Лео Певзнер

Там, где мы есть. Записки вечного еврея

Leo Pevsner

«The Long Lasting Journey. Notes of a Wandering Jew»

© Лео Певзнер 2018

Памяти моих родителей, Ревекки и Арнольда

Предисловие к русскому изданию

Тот, кто родился в Советском Союзе, в Ленинграде до 1991 года, возможно, испытывает некоторое смущение, заполняя сегодня официальные бумаги: ни этого города, ни этого государства сегодня на карте нет. Тем не менее, именно Ленинград – моя родина, это название мне близко, и Ленин не имеет к этому отношения. Новое (старое) название «Санкт-Петербург» отдает чем-то чужим, дореволюционно-холодным. Я – ленинградец, и мне всегда приятно отвечать на вопрос, откуда я родом. Я бы даже сказал, что ленинградец – это моя национальность, если бы не чувствовал, что есть другая, более важная для меня идентичность – я еврей. Важная хотя бы потому, что мы, хотя и такие же, но в чем-то неуловимом все же другие. В чем эта «другость» и почему она есть, как влияла на судьбы русских евреев – вопрос, который всегда волновал многих, независимо от их отношения к евреям.

В городах Советского Союза никогда не было разделения на районы проживания по национальностям, или комьюнити, – как называют их в Америке. Люди разного этнического происхождения – русские, евреи, татары, украинцы – росли вместе с младенчества, учились в одних классах, у одних и тех же учителей. Разделяющих народы конфессий для них не существовало вовсе… Но было государство, которое выделяло людей по национальностям и давало преимущества одним перед другими, и был многонациональный народ, который тоже обращал внимание на то, кто ты по происхождению, хотя дальше обзывания по национальному признаку и редкого мордобоя дело не заходило. Достаточно ли было всего этого, чтобы сотни тысяч евреев покинули страну, где родились и опять (который раз в истории!) расселились по разным странам? И наконец, что мы, «вечные евреи», потеряли и что нашли в дальних краях?

Я попытался размышлять над этими вопросами, написал и издал в Соединенных Штатах книгу на английском языке. «Почему на английском?» – резонно спросите вы. Несколько человек, с которыми я поделился своим замыслом, тоже спросили меня об этом. Отвечаю: русский, безусловно, мой родной язык… но дело в том, что мои внуки и последующие потомки, живя в Америке, если и будут говорить по-русски, то думаю, прочесть целую книгу на русском им будет трудно и удовольствия от такого чтения будет немного. Для них русский окажется чем-то вроде того, чем был идиш для моего поколения русских евреев – едва понятный и практически неиспользуемый язык предков… или даже непонятный и вовсе неиспользуемый, каким он остался для меня.

После выхода книги в Америке я подумал, что, возможно, русскоговорящие читатели найдут что-то интересное о тех, кто много лет назад были их соседями, почти такими же, как и они сами, – правда, с одним унаследованным отрицательным пунктом. Сейчас эти люди для России – уже иностранцы, но все равно свои, потому что родились здесь, и только пресловутый «пятый пункт» в советском паспорте являлся для них источником больших и малых проблем.

Но рассказать мне хотелось не о том, как живут там бывшие соотечественники – об этом уже достаточно сказано, – а кто они в глазах тамошнего народа и в своих собственных, зачем они там. В конце концов, я решил перевести свою книгу на родной язык с некоторыми изменениями. Хотел только перевести, но получилась другая книга на эту же тему.

Книга написана на фоне драматических событий второй половины двадцатого и начала двадцать первого века и покрывает как российский, так и американский опыт жизни. Несмотря на десятки прожитых в новой стране лет, по менталитету (не по образу жизни, языку или привычкам) люди советских поколений еще не полностью свои там, но уже и не свои здесь. И только выросшие дети и рожденные там внуки полностью влились в американский мэйнстрим. Я хочу, чтобы они знали, что мы нашли там и что потеряли здесь, в России.

«ТАМ, ГДЕ МЫ ЕСТЬ» – название русского перевода книги. Представляю ее на ваш суд, дорогие бывшие сограждане.

Нью-Джерси

Январь 2018

Предисловие к американскому изданию

Эмиграция евреев из царской России, затем Советского Союза и республик происходила волнами, где пик, как правило, приходился на совпадение по времени самых неблагополучных для евреев лет с ослаблением ограничений на эмиграцию со стороны властей. Трудно сказать однозначно, сколько насчитывается волн еврейской эмиграции. Если считать не по тому, куда евреи эмигрировали из России, а по тому, сколько их уезжало, получится две большие волны с ярко выраженными пиками: первая волна с 1890 по 1920 гг. и вторая – с 1970 по 2000 гг. Нисколько не претендую на освещение судеб и характеров этой волны – у каждой семьи, каждого индивидуума своя судьба, свой уникальный успех или неуспех. Эта книга выражает лишь субъективный взгляд на происшедшие с нами события глазами одного представителя этой эмигрантской волны, прибившейся к берегам Соединенных Штатов Америки.

Большинство изданных в Штатах книг о советских евреях-эмигрантах описывают их жизнь в Советском Союзе и историю еврейской эмиграции в свете борьбы за право на выезд. Этот драматический аспект истории советских евреев довольно подробно освещен. Мой интерес к этой теме связан с ролью и местом русских евреев в современном мире, причин их исхода из России и из бывших республик Советского Союза, а также с их самоидентичностью. Евреи, переехавшие из России в Америку, обладают уникальной, даже не двойной (как, например, в Израиле), а тройной идентичностью. С кем каждый из них себя отождествляет? С евреями? русскими? американцами? А на сколько процентов? Кому они (мы) остаются лояльными, будучи русскими по культуре, евреями по происхождению, и американцами (канадцами, австралийцами и т. д.) по стране проживания, принявшей их? Это ведь не просто то, как ты себя называешь, а то, кем себя ощущаешь, а иными словами, кого ты теперь готов защищать? Здесь надо подчеркнуть, что в Израиле у русско-еврейских репатриантов (они там не иммигранты!) особая идентичность, и вопрос решен однозначно: кто бы откуда ни приехал – они все израильтяне, и совершенно понятно, кого и что они будут защищать. Этот аспект иммигрантской жизни освещен гораздо меньше, но он интересен в век конфликта цивилизаций, век, ставший по воле политиков кочевым для многих народов, временем миграции огромных людских масс.

Три четверти всех советских евреев покинули страну, где родились, со смешанными чувствами расставания, горечи и надежды. Неприязнь государства и разных слоев общества по отношению к евреям существовала всегда, и она нашла отражение во многих обвинениях по отношению к ним, в том числе в литературных произведениях больших русских писателей.

Через тридцать-сорок лет наши правнуки уже едва ли будут знать о судьбах их предшественников, прошедших испытания реальным социализмом в одной стране и свободой в другой. Реальный советский социализм был режимом, по сути своей, человеконенавистническим, заставлявшим людей делать, думать и говорить то, что хочет власть. Но и свобода оказалась не той доброй тетей, что раздает всем без разбору. Свобода жестока, и поколение, жившее в равном распределении бедности, будет долго привыкать к неравенству, происходящему от равенства возможностей в условиях настоящей свободы. Евреи России всегда были частью существовавшей в ней системы – сначала угнетенные и ограничиваемые чертой оседлости, потом способствовавшие приходу к власти большевиков с их террором, затем этой же властью преследуемые, а в конце ее существования – покинувшие эту страну в поисках лучшей жизни для себя и своих детей.

Эта книга – о евреях, живших в России и бывших республиках Союза вместе с другими его народами, обобщенно названными «русскими», и затем по собственному выбору ставших американцами, израильтянами или гражданами других стран в конце двадцатого века. Автор книги – один из них. Это рассказ о расставании двух народов, выросших в коммунальных квартирах тоталитарного общества, но ощущавших разное отношение к ним со стороны этого общества. Это отношение не было хорошим к одним, а плохим к другим, но скорее, безразличным к одному народу и предвзято-негативным к другому.

Чтобы память и боль прошлого не ушла так быстро в историю, хотелось поразмышлять об этом и сохранить некоторые зарисовки этого последнего еврейского исхода, а также поделиться своим совсем необъективным взглядом на окружавший нас мир там, где мы были, и там, где мы есть.

Нью-Джерси

Февраль, 2013

Введение

1997-й, второй год в Нью-Йорке. Все еще впитываю новый мир, так непохожий на мой прежний, изучаю, как общаются люди, как устроена новая страна. Это лучше удается на работе, где я работаю на великих стройках капитализма. В одной со мной команде – поляки, югославы, латиноамериканцы, и только я один из России. В такой компании каждый акцент привносит что-то свое, национальное. Как-то в один из перерывов на ланч тема обсуждения была о том, как каждый из них заживет, когда вернется на родину с чемоданом заработанных в Америке денег. Кто-то мечтал вернуться после получения американской пенсии, другие хотели скопить деньги на покупку своего дома и потом возвратиться. Каждый думал, в конечном итоге, о возвращении, понимая, что его настоящий дом там, на родине. Когда очередь поделиться видением своего будущего дошла до меня, я сказал, что у меня нет планов вернуться в Россию. Помню, они были очень удивлены. Даже если кто-то из них и не был уверен на все сто в своем возвращении, он знал, что его настоящий дом находится в Польше, Сербии, Коломбии. Я им не сказал, что я еврей. Для них, если ты из России, значит – ты русский: твоя национальность такова, каков твой родной язык. В России по-другому – еврей был и есть еврей. И даже само это слово, просто отражающее национальную принадлежность, всегда звучало обидно.

Когда один из журналистов спросил поэта Иосифа Бродского после вручения тому Нобелевской Премии по литературе: «Вы американский гражданин, получивший Премию за поэзию на русском языке. Кто вы – американец или русский?» – «Я еврей… русский поэт… и эссеист, пишущий по-английски», – ответил Бродский. И в этом его ответе звучал кризис идентичности еврея, покинувшего русскую родину и осевшего в далекой стране. Это сказал поэт, что же говорить о нас, грешных, какой компас у нас? Из-за такой «многохарактерности» есть некоторое замешательство в том, с кем каждый из нас, русских евреев Америки, идентифицирует себя. То, как мы живем, что видим и слышим вокруг себя, помноженное на нашу генетическую память, влияет на то, с кем мы себя отождествляем, что думаем о себе.

Итак, после двухсот лет вместе, в одной стране, большая часть русских евреев навсегда покинула Россию и переехала в Израиль, Америку, Канаду, Австралию, Германию, растеклась по другим странам. Была ли Россия матерью или мачехой для этих людей? Были ли евреи лояльны по отношению к ней? Какие воспоминания о родине уносили они с собой? Почему те, кто были евреями в России, стали вдруг русскими в других странах? Какова теперь их самоидентичность, и вообще, кто такие русские евреи там? Вопросы, вопросы…

Масштаб выезда евреев из России и бывших советских республик в конце двадцатого века был таков, что переселение это иначе как эпическим назвать невозможно. Не пешком по пустыне – на самолетах, поездах, кораблях, но от этого не менее глобальное. Дети – маленькие и большие, увезенные родителями в эмиграцию, или те, кто уже там родился, сейчас выросли, впитали другую культуру, становятся или стали лидерами в науке и бизнесе, технологии и искусстве, медицине и юриспруденции, там, далеко от России, которая их потеряла. Навсегда.

Исторически исход всегда был последним средством спасения евреев от преследований и гибели. Каждый раз, казалось, был последним. Проходили десятилетия и века, и они опять поднимались и шли, спасая детей и себя, в надежде на лучшую судьбу. И каждый раз, в новой среде с новыми порядками, они подстраивались под новые ограничения, которые власти вводили специально для них. Оставаясь евреями, они вбирали в себя характерные черты народов, среди которых жили, и которые оказали влияние на их культуру. Все эти культуры – та, в которой мы были рождены, та, в которой прожили большую часть жизни и та, которую обрели в течение долгих лет иммиграции, остаются внутри нас, образуя какую-то новую идентичность. При всем различии взглядов, образования, места жительства в огромной империи, советский менталитет глубоко сидит в каждом, кто провел там свои сознательные годы. Так кто мы на самом деле?

После долгих колебаний я пришел к выводу, что кто-то должен попытаться понять и описать то, что глубоко спрятано внутри, но неизбежно волнует каждого из нас: кто я теперь? Я начал со своей личной истории, потом почувствовал, что она типична для многих в моей среде и сделал шаг в сторону обобщения, ведь, в конце концов, мы, покинувшие Россию (Украину, Белоруссию, другие осколки бывшей империи) по американской программе еврейских беженцев или по любой другой программе, имеем общую судьбу. Для меня, одного из них, важно было понять, насколько еще сильны, с одной стороны, духовные связи с Россией, страной, где я родился, а с другой – насколько я ощущаю себя носителем еврейского наследия, которое никогда не было важной частью жизни евреев в Советском Союзе. С третьей стороны, русскоговорящие евреи-граждане Соединенных Штатов – это целый пласт современного народа Америки со своей многомерной культурой. Мне показалось важным подумать об общности этих людей, о жизни в двух столь различных обществах – российском и американском.

В некотором роде, Россия и Америка – антиподы. В Америке совершенно иные правила игры, слишком рациональные для русской души. И на этом поле с другими правилами игры и укладом жизни оказался новый народ-пришелец. Америке не привыкать, она впитала в себя культуры десятков народов на протяжении своей истории, а большинство культур растворилось в американском плавильном котле. Русская культура тоже обречена на ассимиляцию в течение одного-двух поколений.

Последняя волна еврейской эмиграции-иммиграции длилась около тридцати лет, начиная с семидесятых и до конца девяностых. Сравнивая первые и последние приливы иммиграции, между которыми 60–80 лет, замечаешь больше различия, чем сходства, потому что советские евреи являли собой феномен, подобного которому в истории России и других стран не было. Нравственные понятия, черты национального характера – все то, что можно назвать культурным базисом советского еврейства – это тоже часть советской цивилизации, в которой формировалась идентичность советских евреев. Политические и социальные события в период с 1960-х и до начала 1990-х годов в этой книге лишь фон, а их описание не претендует на исторический анализ.

Самой серьезной причиной еврейского исхода из Советского Союза конца двадцатого века был тихо насаждаемый партией и правительством антисемитизм с пресловутыми процентными нормами евреев при приеме в институты и ограничениями по найму на работу. Этот порок находил благодатную почву и у населения. Справедливости ради надо сказать, что антисемитизм присутствует в разных слоях общества и в других странах. Но послевоенный советский антисемитизм был особенно циничен. Так называемый «пятый пункт» – национальность – был обязательным атрибутом советского паспорта, а для евреев он вдобавок был черной меткой, такой же, как желтая звезда Давида для евреев гитлеровской Германии. Советские евреи особенно страдали от него после Великой Отечественной Войны и вплоть до распада СССР.

Вопрос о лояльности евреев стране проживания всегда был главным в их отношениях с коренными народами. В странах, где они жили, их обвиняли в неприятии культурных и религиозных ценностей титульной нации, иными словами – в нелояльности. Я бы посмотрел на эту проблему с обратной стороны: были ли евреи лояльны странам, где у них были равные возможности с коренным населением? Мой ответ: да, были. Советская власть в период с 1917 по начало сороковых сажала в лагеря и расстреливала свой народ, включая и евреев, но не потому, что они евреи, а потому, что такова была плотоядная сущность этой власти. И уже за это непреследование по национальному признаку евреи были в то время лояльны по отношению к той власти.

Эта книга об одном народе, объединенном общей судьбой, но тем не менее, весьма разобщенном, который прошел или все еще проходит через трудности иммиграции и головоломку самоидентичности. Некоторые сохранили свой прежний менталитет, образ мышления, привычки, манеру поведения и отношение к окружающему миру, другие изменились в корне. Трудно говорить сразу обо всем народе, слишком он разный, пусть и в чем-то схожий. Схожесть в нашем бэкграунде, фоне, на котором происходили события предыдущей жизни.

Находясь в разное время в России и Соединенных Штатах, некоторые оказались очевидцами больших событий в новейшей истории этих двух стран. Не забуду пьянящий воздух свободы 20 августа 1991 в Ленинграде на Дворцовой площади перед провалом Августовского просоветского путча. Не забуду и американскую трагедию 11 сентября 2001 года, свидетелем которой я стал, находясь в тот момент в Нижнем Манхэттене. События такого масштаба– это большие камни, из которых складывается история.

Я говорю здесь не только о русских евреях, разделивших тяжести советского периода со всем бывшим советским народом, но и о «русских русских». Очень трудно провести линию раздела между двумя народами, судьбы которых были переплетены и смешаны долгие два века. Много чего было во взаимоотношениях этих двух народов: унизительная черта оседлости, погромы черной сотни и гражданской войны, расстрелы Еврейского Антифашистского Комитета, убийство великого артиста Михоэлса, широко распространенный в народных массах т. н. бытовой антисемитизм, борьба с космополитами, дело «врачей-отравителей», направленные прямо против евреев, и подготавливавшаяся, но неосуществленная их депортация в отдаленные районы Сибири и Дальнего Востока, и так далее и так далее… всего и не перечислишь. Но было и еврейское руководство большевистской революцией, и расстрелы царской семьи и другие, к которым были причастны революционеры-евреи. Было и спасение многих евреев русскими семьями от расстрела немцами в период оккупации. Были и массовые расстрелы евреев местными полицаями.

Все это было в России, стране, близкой мне и одновременно уже далекой. Этот отдаляющий дрейф будет продолжаться: близкие с российским народом в самом начале, мы, как в генеалогическом древе, в следующем поколении станем двоюродными, троюродными, и наконец, просто народами, имевшими некогда общую историю. До того как это произойдет, пока мы еще свои, пока там, в России, есть люди, которых я знаю много лет и люблю, я хочу внести некоторые обобщения о прошлом и дать имена настоящему.

I. Исход двадцатого века

Новый фараон взошел на трон в Египте… Он сказал своим людям: «Эти израильтяне становятся для нас опасны и их становится много. Надо положить этому конец».

