последняя степень падения. А ведь эти рассчитывают получить за меня уж никак не меньше миллиона — мировой прейскурант известен. Нет уж, такого заработка я им не доставлю! Профессиональная честь не допускает. Не может их ремесло оплачиваться выше моего — это против мирового порядка. Тогда уж и отравителям нужно платить лучше, чем врачам.

Долго ли, коротко ли — скорее, долго, — но наконец ко мне ввалились сразу четверо. С камерой. И представитель мозгового центра — во главе.

— Скажите что-нибудь в кадр. О том, что вы здоровы и с нетерпением ждете освобождения. Ведь человеческая жизнь дороже любых долларов, правда? А уж ваша уникальная — тем более. Напомните об этом вашим друзьям.

Я прислонился к стене — словно при расстреле. Объектив смотрел в меня, как дуло.

Я долго готовился к этой минуте. И вложил весь пафос в первую фразу — на случай, если прекратят съемку на второй:

— Запрещаю платить за меня выкуп! Штурмуйте это гнездо, не заботясь о моей жизни! Если выйду и узнаю, что за меня заплачено, покончу с собой в знак протеста — чтобы деньги все равно пропали!

Пришельцы зачехлили камеру.

— Как вы горячитесь, однако. Но тем лучше видно, что вы живы и здоровы. Значит, вы желаете, чтобы нас всех перебили? Вот этих молодых парней? Ваше счастье, что, кроме меня, никто здесь по-вашему не понимает. Действительно, странности у вас.

Я все-таки дрогнул:

— У вас еще есть выбор: вывезите меня на тот же пляж, оставьте и растворитесь.

Ну не совсем дрогнул, но все-таки не выкрикнул в лицо маске: «Даже если немедленно освободите меня, я буду охотиться за вами всю жизнь!» Все-таки предложил им компромисс.

Ответа не последовало. Все вышли.

Я постарался усиленно артикулировать, говоря в камеру: даже если сотрут звук, любой глухонемой эксперт прочитает мою речь по губам.

Очень все-таки помогал Дюма — похитители сделали ошибку, что дали мне его. Я перечитывал по энному разу — и забывался, забывал о скуке одиночки. Зато с опозданием понял, как скучно бывало жене ждать меня в пустом доме. Надеюсь, теперь ее осаждают репортеры.

Хотя чего ее жалеть? Села в машину и поехала в гастроном. В супермаркет здешний. Шум, пестрота. Да и телевизор занятно показывает, хоть бы и на непонятном канадском языке.

Через какое-то время делегация явилась снова. Без камеры.

— Быстро собираться!

А чего мне собираться? Как вышел на пляж в тренировочном костюме, так в нем и пребываю. Дюма захватить?

— Книги оставить.

Неужели догадались, что Дюма мне помогает? Или обменивать везут?! Договорились все-таки о выкупе?!

Хватит ли у меня тогда решимости покончить с собой, как обещал?! Или расслаблюсь, рассоплюсь и вцеплюсь в проданную жизнь?! В продажную?!

Завязали глаза, повели. Повезли.

Машину встряхивало — необычно, по канадским стандартам. Видать, в лесные дебри забираемся. Туда, где даже в Америке кончается асфальт.

Значит, не обменяли, а перепрятали.

Теперь я оказался в натуральном подвале. Совсем тесном. Топчан да пара ведер в углу — питьевое и парашное. Но в довольно теплом подвале, к счастью. Не только никаких книг, но и свет лишь из зарешеченного оконца под потолком. Зарешеченного изнутри, чтобы я не мог разбить, а не наружные воры. Видать, в такой глуши воры не предусмотрены.

Зато ко мне снова вернулись дни и ночи.

Чтения не было, но появилось занятие: я стал выцарапывать черточки на деревянном топчане, на котором спал, не раздеваясь. Считал срок своего второго заточения. И чесался.

Чесался тщательно и подолгу — для развлечения тоже, но и взамен всех остальных гигиенических процедур. Иногда казалось, что мыться хочется больше, чем жить.

Обогревался мой подвал проходящей под потолком трубой — всегда горячей. Нужно было понимать, что в доме есть котел, — ну а дров вокруг, скорее всего, изобилие. Если я правильно высчитал и меня прятали в канадской тайге. Так что зимовье-то зимовьем, но с проблесками цивилизации. Канадская тайга — не якутская.

За неимением чтения я подолгу и тщательно фантазировал романы о своем освобождении: тайные агенты разведывали место, канадцы особого назначения шли на штурм. Командос, говоря на межъязе.

Я всегда недоумевал, почему в подобных случаях не пользуются газами: либо чтобы все уснули — террористы и заложники вповалку, либо чтобы потеряли ориентацию, как под действием ЛСД?! И теперь я мечтал о такой атаке — химической. Вернее, наркотической: шум, первые выстрелы, выбито мое оконце, чувствую миндальный запах газа, засыпаю — и просыпаюсь свободным и счастливым! Невыкупленным. На заднем плане грузят закованных с ног до головы террористов… Или версия ЛСД: террористов вяжут, а они смеются и ловят воображаемых ворон…

Зато о собственноручном побеге через романтический подкоп я даже и не фантазировал. И уж тем более — не пытался. Стены казались безнадежно прочными. Дверь деревянная, но даже на вид массивная. Да и куда бежать из глубины северных снежных чащоб?

Кормить стали совсем плохо. Старыми сухарями и гнилой картошкой. В гастроном террористы явно не наведывались. В супермаркет.