Экзодус 1:9

28 мая 1996 года Боинг 737 Санкт-Петербург – Нью-Йорк совершил посадку в аэропорту Джона Кеннеди и принес из России в Соединенные Штаты еще одну семью, мою. Неизвестность и неопределенность нашей будущей жизни вносили беспокойство в это большое событие, и только наш 5-летний сын Боря был очень взбудоражен таким интересным приключением. Еще бы, первый раз в жизни на самолете да еще в неизвестную страну, и после 10 часов перелета! Мы – это русские евреи, граждане недавно распавшейся страны, которые совершили решительный шаг в поиске лучшей жизни. Семья наша – одна из сотен тысяч еврейских семей бывшего нерушимого союза бывших советских республик, покинула разрушенный союз в надежде на лучшее будущее.

Продолжался эпический по масштабу исход евреев из советского и пост-советского пространства. С чем он связан и почему произошел? Не только по экономическим причинам, обострившимся после крушения коммунистической империи. В немалой степени он касался и сосуществования культур и народов. Каждый человек уникален, но когда мы говорим об этнических связях, какие-то невидимые, но мощные силы соединяют или, наоборот, разъединяют людей. Был ли он действительно неизбежен, этот последний исход евреев из Советского Союза, а потом из России и других республик?

Еврейская эмиграция, – хоть и похоже, но это не Исход евреев из древнего Египта – между ними три тысячи лет. Нет даже достоверных археологических доказательств, что исход вообще имел место быть так, как он описан в Библии. Тем не менее, допуская, что древний исход все-таки произошел, мы видим некоторую схожесть в том, что и египетские фараоны, и советские власти не хотели отпускать этот народ; а также и то, что в обоих случаях евреи чувствовали унижение, что во многом и послужило им толчком к исходу.

Для многих объяснение причин такого почти бегства русских евреев к концу двадцатого века из бывшего Советского Союза лежало в плоскости чисто экономической. «Соблазнились на хорошую жизнь, скатертью дорога», – скажет иной русский человек; «Колбасная эмиграция», – скажет наш же эмигрант семидесятых годов про эмигрантов девяностых, убежденный, что уж он-то уехал по чисто политическим мотивам. И то и другое – правда, однако с оговорками. Что ж, стремление улучшить свою жизнь – понятный и оправданный мотив для каждого. В России пост-1991 года, когда индустрия умерла, и большинству работников умственного труда не осталось места на интеллектуальном рынке работ, надо было идти торговать чьим-то, сторожить чье-то или уезжать насовсем.

Антисемитизм? Да, был и он. Но было еще что-то, что подняло целый народ (во всяком случае, его большинство) на исход тогда, когда это стало возможным. Для того чтобы зайти в эту дверь, нужно приоткрыть и еще одну, другую, ключом, который является ответом на вопрос о еврейской лояльности стране проживания. Войдем мы в эту дверь позднее, а пока подумаем о национальных характерах народов – обобщенного русского, включающего многие народы бывшего Советского Союза, и еврейского, – чтобы понять корни специфически советского антисемитизма и получить ответ на вопрос: почему советская Родина-мать была, по существу, мачехой для евреев?

Такие же или другие?

Историческая справка 1. В конце восемнадцатого века большое количество евреев оказалось в границах расширенной России, после того как русская императрица Екатерина II получила большие территории Восточной Польши в результате ее раздела между Россией, Пруссией и Австрией. Этот период и начал отсчет времени совместного проживания русского и еврейского народов, длившегося двести лет вплоть до конца двадцатого века.

За двести лет русский (в расширенном смысле, включающий многие другие этносы огромной российской империи) и еврейский народы, прожившие бок о бок столько поколений, прошли вместе через специфично российские жестокие эпохи: затянувшегося феодализма, незрелого капитализма, затем ультралевого тоталитарного социализма. Они прошли через неимоверные страдания, революции и войны, сталинские тройки, расстрелы и лагеря. Страх вошел в умы и души на генетическом уровне. Советская власть освободила русских евреев от черты оседлости, но сделала их меньшими евреями, чем они когда-либо были.

Отношения двух народов – русского и еврейского – как, впрочем, и некоторых других внутри империи, никогда не были простыми. И даже когда уже в советские времена большинство евреев утратили традиционный облик, включавший лапсердак с пейсами, а также род занятий и приписываемые им манеры и привычки, религиозную культуру, некий ментальный водораздел между евреями и неевреями остался. И это несмотря на то, что фон, на котором росли и воспитывались советские евреи, ничем, по существу, не отличался от того, при котором существовали другие народы огромной страны.

Концепция национальных черт народа довольно условна, тем не менее, есть какие-то общие черты, которые создают то, что мы называем национальным характером, культурой. В рассуждениях о характерах двух народов ограничимся только советским периодом, когда евреи уже не были связаны обязательным проживанием внутри черты оседлости и были более ассимилированы в русскую жизнь. Начиная с тридцатых годов, большое число евреев, получив образование, доступа к которому они были лишены в царское время, довольно быстро стали частью нового слоя советского общества – интеллигенции.

Что же все-таки отличало евреев от других их соотечественников и почему отношение к ним было другое? Многие русские классики неоднократно затрагивали эту тему в негативном для евреев ключе, но я не хочу ни повторять их, ни опровергать. Двести лет, проведенные если не вместе, то рядом, а особенно семьдесят лет советского периода, наложили глубокий культурный отпечаток на русское еврейство.

Если говорить о мировом еврействе, то это очень культурно разобщенный народ, хотя такое разобщение нехарактерно для советских евреев (во всяком случае, в доэмигрантский период). Советский еврей сильно отличался от европейского, ближневосточного или южноамериканского, и даже – от потомка русских евреев, живущего в Соединенных Штатах. В процессе ассимиляции евреи приобрели много чисто русских черт. В результате советский еврей стал одновременно носителем русской культуры и еврейского склада ума. Он носит в себе культурные черты русского человека больше, чем, например, британский еврей носит черты британца, что можно объяснить гораздо большей однородностью культурной среды в тоталитарном государстве. Поэтому русские евреи в любой загранице – в первую очередь русские, и только во вторую – евреи. Советские евреи всегда хотели раствориться в одной большой нации, а крохотная Еврейская Автономная область, искусственно созданная в тридцатые годы на Дальнем Востоке по приказу вождя народов, так никогда и не стала центром советской еврейской жизни.

Число русских – коренной национальности страны – значительно превышает половину населения, тогда как число евреев никогда не превышало 4 %, а сейчас, после распада Союза и массовой эмиграции, оно упало до 0,2–0,3 %. Надо ли вообще обсуждать особенности национального характера русских и евреев? Считаю, что да, нужно, прежде всего – для понимания, кто все мы, русские и евреи, народы, прожившие бок о бок двести и более лет, с глубоко сросшимися судьбами, во многом похожие, но в чем-то существенном различные, а сейчас почти расставшиеся. Это нужно и для понимания причин этого расставания. Скажу заранее, это не черно-белая картинка, и будет уместно еще раз подчеркнуть, что каждый индивидуум любой национальности и культуры уникален. В любом обществе всегда найдутся люди, чей характер, склонности и состояние ума будут совершенно противоположны тем, которые приписывают к чертам так называемого национального характера. Однако трудно оспорить и то, что общности в характере народа это то, что составляет его культуру. Описать национальный характер целого народа – задача непростая. Всегда будут люди, не согласные с этими характеристиками, это их право.

Живя в России веками вместе, многие народы так ассимилировались, что теперь трудно найти человека, кто был бы на сто процентов русским в этническом плане даже во втором-третьем поколении. Поэтому, говоря о русском характере, я, конечно, имею в виду, прежде всего, культурный аспект. Семьдесят лет советского правления выровняли разные народы до «новой исторической общности», которую в мире называют просто: русские.

Родившись и прожив всю или большую часть жизни в России, русские евреи в значительной мере русские по культуре; но другая часть их менталитета не принадлежит этому народу, поскольку они рождены и воспитаны в еврейских семьях – не в религиозных или традиционных, а типичных семьях советского среднего класса, еврейской интеллигенции.

Важно иметь в виду, что до Октябрьской революции 1917 года в России существовали классы людей, которые по своему образу жизни, роду занятий и культурному уровню сильно различались, я имею в виду дворянство и простонародье. Дворянство как высший класс имело свои представления о чести и репутации, которые были мало присущи простому народу. Такое мироустройство кардинально изменилось после 1917 года. Более чем двадцатилетнее преследование и истребление «социально чуждых элементов» – бывших дворян и собственников, а также годы красного террора начисто смели с российской почвы дворянство с их культурой и манерами поведения. Сотни тысяч из них эмигрировали. В результате российский народ стал другим, пролетарским, который со временем стал народом советским. Постепенно, к позднесоветскому периоду (1960–1980 годы) сформировались две неравные части этого народа: «синие воротнички», или простой народ (большинство) и «белые воротнички» – интеллигенция (меньшинство). Разница между этими двумя группами была настолько заметна, что мы имели как бы две цивилизации в одной стране. Мои характеристики сфокусированы на простом народе, поскольку он составляет большинство русского народа.

Вы не задумывались: почему, когда говорят о русском национальном характере, то в отличие от других национальностей, как правило, употребляют сочетание русский человек, а не просто русский? Аналогичные словосочетания: английский человек, японский человек, сомалийский человек звучали бы довольно нелепо. Возможно, это не только потому, что слово русский звучит скорее как прилагательное, но и потому, что слово «человек» добавляет какую-то дополнительную краску в характер этого народа. И такой краской можно писать только характер народа огромной страны.

Русский человек легковерен и недоверчив одновременно. В пост-советский период начала девяностых, когда «делать» деньги стало второй религией, умный мошенник Мавроди организовал финансовую пирамиду, известную на Западе под названием Понзи (по имени первого мошенника, обманувшего простодушных сограждан). «Инвестмент банк» Мавроди ограбил десятки тысяч людей, отдавших ему свои деньги в расчете на быструю сверхприбыль. Народное доверие мошеннику было до того безграничным, что даже после закрытия этого «банка» и пропажи денег те же ограбленные им люди голосовали за него на выборах в депутаты парламента! Он заседал в нем до самого ареста. А люди все несли и несли свои жалкие обреченные деньги, несмотря на перманентный кризис, когда не то, что большой возврат денег был невозможен, но и вообще никакой. Если бы эти люди смогли подумать и посомневаться: а возможно ли в стране с развалившейся промышленностью получить быструю сверхприбыль без обмана граждан? – наверное, несчастных было бы меньше. Аналогичная пирамида была создана Берни Мэдоффом в Нью-Йорке. Разница между русской и американской пирамидами лишь в том, что вкладчики верили Мэдоффу только до того, как разразился финансовый кризис 2008 года. Когда же они поняли, что денег обратно не получить, Мэдофф был разоблачен, и о вкладах в его компанию больше не могло быть и речи. Русские же вкладчики были готовы исступленно нести и нести новые деньги, несмотря на разоблачение Мавроди. Легковерие есть и в политическом аспекте: пропаганда с экранов телевизоров легко внедряется в сознание простых людей, и власти используют эту доверчивость в своих целях.

Недоверие – отнюдь не противоположная черта доверчивости, а ее обратная сторона, и оба эти качества вполне уживаются в одном человеке. Человек не склонен доверять слову, если слышит его не из телевизора или не прочтет в газете. Недоверие и страх причинения вреда существуют на подсознательном уровне. Русский человек не так открыт, как, например, американец; он не будет говорить открыто с кем-то, если этот кто-то не его знакомый. Типичная зарисовка из жизни двух разных обществ: несколько групп людей находятся в одной кабине большого лифта – американцы внутри одной из групп будут разговаривать естественно, не понижая голоса; русские не будут говорить вовсе или будут разговаривать так тихо, чтобы люди другой группы их не слышали. Существовавший веками страх непонятного и незнакомого вызывает и различный подход в отношениях с окружающими людьми: впервые встреченный индивидуум не рассматривается как хороший человек до тех пор, пока он не доказал, что хороший – это типично русский подход, настороженный и закрытый.

Русский человек щедр. Однажды я вел машину по ужасной грязи в отдаленном сельском районе, был дождь, дорогу так размыло, что моя машина забуксовала. Я понял, что без помощи не обойдусь. На мое счастье я услышал тарахтение трактора на близлежащем поле, подошел и уговорил тракториста вытащить мою машину. Он быстро и ловко подцепил ее и вытащил. Я был так благодарен, что протянул трактористу две бутылки водки, которые случайно оказались у меня в машине. Тракторист вернул одну бутылку мне, сказав, что он не может оставить человека без последней бутылки!

Хорошо известно, что русский характер терпим к трудностям и препятствиям и, как показал опыт столетий, к преследованиям со стороны авторитарного режима, и предпочитает его либеральной власти. Авторитарные правители – русские цари, Сталин, Путин, опирающиеся на своих опричников, любимы народом. Неограниченная власть над институтами – юстицией, парламентом, прессой, прикрытая фразеологией об интересах государства, а на самом деле ширма для абсолютизма – сделала их «крутыми», а значит – и популярными в народе лидерами. Другие лидеры, которые не использовали репрессивных мер для сохранения власти, были нелюбимы, а подчас и презираемы. Такой парадокс проливает некоторый свет на «русскую душу». Граница между народной любовью к правителю и страхом к нему почти невидима. Страх по отношению к верховному правителю и страдание во имя него были всегда необходимыми атрибутами сильной власти.

В характере русского народа глубоко и прочно сидит понятие справедливости, причем справедливость понимается скорее не как воздание каждому по его заслугам, а скорее как распределение поровну. Возможно, поэтому первое в мире социалистическое государство было создано и просуществовало семьдесят лет именно в России.

Отсюда такая нелюбовь (если не сказать сильнее) к богатым и к тем, кто предприимчивее. Чувство справедливости по шкале приоритетов, как правило, стоит выше законопослушания (назовем это синдромом Робин Гуда) и от этого противоречия иногда возникают проблемы как во внутреннем, так и в международном правовом поле (пример – «Крым наш!»).

По горькой иронии, в стране, где всегда присутствовал страх народа перед государством и его правителями, слышно много заклинаний, как граждане должны любить государство. Эта серьезная особенность взаимоотношений народа и государства фундаментально отличает российское общество от западного. В российском менталитете до сих пор популярна концепция царя, его опричников, бояр и черни, которые служат царю и отечеству. Такое общество не может быть по-настоящему свободным. Свобода появляется только тогда, когда простые люди начинают понимать, что государство у них на службе, а не они у государства.

Русский характер одновременно объединяет в себе такие противоположные черты как сострадание и равнодушие. Даже если кто-то виноват, но страдает, люди симпатизируют ему. Например, Ельцин конца восьмидесятых страдал от обструкции коммунистического политбюро, и чем больше его обвиняли коммунисты, тем большей была поддержка среди народа, в результате чего он был избран президентом. Причина этого скрывается глубоко в православной заповеди – место страдальца после смерти в раю.

Но иногда равнодушие находится за пределами добра и зла. Ужасный пример его проявился в трагическом инциденте с пассажирским теплоходом «Булгария», затонувшим на Волге во время сильного шторма в июле 2011 года. Судно было перегружено людьми. Огромная волна накрыла его с одной стороны; теплоход накренился на один борт, приняв в себя слишком много воды через открытые окна, иллюминаторы и двери, в результате чего потерял стабильность и стал быстро погружаться. Капитаны двух проходящих мимо судов видели людей в воде, пытающихся спастись, и не пришли к ним на помощь. И только третье судно подошло на помощь и спасло несколько человек. Однако большинство погибло, включая тридцать детей. Их гибель, в том числе, на совести тех, кто был в состоянии помочь, но не сделал этого. Что было в душах людей на борту этих двух судов, которые прошли мимо тонущих детей, словно это был мусор в реке? За последние годы появилось много верующих, носящих крестики, как символ веры. Могу предположить, что среди членов команды судов, не пришедших на помощь, были и люди с крестиками на цепочке вокруг их «верующей» шеи. Россия, что с тобой происходит?!

Большинство сегодня готовы обвинять других более, чем себя самих за свои неудачи, но не готовы признать собственную ответственность. Точно так же, как не готовы признать и свою персональную ответственность за коррупцию, за равнодушие или хамство: это не мы, это те, другие.

В чем действительно существует большая разница между Россией и Западом – в повсеместной практике «срезания углов», что тоже отчасти связано с особенностями национального характера – известный всем русский «авось». Под этим подразумевается невыполнение каких-то требуемых правил: от технологических до юридических процедур, правил безопасности или установлений в любой другой области. Люди, обязанные их выполнять, но не выполняющие, почему-то считают, что это не повлечет за собой последствий. Повлечет – не раньше, так позже, но повлечет! Кто не испытывал авантюрный соблазн рискнуть, сделать то, что нельзя или не сделать то, что требуется ради того, чтобы в чем-то выиграть, сэкономить в деньгах, во времени? В десяти или ста случаях это могло срабатывать, но на одиннадцатый или сто первый могло и не сработать… И тогда дурацкий риск оборачивается гораздо большей потерей. Если на Западе выполнение предписанных правил стоит на первом месте, то в России нечасто заботятся об обязательном выполнении даже и небольших правил, – будь то в бизнесе, технологии или безопасности. Да, порядок существует, есть и штат инспекторов, но… инспектор может быть подкуплен, а изделие произведено и без этой тонкой, но оказывается, необходимой для его качества процедуры. Это одна из причин коррупции. Если с намерением сэкономить не выполнены все правила, скажем, пожарной или строительной безопасности, то понятно, что инспектор, который «не видит» нарушений, берет взятки. Это может стоить жизни людям. «Срезание углов» – одна из возможных причин технологического отставания России от обобщенного Запада.

Русский человек добросердечен. И хотя он не так общителен, как, например, средний американец, но может открыть сердце и излить душу человеку, с которым сидит рядом. Чаще – за бутылкой. Пристрастие к выпивке у русских, как и полнота у американцев – на национальном уровне. Ничто так не объединяет русских как совместная выпивка; она объединяет даже тех, кто едва переносит друг друга. В компании пьющих тот, кто не пьет, выглядит подозрительно – как человек, не принадлежащий этому теплому кругу лучших друзей. Выпивая, люди чувствуют себя теплее, безопаснее, они любят мир. Правда, не всегда.

Баня для русского человека – это особое место физического и духовного очищения. Столько фильмов и песен посвящено этому действу! Однажды я сказал своему другу Олегу, такому же любителю бани, как и я, как невероятно ароматны березовые веники из России – это запах то ли леса, то ли крепко заваренного чая, то ли мха и еще чего-то до боли знакомого, что дает ощущение глухомани, деревни. Веники, нарезанные на нью-йоркщине, такого ощущения не дают. Олег философски заключил, что это ностальгия. Я отрицал, но потом подумал, что поскольку веники сделаны из березок, то так и быть, пусть это будет ностальгия.

Образ жизни – это то, что объединяло русские и еврейские судьбы в России. Разъединяло же их традиционно разное отношение к ним государства и к самим себе: чем хуже государство относилось к евреям, тем меньшими евреями они хотели себя считать. Интересная особенность – вместо того, чтобы считать себя еще большими евреями в противодействии обстановке притеснения, многие порывали с еврейством, иные крестились. Евреи России, а позднее Советского Союза, всегда были особой частью народа, хотя их роль в разные времена была различной. После отмены черты оседлости основная их часть переехала в индустриальные города, где связь с традициями предков резко ослабла, а уж о религии и говорить нечего – советская власть записала ее во враги. Именно в это время наблюдается рост межнациональных браков евреев с другими этническими группами.

Описать еврейский характер простыми мазками нелегко. Евреи глубоко разделены культурами, среди которых они выросли. Ашкенази, сефарды, бухарские, горские и эфиопские евреи – это как разные нации или даже расы. Не буду характеризовать их всех, а скажу только о русских евреях, относящихся к ашкенази.

К первой еврейской черте я бы отнес чувство принадлежности к своей национальности. Большинство евреев всегда чувствовало свою национальную принадлежность – страна не давала им возможности забыть, кто они. Неважно, каков главный мотив этого чувства – общие традиции и религия, как это есть у религиозных людей, общая судьба и преследования, как было в разных государствах, но это и есть исторические корни. Илья Эренбург считал, что причина чувства принадлежности – преследования евреев: «Начните преследовать всех рыжих и они объединятся». Помню один эпизод из детства. Мне было двенадцать, и мы только что переехали в новую комнату на канале Грибоедова в Ленинграде. Мама пошла записывать меня в новую школу. Она разговаривала с завучем школы, который оказался евреем. Она назвала мое имя, на что он спросил ее на идиш: «Еврейский мальчик?», а затем добавил с улыбкой: «Давайте еще, давайте еще!» Указывая на эту чисто еврейскую черту характера, австрийский журналист Джозеф Рот, описывая крестьянскую общину первых лет социализма в России, заметил: «Русский крестьянин прежде всего крестьянин, а уже потом русский; еврейский крестьянин – прежде всего еврей, а потом крестьянин» (The Wandering Jews. The Classical Portrait of a Vanished People. W. W. Norton &  Company, NY-London, 2001, pp. 11, 110). Это было написано в двадцатых годах, но правдиво и сейчас.

Другой важной чертой еврейского характера является активное участие (излишне активное, по мнению некоторых) в политической и социальной жизни стран, где они живут. Их лидерство в политике и бизнесе в таких странах как Россия, Польша и Германия приводило к всплескам антисемитизма. А. Солженицын назвал евреев катализатором общественных процессов в любом обществе. Без сомнения, общее для евреев качество быть первыми в политике, искусстве, науке или индустрии является отличительным. То же качество имеет и обратную сторону: быть первыми не только в хорошем, но и в плохом – это несколько раз сыграло отрицательную роль в истории. Конечно же, плохое в данный момент представлялось им хорошим! Но кто мог знать, чем это может обернуться потом? Достаточно вспомнить число евреев-участников установления советской власти в России или потом – сотрудников НКВД. Революционная дорога в ад была вымощена благими намерениями активистов, в том числе и русских евреев, угнетенных империей! Та власть, приходу которой многие из них активно способствовали, стала убивать их самих в конце сороковых – начале пятидесятых годов. Коренным народам такая активность, понятно, не нравилась: вы на нашей земле, и вы еще здесь и руководите!

История сделала по отношению к евреям две вещи, способствовавшие появлению и развитию антисемитизма: лишила их страны в результате исторического рассеяния в начале первого тысячелетия н. э. и одарила высоким интеллектом статистически значимое их количество. Сразу оговорюсь, что далеко не все евреи умные или одаренные, более того, говоря словами И. Губермана (по памяти), если еврей-дурак, то это обязательно большой дурак. Однако, ни юдофилы, ни юдофобы не будут отрицать, что без евреев мир и история были бы другими во многих аспектах. А ведь их всего-то – ноль целых две десятых процента от мирового населения!

Отличительная особенность еврейского характера – разнообразие мнений по каждой проблеме. У каждого Абрама – своя программа; у двух евреев всегда три мнения – гласят поговорки. Под программой, естественно, понимается не менее как программа мироустройства! Еврейская традиция дискутировать о чем угодно и с кем угодно стара, как этот мир. Еще библейский предок всех евреев, Авраам, спорил с Богом, чтобы спасти города Содом и Гоморру от разрушения. Нигде непримиримость к соплеменникам с другими политическими взглядами не достигает такой силы, как в Израиле, где еврейские политики собраны в одном месте. Трансформируя высказывание Джозефа Рота о евреях-крестьянах, я бы сказал, что, в отличие от крестьян, еврей-политик – это прежде всего политик, а потом еврей. Старейший ветеран израильской политики, бывший президент Израиля Шимон Перес говорил: «Руководить еврейским народом трудно – мы народ разделенный, упрямый и очень индивидуалистичный, мы народ веры, сообразительный и полемичный». Между прочим, полемика как элемент свободы выражения мнений стала одной из фундаментальных основ демократии в современном свободном мире.

В еврейском национальном характере помогать друг другу, когда речь идет о проблемах. Это если мы говорим о нормальных людях, а не о таком еврее-антисемите, кто готов потопить всех, лишь бы не подумали, что этот еврей-начальник покрывает еврея-подчиненного. Избави нас, боже, от таких соплеменников. Вообще, наличие еврейских ген в человеке вовсе не гарантирует существование в нем отличительных черт еврейского народа. Речь может идти только о статистически значимом количестве людей среди евреев, обладающих подобными чертами. Говоря о взаимопомощи, я не имел в виду, что все евреи – братья между собой. Если два еврея соперничают – это трудная борьба. Много лет назад, еще в России, у меня был еврей-начальник предпенсионного возраста. Его большой головной болью было не дать мне защитить кандидатскую диссертацию, чтобы я потом не стал руководителем группы и не сменил его на этом посту. Я потратил годы на эту борьбу и, в конечном счете, уже в перестроечные времена, стал руководителем группы, после чего услышал от него, уже пенсионера, признание в его неправоте.

Характерная черта еврейского народа – относительно большое стремление к знаниям и образованию. Процент русско-еврейских иммигрантов с высшим образованием наибольший по сравнению с другими иммигрантскими группами. Типичный иммигрант из России нерелигиозен, образование имеет меньшее отношение к религии, чем национальная традиция. Относительно большое число евреев мира занимают лидирующие позиции в науке, искусстве, бизнесе. До сих пор нет внятных объяснений причин достижений евреев в интеллектуальной сфере. Можно только сделать допущение, что это как-то связано с рассеянием евреев, их потребностью выжить в трудных условиях враждебной окружающей среды. В советские времена такие способности в большой степени могли быть выработаны в результате понимания того неоспоримого факта, что для достижения равного положения на работе и в обществе, еврей должен был стоять на голову выше других, а то и вообще быть незаменимым. С этим мы выросли, это и помогло нам в эмиграции.

Россия глубоко вошла в менталитет и культуру русских евреев. Культурная разница между американскими евреями (нерелигиозными) и их русскими соплеменниками столь же велика, как и между американцами и русскими, кем они фактически и являются.

Американские евреи активны и образованы, но, несмотря на обилие разных еврейских обществ и организаций, они разобщены на персональном уровне – нет общего несчастья, которое долго преследовало бы их. Я не имею в виду ортодоксальных евреев, у которых чувство принадлежности к общине является чуть ли не главным, а говорю о секулярных (нерелигиозных), которые представляют другую культуру и как будто совершенно другой народ. Десятилетия несправедливости и притеснения консолидировали русских евреев, но только потому, что было притеснение. Нет притеснения – нет и консолидации. Американский еврей обладает многими качествами, которые есть и у русского еврея, но у него есть одно свойство характера, которое, как правило, отсутствует у всех русских: он открыт для других людей, потому как не боится, что сказанное им причинит ему вред. Помните пример с группами людей в лифте, разговаривающих в совершенно различной манере ввиду того, что все, сказанное ими, слышно другими? Это и о нас тоже. Вряд ли кто-то из нас будет обсуждать, например, свои личные проблемы в присутствии посторонних в лифте или где-либо из-за подсознательного страха возможного причинения себе вреда. Это то, что сделала с нами культура ограничений и отсутствие свободы выражения мнений. Человек должен родиться в свободном обществе, чтобы не бояться сказать то, что ему нужно сказать.

Трудно оценить, насколько религиозны или секулярны были бы русские евреи, если бы не коммунистический бандаж. Советская власть отобрала возможность этого выбора, пусть и освободила от черты оседлости. В результате они (мы) в значительной мере остаемся малосведущими в иудаизме как системе ценностей. Меняется мир, меняются и евреи. Из забитых жертв погромов и всюду преследуемых жителей черты оседлости девятнадцатого – начала двадцатого века, евреи стали одним из самых продвинутых в интеллектуальном и духовном плане народов.

В Америке иммигрантов-евреев из России идентифицируют как просто русских. А как иначе? Ведь в Британии евреи – британцы, во Франции – французы, а в Аргентине – аргентинцы. Несмотря на то, что все они такие разные в культурном и даже расовом отношениях, что-то важное связывает их между собой. Это наличие общих для всех евреев проблем, а именно: то, что они ненавидимы некоторой (довольно большой) частью человечества; то, что они стремятся к продвижению и первенству. И, наконец, то, что они связаны общей древней историей, которую очень многие из них просто не знают, хотя и чувствуют свою к ней причастность.

После двухсот лет вместе, в одной стране, два народа: один большой, но медленный, другой маленький, но громкий, как супруги, прожившие долгую совместную, но безрадостную жизнь, расстались. Маленький заявил о своем желании уйти, а большой, наконец, не стал этому больше препятствовать. Причин для расставания было много, и будем откровенны, не всегда антисемитизм был главной из них, однако, всегда был в их числе. Сейчас – об этом.

Пятый пункт

Это удивительно, но лучшие советские песни, в том числе патриотические, написаны евреями. Не будем перечислять этих талантливейших композиторов и поэтов, песни которых так любимы в России – все и так их хорошо знают. Именно ими фактически создана советская песенная культура тридцатых-шестидесятых годов прошлого века. Более русскими, чем сами русские, были только евреи Советского Союза! Но пролетарское государство знало, кто есть кто: национальность была прописана в паспорте, и это облегчало ему оценивать людей по их главному признаку (наряду с социальным происхождением). Не по паспорту, так по фамилии, не по фамилии, так по внешности – но космополиты и сионисты должны быть разоблачены! Никуда не денешься – будешь отвечать за свою неподобающую национальность!

Антисемитизм не просто удел отдельных людей, называемых ксенофобами, а нечто более глубокое. Многие известные люди, а также выдающиеся личности, ставшими историческими: Мартин Лютер, Вольтер, Вагнер, Чайковкий, уже не говоря о великих русских писателях, весьма отрицательно относились к евреям. Это не значит, что они заслуживают отвержения со стороны евреев, которых ненавидели. Будем отделять их высокие таланты от человеческих качеств и не станем платить той же монетой.

Уверен, что огромное число русских людей не делают различия между собой и своими земляками с еврейскими корнями. К сожалению, те, кто делает такое различие и настроен к евреям враждебно, тоже русские. Чем бы евреи ни отличались от народа любой страны, исторически эти различия всегда оборачивались для них проблемами, так как коренной народ в странах, где появлялись евреи, не мог терпеть конкуренцию со стороны чужаков (а евреи России традиционно считались таковыми), вмешивающихся в местные дела. Такая конкуренция заканчивалась погромами (в России, Украине, Молдавии), а ранее – изгнаниями (в Западной Европе) и требованиями свергнуть «еврейское иго». Любой негатив зачислялся на счет всего еврейского этноса.

Историческая справка 2. Корни антисемитизма уходят далеко вглубь истории. Когда на земле появился первый антисемит? Первые найденные исторические записи об отрицательном отношении к евреям датированы третьим веком до нашей эры в древнем Египте. Как отмечает историк Роберт Уистрич, антисемитизм в древнем мире, включая Элладу, возник вследствие того, что никакая другая нация, исключая евреев, не хотела признавать религии своих соседей. Чтобы как-то снести оскорбления от недружественных соседей-язычников, евреи провозгласили превосходство своей монотеистической религии над языческой как имеющей более разумный этический код (Robert Wistrich. A Lethal Obsession. Anti-Semitism from Antiquity to the Global Jihad. Random House, New York. 2010, p. 81). Он же отмечает, что первый известный погром произошел в г. Александрии в 38 году н. э. при римском императоре Калигуле. Как видим, погром – не российское изобретение.

Новый тип антисемитизма начался после рассеяния, т. е. потери евреями своего государства ввиду завоевания его римлянами, и расселения их в разных странах Европы и Ближнего Востока. Появление неких пришельцев было воспринято как нежелательное. Ненависть к ним росла по мере осознания аборигенами появившейся конкуренции в торговле и ремеслах, которая часто заканчивалась не в пользу местных жителей. Кроме того, новые люди имели другой внешний вид, необычные черты, иную веру; они строили синагоги, были слишком активны в коммерции. Все это, в конце концов, после десятилетий и столетий противостояния заканчивалось в средние века изгнанием этого народа из разных европейских стран. Условием остаться, которое ставили гонители перед евреями, было порвать со своей религией и культурой. Деннис Прагер и Джозеф Телушкин назвали два исключения из правила: прими евреи другую религию, их бы не притесняли.

Прагер и Телушкин отмечают, что «поскольку корни антисемитизма заключаются в иудаизме, евреи, в отличие от других жертв расизма и этнической предвзятости, могли почти всегда, за исключением господства нацизма (в Германии в тридцатые – сороковые годы) и… в Испании 14-го и 15-го веков, избежать преследования. В течение тысяч лет и до сегодняшнего дня те евреи, которые отказались от еврейской идентичности и приняли господствующую религию, не преследовались», (D. Prager and J. Telushkin. Why the Jews? The reason for Anti-Semitism. A Touchestobe Book published by Simon &  Shuster, 2003, p. 9).

Назовем третье исключение из этого правила – Советский Союз 1940-х – 1980-х годов. Хотя пост-революционные русские евреи были далеки от иудаизма и большей частью глубоко ассимилированы в русскую культуру, они в той или иной мере (в крупных городах больше) страдали от распространенного в советском обществе антисемитизма.

Советский антисемитизм произошел от дореволюционно-российского и добавил в свой арсенал и новые мотивы. Причины антисемитизма в дореволюционной России, возможно, лежат в различиях в национальных характерах еврейского и остальных народов, населявших Россию. В конце восемнадцатого века глубоко патриархальный русский народ, включая как низшее, так и высшее его сословия, оказался, в результате расширения России на запад, в одной стране с совершенно другим народом, где большинство были люди предприимчивые, хваткие, очень работоспособные, но во всем другие: по культуре, религии, внешнему виду. К этому надо добавить другие праздники и выходные дни и, конечно, зависть к достатку и неприязнь к чужеродцам. Вот вам и гремучая смесь для погромов.

Активная фаза советского антисемитизма берет свое начало с германского вторжения в Советский Союз в 1941 году. Несмотря на ненависть советских людей к немцам после начала войны, германский антисемитизм повлиял на возрождение советского. На фронте с немецких самолетов сбрасывались листовки на русском языке с изображением горбоносого человека и текстом: «Бей жида-политрука, просит рожа кирпича!». Будучи на войне, мой отец уже почувствовал антиеврейские настроения и среди офицеров и командиров Красной Армии. Один из них, офицер политотдела его дивизии, убежденный антисемит, семь раз вычеркивал его имя из списков, представленных от его полка на награждение орденами и медалями. Очень вероятно, что негласное указание ограничить награждение евреев-фронтовиков было спущено сверху.

Позднее, в конце 1945-го, отец возвращался с фронта и по пути сделал остановку в Москве. Там он увидел объявление в газете о том, что Министерству иностранных дел требуется переводчик с английского языка (отец был преподавателем английского до войны). Он позвонил туда по телефону и спросил, действительно ли требуется переводчик. «Да, мы ищем переводчика», – был ответ кадровика. Когда на другом конце провода услышали еврейскую фамилию отца, возникло короткое замешательство, молчание, потом трубка ответила, что объявление устарело и вакансия на эту должность уже заполнена. Этот случай совпал с началом сталинской антиеврейской кампании.

В 1948 году «отец народов» Иосиф Сталин начал открытую анти-еврейскую кампанию борьбы с «космополитами» в Советском Союзе. Это произошло вскоре после образования государства Израиль, когда Сталин понял, что государством-сателлитом Советского Союза Израиль не станет, а будет вести независимую политику. Он также был возмущен осторожным, но явным выражением радости некоторых еврейских активистов среди артистов и деятелей культуры, которые те продемонстрировали в связи с образованием Израиля. Поначалу Сталин поддержал создание государства Израиль, надеясь, что оно будет марионеткой Советского Союза. Основания для такой надежды были в том, что на защиту нового государства от напавших на него арабов были посланы бывшие советские офицеры и солдаты, имевшие боевой опыт Великой Отечественной Войны. Однако через полгода стало ясно, что новое государство станет, скорее, союзником Запада, но не СССР с его тоталитарным режимом. Рассверипевший Сталин не мог каким-то образом наказать Израиль прямо, и его гнев вылился на советских евреев. Его антисемитизм принял кровожадную форму и проявился в расправе над Еврейским Антифашистским Комитетом и позднее в виде борьбы с космополитами.