Сорок шесть царапин я уже нанес на свою лежанку. Сорок шесть дней отсчитал. А сколько дней прибавить на первый немереный срок в комнате с кроватью и романами Дюма? Если примерно столько же, то скоро и весна?

Бриться здесь возможности не было. Я противно зарос, и лицо под волосом чесалось, как и все тело.

Может быть, голодовку начать? Ускорить события — либо умереть, либо освободиться? Ведь жить стоит только хорошо — или никак.

Голодовка заставит террористов суетиться, а так они могут выжидать год или три, если берлога надежная. От гнусной пищи не жалко было и уйти в голодовку.

Я нацарапал длинную-длинную черту — и заголодал.

Голодать, однако, трудно даже и от противной жизни. Сухари и картошка виделись в сказочном свете.

Уговорить есть сначала пытались жестами. Мой драгоман — почему-то я подозревал в нем восточное происхождение — появился на шестой день. Он был обеспокоен — значит, я представлял для террористов ценное имущество.

При входе террористов я не вставал никогда — вежливость не про них придумана. И теперь оставался лежать, как лежал. Да и ослабеть успел, не получая хотя бы захудалых калорий.

Он вошел один, но стоял у двери — все-таки для безопасности.

— Чего вы этим достигнете? Неужели вам всерьез жизнь не дорога?

— Дорога — на определенных условиях. Не ценой поощрения таких, как вы.

— Подумайте! Выйдете, с семьей встретитесь! Лекции снова станете читать! В том числе и о вреде терроризма — пожалуйста! Рестораны для вас всякие — китайские, итальянские, русские. Какие там меню всякие, а?! Курорты, бассейны впереди. Это все только в пределах нашей Земли, — он усмехнулся. — А может, там у вас и вовсе существуют невообразимые вещи — для меня. И всего этого лишиться. Или жизнь у вас там дастся дважды и трижды? Не верю. Тогда бы вы давно разыграли самоубийство в первой своей жизни и убежали бы на своей второй. Одна жизнь — она и на Сириусе одна. Ради чего ею бросаться? Чтобы поддерживать вековую несправедливость! Да-да!! Мы вынуждены бороться! На справедливой планете нет таких преступлений, как на Земле. Такого угнетения народов! Там нас и не понять. Не мы преступники, а те, кто нас довел и толкнул!

Я ненавидел его — слабой голодной ненавистью. На шестой день голод уже не мучает. Я отупел, и картины кулинарного интернационала меня не воодушевляли. А справедливости для таких подонков и не должно быть!

— Отпустите меня — и растворитесь, мое единственное предложение.

— А зачем нам лишние хлопоты? Эта попытка не удалась — сделаем другую, вот и все. Как в футболе: упущенный голевой момент. И зачем нам отпускать вас? Пристрелить и раствориться проще. Или: приковать здесь к стене и тоже раствориться. Вы хотели голодной смерти? Не можем вам отказать. Что вы вы играете?

— Выиграю маленький добавочный кусочек ненависти к вам. Если погибну я, вам труднее будет вести переговоры о следующем заложнике. Меньше шансов, что фальшивые гуманисты проявят слабость и сговорятся с вами.

— Почему вы так ненавидите нас?

— Так естественно, что и отвечать не стоит.

— Так что предпочитаем? Пулю или голодную смерть?

Предпочесть голодное долгое умирание — значило показать, что я на что-то надеюсь. На какие-то переговоры — вопреки моим заявлениям. Потому что надежд, что найдут эту таежную избушку, оставалось мало. Нашли бы давно, если б легко искалось.

— Пулю. В твердой надежде, что и вас всех перестреляют.

— Прямо сейчас?

— Почему же нет.

— Сейчас приду. А то не взял с собой инструмент. Не думал, что так сразу.

Вот бы сейчас и обрушиться с неба парашютистам! В последнюю минуту, как в ковбойском кино.

Довольно странно, что прямо сейчас. Миг — и затемнение.

Но, к счастью, от голода я успел изрядно отупеть. Страшно по-настоящему не было. Ну и положение обязывало — Профессора Странностей и почти что внеземлянина. Значит, и ценности я должен предъявить иные. А не вцепиться в жизнь, как в бутерброд.

Войти бы отсюда во Всесеть. Войти — и вывесить свое заключительное слово. Со Всесети начался мой канадский сюжет — Всесетью и закончить бы. Как знать, вдруг у них наверху и стоит модем? По обычаям канадской глуши. Но в подвал не подано.

Вернулся мой тюремщик. Русскоязычный инкогнито. Придерживал какой-то предмет в кармане. «Кольт», наверное. Или сразу и «смита», и «вессона» приволок? Оглядел меня, не снимая маски. И со всей разочарованностью констатировал:

— Нет, будь ты пришельцем в командировке, у тебя бы примерно в пятку был SOS-сигнал вмонтирован. Давно бы прилетели твои за тобой. Нет, ты обыкновенный.

И я понял, что рыночная моя стоимость упала в его глазах.

А еще подумал, что уж слишком хорошо он по-русски заговорил. С интонацией. Так что, может, никакой он не бывший студент от Лумумбы, а просто соотечественник природный. Теперь ведь наши по всему свету промышляют — кто чем.

Если соотечественник — то хуже. Если может быть хуже в моем положении: наши предрассудками не страдают.

Не то чтобы я попытался отпугнуть его от крайних поступков. Просто честь требовала обнаружить в себе напоследок юмор висельника:

— Я так устроен, что из огнестрельной дырки внеземлянская душа вылетает — излучением в тысячу рентген. Так что проживешь после меня недели две — в справедливых мучениях.