Комитет состоял из известных писателей, актеров, журналистов-евреев, которые во время войны, выступая в Западных странах и, прежде всего, в Америке и агитируя там за помощь Советскому Союзу, собрали огромные средства для нужд Красной Армии. Председателем его был великий артист и режиссер Соломон Михоэлс. Первой акцией по уничтожению этого Комитета было убийство Михоэлса в 1948 году. Он был задушен агентами КГБ и брошен под грузовик для имитации гибели под колесами. Официально было объявлено об автомобильной катастрофе. После этого началась неприкрытая травля евреев, обвинявшихся в космополитизме, международном заговоре и заговоре евреев-врачей, а также других смертных грехах.

Репрессивный сталинский антисемитизм продолжался до самой его смерти в 1953 году. Большое число евреев было исключено из партии, снято с работы, отправлено в Гулаг или расстреляно по решению специальных закрытых судебных присутствий, или «троек». Чтобы избежать слов «еврей» или «еврейский» и не быть обвиненными в антисемитизме, «журналисты в штатском» использовали в прессе, фельетонах и обвинениях термин «безродный космополит». Преследовалась еврейская интеллигенция: доктора, ученые, инженеры, деятели искусства, учителя. Кульминацией этой кампании государственного антисемитизма было судебное дело, которое вошло в историю как «Дело врачей». Около дюжины очень известных докторов с еврейскими именами, которые работали в Кремлевской больнице и курировали лечение самой высокой советской верхушки: членов ЦК и Политбюро, были обвинены в попытке убить Сталина и других советских лидеров, прописывая им неправильное лечение. Конечно, эти обвинения были абсолютно беспочвенны, и только сталинская мания преследования послужила основанием для ареста группы врачей. Лаврентий Берия хоть и был главным проводником преступных приказов Сталина, но отдал приказ освободить врачей тотчас после смерти своего шефа – настолько очевидной была их невиновность.

В манере диктаторов всегда было отдавать преступные приказы устно, чтобы не оставлять следов. Так были депортированы чеченцы, ингуши, крымские татары, немцы, болгары, греки, турки, курды и другие, – всего четырнадцать национальностей, в количестве 3 млн. 333 тысяч человек в отдаленные районы Сибири и Казахстана, что и было сделано в 1944-м.

Такую же депортацию планировалась провести и с евреями, только в 1953 году, которая не состоялась в связи со смертью диктатора. Нашлись свидетельские подтверждения.

Так, историк Я. Я. Этингер (сын одного из профессоров, проходивших по «Делу врачей») так описывает свою встречу с Н. И. Булганиным в 1970 году, бывшим Председателем Совета Министров в 1953 году:

«Булганин подтвердил ходившие в течение многих лет слухи о намечавшейся после процесса массовой депортации евреев в Сибирь и на Дальний Восток. В середине февраля 1953 года ему позвонил Сталин и дал указание подогнать к Москве и другим крупным центрам страны несколько сотен военных железнодорожных составов для организации высылки евреев. При этом, по его словам, планировалось организовать крушения железнодорожных составов, „стихийные“ нападения на поезда с евреями с тем, чтобы с частью из них расправиться еще в пути… Я задал Булганину вопрос: были ли какие-либо письменные указания Сталина относительно депортации евреев? Он усмехнулся и сказал: „Сталин не дурак, чтобы давать письменные указания по такому вопросу“. Да и вообще Сталин очень часто прибегал к устным распоряжениям, особенно когда он обращался к членам Политбюро. Он не считал нужным давать письменные указания им. Ведь Сталин общался с нами практически ежедневно.

Н. С. Хрущев рассказывал, уже тоже будучи в отставке, о своем разговоре со Сталиным, как планировалось организовать „народные выступления“ против евреев во время их депортации в Сибирь с тем, чтобы расправиться с ними. По словам Хрущева, опираясь на высказывание Сталина, до места назначения должна была доехать лишь половина.

О плане депортации евреев есть свидетельство Николая Николаевича Полякова, бывшего сотрудника аппарата ЦК ВКП(б), а до этого работавшего в системе органов государственной безопасности*. Перед своей кончиной Н. Н. Поляков решил рассказать об известных ему фактах, связанных с подготовкой депортации. Из записи его свидетельств выясняется, что в принципе решение о полной депортации евреев было принято Сталиным в самом конце 40-х – начале 50-х годов. Н. Н. Поляков был участником мероприятий, связанных с подготовкой выселения еврейского населения. Для руководства этой акцией была создана специальная комиссия, подчинявшаяся непосредственно Сталину. Председателем комиссии Сталин назначил секретаря ЦК КПСС М. А. Суслова, а ее секретарем стал Н. Н. Поляков. Для размещения депортированных в отдаленных районах страны форсированно строились барачные комплексы по типу концлагерей, а соответствующие территории разбивались на закрытые, секретные зоны. Одновременно по всей стране составлялись списки (отделами кадров – по месту работы, домоуправлениями – по месту жительства) всех лиц еврейской национальности. Причем существовало два вида списков – на чистокровных евреев и на полукровок. Выселение должно было осуществляться в два этапа: чистокровные в первую очередь; полукровки – во вторую. Все это очень напоминало гитлеровскую практику „решения“ еврейского вопроса.

О подготовке депортации евреев рассказывал мне вскоре после освобождения известный историк академик Евгений Викторович Тарле, сам сидевший в начале 30-х годов на Лубянке по вымышленному обвинению. Е. В. Тарле, человек весьма знающий и осторожный, прямо заявил мне, что готовилась депортация евреев в отдаленные районы страны. По словам Е. В. Тарле, евреев намечалось депортировать весной 1953 года в Сибирь, где для них уже были сооружены бараки со стенками в одну доску. И сразу из-за сильных морозов должна была погибнуть значительная часть евреев. Операция, которую курировал лично Сталин (его Тарле глубоко презирал), была разработана во всех деталях, вплоть до составления списка тех, кому суждено было погибнуть в первую очередь, спасаясь от „возмущенных масс“. Это были, в основном, ученые, врачи, инженеры, военные, которых в то время было еще немало в Советской Армии».

В 1996 году вышла книга председателя Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий при президенте Российской Федерации академика А. Н. Яковлева, бывшего члена Политбюро ЦК КПСС, человека очень информированного и, безусловно, имеющего доступ к самым секретным архивным материалам. В книге, названной «По мощам и елей», говорится: «В феврале 1953 года началась подготовка к массовой депортации евреев из Москвы и крупных промышленных центров в восточные районы страны».

Далее А. Н. Яковлев пишет: «Делалось это со сталинским иезуитством. Дело представлялось так, будто группа евреев подготовила письмо советскому правительству с просьбой осуществить массовую депортацию евреев, дабы спасти их от справедливого гнева советских людей». Указанное письмо находилось в газете «Правда». А. Н. Яковлев сообщает, что главными организаторами сбора подписей деятелей литературы, искусства, науки – евреев по национальности – были бывший в годы войны генеральным директором ТАСС, а в то время политический обозреватель газеты «Правда» Я. С. Хавинсон, где он выступал под псевдонимом М. Маринин, и академик М. Б. Митин. К несчастью, им удалось собрать значительное количество подписей. В подготовке письма активное участие принимал и академик И. И. Минц.

Далее Я. Этингер приводит проект текста этого письма, которое ему принесла дочь секретаря-машинистки редакции одной из центральных газет, где оно готовилось к публикации по команде сверху:

Ко всем евреям Советского Союза

«Дорогие братья и сестры, евреи и еврейки! Мы, работники науки и техники, деятели науки и искусства – евреи по национальности – в этот тяжкий период нашей жизни обращаемся к вам. Все вы хорошо знаете, что недавно органы государственной безопасности разоблачили группу врачей-вредителей, шпионов и изменников, оказавшихся на службе американской и английской разведки, международного сионизма в лице подрывной организации Джойнт. Они умертвили видных деятелей партии и государства – А. А. Жданова и А. С. Щербакова, сократили жизнь многих других ответственных деятелей нашей страны, в том числе крупных военных деятелей. Зловещая тень убийц в белых халатах легла на все еврейское население СССР. Каждый советский человек не может не испытывать чувства гнева и возмущения. Среди значительной части советского населения чудовищные злодеяния врачей-убийц закономерно вызвали враждебное отношение к евреям. Позор обрушился на голову еврейского населения Советского Союза. Среди великого русского народа преступные действия банды убийц и шпионов вызвали особое негодование. Ведь именно русские люди спасли евреев от полного уничтожения немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной Войны. В этих условиях только самоотверженный труд там, куда направят нас партия и правительство, великий вождь советского народа И. В. Сталин позволит смыть это позорное и тяжкое пятно, лежащее сегодня на еврейском населении СССР. Вот почему мы полностью одобряем справедливые меры партии и правительства, направленные на освоение евреями просторов Восточной Сибири, Дальнего Востока и Крайнего Севера. Лишь честным самоотверженным трудом евреи смогут доказать свою преданность Родине, великому любимому товарищу Сталину и восстановить доброе имя евреев в глазах всего советского народа». (Этингер Я. Я. Это невозможно забыть: Воспоминания/ред. О. А. Зимарин. – М.: Весь мир, 2001. – 272 с.)

Смерть Сталина 5 марта 1953 года спасла евреев от бесчеловечной акции, которая была уготована для тех, кто не погиб на фронте или спасся от Холокоста. Если бы не она, это было бы «окончательным решением» еврейского вопроса в Советском Союзе.

С уходом сталинской эпохи государство прекратило варварские антиеврейские акции, но евреи продолжали испытывать негласный партийный антисемитизм вплоть до конечной фазы перестроечной эпохи. Конечно, официальные лица никогда этого не признавали. Из открыто репрессивного (конец 1940-х – 1950-е) антисемитизм трансформировался в скрытый в 1960-х – 1980-х годах. Власти поощряли антисемитские фельетоны, публиковавшиеся в центральных и местных газетах, высмеивая людей с еврейскими именами на почве «экономических обвинений», или объявляли их участниками сионистского заговора или как «безродных космополитов». Официальные лица никогда не высказывались по поводу антиеврейских настроений в народе. «У нас в стране еврейского вопроса не существует», – сказал когда-то Н. С. Хрущев. «Это еще одна попытка психологической атаки на Советский Союз», – заявил М. С. Горбачев где-то между 1985 и 1987 годами, отвечая на вопрос, почему не выпускают евреев из страны.

Несмотря на то, что советские евреи были более ассимилированные, чем любые другие, тем не менее, они притеснялись режимом. Даже если еврей считал себя русским, компетентные органы знали, кто он по крови, и его еврейские корни были для него проблемой – повышения по работе он получить не мог. Те, кто такое повышение все-таки получал, – а такие тоже были, – должны были быть абсолютно незаменимыми по способностям и знанию дела.

Поддерживаемый государством, советский антисемитизм 50-х – 80-х годов прошлого века был точно не религиозным, он представлял собой обывательскую разновидность с политической примесью традиционной советской ненависти к Израилю. С одной стороны, евреи, среди которых было много выдающихся ученых, организаторов производства, деятелей культуры, приносящих материальные, оборонные и культурные выгоды режиму, были очень полезны государству, а с другой стороны, большое их число не находило применения своим способностям, особенно в последний период существования Союза, в семидесятые – восьмидесятые годы. В то же время, это был и расовый антисемитизм, поскольку, как бы советский еврей ни отстранялся от своего еврейства (что положительно принималось теми, кто ненавидел евреев именно за их еврейские черты), компетентные и партийные органы все равно не доверяли и не продвигали евреев, отрекшихся от своих соплеменников: национальные связи – сильные связи, считали они.

Три поколения евреев воспитывались в атеистической среде. Не удивительно, что большинство из них далеки от иудаизма или совсем его не знают. YIVO Энциклопедия Евреев Восточной Европы в статье «Советские школы Идиш» указывает, что к 1951 году последние школы Идиш – в Биробиджане – были закрыты. В таких условиях только очень малое число пассионарных евреев начинают скрытно от всех изучать иврит, посещают частные семинары по еврейской культуре и практикуют традиции и обряды. Эти люди хотели понять и принять иудаизм как систему морально-этических ценностей. Практически все они репатриировались в Израиль в конце 60-х – начале 70-х годов прошлого века – как только приоткрылось окошко эмиграции.

Поколения, жившие при советском строе, хорошо помнят, что такое «пятый пункт» – графа в паспорте, указывающая национальность. Этот пункт стал синонимом слова еврей. Если говорили «он не прошел по пятому пункту», было ясно, почему человек не принят на работу или учебу. Все настолько привыкли к таким распространенным случаям, что никому и в голову не приходило удивляться, почему евреи не пользуются равными правами с другими народами: ну как же, и без объяснений понятно – почему!

Советские евреи были глубоко вовлечены в русскую жизнь, культуру, имели русских друзей, родным языком для них был русский. Несмотря на все это, наличие «пятого пункта» было большим недостатком: их не принимали в престижные университеты; большое количество институтов и конструкторских бюро, особенно оборонных отраслей, не брали евреев на работу, а те другие, что брали, никогда не продвигали по служебной лестнице; существовали списки предприятий, куда евреям-выпускникам ВУЗов, даже отличникам, доступ был закрыт. При этом никто и никогда не признавал этого открыто, все делалось тихо, без шума: «А-а, он еврей, ну что поделать, вот вам и причина», – говорилось где-то в уголке, чтобы, не дай бог, не услышал никто. Такое отношение заставило самих евреев принимать государственный антисемитизм как должное и неизбежное, как первородный грех, смириться и делать поправки в своих жизненных планах с учетом этого явления. Так отвратительное и унизительное положение целого народа, которое ставило ни в чем не виноватых людей в положение граждан второго сорта, стало в представлении этого народа чем-то самим собой разумеющимся.

В самом начале семидесятых я встретил профессора морского училища, которое я закончил несколькими годами ранее. Профессор сказал мне, что заведующий одной из лабораторий ищет толкового сотрудника и добавил, что он (профессор) подумал обо мне как о кандидате на эту должность. Заведующий лабораторией также хотел взять меня на эту должность – он знал меня еще по дипломному проекту, который я выполнял в его лаборатории. Я был очень воодушевлен после разговора с завлабом, и уже ждал официального предложения. Предложения не последовало. Через пару недель я зашел в отдел кадров спросить, принято ли какое-то решение и получил ответ, что эта должность ликвидирована, ее больше не существует. Я тут же позвонил завлабу, спросив, правда ли то, что должности больше нет. Он сказал, что все еще ищет сотрудника на эту должность.

Примерно в это же время я заполнил документы на продление визы для загранплавания. После нескольких месяцев ожидания и многих запросов, человек из парткома как-то мимоходом сказал мне, что виза мне выдана не будет без объяснения причин. «Я имел эту визу раньше, по какой причине мне отказывают сейчас?» – спросил я его. Он не ответил, но пальцем показал на потолок – жест, понятный в России всем. Каждый раз, когда я получал такой пинок, я задавал себе все те же риторические вопросы: почему моя страна так со мной поступает? В чем я виноват перед ней?

Антисемитизм в народе был тоже распространен широко, от этого особенно страдали люди с выраженными еврейскими фамилиями. Всем известно, что дети в школе не очень выбирают выражения, общаясь со сверстниками. Так, иметь такие еврейские фамилии как Розенвассер или Шмуленсон, было большим препятствием не только в карьере, но и в жизни. Понятно, что сверстники издевались, но подчас и некоторые учителя намеренно искажали имена евреев-учеников так, чтобы они звучали совершенно нелепо. Поэтому в послевоенные годы родители практически не давали еврейские имена своим детям, чтобы хоть как-то сделать их жизнь легче в дальнейшем.

Несколько слов о большом труде А. И. Солженицына «Двести лет вместе» о совместном сосуществовании русского и еврейского народов. Не считал, сколько раз в этой книге рассказываются хорошие, а сколько раз плохие истории о еврейской активности в России, но абсолютно очевидно, что великий писатель и историк высказывается отрицательно о евреях в подавляющем большинстве раз. Интересен прием, который он при этом использует. На плохие истории о еврейской роли в русском обществе имеются ссылки на литературные источники. Пытаясь быть «непредвзятым», почти все ссылки на антиеврейские источники имеют авторами евреев, как бы подчеркивая: вот, посмотрите, это они сами пишут о себе, значит, это правда! Коммунистическая газета советских времен «Правда» использовала тот же самый прием для критики политики Запада: обвиняй, ссылаясь на их собственные, – подчеркнем: свободные! – масс-медиа. Если они об этом сами говорят, значит, те действительно плохие! Есть разница в том, когда представители какого-то народа критикуют своих соплеменников от того, когда они же критикуют национальные черты этнически другого народа. Здесь легко перейти какой-то эфемерный рубикон, за которым начинается национал-шовинизм. Это тот случай, когда нужна тонкость и политическая корректность в оценках. В этой теме, с моей точки зрения, Солженицын ее не демонстрирует.

Отличие советского антисемитизма от любого другого состояло в том, что он практически не был связан с неприязнью к еврейским традициям или религии – их проявление было исчезающе мало в советские времена. Он также не был связан со специфически еврейским родом занятий – ростовщичество, торговля, – как это было в других странах. В средние века евреи, расселенные по странам Европы, резко отличались от местного населения своим внешним видом, языком, религией и традициями, родом занятий. Это питало средневековый антисемитизм. Советский антисемитизм был уникален в том смысле, что евреи не были носителями тех черт, за которые их притесняли в средние века в Западной Европе. Они работали на тех же предприятиях, заводах, институтах, что и люди других национальностей, также одевались и выглядели, не разговаривали ни на идиш, ни на иврит, они не были ростовщиками, не были религиозными и… тем не менее, не чувствовали себя и не были равны с остальными. Так почему же, черт возьми, евреи были бельмом в ясном глазу советской власти?

На мой взгляд, имеются три причины чисто советского антисемитизма. Первая причина состоит в том, что среди многих евреев существует склонность к активной роли в политике, индустрии, науке, искусствах, т. е. в тех областях, где можно ярко проявить себя. Это был страх партийного аппарата, чтобы, не дай бог, никто не подумал, что прогресс Советского Союза в разных областях науки и техники очень во многом достигнут благодаря евреям-ученым, изобретателям, конструкторам (что на самом деле и было). Советские правящие круги где-то к семидесятым годам сформировали определенную политику по отношению к евреям, препятствовавшую росту их роли в обществе. Эта политика состояла из «трех не»: не принимать евреев на позиции среднего и старшего уровня, а в некоторые отрасли и вообще не допускать; не продвигать нигде и никуда, но также и не увольнять – это для того, чтобы в глазах общественности, в первую очередь, Запада, показать отсутствие дискриминации, т. е. специальных директив о непринятии еврейских профессионалов. Антисемиты ненавидят еврейскую тенденцию быть слишком активными, и это именно то, чего они боятся больше всего – конкурировать и проиграть.

Существуют разные формы антисемитизма, бытующие и по сей день: религиозный, обывательский и расовый. Если религиозный антисемитизм сложился еще в древности, а обывательский – в раннем средневековье, то расовый антисемитизм – это плод псевдонаучных фантазий, появившихся в девятнадцатом веке и развившихся в двадцатом. Вот слова русского философа Н. Бердяева об этой расовой составляющей:

«Настоящая идеология антисемитизма есть идеология антисемитизма расового, и это самая распространенная форма вражды к еврейству. Германия – классическая страна этой идеологии, ее можно найти и у великих немцев, например, у Лютера, у Фихте, у Р. Вагнера. Евреи объявляются расой низшей, отверженной и враждебной всему остальному человечеству. Но при этом эта низшая раса оказывается самой сильной, вечно побеждающей другие расы в свободной конкуренции», (Н. А. Бердяев. Христианство и антисемитизм. Религиозная судьба еврейства).

Будем честны и признаем факт, что число одаренных людей среди евреев-ашкенази выше, чем в среднем по другим этносам. Правда, нет статистики, сколько дураков среди евреев… осмелюсь предположить, что немало. Если народ избранный – то должен быть избранным во всем!

Итак, с 1906 по 2010 год общее количество Нобелевских Премий по литературе, химии, медицине, биологии, физике и Премий мира составило 813, из которых 66, или более 8 %, были присуждены евреям, количество которых в процентном отношении составляет порядка 0,2 %, т. е. в 40 раз опережает долю населения. Такие факты всегда вносили свой вклад в антисемитизм. Худшие проявления антисемитизма наблюдались в обществах с наименьшей степенью толерантности, но с наибольшими традициями зависти. К сожалению, опыт последних лет показал, что и в развитых странах с более высокой толерантностью к другим расам и национальностям антисемитизм может очень даже процветать – некоторые страны Европы даже обогнали в этом ряд арабских стран. На какой бы почве ни взрастал антисемитизм, слова Черчилля «мы не настолько глупы, чтобы быть антисемитами», думаю, очень точно охватили проблему.

Вторая возможная причина – исторически предвзятое отношение к евреям как к нечестным людям, которые обманывают других, чтобы получить коммерческую выгоду для себя. Не скажу, что это мнение не имеет под собой почвы: да, были и есть среди евреев люди, занимающиеся нечестной коммерцией и жульническим бизнесом. Не буду далеко ходить за примером. Через несколько месяцев после приезда в Нью-Йорк я случайно встретил бывшего сослуживца по институту в Ленинграде. Он переехал в Нью-Йорк раньше меня и попытался организовать свой бизнес по ремонту квартир и домов. Поскольку он только начал, у него еще не было кредитной истории, он не мог получить кредит, а за работу получал только наличными. Он сделал несколько проектов, получил деньги, на которые нанял рабочих для одного большого проекта. Его последним клиентом был религиозный еврей из Бруклинского Боро Парка. После завершения всей работы, клиент отказался платить ему, заявив, что ничего ему не должен, используя незначительные дефекты работы как предлог. К несчастью моего сослуживца, никакого контракта он не оформлял и поэтому после оплаты рабочим оказался совершенно без денег. Я был расстроен, выслушав его историю, в особенности тем фактом, что этот грязный обман был совершен евреем.

Процитирую Н. Бердяева о некоторых национальных качествах евреев:

«Есть еврейское самомнение, которое раздражает… Еврейский народ есть народ полярно противоположных свойств, в нем соединяются черты высокие с чертами низкими, жажда социальной справедливости со склонностью к наживе и к капиталистическому накоплению», (Н. А. Бердяев. Христианство и антисемитизм. Религиозная судьба еврейства).

Каждый человек уникален во всем, начиная с молекулы ДНК и кончая умственными способностями, данными природой. Более того, некоторые объясняют свое отрицательное отношение к евреям их интеллектуальными способностями как дающими им возможность обманывать и использовать других людей для своей выгоды. Они обвиняют евреев в лукавстве и нечестном отношении к своим партнерам-неевреям. Такие люди имеются в любой национальной среде, но по каким-то причинам, плохие примеры с евреями оказываются достаточными, чтобы распространить эти качества на весь народ. Другие, честные, страдают от предвзятого, отрицательного отношения к евреям. Всегда существовала потребность обвинить кого-то в своих неудачах, и евреи были в этом отношении легкой целью. В условиях постоянных провалов советской экономической системы – неурожай, низкое качество товаров, нехватка всего – необходимо было отвлечь людей от реальных социальных проблем. Легко было обвинить какую-то группу евреев, занимавших, например, крупные посты в торговле, и посадить или расстрелять их за экономические преступления, а чтобы это не считалось проявлением гонений на евреев, разбавляли эту группу одним-двумя людьми других национальностей.

В начале семидесятых годов к первым двум прибавилась и третья причина: возмездие за эмиграцию евреев из Советского Союза в Израиль, Соединенные Штаты, Канаду и Австралию, которая к тому времени только начиналась. Теперь все они стали потенциальными предателями! Защита государственных секретов стала предлогом для политики трех «не» (не принимать, не продвигать и не увольнять), а также отказа в выдаче выездных виз, когда многие люди «сели в отказ» на годы, разрушив свои судьбы. Это была смесь ненависти и зависти. Зависть к тому, что только евреям давалась привилегия выехать из страны, жизнь в которой становилась все более трудна для всех граждан, включая и антисемитов.

Негативное отношение к евреям явилось причиной того, что часть из них больше не хотела ассоциировать себя с ними: они скрывали свою еврейскую родословную, изменяли фамилию, чтобы звучала по-славянски. Это, однако, не очень помогало в их судьбе, ведь пятый пункт оставался тем же. Полукровки (наполовину евреи) с одним нееврейским родителем имели специфический статус. Практически все они выбирали нееврейскую национальность для записи в паспорте. Фактически, ситуация с национальностью зависела от того, кто был неевреем – мать или отец. Если это была мать, то ребенок все равно носил фамилию отца-еврея и ему приходилось трудно, даже если он был записан русским. Иногда такой подросток, достигнув 16 лет, брал по совету старших фамилию матери и становился русским по имени и по паспорту. Не следует думать, что этот ребенок больше не имел проблем с национальностью – была еще проблема внешности. Если он был похож на еврея, т. е. на отца, национальные проблемы не обходили его стороной, но если он был похож на мать, считалось, ему крупно повезло в жизни. Если же, наоборот, ребенок имел отца-нееврея и маму-еврейку, результат был несколько другой: ребенок носил русскую (украинкую, татарскую или другую) фамилию и правильную запись в паспорте. Этот ребенок вполне мог считаться евреем по Галахе (законам иудаизма, регламентирующим религиозную, семейную и общественную жизнь верующих евреев), но русским по всем остальным показателям. Советский космонавт семидесятых годов Борис Волынов является наполовину евреем по материнской линии. При внешности славянского типа и правильной записи в паспорте он стал космонавтом, хотя как он сам потом рассказывал, не без проблем. Чем больше еврейских признаков было у советского человека, тем меньше шансов у него было преуспеть. У кого была еврейская фамилия, оба родителя – евреи, еврейская внешность, соответствующий пункт в паспорте, тот, благодаря всему этому набору, не имел в советском королевстве никаких шансов.

Что-то определенно изменилось после шестидневной арабо-израильской войны 1967 года, когда маленькое еврейское государство одержало фантастическую по произведенному эффекту военную победу над тремя огромными арабскими армиями. Изменение произошло не в отношении к евреям в России, а в самосознании существенной части самих советских евреев. Советские газеты освещали эту военную акцию, насколько можно преуменьшая ее значение, и в то же время, сравнивая израильтян с нацистами. Нашлись и придворные евреи, которые стали обличать израильскую военщину. Тем не менее, все в Союзе были шокированы. Эта победа разрушила представления антисемитов, что евреи, якобы, плохие солдаты, старающиеся избегать поля битвы, чтобы спасти свою жизнь.

Мой дальний родственник Борис, подполковник Советской Армии, в то время только что вышел в отставку. Когда мы обсуждали победу Израиля, он сказал мне, что для него неважно, кто прав, кто виноват в этой войне политически, но он счастлив оттого, что евреи показали миру свою отличную военную подготовку, силу и боевой дух. Конечно, та военная победа 1967 года ничего не изменила в антисемитах, но мы почувствовали себя намного лучше, зная, что еврейское государство и нация способны побеждать врага, превосходящего их числом, но не умением.

Анекдоты на еврейские темы всегда были популярны. Но анекдоты пятидесятых – шестидесятых годов отличались от тех, что рассказывали в восьмидесятых – девяностых.

Если первые описывали евреев хитрыми и трусоватыми, то последние показывали их уже сообразительными и умными. Некоторые тайно завидовали по поводу возможности евреев эмигрировать: у других народов страны победившего социализма такой возможности не было, а хотелось сильно.

В постперестроечный период любимой темой ненавистников стало непропорционально большое участие евреев в социалистической революции (в советские времена об этом почему-то ни слова не было слышно!). Да, евреи сыграли значительную роль в большевистской революции и становлении репрессивного государства, и перестроившиеся антисемиты стали обвинять евреев в том, что это они сотворили такой режим для русского народа. Еврейские писатели также дискутировали эту больную тему, и кое-кто даже призвал евреев попросить прощения у русского народа. Насколько широко описана и известна роль евреев в совершении революции в России, настолько малоизвестна их роль в создании оборонного могущества Советского Союза. Не буду перечислять имен генеральных авиаконструкторов, конструкторов вертолетов, атомных подводных и надводных ракетоносцев, танков, комплексов систем противоракетной обороны – они даны в книге военного историка Марка Штернберга (М. Штернберг. Еврейский щит СССР). Почему же об этой стороне еврейской активности почти неизвестно?

Это правда, что много еврейских активистов участвовали или руководили революцией и затем творили злодеяния в двадцатых – тридцатых годах «во имя торжества коммунизма». Изложу свои соображения на этот счет.

Первое. Да, евреи активно участвовали в русской революции. Не только евреи совершили революцию и участвовали в чистках и репрессиях. Если мы говорим о национальностях, то непропорционально большое число поляков и латышей также принимали в этом участие. Но это была русская революция, и если бы она не нашла поддержки в среде простого русского народа, ее не состоялось бы вовсе.

Второе. Евреи десятилетиями страдали от унижения и погромов, запертые в пресловутой черте оседлости. Естественным было их желание избавиться от антисемитского самодержавного режима и получить равенство с другими народами Российской Империи. Они надеялись, что социальная революция освободит их, поможет получить свободу жить там, где они хотят, и делать то, что хотят. Что еще можно ожидать от этих людей, как не стремления вырваться из смирительной рубашки черты оседлости, где без доступа к культуре, к высшему образованию они были обречены на деградацию? Унижаемые той властью и антисемитским большинством, евреи поверили, что большевистская власть освободит их народ. Не было другой надежды обрести свободу, а вместе с ней – и новые возможности, иначе, чем поддерживая и укрепляя советский режим, который поначалу не виделся таким кровавым, каким он оказался. Евреи увидели свет надежды. Многие из них в порыве ли, или под давлением обстоятельств решили отказаться от своей культуры и традиций, порвать с этнической идентичностью в пользу нового интернационального коммунистического братства. Это привело многих евреев к участию в большевистской деятельности и революции. Они со всей страстью служили этой революции. Да, были пламенные революционеры-евреи, за которыми стояли кровавые злодеяния беспощадной революции, были Троцкий и Урицкий; были разного рода Швондеры, которые преобразовались в чекистов и те, кто их сменил: Ягода, Фриновский, другие палачи НКВД. Но были и поляки Дзержинский и Менжинский, латыши Петерс, Лацис, Уншлихт, Эйдукс, грузины Берия, Гоглидзе… В любой этнической группе были свои злодеи, принимавшие участие в репрессиях НКВД: евреи, русские, латыши, поляки, украинцы… И всё же, мне стыдно именно за еврейских деятелей, участвовавших в кровавом колесе, которые потом и сами не избежали расстрелов и лагерей, но все равно вошли в историю как жестокие комиссары, оперативники, следователи НКВД. Ненавистники евреев не называют преступления русской революции русскими, латышскими или польскими, они называют их еврейскими.

Третье. В двадцатом веке было совершено два преступления на глобальном уровне: коммунистический и фашистский геноцид. Носители фашистской идеологии организовали геноцид, потому что такова была их философия – убивать евреев и тех, кто сопротивлялся. Аналогично, сталинский режим истреблял несогласных, потому что расстрелы внутренне присущи тоталитаризму еще и ввиду подковерной конкуренции, они – его неотъемлемая часть. Участие евреев в коммунистических репрессиях было, помимо страха неподчинения, еще и потому, что и среди них были свои мясники, точно так же как и среди других национальностей. Однако они совершали это не потому, что такова еврейская идеология – многие из них начинали как искренние борцы. Говорить, что это была еврейская революция, все равно, что сказать, что украинцы или литовцы или белорусы совершили Холокост по отношению к евреям, т. к. их полицаи участвовали в расстрелах евреев в Украине, Литве, Белоруссии. Никто не перекладывает вину за Холокост с немцев на украинцев. Но всегда находится кто-то, кто перекладывает вину за преступления советского репрессивного режима со всех его участников на евреев.

К середине тридцатых годов еврейский оптимизм по отношению к советской власти сменился страхом за себя и своих детей. Опять сошлюсь на Н. Бердяева, который указывал на то, что вина за революцию 1917 года лежит на всех, а не только на евреях:

«…Неверно и то, что Россией правят евреи. Главные правители не евреи, видные евреи-коммунисты расстреляны или сидят в тюрьмах. Троцкий есть главный предмет ненависти. Евреи играли немалую роль в революции, они составляли существенный элемент в революционной интеллигенции, это совершенно естественно и определялось их угнетенным положением. Что евреи боролись за свободу, я считаю их заслугой. Что и евреи прибегали к террору и гонениям, я считаю не специфической особенностью евреев, а специфической и отвратительной особенностью революции на известной стадии ее развития» (Н. А. Бердяев. Христианство и антисемитизм. Религиозная судьба еврейства).

Активная роль евреев в коммунистической революции обернулась болезненной страницей в истории русского еврейства.

После смерти Сталина и до падения Советского Союза евреев как народа словно и не существовало в Союзе: ни культуры, ни образования, ни упоминаний. Родители-евреи, как правило, и не пытались воспитывать еврейское самосознание у детей. В результате, большинство русских евреев очень мало знают о еврейской истории и иудаизме, но имеют гораздо более широкие познания о русской истории как истории титульной нации.

По тому, насколько хорошо (или плохо) относятся к евреям люди коренной национальности в любой стране, я бы разделил их на следующие группы:

Те, кто любит евреев (назовем их «любители»). Например, я знаю женщин, которые предпочитают выходить замуж за еврейских мужчин, ценя их как хороших семьянинов. Я даже знаю русскую женщину, которая после развода с евреем опять вышла замуж за еврея.

Те, кто нейтральны по отношению к евреям и относятся к ним абсолютно также, как и ко всем остальным (назовем их «нейтралы»). В молодости я встречался с несколькими русскими девушками, которые в ответ на мой вопрос, что ты знаешь о евреях и антисемитизме, отвечали «ничего».

Те, кто, в общем, не любит евреев, но признают высокий профессионализм некоторых из них: докторов, адвокатов, и пользуются их услугами (это «прагматики»).

И, наконец, те, кто ненавидит евреев и никогда не будет прибегать к их помощи («ненавистники»). По моим наблюдениям, «прагматики» и «нейтралы» составляют большую часть населения России. Соотношение между этими группами может изменяться в зависимости от внутренней политической ситуации и уровня государственного антисемитизма.

Внутренняя политическая атмосфера сменялась с приходом каждого нового вождя, но это не оказывало сколь-либо существенного влияния на отношение к советским евреям. К сожалению, так было всегда: от прихода следующего правителя евреи ожидали только худшего.

Ехать или не ехать?

С последним евреем мы похороним последнего русского интеллигента.

Марина Цветаева

Историческая справка 3. «Начиная с 1989 года, массовая эмиграция достигла таких масштабов, что впервые стала играть основную роль в сокращении численности евреев в Российской Федерации. В большинстве других постсоветских государств падение численности евреев вследствие эмиграции было ещё более быстрым. В целом, темп этого исхода оказался даже выше, чем тот, что был при массовой эмиграции евреев из Российской Империи на рубеже XIX и XX веков.

Всего за четыре десятилетия (1970–2009 годы) территорию бывшего СССР покинули более 1,9 млн. евреев вместе со своими родственниками-неевреями. Подавляющее большинство – свыше 1,6 млн. – сделало это в 1989–2009 годах, когда количество эмигрантов в 5,6 раза превысило их число за предшествующий период 1970–1988 годов. Из всех выехавших в 1989–2009 годы около 998 тысяч человек (61 %) направились в Израиль. Число евреев и членов их семей, переселившихся в тот же период в США, может быть оценено примерно в 326 тысяч. Количество мигрировавших за этот период в Германию составило 224 тысячи» (Марк Тольц. Постсоветская еврейская диаспора: новейшие оценки. Демоскоп, № 497–498, 6-19 февраля 2012).