И он заколебался, как ни странно. Совести он не боялся, конечно же, но радиация — дело серьезное.

— И не в командировке я, а в дальней экспедиции, — усугублял я. — Экспедиции на край космоса — дело опасное, поэтому у нас заранее рассчитан коэффициент утруски. Ничего страшного, у нас за жизнь хвататься не принято. Как у японских самураев. Но заряд возмездия мы в себе носим.

Естественно, он мне почти не верил. Почти. Но процент сомнения в нем шевелился. Да и не найти сейчас в мире человека, в котором не шевелился бы процент сомнения. Ну кроме меня, естественно. В чем и состоит моя единственная странность.

В задумчивости он обнажил своего «смита» или «вессона». Слишком мал в нем процент сомнения оказался?

Не приподняв головы, я смотрел прямо в дуло. Интересно было, успею что-нибудь заметить — вспышку, тень пули? Бескорыстно интересно, потому что рассказать ведь никому не смогу. Обнародовать ценное наблюдение.

Заметил вспышку и услышал выстрел. Второй и третий.

Пули ударили в топчан — у правого уха, у левого.

Действительно, высокий профессионал — очертил дырками, как нимбом.

— Держишь удар, — одобрил он. — Не паникуешь. Может, и вправду не по-нашему в тебе мозги повернуты?.. Ну так, значит, подыхай с голоду, — приговорил он. — И подавись сам своей радиацией.

Мой инкогнито быстро вышел. Процент сомнения в нем пересилил.

Я еще полежал. Пережил задним числом несостоявшийся финал. Долго ли, коротко, переживал — не заметил.

Они даже не удосужились приковать меня к топчану. Я свободно встал. В оконце под потолком пробивались остатки дня.

Дверь не поддавалась. Была, значит, заперта снаружи. Отлично пригнанная дверь. Вышибить такую с моими силами — шансов мало.

В углу, словно в собачьей миске, догнивали несколько картофелин — мой отказной ужин. Или завтрак. И полведра воды. Голодать всухую я не брался с самого начала и от воды не отказывался. И мне — не отказывали.

Так что же я выиграл?! Отсрочку и более растяжимую смерть? Или менее.

Но все равно надо выкручиваться до конца. Так интереснее.

Взгляд мой притягивала миска в углу. Голодовка протеста закончилась — и картофелины представлялись райскими яблоками. Но я слышал, что чистую голодовку организм выдерживает дольше: он как-то там перестраивается на внутреннее питание и может тянуть дней сорок. А голодать на блокадном пайке — значит погибнуть быстрее. Говорят. Впрочем, у меня оставались и хорошие шансы замерзнуть: если похитители действительно ушли, труба скоро остынет.

Я решил не нарушать у становившегося во мне голодного равновесия — и заснул пока.

И ведь действительно спал! Предрасстрельная минута, видать, подействовала — истощила сознание. Поспал, перезарядился, проснулся.

Утром труба оказалась холодной.

И в самом деле, ушли.

Но, может, их что-то спугнуло?! И тогда есть шанс дожить до освободителей?!

С собой меня не взяли — следовательно, их плотно ищут. Их и меня. Налегке они пройдут сквозь любой кордон: свободные охотники в свободной стране. Или туристы. А по сути — игроки. Как объяснил мой инкогнито? Голевой момент упущен — не унывая, играют дальше. Провозились со мной впустую — схватят кого-нибудь другого.

Ну а для меня все зависит от того, как быстро меня найдут. Отыщут это зимовье. Канада большая. И по нехоженым просторам бродят лишь слинявшие с романтизма Фениморовы индейцы. Вперемежку с террористами.

Обидно было думать, что Канада, быть может, слишком свободная страна. Нельзя верить никаким охотникам, гуляющим налегке из района поисков! Всех задерживать, всех допрашивать поодиночке! Детекторы лжи включить, черт возьми!

Если их задержали на каком-то кордоне и выпустили — это для меня повторный приговор. Вероятно, окончательный. Отыщут потом когда-нибудь замороженные мощи. Новости бы по телевизору посмотреть! Голод на новости почти так же мучил, как голод на еду.

На пятый-шестой день голодовки я достиг было приятного отупения, а теперь вот сильно разволновался из-за перемены судьбы. И тем самым не соответствовал своей репутации. Можно сказать, нарушил контракт Профессора Странностей. Правда, ректор и попечительский совет об этом пока не известились.

Надо было попытаться выбить дверь. Хотя бы для того, чтобы не замерзать в позорной покорности. Никаких инструментов не наличествовало, естественно, в моем подвале — ни лопаты, ни кочерги какой-нибудь, ни лома. Топчан очень тяжелый.

Но все-таки на роль тарана годился только топчан.

С изобретательностью узника я принялся его обследовать. Поставил на бок. Четыре ножки и плоская лежанка. И четыре ножки не казались неприступными. Одна даже чуть-чуть качалась — как начинающий выпадать зуб.

Я аккуратно выложил картофелины из миски — не надкусив ни одной! — и принялся бить по слабой ножке довольно-таки массивной миской. Ребром.

Бил и бил — тупо и долго. И наконец выломал первую ножку.

Вторая, хотя и не шаталась изначально, поддалась быстрее — видимо, воодушевление добавило сил.

Третья не поддавалась упорно. Но я оказался еще упорнее.

Над четвертой мучиться не стал.

Теперь я сложил три ножки перед дверью, образовав как бы маленький лафет. Как в игре в городки для фигуры под названием «пушка». Установил на этот лафетик лежак — боком. И, держась за доски и оставшуюся ножку, стал таранить дверь.