Вопрос «ехать или не ехать» стоял перед всеми евреями всегда. Его решали древние евреи со времен нахождения в Египте три тысячи лет назад (по Библии), решали они и после завоевания в 67 г. н. э. римлянами Иерусалима и разрушения Второго Храма, решали они его и в средние века в Европе, если только их не изгоняли, а давали возможность уйти самим, что было редкостью. Причины бегства евреев в разные времена были рабство, изгнания, погромы, преследования. Для многих из них в двадцатом веке главным стало возвращение на историческую землю Израиля.

За тридцать последних лет двадцатого века примерно три четверти евреев покинули бывший Советский Союз и его республики. Посмотрите, куда был направлен вектор отъезда евреев (кроме Израиля – здесь работают другие мотивы): Соединенные Штаты, Канада, Австралия – страны, население которых состоит из иммигрантов в различном поколении, при отсутствии титульной нации, и где национализм не имеет этнического базиса. Исключение составляет Германия, но немцы несут в себе такой комплекс поствоенной вины, начиная с 1945, что переселившиеся туда еврейские мигранты чувствуют себя весьма неплохо. Направления отъезда известны, а главные причины? Одна из главных причин – это усталость жить в стране, где ты считался неправильным довеском к правильной системе.

Проблема эмиграции евреев из Советского Союза зародилась задолго до того, как сотни тысяч их направились в западном и южном направлениях. Еще в середине пятидесятых годов это был крохотный ручеек из нескольких десятков человек, которым разрешили выехать в Израиль. Примерно в это время один из моих дальних родственников, у которого родной брат давно жил в Израиле, подал прошение разрешить ему навестить брата. Власти ответили: хочешь к брату – уезжай насовсем, но просто навестить не разрешили. Он остался. Почему не разрешили навестить брата? Ответ прост: после возвращения он определенно решит уехать насовсем, да еще и будет склонять к отъезду многих других, чего советская верхушка боялась как огня – советский народ должен быть монолитным.

Тем не менее, с 1971 по 1979 годы эмиграция выросла почти в четыре раза: с 13 до 51 тыс. человек. Соглашение между Соединенными Штатами и Советским Союзом в тот период больше походило на обмен: вы продаете пшеницу кормить нас, а мы разрешаем евреям выезд из страны. Таким образом, евреи служили разменной монетой в советско-американских отношениях. Разрешения давались с условиями: должно быть формальное приглашение от какого-то родственника из Израиля, а также выезжающий не должен был иметь доступа к закрытой информации в течение пяти лет. Последнее использовалось властями как предлог не давать выездную визу тем, кого они хотели наказать. В 1982 г. власти, однако, резко сократили эмиграцию, заявив, что те, кто хотел уехать, уже уехали. Никто и предположить не мог, что эта намеренная остановка будет последней перед прорывом широкого потока отъезжавших, начавшимся в самом конце 80-х и ослабевшим только в конце девяностых годов.

Причиной остановки эмиграции начала восьмидесятых было ухудшение отношений с Соединенными Штатами в связи с советским вторжением в Афганистан. В 1981 году пришел Рональд Рейган, новый президент Соединенных Штатов, более решительный и сильный, чем его предшественник Джимми Картер. Его язык по отношению к Советскому Союзу был прямой: «империя зла» и «коммунизм это печальная и чуждая глава истории человечества, последние страницы которой сейчас пишутся». Политика Рейгана сыграла критическую роль в разрушении коммунизма как мировой политической системы. Импорт пшеницы в СССР был переключен с США на Канаду, и большинству из подавших заявления на выезд стали отказывать. Так появилась целая категория «отказников», потерявших в результате этого работу, положение в советском обществе и зарабатывавших на жизнь работой в кочегарках и на погрузках-разгрузках.

Решение, которое большинство русских евреев должны были принять, было самым важным и, может быть, самым трудным в их жизни. Оно было особенно трудным, если тебе за сорок, если ты имел привычную работу, круг друзей и знакомых, квартиру – в общем, все то, что определяет устоявшийся стиль жизни. В начале семидесятых только самые решительные шли на это. Все остальные только дискутировали: ехать-не ехать. Многие из старшего поколения, особенно прошедшие войну, были настроены критично по отношению к отъезжавшим, и это иногда принимало драматический оборот, когда уезжали их дети с внуками. В критическом для таких ветеранов выборе – страна или дети, они чаще всего выбирали детей и эмигрировали вместе с ними. Я также знаю русских людей, которые говорили своим друзьям-евреям: если у вас есть такая уникальная возможность, то почему бы ею не воспользоваться. В общем, во многих еврейских умах царила большая сумятица по поводу возможности отъезда.

Для русских евреев пришло время определиться, будут ли они жить в стране, где родились, или покинут ее, вступая в неопределенное для себя будущее. Два противоположных голоса боролись почти в каждой еврейской душе. Первый убеждал в том, что это немыслимо: покинуть страну, где ты родился и где все твои корни, язык, культура. Это страна, где наши отцы проливали кровь и гибли в войне с фашистами, где наши деды были освобождены от черты оседлости, и где ты сам провел свое детство, где все знакомо и привычно, и любые, даже самые незначительные события так понятны и предсказуемы. Голос же с другой стороны постоянно спрашивал тебя: как ты можешь продолжать жить в стране, имеющей антиеврейские традиции, где существует негласная инструкция не продвигать по службе и не принимать даже на чуть-чуть более ответственные должности евреев, стране, где имели место постыдные погромы и кампании борьбы с космополитами и готовившей массовую депортацию евреев в Сибирь, стране, где выглядеть евреем или иметь еврейское имя было, как бы сказать помягче, неудобно? Эта дилемма не давала покоя практически каждой еврейской семье, и я знаю семьи, которые распадались по причине отъезда или неотъезда.

Процесс принятия такого решения иногда длился годами. В начале семидесятых число семей, решившихся на отъезд, было сравнительно невысоко. Тем не менее, власти под разными предлогами не разрешали выезд многим из них, и поэтому росло количество отказников, получивших в общественном мнении статус «предателя», но остававшихся в Союзе. Представьте себе – вы живете в стране, где вас считают предателем. К счастью, думающих так было меньше. Друзья уважали вас за смелое решение; другие вас ненавидели за то же самое.

«Ехать или не ехать?» – это был стратегический вопрос, обсуждавшийся чуть ли не на каждой вечеринке, где собиралось двое или более евреев. Если двое евреев что-то оживленно обсуждали, к ним подходил третий и говорил полувсерьез: «Не знаю, о чем вы разговариваете, но ехать надо!» Никто даже не спрашивал, куда ехать, все понимали всё. Состояние «отъезда» было длительным статусом с подготовкой документов, ожиданием визы, продажей или раздачей домашнего скарба, накопленного десятилетиями. В течение этого времени и до самого отъезда друзья и знакомые восхищались и удивлялись храбрости отъезжающих и каждый раз при встрече мысленно прощались. Это было особенно таинственно и оттого еще более интригующе во времена отъезда самых первых в начале семидесятых. Слова знакомых тебе с незапамятных времен людей «мы уезжаем» звучали как выстрел – неожиданно, громко, шокирующе, как приговор нам, остающимся, никогда больше не видеться с людьми, с которыми связано так много. Эмигранты той поры были решительными, морально готовыми к неизвестным вызовам и менее терпимые к системе, построенной на лжи. Те, кто ехал в Израиль, были приверженными идеям сионизма людьми и оттого – вызывающими уважение. Намерения тех, кто уезжал в Америку, были более понятны – все-таки там нет войн, как в Израиле. Но, примеряя рубашку всех отъезжавших на себя, далеко не многие были готовы пройти через все то, что проходили те первые эмигранты.

Но вот решение принято, и следующей проблемой была работа. Непосредственно перед подачей заявления в ОВИР (Отдел Виз и Регистраций) на получение выездной визы, заявитель должен был уволиться с работы, т. к. на следующий день эта информация будет известна в отделе кадров со всеми вытекающими последствиями. Если человек не увольнялся, он подвергался остракизму и публичному осуждению. Получение такой визы могло занять месяцы, если не годы, и вопрос заключался в том, на какие средства отъезжающий мог жить все это время. Поэтому поиск временной работы представлял серьезную проблему. Если будущий эмигрант был удачлив, он находил работу сторожа или кочегара в котельной, т. е. там, где никому нет дела, кто ты и куда ты вознамерился уехать.

История, которую я расскажу, была типична для отъезжающих из Советского Союза в семидесятые – восьмидесятые годы. Мои друзья, Гриша и Валя, семейная пара, – они же были моими коллегами по работе в институте, – собрались уезжать. Сейчас мы живем в получасе езды друг от друга и когда встречаемся, иногда вспоминаем то пресловутое профсоюзное собрание.

На дворе был 1981-й. Начну с того, что с момента, когда Григорий подал документы на выезд в ОВИР, неприятности у него и Валентины начались буквально на следующий день. ОВИР информировал местное отделение КГБ, которое, в свою очередь, послало уведомление в институт об политической неблагонадежности двух сотрудников и их намерении выехать. Как только спецотдел института (фактически, филиал КГБ) получил это уведомление, об этом узнали все и в других отделах. И сразу как будто прозрачная стена выросла между этой парой и сотрудниками – стена страха, негодования и скрытой зависти. Реакция коллег на их отъезд была различной, ее невозможно было предугадать. Можно ли было ожидать от члена парткома института реакции сочувствия и понимания того, через какие моральные испытания они сейчас проходят? Представить такое было невозможно, но именно он подошел к ним, естественно не как член парткома, и сказал пару человеческих слов. Таких, как этот член парткома, было немного, но они были. Свои чувства по отношению к Григорию и Валентине они выражали скрытно, опасаясь навлечь на себя проблемы. Другие, среди которых были и бывшие друзья, не скрывали своей враждебности к «предателям».

Чувствовалось, что руководство института в растерянности: еще бы, один из ведущих его сотрудников вознамерился уезжать в Израиль! Они должны были как-то реагировать на это происшествие, но не придумали ничего другого, как перевести обоих в другой отдел, где работал и я. Всем было понятно, что долго это продолжаться не будет, и оба они должны будут уйти из института.

Для начала руководство устроило профсоюзное собрание, на котором состоялось лишение их звания… «ударник коммунистического труда»! Сейчас эти мероприятия воспринимаются чуть ли не со смехом, а тогда это был настоящий суд инквизиции. Начальник отдела выступил первым, он обвинил семейную пару в предательстве родины и заключил свою гневную речь, сказав, что они не заслуживают высокого звания «ударник коммунистического труда». Партийные и профсоюзные начальники тоже обличали предателей. Затем приступили к голосованию. Никому из сотрудников не нужны были проблемы, и все проголосовали за исключение. По иронии, через пятнадцать лет, когда я намерился сделать тот же шаг, что и Гриша с Валей, те же люди, которые обвиняли их ранее, устроили застолье с моими проводами. Но это была уже другая страна, другая эпоха. Ничего в умах людей не может считаться раз и навсегда заданным, приходит время, когда многое может повернуться на 180 градусов.

Собрание проводилось утром. В этот же день в обеденный перерыв одна из наших сотрудниц принесла в отдел торт по случаю своего дня рождения. Она пригласила всех сотрудников отдела на торт, но не Гришу и Валю. Тогда я подошел к Тамаре (так звали эту сотрудницу) и попросил их пригласить тоже. Тамара заявила, что не обязана приглашать предателей, и я отошел, понимая, что на этом нужно поставить точку. Возможно, она донесла об этом разговоре начальнику отдела, потому что примерно через час он вызвал меня и сказал: «Ты что, не понимаешь, что нельзя демонстрировать свою симпатию к людям, предающим свою страну?» Я ответил ему в том смысле, что делю людей на хороших и плохих, а эти люди не сделали мне ничего плохого. То, что они уезжают – это их личное дело, за что же я должен их ненавидеть? Он посмотрел на меня и угрожающе сказал: «Надеюсь, ты меня понял!» Я вышел из его кабинета, пытаясь понять, что он может предпринять против меня. Я был младшим научным сотрудником – он не может меня понизить младше младшего; он не может уволить меня без какой-либо причины; он не может отменить мое повышение, поскольку никто и так не собирается меня повышать. И тогда я подумал, что все-таки неплохо, когда у тебя нет ничего, чего бы ты боялся потерять!

К тому времени большинству русских евреев уже было нечего терять: политика партии сделала свое дело. Евреев не принимали на ответственные посты, не продвигали по службе, не зачисляли в престижные вузы. Спасибо на том, что, закончив борьбу с космополитами после смерти Сталина, государство не отнимало их жизни и не сажало в лагеря, если только они не были открытыми диссидентами. Немногим, правда, было что терять. Иначе, чем объяснить то, что некоторые известные еврейские артисты, писатели, военные деятели, активисты культуры появлялись на экранах телевизоров на пресс-конференции, обвиняя Израиль и тех, кто туда уезжает? Страх и привычка присоединяться, хотя бы формально, к официальной доктрине, чтобы не быть преследуемым и не потерять то, что есть. Их обвинять легко, но каждый должен задать себе вопрос: а было бы у меня достаточно мужества сказать в то время «нет» той власти?

Несколько поколений советских евреев прожили, как сказал Черчилль, «в равном распределении бедности». После кровавого периода тридцатых-сороковых годов они привнесли в свою жизнь специфичный код не просто выжить, но жить прилично и насколько возможно, безопасно. Это означало, что пламенных революционеров типа Троцкого или партийных функционеров типа Мехлиса больше нет и не будет, а будут профессионалы-евреи – инженеры, врачи, учителя, которые, несмотря на препятствия, поставленные советской властью, все же пробились к образованию и интеллектуальным профессиям. Этот социальный слой (во многом этнический, в котором было много евреев), стал синонимом слова «интеллигенция». С годами противоречия между этим социальным слоем и властью трансформировались от поддержки и участия в двадцатых – начале тридцатых годов к страху тридцатых – пятидесятых и, наконец, к презрению прогнившей власти со стороны интеллигенции в шестидесятых – восьмидесятых годах, которое, в конечном итоге, привело к массовой еврейской эмиграции, когда это стало возможно.

Для евреев-членов партии было еще одно дополнительное и неприятное испытание – выход из партии. Пройти через этот барьер было трудно: собирались большие партсобрания для обсуждения только одного вопроса – исключение из партии еврея, подавшего документы на выезд заграницу на постоянное место жительства. После многочисленных обвинений и осуждений в предательстве человека с позором выгоняли из партии. Часто всем этим обвинениям подвергались пожилые ветераны Великой Отечественной Войны, которые защищали Советский Союз не в кабинетах партийных комитетов, а в окопах на передовой. У ветеранов войны отбирались все награды, за которые они проливали кровь на фронтах, а сейчас уезжали вслед за детьми и внуками. Для них это была как средневековая инквизиция – слышать от ничтожных партийных клерков слова обвинений в предательстве. Но были и другие собрания, больше похожие на анекдотичные. Я знаю одного бывшего работника торговли, которую перед ее отъездом исключали из партии на партийном собрании торга за ее отъезд. «Когда все собрались, – рассказала она мне, – я попросила слово первой, мне разрешили говорить. И тогда я сказала: „Я уезжаю, и у меня есть на то свои причины, которые никого из вас не касаются. Если только кто-то попробует меня здесь травить и обличать, я обещаю, что напишу письмо в ОБХСС (Отдел Борьбы с Хищениями Социалистической Собственности во времена СССР), где опишу все ваши махинации, и вы будете сидеть все! Исключайте меня из вашей партии, да побыстрей!“». Ее тут же по-тихому исключили, и все сразу разошлись.

Со временем все большее число евреев подавали заявления на отъезд, но при постоянной квоте на число выдаваемых выездных виз все большее число людей садилось «в отказ». Чтобы принудить советское правительство выдавать выездные визы всем евреям, желающим эмигрировать, в американском конгрессе была принята поправка Джексона-Вэника, ограничивающая продажу некоторых товаров в Россию, в дальнейшем получившая название «отпусти мой народ». В 1974 году генсек Брежнев и президент Форд договорились увеличить квоту на отъезд, таким образом дав возможность выехать десяткам тысяч евреев. Тем не менее, большинство из них все еще решало главный еврейский вопрос того времени: ехать или не ехать? Такой вопрос возникал не раз и не два, а много раз в течение последних двух тысяч лет еврейской истории. Он разделял еврейские семьи и даже часто разрушал их по этому принципу. Если родители были разведены, и бывшая жена собиралась эмигрировать с ребенком, она должна была получить разрешение от отца ребенка. Некоторые бывшие мужья использовали это для шантажа и получения денег. Другие соглашались не разводиться до отъезда, чтобы не разрушать семейный план; третьи использовали фальшивые браки только чтобы выехать. Поскольку было много смешаных браков, в ходу была поговорка: еврейская жена это не только заботливый партнер, но и средство передвижения.

Итак, разрешение получено, документы готовы. Что дальше? В отличие от восточноевропейских евреев, собиравшихся в эмиграцию в начале 20-го века, советские евреи изучали английский перед отъездом и совсем не полагались на родственников, обосновавшихся в Америке ранее. В аэропорту Вены, служившим пунктом пересадки, одни выбирали Израиль местом своего назначения как свою историческую родину, другие – Соединенные Штаты как наиболее притягательную страну почти для всех эмигрантов. Тогда их направляли в Рим, где и решалась их судьба. Через несколько месяцев они уже находили себя в Америке.

Как они обосновывались в новом для них мире? Я процитирую Джозефа Рота, известного австрийского журналиста и писателя двадцатых – тридцатых годов, обрисовавшего в 1926 году судьбы предыдущей волны эмигрантов из Восточной Европы начала двадцатого века:

«Многие возвращались обратно. Еще больше оставались на обочине жизни. У евреев Восточной Европы больше не было дома, их могилы находились на каждом кладбище. Многие разбогатели. Многие прославились. Многие внесли выдающийся вклад в другие культуры. Многие потеряли себя и мир. Многие так и остались в гетто, и только их дети смогли покинуть его. Большинство отдали Западу как минимум то, что могли. Некоторые дали ему больше, чем он дал им. Право жить на Западе принадлежит тому, кто способен жертвовать чем-то во имя этого» (Joseph Roth. The Wandering Jews. W. W. Norton &  Company. NY-London, 2001, p. 110).