После третьего тарана лафет развалился. Пришлось восстанавливать его — и начинать снова. При каждом ударе дверь чуть дергалась, отходила на сантиметр или два. Словно навесные петли снаружи оставляли ей маленький шаг. И отлично — где сделан хоть крошечный шаг, выход возможен! Страшен безнадежный монолит.

Чем еще хороша работа — она не оставляла досуга для сомнений: голодать, не голодать? Замерзать, не замерзать? Я уставал и отдыхал — больше ничего.

И все-таки она поддавалась! Дверь погреба — не тюремная по своей конструкции. Похитителям и не нужна было чересчур тюремная — попытайся я предпринять подобный штурм при них, они бы подавили мой порыв после первого же таранного удара.

Сантиметр расширился до трех, до пяти. Ура, я ломил, гнулись запоры, силы возрастали — и при следующем ударе дверь распахнулась с треском — таран мой вылетел на волю и тут же уперся во что-то.

В ступеньку. Узкая лестница вела наверх — из подвала в мир.

Наверху меня ждала еще одна запертая дверь — но несерьезная. Да к тому же словно нарочно прислонена был к стене лопата — снег ею разгребали, наверное. Я вставил лопату в щель и с наслаждением убедился, что законы рычага никто не отменил в этом беззаконном гнезде террористов.

За распахнувшейся дверью блистал снег. Ослеплял после почти двухмесячной полутьмы. Ворвавшийся воздух опьянял — свежестью и чистотой.

Я бросился наружу. Наверное, снаружи был нормальный таежный мороз, но мне было жарко в моем засаленном тренировочном костюме — в том самом, в котором я вышел прогуляться еще осенью по своему личному североатлантическому пляжу.

Сосны. Снег. Дом. Одноэтажная добротная изба из мощных бревен.

И лыжня, уводящая от дома в лес. Лыжня, которая увела моих тюремщиков.

Чувствуя себя Колумбом и Робинзоном разом, я принялся осматривать мое новое жилище. Три комнаты со следами пребывания не слишком опрятных мужчин. Котел в пристройке, как я и вычислил. Камин! И даже несколько полуобгорелых поленьев в нем. Но ни малейших спичек.

Буфет. Продуктовый ящик, проще говоря. Несколько банок консервов. Ножа к ним не нужно, банки с ключами. Тушенка.

Холодная вода и холодная тушенка. Жить уже можно после погреба. Но как быстро мы требуем лучшего. Мне уже нужна была горячая пища. Да и как я собираюсь не замерзнуть здесь без отопления? По всем таежным законам полагалось оставить прямо на камине спички!

Но эти подонки не знали таежных законов. Как и вообще нормальных законов человеческих.

Заставляя себя не слишком объесться, я поел тушенки. О том, что я нарушаю свои антимясные убеждения, я даже не вспомнил. Думал только, что опасно после голодовки объедаться — тем более жирным и холодным.

Отставить банку показалось труднее, чем выломать дверь моей тюрьмы. Но я отставил банку, празднуя победу над собой.

Еще нашелся старый тулуп. Таким образом, замерзание немного откладывалось.

В темноте я снова вышел наружу.

Звезды. Я всегда любил зрелище звезд. Но после подвального сидения оно потрясало тысячекратно. И может быть, именно звезды меня спасли? Здесь, в тайге, наедине с незамутненным небом куда легче было моим похитителям ощутить близость звезд, поверить, что подвальный пленник действительно прибыл в экспедицию на Землю.

Потому не убили в финале, потому молчаливая охрана блюла угрюмую вежливость, а главарь обращался на вы. Ведь и в самой крайности — в тюрьме или в плену — министру или президенту сидеть куда удобнее и безопаснее, чем безымянному узнику. А внеземлянин — птица куда более редкая, чем министр или даже президент. Мое положение обязывало самых забубенных террористов.

Впереди над поляной по небу словно бы пробежала цветная полоса. Ее сменил яркий зеленый занавес. Голубые лучи ударили с двух сторон, и вместо одного занавеса вывесилось несколько, один из-под другого, как показывают на старых картинах выглядывающие друг из-под друга многоэтажные юбки!

И я понял, что в честь моего освобождения дается грандиозное светопреставление — северное сияние.

Никогда в жизни не видел я прежде в натуре этот знаменитый феномен; и тем сильнее потряс внезапный праздник небесных красок — после едва ли не трехмесячного заточения без неба, без окон, почти без дневного света.

Забывая замерзнуть, стоял я, захваченный исполнением беззвучной симфонии.

Может быть, и вправду я — уроженец звезд, если в честь моего освобождения дастся такой небесный праздник? Уроженец звезд, который сам долго не подозревал о своем происхождении. Бывают же потомки королей, которые полжизни искренне числят себя в сыновьях садовника.

Светопреставление закончилось так же резко, как и началось. Не то чтобы я хоть на минуту поверил, что северное сияние и вправду включили в мою честь, но переживание близости к небесной механике осталось. С тем и вернулся я в темный дом. Нашел ощупью какую-то лежанку и завалился, завернувшись поплотнее в спасительный тулуп.

Все-таки свободный человек. Все-таки не умерший с голоду.

Малочисленные внутренние калории согревали плохо, и в тулупе я все равно промерз к утру. Но не замерз пока насмерть! Вскочил и долго согревался движением.

Утром я решил обшаривать дом заново. Спичек! Весь мой канадский контракт за пару спичек!! Или за зажигалку.

В дальней комнате в углу под массивной лавкой усмотрел я какой-то ящик. Спрятавшийся вчера в сумерках. Не без натуги вытащил я находку на свет. На цветной крышке сверкали буквы: COSPAS-COMSAT. О чем-то они мне говорили. Я бестрепетно сорвал пломбу и открыл ящик. Там внутри лежал прибор, по форме напоминающий королевский жезл. Только с кнопками. Инструкция на нескольких языках что-то гласила. Я прочитал английскую часть.

Это был радиобуй для экстренного спасения. Для моряков, рыбаков, охотников. Включенный в международную спутниковую систему. Современный эквивалент лампы Аладдина, не больше и не меньше. Только вместо джиннов должны были явиться спасатели.

Ну, конечно же, я находился в Канаде, а там каждый таежный охотник наперечет. Спутники вращаются, и эскадрильи взлетают единой заблудшей жизни ради.

Похитителям моим вызывать свидетелей было незачем, это понятно. Но почему они не унесли ящик с собой, не выбросили просто-напросто?! Да и внутрь не заглянули, пломб не нарушили. Или испугались даже притронуться к слишком цветному, слишком техническому ящику? Подумали, что от одного прикосновения может пойти в эфир их уличающий сигнал?

Так или иначе, современную технику они недооценили.

Я дооценил. На инструкции очень картинно объяснялось, какие кнопки нажать, вместо того чтобы тереть лампу по методу Аладдина.

Я и нажал.

Теперь оставалось только подождать немного явления джиннов XX века. Зная канадцев, я был уверен, что спасатели не замедлят.

В нетопленых комнатах было холодней, чем снаружи. Я сидел на крыльце в своем тулупе. Прозрачное с ночи небо затянули тучи. Посыпался снег. Лыжня от дома уводила куда-то далеко и, может быть, наводила на след. Но теперь снег заметал следы отступления. Бегства. Ну да преследование похитителей меня уже не очень интересовало. Пусть беспокоится полиция, пытается поймать их прежде, чем они в свою очередь поймают какого-нибудь нового заложника. Пусть беспокоится полиция, а я слишком устал для этого.

Снежные тучи могли замедлить поиски. Но я верил, что спасатели пробьются. Верил и медлил завтракать холодной тушенкой, надеясь на горячую гречневую кашу с жареными помидорами и кофе с хрустящими булочками. Особенно хотелось именно родной гречневой каши — так ясно виделось каждое отдельное зернышко гречки непередаваемого коричневого цвета!.. Я не выдержал наплыва воображения и побежал за тушенкой. Прилетят спасатели — хватит места и для гречневой каши.

А были бы здесь продукты да какое-нибудь огниво, можно было бы и пожить, отдохнуть на зимовье. Так здесь тихо и снег девственный. Гулять, смотреть на медово-желтые сосновые стволы, погружаться в звездную бездонность, а потом сидеть перед камином…

И тут зажужжал вдали вертолет.

Забыв о приятностях тишины и снежной девственности, я вскочил и замахал вместо флага той самой лопатой, которая послужила мне последним рычагом для выхода на волю.

Красный спасательный вертолет присел на поляну — похожий на чрезмерно увеличенную модель кузнечика. На снег поспешно попрыгали спасатели — экономя секунды, как хорошие пожарники по тревоге. Подтвердилось мое Аладдиново счастье.

— I am a hostage, — кричал я навстречу им. — I am a free hostage!

«Свободный заложник» — сказано смело. Даже по-канадски.

И утонул в подставленных пуховиках.

Гречневой каши у них не нашлось. Но горячего кофе — сколько угодно. С разнообразными сандвичами. Я уже настолько вернулся в себя, что заглатывал только сыр и рыбу, отодвигая ветчину. Виски же пить не стал вовсе, подтверждая свою внеземную репутацию.

Участливый начальник, переговорив по телефону, осведомился, смогу ли я подождать здесь прибытия следователей. Но я нелюбезно посоветовал: пусть осматривают место происшествия без меня, и попросил поскорей доставить меня в хорошую баню. А после — в парикмахерскую. Рассказать же все немногое, что узнал и увидел из подвала, я смогу и в прохладном предбаннике.

И мы поспешно взлетели, приземлившись прямо в баню. Рядом. Там подавали сухой пар, и мокрый массаж в турецком стиле, и водопад мощностью в четверть Ниагары, под которым разминались тугие от долгой малоподвижности суставы.

Прямо в бассейне узнал я от нырнувшего ко мне профессора Маккарти, что искали меня не переставая, что пленку мою видели в беззвучном варианте, но с помощью экспертов из посольства действительно прочитали по губам, о чем потом долго писали в прессе — не о чтении по губам, а о требовании штурмовать террористов, невзирая на мою личность. Что гуманнейшая часть публики требовала, не слушая меня, договариваться с похитителями, говоря, что своей жизнью я рисковать волен, но жизнями связавших со мной свои судьбы террористов распоряжаться мне прав не дано. Теперь же террористы растворились бесследно, но что выкупа им, честное слово, не заплатили.

Я старался верить, но остался в сомнении. А вдруг драматический финал со стрельбой по силуэту — только эффектная постановка?! Вдруг с ними все-таки договорились?! За моей спиной и за спиной публики?! И не высади даже я дверь топчаном, через день меня бы отыскали совершенно случайно?!