Это было написано более девяноста лет назад про евреев, иммигрировавших в начале двадцатого века, но сказанное характерно и для последующих волн еврейской эмиграции. Поток иммигрантов 1990-х шел своими путями сообразно технологическим и культурным изменениям конца прошлого века, но судьбы людей все так же определялись простыми и объективными концепциями типа «счастлив-несчастлив» и «есть материальный достаток – нет достатка». И люди уезжали, как бы отвечая «да» на шекспировский вопрос «быть или не быть?»

Дополняя мотивы отъезда, должен отметить, что много лет моя национальная идентичность беспокоила меня потому, что было нечто неудобное в момент, когда надо было показывать свой паспорт, где после имени, отчества, фамилии и года рождения в пункте национальность было написано «еврей», а уж произносить это слово было и вовсе неприлично и звучало неприятно, как удар дубинкой. Ну а если ты и по языку и культуре – русский, и только пресловутая запись в твоем паспорте как будто ставит диагноз о твоей неполноценности? Этот штамп может ударить тебя везде – в говорливой очереди за заморскими бананами, когда слышишь о черном ходе с которого «они» получают дефицитную жрачку; в шутке товарища по учебе, который сострил, сказав, что быть евреем – это хорошая специальность; в классном журнале, куда ты боялся, что твои одноклассники однажды заглянут и увидят на последней странице список учеников по их национальностям и тогда начнется…

С конца восьмидесятых годов, когда все ранее труднопреодолимые препятствия в отпущении евреев и не только их из Советского Союза рухнули, миллионы людей мигрировали из этой страны и рассеялись по многим странам. Еврейский людской поток хлынул в развитые страны. Сегодня около семисот тысяч американских граждан и людей, постоянно проживающих в Америке, считают себя евреями и одновременно признают родным русский язык.

Внутри последней большой волны эмиграции, охватившей период с семидесятых по девяностые годы прошлого века, была и суб-волна семидесятых, когда евреи, что уезжали, были презираемы советским народом, а те, что оставались, лишались должностей, мест работы и доверия. Еще бы, если уезжают одни, могут уехать и другие, поэтому лучше принять превентивные меры заранее, а то, не дай бог, обвинят, что пригрели предателей. По приезду в Соединенные Штаты тех советских евреев встречали как мучеников системы. И действительно, оставив свои привычные, обжитые места, они ехали в неизвестность, где не знали, найдется ли им место под солнцем. Они вошли в мир, где небольшая временная государственная помощь, талоны на бесплатные продукты и маленькая (не коммунальная, но платная!) квартирка – то, что они получили сразу по приезду – отнюдь не считались верхом материального благополучия, как это было бы в их бывшей стране. Надо признать, что эти люди, уехав первыми, были более решительны. Те письма, что оставшиеся в Союзе друзья и родственники получали с оказией (напрямую нельзя, рискуешь потерять все) от уехавших, рисовали полусказочный, а к началу восьмидесятых годов уже недоступный мир изобилия, где, тем не менее, живется трудно из-за боязни потерять все с потерей работы.

Эта ситуация изменилась с горбачевской перестройкой, а потом и с падением Союза, когда вместе с появлением первых свобод и прав граждан исчезли или стали недоступны продукты первой небходимости. Тогда пришла очередь менее решительных евреев, а вместе с ней и новой суб-волны эмиграции девяностых. За 10–12 лет несколько сот тысяч новых иммигрантов прибыло из России и других постсоветских республик.

Большая волна эмиграции в девяностых годах, перестройка и политические катаклизмы конца прошлого века способствовали тому, что еврейский вопрос в России стал менее острым; его сменили проблемы других межэтнических отношений. По данным российской переписи 2002 года, число оставшихся в России евреев насчитывает 265 тыс. Человек. Гибель миллионов в Холокосте и эмиграция уменьшила их число в восемнадцать раз! Такого малого числа евреев в России не было за все двести лет совместного сосуществования этих народов. К концу девяностых этот людской поток начал уменьшаться, и к нулевым практически истощился – те, кто хотел, уже покинули Россию.

Конечно, это было главным решением за всю жизнь – начать все снова, с чистого листа. Для некоторых это было легкое, для других трудное решение. Несмотря на «пятый пункт», многие в России имели интересную работу в науке или искусстве, других креативных областях. Все это предстояло бросить и уехать в неизвестность. Прохождение через трудности приспособления к новой культуре, поиски неизвестно какой работы, выживание и становление – все это еще предстояло пройти. Новые иммигранты столкнулись с большими и малыми трудностями, прежде чем жизнь и работа в новой стране стала стабильной, будь то Америка, Израиль, Австралия, Канада или Германия. Если кто-то преуспел или потерпел неудачу, то это был успех или провал в, прежде всего, приобщении к новой культуре, а уж потом шел материальный фактор. В новой непривычной социальной среде каждый видит то, что ему хочется видеть. Если кто-то хочет видеть хорошее в новом для него обществе, он будет видеть хорошее, но если он или она хочет видеть только депрессивное, они обязательно его увидят. Скажем прямо: не всем следовало уезжать. Я говорю о тех, кто не смог реализовать то, на что рассчитывал в другой стране – таких людей не очень много, но они есть и они недовольны своим положением. Тот, кто более продвинут – ругает самого себя, ну а если менее – тогда все претензии к стране, его принявшей. Не очень умно, но кто-то же должен быть виноват!

Исход евреев из России в двадцатом веке имел место дважды: в начале века и в его конце. Сходство между этими двумя событиями было только в одном: национальной принадлежности исходящих. Все остальное было различным: в начале века это были, говоря образно, ремесленники, портные и сапожники; в конце века – интеллигенция, люди с образованием. Первые бежали от погромов и забитого существования в черте оседлости; вторые – дабы уберечь детей от повторений «дел врачей» и космополитов при любых последующих вождях, пресловутых «процентных норм», негласных запретов на профессии, от ощущения себя гражданами второго сорта, от совковой жизни, а после крушения Союза, в девяностых – от элементарной убогости нищеты, отсутствия работы. Характерные отличия второго исхода от первого: язык общения – русский, а не идиш; большинство новых еврейских эмигрантов образованные профессионалы; они приехали из больших городов, а не из местечек, как это было в первом случае.

Все они образуют русскую общину, – именно русскую по американским понятиям, не еврейскую! – в большинстве своем сконцентрированную в Большом Нью-Йорке, Лос-Анжелесе, Чикаго, Филадельфии и других крупных городах. Идентичность русскоговорящих евреев образована тремя великими культурами: иудейской, славянской и западной. Думаю, что именно эти культуры и совмещаются внутри каждого из них. Каждая имеет свои корни или ростки.

Перед отъездом принято подводить итоги. Чего Россия получила от евреев больше: хорошего или плохого? На весах не взвесить: с одной стороны – огромный вклад в развитие страны, в промышленность, гражданскую и военную индустрию, вклады в выдающиеся открытия в физике, биологии, медицине, других науках, почти вся советская песенная культура, произведения литературы, кинематографии и многое другое, ставшее общерусским, национальным достоянием. С другой стороны, непропорционально большой вклад в революцию 1917 года, без которой, однако, евреи не вышли бы из черты оседлости и возможно, не сделали бы открытий, не написали бы романов. Определенно, цивилизация пришла бы в черту оседлости и без революции, или она (эта черта) все равно была бы отменена, не раньше – так позже. Но это была бы уже другая реальность.

Хочу закончить эту главу стихотворением Риммы Козаковой:

Уезжают русские евреи,

Покидают отчий небосвод,

Потому-то душу, видно, греет

Апокалиптический исход.

Уезжают, расставаясь с нами,

С той землей, где их любовь и пот.

Были узы, а теперь узлами,

Словно склад, забит аэропорт.

Уезжают… Не пустить могли ли?

Дождь над Переделкиным дрожит.

А на указателе «К могиле

Пастернака» выведено «жид».

Так прощалась страна с неординарной частью своего народа, помогавшей этой стране, потом ею же преследуемой, но своей частью. Вот жила скромная еврейская семья по соседству с кем-то из вас. Так, обычная семья с ребенком, мало чем отличавшаяся от таких же рядовых граждан страны победившего социализма. В какой-то трудный момент семья эта, как и многие другие еврейские семьи, эмигрировала. Через много лет тот ребенок, став взрослым и получив образование, прославил уже совсем не эту, но другую страну, основав принципиально новый глобальный бизнес, во многом изменивший сегодняшний мир. Сделал он это, базируясь на своих новых идеях. Но это уже был успех другой, далекой страны.

Страна – это в большей степени народ, чем властные кабинеты. А это значит, что ровно на ту величину, что Россия потеряла в результате массового отъезда евреев, она и стала другой.

II. НЕ СОВСЕМ ОБЫЧНАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Когда ты идешь через глубокие воды

И большие испытания, я буду с тобой.

Когда ты идешь через реки трудностей, ты не утонешь.

Когда ты идешь через огонь преследований,

Ты не сгоришь – пламя не обожжет тебя.

Исайя 43:2

Евреи. Кто они? Откуда пришли? Почему они другие? Почему они сохранились, пройдя через тьму веков, тогда как о других древних цивилизациях теперь можно только читать в учебниках истории? Почему их не любят? Размышляя на эти темы, приходишь к выводу, что есть много необъяснимого в том, что происходило в еврейской истории, в сознании древних и даже совсем не древних евреев, в национальном характере этого этноса, в полифонии совершенно разных, подчас разнонаправленных голосов и дел людей этого народа. Эти вопросы до сих пор озадачивают философов, писателей, политиков, историков, независимо от их отношения к этому народу.

Почему евреи за тысячи лет до других народов создали первую монотеистическую религию, которую другие народы потом использовали как источник и модель для своих религий? В то время, когда другие народы еще поклонялись разным богам, у евреев уже была религия, утверждавшая, что Бог – един, которая дала начало другим авраамическим, т. е. происшедшим от Авраама, первого из иудейских патриархов, религиям – христианству и исламу. Кто был первый антисемит и почему антисемитизм на нашей планете бесконечен во времени и пространстве? Почему среди евреев непропорционально большое количество одаренных людей? Почему относительно небольшой еврейский народ смог сохранить свою идентичность после сотен и тысяч лет и оседлой жизни, и скитаний, преследований, истреблений? Толкований много, объяснений нет – слишком глубоко уходят корни… не на века – на тысячелетия!

И еще одно «почему». У советского диктатора Сталина, так часто прославляемого в современной России, были свои счеты с евреями, когда он начал преследование «безродных космополитов». Человек нерелигиозный, я иногда задумываюсь о той неведомой силе, которая сохранила их – определенно, что-то потустороннее спасло советских евреев от предстоявшей депортации в Сибирь перед тем, как это должно было произойти в 1953. Это была смерть диктатора.

Ответить на эти эпические вопросы, объясняя феномен выживания еврейского народа божественными силами, проще, чем понять, почему на самом деле это происходило именно так. В пределах же атеистического мышления однозначных ответов нет.

Историческая справка 4. Около 2000–1800 г. до н. э. древнееврейские кочевые племена пришли из Месопотамии и осели на земле Канаан, что между Средиземным морем и рекой Иордан. По Библии, часть евреев мигрировала в Египет, где они были порабощены. После четырехсот лет рабства древнееврейский пророк Моисей вывел еврейский народ из Египта. Этот Исход, хотя и не подтвержден археологическими находками, имеет, тем не менее, огромное моральное значение в судьбе еврейского народа. В течение сорока лет скитаний евреи получили Десять Заповедей, сформировались как народ и, в конце концов, осели на землях Канаана.

В 586 г. до н. э. вавилоняне захватили Иерусалим, разрушили Первый Храм и захватили в плен тысячи евреев (вавилонское пленение), которое длилось около пятидесяти лет. Другие, спасаясь от рабства, перешли в Сирию и Месопотамию, некоторые в Египет. Затем Вавилон был завоеван персами. Персидский царь Кир разрешил евреям вернуться в Иерусалим, где они заложили Второй Храм в 536 г. до н. э.

Самая массивная и длительная миграция евреев, известная как рассеяние, происходила в течение нескольких веков. Рассеяние началось с греческого завоевания Иудеи в 301 г. до н. э. и продолжилось после разрушения Второго Храма римлянами в 70 г. н. э. Тысячи и тысячи евреев продолжали мигрировать в страны средиземноморского бассейна, Испанию (дав начало сефардским общинам) и далее в Западную Европу (ашкенази) вплоть до пятого века нашей эры.

Римляне стали преследовать евреев особенно с началом принятия христианства как официальной религии империи в 313 году н. э. Часть евреев переселились в страны Ближнего Востока, другая часть переселилась в страны Европы. Это не было какой-то разовой акцией. Большие общины евреев существовали в Западной Римской и Восточной Византийской империях в раннем средневековье (с шестого по десятый век н. э.). Расцвет евреев также наблюдался в арабской Испании с десятого по двенадцатый век, когда евреи жили среди дружелюбно настроенных арабов (!) в Кордобском Халифате. Это изменилось при крестоносцах в одиннадцатом веке, когда, до похода на Восток против мусульман, первые громили еврейские общины в Западной Европе, заставляя евреев перейти в христианство.

Страны средневековой Европы много раз изгоняли евреев: из Англии (король Эдуард I, в 1290 году), потом Франции (Филипп IV, 1306), Испании (Фердинанд, 1492), Португалии (1498), Германии-Саксонии (1536) и других стран. Римские папы того времени сыграли свою роль в преследовании евреев. Ни Америки, ни Израиля тогда не существовало, где изгнанные евреи могли бы найти укрытие. Враждебная Европа не хотела давать им убежище – везде распространялись слухи, что евреи отравляли колодца и приносили инфекцию «черной смерти», что, разумеется, было полной чушью. За это тысячи ни в чем не повинных евреев были убиты во Франции, Австрии, Швейцарии и Богемии. Их миграция в Центральную Европу продолжалась по мере их изгнания из большинства стран Западной Европы. В пятнадцатом веке Испания и другие западные страны потеряли свою роль в качестве центра европейского еврейства, и это место заняла Польша, где польские короли благосклонно отнеслись к евреям и последние нашли здесь лучшие условия жизни. Однако и здесь через 100–150 лет положение евреев изменилось и даже стало трагическим, когда украинские козаки под предводительством Богдана Хмельницкого восстали против польского господства над ними в 1648 году. Козаки Хмельницкого устроили небывалую кровавую резню, и десятки тысяч польских евреев были убиты и замучены за их поддержку поляков в этой борьбе.

В конце восемнадцатого векаболыпое количество евреев оказалось в границах расширенной России, после того, как императрица Екатерина II получила большие территории Восточной Польши в результате ее раздела между Россией, Пруссией и Австрией. Этот период и начал отсчет времени совместного проживания русского и еврейского народов, длившегося двести лет вплоть до конца двадцатого века. Чтобы быть более точным, следует добавить, что первая крупная волна еврейской эмиграции из России имеламесто в 1890–1916 годах, т. е. после первых ста лет. Никто из тех, кто бежал в ту первую волну, не знал, что они спасли себя и своих детей от наихудшего во всей истории, что еще предстояло пройти евреям Европы – Холокоста.

Трагическая судьба миллионов европейских евреев в годы Холокоста (1930-40-е) явилась причиной новой волны их миграции из стран центральной Европы. В 1945–1947 гг. несколько десятков тысяч из тех, кто выжил, эмигрировали из послевоенной разрушенной Европы: 83 тыс. в Палестину, 40 тыс. в Соединенные Штаты, 7 тыс. в страны Латинской Америки и 3,5 тыс. в Канаду. Причиной большой эмиграции в Палестину из Польши был антисемитский погром в июле 1946 в Кельце, где было убито 42 еврея и два поляка, их защищавших.

В 1948 году, после двухтысячелетнего перерыва, евреи получили возможность строить государство на своей исторической родине, в Израиле. Через семьдесят лет своего существования, еврейское демократическое государство, при небольшом населении и малых размерах, вошло в восьмерку самых влиятельных стран мира.

Какой тайной окружен этот народ, который на протяжении сотен и тысяч лет оставался ненавидимым и обреченным на чужую зависть, истребляемым одними и спасаемым другими, а также независимым, очень активным, с определенными чертами национального характера и культуры, не принимаемыми многими другими культурами?

Теолог, философ и ученый семнадцатого века Блез Паскаль (тот самый, закон гидростатики которого мы изучали на уроках физики в школе) в своем философском труде «Мысли» писал о еврейском народе:

«Этот народ весьма замечателен не только по своей древности, но и по продолжительности своего существования – от времени своего происхождения и до наших дней, потому что, когда народы Греции и Италии, Лакедемона, Афин, Рима и другие, появившиеся гораздо позже, уже давно исчезли, этот народ все еще существует. Несмотря на неоднократные стремления могущественнейших государей стереть его с лица земли, как свидетельствуют их летописцы и как легко предположить по обыкновенному порядку вещей, он сохранился в течение столь многих столетий».

Марк Твен, в эссе «Касательно Евреев», в 1899:

«Египтяне, вавилоняне, персы создавали мировые державы, всей планете торжественно и шумно заявляли о своем могуществе, затем таяли, словно дым, и умирали; греки и римляне наследовали их громкую славу и тоже ушли в небытие; другие народы возникали, на время высоко поднимали пылающий свой факел, но он сгорал, оставляя лишь искорки, а подчас и они сгорали. Евреи видели их всех, и сейчас они такие же, какими были всегда: на протяжении веков не знающие упадка или немощи; никогда, так же, как и теперь, не ослаблялось их влияние, их роль в жизни народов, среди которых жили они, не убывала их энергия, мобильность и острота ума».

Еврейские вопросы чрезвычайно занимали и русских мыслителей и писателей. Далеко не все из них симпатизировали евреям, но иногда и они находили потрясающе точные слова и характеристики в адрес этого народа.