Ускользающая правда — так бы я назвал свое ощущение. Мы и вообще живем в мире ускользающей правды: считаем, что меня освободили без выкупа, что паром «Эстония» утонул из-за чрезмерного шторма, что принцесса Диана разбилась при виде фатальных фотографов, — и, наверное, так все и суть. Быть может, мир прост. Но остается ощущение ускользающей правды — скрытых происков и тайных переговоров. Никогда нам до всего не докопаться, и оставленная поколениям неразгаданная тайна железной маски символизирует наш мир ускользающей правды.

Да ведь и я почти невольно — но не совсем невольно — сыграл на том же чувстве: скорее всего, я нормальный гражданин Петербурга, но вдруг, но вдруг?! Вдруг я и сам не все про себя знаю?!

Жена на время поисков уехала в Петербург. Правильно, чего ей делать в Галифаксе одной без языка?

Прямо в предбанник мне принесли телефон. Я набрал наш домашний номер. Я вечно путаюсь в пересчете времени — но, во всяком случае, у нас уже вечер.

Подошла соседка — и пахнуло на меня забытым здесь коммунальным миром. Изменяя голос, я позвал жену по имени-отчеству: не хотелось, чтобы весть об освобождении жена услышала из соседских уст.

— Да?! Что?! — нервно.

Ну, конечно, она же столько времени в ожидании вестей.

— Это ты? А это я.

Ведь телеграфные агентства о моем освобождении сообщить еще не успели.

— Ты?! Откуда?!

— Из свободы.

— Но как?! Когда?!

«Когда»! Как будто я бы мог отсиживаться три дня, прежде чем появиться.

— Только что освободился. Тихо, без пальбы. Террористы сбежали, а меня бросили.

— Так приезжай скорей! Прилетай то есть.

Такого поворота я не ожидал. Зачем мне прилетать? Куда?

— Прилетай ты. Я снова в Галифаксе, контракт продолжается. Наверное, даже с большим успехом после таких происшествий. Может быть, продлят теперь.

— Нет, я больше не могу. Насиделась там одна. А теперь и выйти будет страшно. И сидеть ждать тебя — тоже страшно.

— Дважды одного не воруют. Тем более первая попытка дохода не принесла.

Я стоял на версии бегства террористов — без выкупа. А ощущение ускользающей правды — мое внутреннее.

— «Дважды одного»! А возьмут и сделают тебе дважды два! Нет, не хочу. Не могу я там. Поговорить не о чем, и все разговоры у них о деньгах.

Эту глупость мы уже обсуждали.

— Во всяком случае, на моих семинарах я ни слова не сказал о деньгах. Да меня и не про то приглашали. Про деньги пригласили бы Чубайса.

— Нет, не хочу. И денег у меня нет на билет. Знаешь, сколько стоит в Америку?!

— Я тебе отсюда куплю билет. Уже покупаю. В общем, ты прилетаешь, и точка. Без дискуссий. А если совсем надоест, улетишь обратно.

И я выключился, не услышав возражений.

— Тут к тебе твои студенты рвутся, — сообщил Мак. — Пускать?

He хватало мне встречаться с Лилиан в бане.

— Мужскую часть.

Но раньше студентов в предбанник въехало и телевидение.

Я поплотнее задрапировался в простыню и сообщил, что обращались со мной сносно.

— Вас не били?

Мысль, что меня могут бить, для меня настолько непереносима, что я даже думать о такой возможности не мог. О такой альтернативе, говоря на межъязе.

— Нет. Если бы попытались, я бы в ответ накинулся на них — и меня бы пристрелили. Лучше быть убитым, чем избитым.

— Почему? Раны ведь заживут, а жизнь останется.

— Бывает унижение, несовместимое с жизнью.

— А как же бокс?

— В бою, в драке — это другое. А избиение узника — унижение, которое можно смыть только кровью.

Все-таки они не поняли. И отнесли на счет моих внеземных странностей. Хотя я вовсе не пытался изображать внеземлянина, это получалось как-то само собой.

— Но к вам отнеслись сносно, вы сказали. Это не изменило вашего отношения к террористам? Вы бы не просили о смягчении их участи, если бы их поймали?

— Нет.

Наверное, у меня сделалось такое лицо, что вопросы иссякли.

Протиснулись и несколько студиозусов наконец. И тотчас попали в кадр. Двухметровый Джаспер торжественно внес щенка.

Все-таки Канада есть Канада — у нас бы его со щенком в баню не впустили.

— Мы подумали, что вам нужен телохранитель, мистер профессор. Когда вы одиноко ходите на пляже. Он уже большой, четыре месяца. Пока вас искали, он рос в ожидании. Чистокровный лабрадор. Думали, как назвать, но предоставили вам.

А как его назвать? Если телохранитель? Спецназ? Звучит не по-собачьи.

— А он кобель?

— Самый наилучший. Его отец перекобелял всех лабрадорских сук. Почти.

«Перекобелял»! До чего же богатый язык у Джаспера.

— Пусть будет Омон.

— Красиво. А это что — турецкое имя?

Богатый русский язык у Джаспера — но все же не до тонкости.

Позвонил ректор и предложил пожить в гостинице за счет университета — пока не прилетит ко мне жена. Но я отказался. И заспешил домой. Заспешил, замечая за собой, что «домой» означает для меня не петербургскую трущобу, а здешнюю резиденцию. Не хотелось думать, что временную.

Профессор Мак меня подвез. На обычном месте стояла собака в позе священной коровы. Но я больше не завидовал втайне неизвестному ее хозяину: у него ньюфаундленд, а у меня — лабрадор. До чего же в Канаде собаки географические. Омон тонко, по-щенячьи облаял коллегу.

С наслаждением бродил я по простору нашего прибрежного замка. Зажаривал наконец себе гречневую кашу — почти научился от жены — и затапливал камин. Погулял бестрепетно по пляжу. Оксан здесь, в Галифаксе, не замерзает, да и снежок присыпал пляж только для приличия. Омон в полноте жизни протаптывал снежок до песка.

По пляжу промчалась машина и резко затормозила около самого меня. Я сумел не вздрогнуть.

Вышла Лилиан.

— Здравствовать тебе! Ты испугался налет машин?

— Нет, — слегка соврал я.

Потому что все-таки немножко да.

— Очень рада счастлива есмь.

Далось ей спряжение глагола «быть».

Она подошла и поцеловала целеустремленно в губы.

Было из-за чего — после стольких тревог. Но я постарался, чтобы поцелуй остался тревожным, а не любовным.

Хотя далось с трудом.

Омон, не признав в ней похитительницу, прыгал и лизался.

— Очень боялась тебя стрелять.

Конечно, Лилиан боялась, что меня застрелят другие — не она.

— Теперь ты можешь второй жены? Когда одна уехать есть? — с прямотой феминистки.

Трудно отказаться от юной и прекрасной, похожей на всех манекенщиц мира.

Но я каждую минуту помнил, что пятидесятилетний муж двадцатилетней жены — смешон. Да и любовник тоже. Кто не видит себя со стороны — исполать им. Можно гадать, присутствует во мне что-то внеземное или нет, но я есть я — и уж это совершенно точно. Аз, так сказать, есмь — и все тут.

— Нет. Двоеженцем я не буду. Да и приедет она завтра.

Или послезавтра, забыл я добавить.

— Все равно идем сейчас. Твой дом без последствия.

Отказаться можно только сразу — не начавши. А потом пойдет путаница между лесной и любовницей — и потеряешь последнюю правду в самом простом разговоре.

— Нет. Это не мой стиль.

Она посмотрела удивленно.

— Любовь без правил торжествовать.

Прозвучало как перевод из «Кармен».

Я ощутил себя дичью. Или, вернее, таксомотором: что же, подойдет любая красавица — и я должен немедленно пламенеть по заказу? По нормальным мужским понятиям, так и полагается. Но нет ничего нелепее нормальных понятий. Потому что быть в плену у своих гормонов ничуть не лучше, чем в заложниках у сумасшедших террористов. Только в заложники попадают немногие, а в плену у гормонов поголовное человечество. И это величайшая несвобода, которую к тому же рекламируют с размахом, как жвачку несравненного клубничного вкуса или дезодорант с ароматом свежего сеновала.

Вот и тема для ближайшей среды.

Кстати, днем моего освобождения оказалась пятница, так что было время отдохнуть после плена. А с мыслями и собираться не надо — мысли у меня всегда собраны.

— Поезжай домой, Лилиан. Спасибо за внимание.

— Ты есть ошибатель. Еси.

Хорошее слово преподнесла.

Ее маленькая машинка унеслась в пляжную даль, а я еще походил по едва присыпанному снегом песку, вслушиваясь в удары волн. Омон устал и притих.

Совсем вечером позвонил ректор, спросил, как я себя чувствую, и сообщил, что прошлой ночью всего в ста пятидесяти милях от Галифакса наблюдалось северное сияние — первое за последние восемьдесят лет! И второе в этих широтах за все время наблюдений. Я гордо признался, что просияло оно прямо над моей головой.

Так, значит, светопреставление и впрямь состоялось в честь моего освобождения. Тут-то и заподозришь себя во внеземном происхождении! Интересно было также узнать, что я был увезен аж за сто пятьдесят миль от семибашенного моего замка. Это добрых полпути из Петербурга в Москву.

Жена все-таки прилетела через день, несмотря на свое «не хочу». Билет был куплен — так не пропадать же билету.

Но прилетела — чтобы улетать.

Я сумел выдержать круговую оборону: Лилиан так и не побывала в нашем семибашенном замке, но жена осмотрелась так, будто заметила в ванной забытые шпильки, и изрекла:

— Оставайся ты здесь, если тебе нравится. Ты приживешься. Собака теперь есть, вдобавок молодую жену заведешь. А я не могу. Ну купишь мне из своих сотен тысяч однокомнатную квартирку на Петроградской. Вместо алимента. Вон ты как здесь цветешь — несмотря на усиленный плен. Всегда тебе везет: даже из заложников подержали да выпустили — только рекламы прибавили. На всех экранах помаячил. Мне вчера все мои наперебой звонили: «Видели! Какой он у тебя!» Вот что люди говорят: не — «какой страдалец», а просто — «какой». Глядя на тебя, не угадаешь — от тридцати до шестидесяти по евростандарту. А я старая, и не скрываю. Молодая жена, молодой ребенок — все о’кэй! А дальше? Старые стареют, молодые молодеют.

— Старики — стареют, а молодежь — зрелеет, — не упустил я ответить.

— Которая не озвереет. А лучше — матереет. Я серьезно: женись на молодой здесь — взматери ее быстро. Чтобы занялась ребенком и не пошла по молодым мужикам.

Противное слово она нашла. Не хотелось после такого разговора ни с женой оставаться, ни взматерить Лилиан, например.

— Пережениваться наново я не собираюсь, а оставаться — подумаю. Контракт доработаю уж точно. И ты здесь прекрасно привыкнешь. Полтыщи слов выучишь наконец.

— Да не нужны мне полтыщи — ни слов, ни долларов, я уже говорила когда-то!

— Конечно, долларов нужно гораздо больше, в отличие от слов.

Вот так мы и поговорили о деньгах — не с канадцами, а между собой.

А спать после разлуки улеглись в разных спальнях — благо их семь, как и башен.

Утром она сообщила мне в укор:

— Омон пришел ко мне спать, а не к тебе!

Омон большую часть ночи проспал на коврике перед моей кроватью, я и лужу в углу мог предъявить жене в доказательство, но не стал: не хочет ради меня, может, останется ради молодого лабрадора?

Все-таки странно: такое потрясение должно бы крепче соединить, а у нас — наоборот.

Но если жена улетит, сил моих не хватит отбиться от Лилиан, это уж точно!

На другой день я нанял ей учительницу языка из эмигранток — может быть, скорее сиделку. Или компаньонку. Не слишком научится по-канадски — будет по два часа в день болтать по-русски. Наверное, надо было догадаться раньше.

Через две недели жена не улетела. Ни даже через месяц. Учительница свела ее в Русский клуб, где местные выходцы из Петербурга, Москвы и Владивостока комфортабельно тоскуют об общей родине. Утраченной или не очень.

Омона она брала в клуб с собой и однажды вернулась в недоумении:

— Знаешь, одна наша дама из каких-то княжон спросила сегодня: «А ваш песик тоже внеземной немножко?»

— Ну и что?

— Я не поняла. Говорю ей: «Все собаки — существа космические!»

Жена освоила мою методику непротиворечивой правды — совершенно интуитивно, по-женски.

— Тебе пора знать, — веско сказал я, — что в Канаде лучшее в мире КГБ. Называется почему-то «Королевская конная полиция». Так вот, Конная полиция разоблачила, что я прибыл на Землю с тайной миссией. Не из России, а дальше. Из окрестностей Сириуса. Теперь все об этом знают, — почти не улыбнулся я.

— Кроме меня. Жена, как всегда, узнает последней, — и задумалась.

На следующее утро, когда я мирно поедал несравненную гречневую кашу, жена сказала без всякой связи:

— Теперь многое понятно. Встало на места.

И я тотчас догадался, что она продолжает вчерашнее.

Вот и хорошо, что все понятно и даже встало на места. Жена, как всегда, уверовала последней. Но все равно очень кстати для семейного спокойствия.

А ректор и попечительский совет медлили продлевать мой контракт. Похоже, они решили, что за год я высказал все. Но подоспело приглашение с другой стороны Канады — из Ванкувера. Там, кстати, океана еще больше: Тихого вместо Атлантического, и, наверное, стоят виллы и замки на берегу. Будет где побегать Омону.

Я представил себе будущую ванкуверовскую виллу на берегу, развернутую на восход, в противоположность здешней, услышал будущий шум волн, накопивших разбег раза в два как длиннее Северо-Атлантических, — и захотелось поскорей паковать немногие наши чемоданы. Даже мысли не мелькнуло поворачивать в закатную петербургскую сторону, где недавние коллеги лопаются от ревности и сохнут от зависти. Ностальгии нет в настоящем просторном мире, ностальгию придумали изломанные жизнью земляне, запертые на своей полной извращений планетке.

Когда я сообщил, что Ванкувер, ревнуя к Галифаксу, предложил мне аналогичный контракт на будущий год — даже с прибавкой пятидесяти тысяч, — жена не возразила против переезда. Она вообще почти перестала мне возражать, ошарашенная внепланетным моим авторитетом: такой масштаб впечатлил даже ее. Спросила только, открыт ли и там Русский клуб. Я заверил, что там очень активны и общительны жены наших хоккеистов. Хоккеистам в Ванкувере платят все-таки больше, чем предложено мне, но я опять включил в контракт мифическую статью об акциях Общества разумных инициатив, чтобы спасти честь профессорского сословия. Не говоря уж о внеземлянском моем достоинстве.

На следующей среде Джаспер спросил, как я переношу разлуку с далекой родиной? Конечно, он молчаливо подразумевал Малый Сириус или что-нибудь в этом роде. Я, как уже приспособился, непротиворечиво поимел в виду родину заокеанскую. И, вспомнив, что жена сегодня обещала задержаться в своем Русском клубе, где у них вечер песен Дунаевского и Пахмутовой, ответил, что еще римляне знали, что маленькая часть вполне заменяет большое целое.

Pars pro toto.

— Какая же pars вам здесь в особенности заменяет родное toto?

На Малом Сириусе я не бывал, к сожалению, но надо было соответствовать вопросу. И я подумал, что во всяком разумном мире должно быть чисто и тихо. Разумные существа везде призваны быть царями природы, а цари не ходят толпами. Но всегда могут связаться с себе подобными монархами по спутниковой связи.

Да и у нас в Сибири когда-нибудь в любом зимовье будет наготове современный вариант лампы Аладдина от фирмы COSPAS. Так что ответить непротиворечиво оказалось совсем нетрудно:

— Знаете, этот дом в зимней тайге — когда вековые сосны вокруг, лоси где-нибудь бродят и сполохи светопреставления над головой — ну совсем как у нас. Почти.

22 сентября 1997 года

Примечания

1

Михаил Михайлович Чулаки родился в 1941 году. Прозаик и эссеист, автор опубликованных ранее в «Неве» романов «Прощай, зеленая Пряжка», «Тенор», «Харон» и многих других.

Content

МИХАИЛ ЧУЛАКИ
ПРОФЕССОР СТРАННОСТЕЙ

Примечания