«Что такое еврей? Этот вопрос вовсе не такой странный, каким он может показаться на первый взгляд! Посмотрим же, что это за особое существо, которого все властители и все народы оскорбляли и притесняли, топтали ногами и преследовали, жгли и топили, и который, назло всему этому, все еще живет и здравствует. Что такое еврей, которого никогда не удавалось сманить никакими соблазнами в мире, которые его притеснители и гонители предлагали ему, лишь бы он отрекся от своей религии и отказался от веры отцов… Еврей – символ вечности. Он, которого ни резня, ни пытки не смогли уничтожить; ни огонь, ни меч цивилизации не смогли стереть с лица земли, он, который первым возвестил слова Господа, он, который так долго хранил пророчество и передал его всему остальному человечеству; такой народ не может исчезнуть. Еврей вечен, он – олицетворение вечности».

Эти слова принадлежат Льву Толстому, которого, как известно, никак нельзя было заподозрить в любви к евреям. И действительно, такие могущественные цивилизации как Майя, Древние Египет, Эллада и Римская Империя, давно существуют только в учебниках истории. Еврейская же культура и народ живы после тысяч лет развития, упадка, строительства, войн, пленений, рабства, истребления, разрушения двух Храмов, после столетий рассеяния по миру, повсеместного преследования и, наконец, Холокоста. Евреи сохранили свои этнические черты и отличия и пронесли их через четыре тысячелетия. Возможно, только Китайская цивилизация дошла до нас через тысячелетия, но правомерное сравнение здесь вряд ли возможно с народом, которого во сто крат больше и во столько же крат больше шансов не исчезнуть в истории. Об этом писал и выдающийся русский философ Николай Бердяев:

«Нужно сказать, что со всякой материалистической и позитивно-исторической точки зрения этот народ давно должен был бы перестать существовать. Его существование есть странное, таинственное и чудесное явление, которое указывает, что с судьбой этого народа связаны особые предначертания. Судьба эта не объясняется теми процессами приспособления, которыми пытаются объяснить материалистически судьбы народов. Выживание еврейского народа в истории, его неистребимость, продолжение его существования как одного из самых древних народов мира, в совершенно исключительных условиях, та роковая роль, которую народ этот играет в истории, – всё это указывает на особые мистические основы его исторической судьбы» (Н. А. Бердяев, Смысл истории. Обелиск, Берлин, 1923).

История евреев это не только история их культуры и религии, но и история их миграций и страданий. Поэтому Исход – это фундаментальная концепция в еврейской культуре. В течение тысяч лет существования еврейской цивилизации этот народ поднимался и переходил в новые места бессчетное количество раз.

Чувство общей судьбы у людей, живших в еврейских общинах и гетто разных стран, помогло им сохранить себя как этнос. Это же помогло им сохранить свою религию перед лицом преследований. Помогло, но не было единственной причиной, которой можно было бы объяснить это уникальное во всех отношениях явление, когда маленький по мировым меркам народ сохранился на протяжении тысячелетий. Философы и мыслители искали ответ на вопрос, как и почему это получилось после всего того, что произошло. Ответов до сих пор нет.

«…приписывать status in statu одним лишь гонениям и чувству самосохранения – недостаточно. Да и не хватило бы упорства в самосохранении на сорок веков, надоело бы и сохранять себя такой срок. И сильнейшие цивилизации в мире не достигали и до половины сорока веков и теряли политическую силу и племенной облик. Тут не одно самосохранение стоит главной причиной, а некоторая идея, движущая и влекущая, нечто такое мировое и глубокое, о чем, может быть, человечество еще не в силах произнести своего последнего слова».

Ф. М. Достоевский написал эти, наверное, единственные в его творческом наследии, хорошие слова о еврейском народе. И эти слова отражают объективную загадку народа, которую пока никому не удается объяснить, в том числе и самим евреям. Очень трудно, если вообще возможно, дать простой ответ на этот еврейский вопрос, почему это получилось. Я позволю себе еще раз (в который?) привнести некоторые соображения по поводу этого чуда.

Итак, вопрос: почему относительно немногочисленный еврейский народ не растворился, не исчез в пучине тысячелетий, как это произошло со многими другими древними народами, а сохранился? Для анализа зададим себе еще один вопрос: какой народ будет отстаивать более настойчиво свою непохожесть на соседей – тот, у кого различия с соседями больше или тот, у кого они меньше? Думаю, ответ однозначен: конечно, тот, у кого этих различий больше. Почему? А потому, что потеря непохожести будет означать исчезновение целой культуры, а значит, и самого народа. Как писал классик иудаизма Мордехай Каплан, «Отличаться – означает в первую очередь быть другим по сути и только во вторую – быть непохожим на других внешне… Когда еврейский уклад жизни в опасности (а это на протяжении истории народа было так часто! – Л. П.), нам необходимо сохранить то, что отличает его от нееврейского» (Mordecai M. Kaplan. Judaism as a Civilization. The Reconstruction Press, First Schoken Edition, 1967. p. 177).

Конечно, мне могут возразить: а как же самостийная и незалежная Украина, где и культура и вера очень близки с русской – почему она не хочет вновь воссоединяться с Россией? А дело в том, что Россия в силу очевидных причин – размеры, народонаселение, география – всегда играла роль не просто брата, а старшего брата, надзирающего над младшим. Но кому хочется быть поднадзорным? И это народы-братья, а что уж говорить о разной культуре и вере?

Евреям легче было сохранить самосознание и традиции тогда, когда они мало походили на коренных жителей стран, в которых жили. Если же какая-то часть из них под влиянием тяжелых обстоятельств отказывалась от своей религии, своих традиций, они переставали быть евреями (например, мораны в Испании). Что-то похожее происходило при советской власти: религия перестала играть сколь-либо существенную роль, поскольку все религии преследовались, а традиции и другие различия советские евреи пытались не то чтобы скрыть, но не афишировали (иначе не прожить!) и исполняли роль усредненных советских людей. А сколько еврейских фамилий было сменено на более «благозвучные»! Такое вот стремление к внешней ассимиляции, оно было значительным среди евреев в советские времена. Внутренняя же ассимиляция евреев, назовем это самосознанием, не шла так далеко, как внешняя, за редким исключением. Вот так существовало советское еврейство: запись в паспорте и фамилия иногда могли быть изменены в силу разных обстоятельств или у кого получалось, но семейные традиции, человеческие ценности, стремление получить образование и интеллектуальную работу – все это оставалось, какая бы новая фамилия ни принималась. Различия – в культуре, укладе, самосознании – вот, на мой взгляд, главная, но не единственная причина сохранения этого народа. Есть и другие.

Крепкие связи внутри семьи, отношение к детям как к главному достоянию в жизни, доминирующее отношение к браку как к союзу еврейского мужчины и еврейской женщины, чувство принадлежности к гонимой, а потому особой нации, одна из основных задач которой была и есть – передать следующему поколению свои жизненные ценности. Сейчас в России имеются десятки тысяч детей, покинутых своими биологическими родителями. Сколько вы думаете среди них еврейских детей? Правильно, ни одного!

Евреи имеют наиболее сильные связи и в рамках всего этноса. В качестве природной аналогии можно представить процесс окисления разных металлов (условно олицетворяющих разные нации): от наименее устойчивого к окислению элемента калия, который очень легко отдает электроны, образуя окись калия, т. е. другую субстанцию (в нашей аналогии – исчезающие народы) – до наиболее устойчивого элемента, золота, с сильными атомными связями, по нашей аналогии, олицетворяющего сохранение этноса.

Вековые преследования подготовили евреев к борьбе за выживание. Они сохранились как народ в течение долгих веков рассеяния по странам, где только в очень редких случаях могли жить, ничего не опасаясь. Мы иногда слышим прилагательное «еврейский» к словам муж, мама, бабушка, ребенок. И в этом звучит не национальный оттенок, как если бы мы сказали итальянская жена или грузинский муж, а характерная черта, означающая чересчур заботливый, домашний. В этом и заключается характеристика еврейской семьи как условия непотопляемости малой нации.

После Октябрьской революции 1917 года евреи Российской Империи стали советскими евреями. Эта трансформация, однако, не была естественной. Под влиянием обстоятельств многие просто отвергли свою принадлежность к евреям, хотя где-то в подсознании они не переставали ими быть. Вопреки всем этим обстоятельствам, в большинстве семей с еврейской бабушкой готовились коронные блюда: суп с клецками или фаршированная рыба или кнейдлах по поводу еврейских праздников. Это не означало, что семья религиозна, просто люди чувствовали потребность в сохранении традиций, потребность консолидации самой семьи вокруг чего-то своего, семейного, а не чужого и официального.

Приведу еще одну аналогию из физики. Представьте себе кубик льда (пусть в нашем примере это будет племя скитальцев), брошенный в горячую воду (вода в данном примере будет означать страны, куда эти гонимые скитальцы пришли). Как быстро будет таять лед, превращаясь в воду? Беру на себя смелость утверждать, что «еврейский» кубик льда будет таять медленнее, чем кубик льда «любого другого народа», так как евреи как общность имеют большую степень самоорганизации и самосохранения. Как показывают исторические события, социальная энтропия, или степень беспорядка в социальной организации этого народа меньше, чем в среде многих других народов. История подтверждала это многократно: после множества изгнаний, сотен тысяч и миллионов загубленных жизней, маленький народ залечивал чудовищные раны и постепенно восстанавливался.

Другая причина выживаемости еврейского этноса может заключаться во вполне определенном и даже генетическом устройстве сознания большинства народа, при котором очень важное место занимают такие вещи, как историческая память и способность перестраиваться под влиянием перемены внешних условий, т. е. все то, что обеспечило сохранение генофонда нации в условиях почти тотального преследования. В то же время, для того чтобы выжить, эти скитальцы должны проявлять гибкость под влиянием неблагоприятных внешних обстоятельств, враждебному отношению коренных народов. Таким образом, мы видим парадокс народа-скитальца: с одной стороны, стремление к сохранению своего национального характера и культуры для передачи их последующим поколениям, с другой стороны, большая гибкость и приспособляемость к внешним обстоятельствам. Феномен заключается в том, что обе стороны этого парадокса сосуществуют в одном народе. Это специфическое сознание и традиции трансформировались в культуру, главным в которой стала борьба за свое выживание. Народы внешнего мира не очень-то заботились о своем и чужом выживании, а уж евреев-то и подавно!

Возьмем, например, евреев Советского Союза. Политический строй тех времен – господство коммунистической идеологии, вездесущее КГБ, государственный антисемитизм – казалось бы, не оставляли ни малейшего шанса советскому еврею оставаться евреем, не стесняться своего происхождения и национальности. И вся государственная машина зорко следила, чтобы не допустить «лиц еврейской национальности» к даже очень маленькому рулю управления. Разным винтикам и гайкам этой машины в лице чиновников невозможно было представить, что еврейское самосознание существует даже в таких условиях. Но оно было. Пронесенное через революции, войны, лагеря и гонения, оно сохранилось, потому что передавалось из поколения в поколение, и не словами, а самой жизнью.

Заложенная в генетическом коде активность этого народа в оказании помощи всегда направлена на достижение чего-либо в любой области человеческой деятельности. Не знаю, насколько помогали евреи друг другу в древние времена, но в современном мире еврейская помощь видна повсеместно и не только по отношению к евреям. Проявления такой активности различны: от бережного сохранения традиций, памятников культуры, святых мест, создания музеев до огромной помощи, получаемой евреями более бедных стран от богатых евреев развитых стран мира, в первую очередь, американских. Согласно отчету American Jewish Joint Distribution Committee за 2015 год, только одна американская еврейская организация Джойнт потратила на помощь нуждающимся евреям более 192 млн. долларов, на обучение евреев – более 36 млн., на общественные еврейские организации и поддержание еврейских традиций – около 42 млн. и на поддержку других еврейских программ, а всего – более 297 млн. долларов. И это только Джойнт, а сколько существует других организаций помощи евреям! Если оказание помощи заложено в этическом коде народа, то он помогает и своим, и «не своим». Посмотрите, сколько палестинцев лечатся и выздоравливают в израильских госпиталях и клиниках. Возможно ли представить себе хоть одного израильтянина на излечении на палестинской территории? Нет, там заняты священной борьбой с Израилем! Израиль же первым приходит на помощь потерпевшим от землетрясений, цунами, извержений вулканов в других странах. Сказанное, однако, не исключает возможной и часто бескомпромиссной конкурентной борьбы между самими евреями в разных сферах. Но когда приходит час, левые и правые, сильные и слабые встают по одну сторону борьбы.

Прошли века, но вопрос «почему выжили?» так и остается туманным. Феномен сохранения еврейского этноса еще долго будет оставаться объектом предположений и гипотез, но полностью его раскрыть вряд ли возможно. При этом евреи не только выжили, но и наперекор всему внесли непропорционально большой вклад в человеческий прогресс. Придут другие поколения евреев, чтобы принимать и отвергать старые и новые обвинения, которые, не сомневаюсь, найдутся. Такова судьба этого народа.

Советская политическая система отрицала религию, чем ослабляла исторические традиции любого народа. Такая насаждаемая трансформация изменила еврейскую жизнь драматическим образом: традиции не могли соблюдаться открыто, иудаизм как учение (не только религиозное, но и культурное) игнорировался, происходила интенсивная ассимиляция. Многие советские евреи не считали себя таковыми в культурном смысле, хотели видеть себя частью новой общности без разделения людей по национальности, поскольку не ожидали ничего хорошего от своей принадлежности к евреям. Советский писатель Илья Эренбург горячо выступал за ассимиляцию всех народов Союза, прежде всего имея в виду еврейский, для которого это означало бы полное исчезновение. Так считал не один Эренбург, и я не могу осуждать этих людей – сам жил в такое время и находился в этой шкуре! – был период в моей ранней советской жизни, когда мне самому не хотелось быть евреем. Я был приятно поражен, когда, приехав и пожив в Америке, впервые в жизни почувствовал, как хорошо там, где ты есть, чувствовать себя тем, кто ты есть.

На протяжении тысяч лет религиозный и этнический признаки иудейской культуры существовали нераздельно. Со временем иудейская религия в душах евреев сузилась от всеобъемлющей силы, определявшей всю еврейскую жизнь, – как это было у древних евреев и современных ортодоксальных; до духовного ориентира и стиля жизни – у европейских евреев восемнадцатого-девятнадцатого веков и современных консервативных евреев; а затем просто до соблюдения праздников – как это стало у светских и реформистских евреев.

В настоящее время религия и этническое самосознание могут существовать независимо и раздельно в душе любого светского или реформистского еврея. Хаскала, или Эпоха еврейского просвещения, начатая философом Моисеем Мендельсоном в начале девятнадцатого века, способствовала уменьшению влияния религии в еврейской жизни. Особенно серьезно снижение этого влияния произошло в двадцатом веке. По данным Гэллапа, в настоящее время более половины израильских евреев не рассматривают религию как важную часть своей повседневной жизни. В 2005 году среди американских евреев считали себя ортодоксальными 13 % (20 % от общего числа родились в ортодоксальных семьях); консервативными – 26 %; реформистскими – 34 %; рекострукционистскими – 3 % и полностью светскими 25 % (20 % от общего числа родились в светских семьях) (Jonathan Anient, American Jewish Religious Denominations. National Jewish Population Survey 2000–2001, February 2005, Report 10, p. 9). Как видим, имеется тенденция снижения еврейского ортодоксального воспитания в пользу светского.

Еще один, для некоторых, абстрактный вопрос: евреи это нация или национальность? Считаем, что национальность выражает этническую общность, а нация – скорее политическую, она может состоять из многих этносов в рамках одного государства. Представляя одну национальность, являются ли евреи всего мира одной нацией? В условиях их существования как в рамках еврейского государства, так и в разных странах мира (диаспора), ответ на такой вопрос, с моей точки зрения, будет отрицательным.

Посмотрим, кактрактуется термин «нация». «Общность индивидуумов, которые считают себя объединенными на базе общих культурных принципов, национальности, истории, памяти или традиций, которые, как правило, ассоциируются с конкретным географическим местоположением и которые настроены на политическую автономию, суверенитет или другую форму обеспечения прав на основе своей принадлежности к этой общности» – так трактует это понятие Международная Энциклопедия Социальных Наук (International Encyclopedia of the Social Sciences, 2008).

Известно определение нации, которое было дано И. В. Сталиным в статье «Марксизм и национальный вопрос» (1913), в то время, когда он еще не был жестоким диктатором, а считался специалистом по проблемам национальностей в большевистской партии: «Нация – исторически сложившаяся общность людей на базе общего языка, территории, общности экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры. Только наличие всех признаков, взятых вместе, дает вам нацию».

А. Смит определил нацию как «человеческую популяцию, имеющую название, делящую историческую территорию, общие мифы и историческую память, публичную культуру, общую экономику, общие права и обязанности для всех ее членов» (A. Smith. National Identity. Ethnonationalism in Comparative Perspective. University of Nevada Press, 1993).

По определению Е. Гельнера «…Только та категория людей (скажем, жителей на данной территории или говорящих на данном языке, например) становится нацией, если и когда члены этой категории признают определенные общие права и обязанности по отношению друг к другу в свете этой общности» (Е. Geller. Nations and Nationalism. Cornell University Press, 2008).

Общими в этих определениях являются условия общей истории, территории и культуры. Общая история, однако, не характерна для таких сравнительно (в историческом контексте) молодых стран как Америка, Австралия и Канада, где десятки миллионов людей родились за пределами этих стран. Например, только в 2000 году количество жителей, рожденных заграницей, составляло 9,5 % от общего населения США, а сейчас, думаю, и того больше. Являются ли они частью нации, если они там живут легально? Уверен, да. Имеют ли они общую историю с другими гражданами? Вопрос неоднозначный, Америка – страна иммигрантов, каждый приехавший сюда в большей или меньшей степени сохраняет традиции и приверженность к стране исхода, и поэтому выработать «общие мифы и историческую память» дано только части народа. К тому же, расовые проблемы Америки, как показывает опыт последних лет, настолько глубоки, что о «психологической и культурной общности» говорить сегодня трудно. Возможно, поэтому Бенедикт Андерсон определил нацию как «воображаемую политическую общность, одновременно и ограниченную, и суверенную» (В. Anderson. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. Revised Edition Verso, 1991).

He подлежит сомнению, что евреи Израиля – это нация. А как же евреи, не живущие в Израиле? Согласно определению, представители любого этноса, не имеющие общей территории с большинством «воображаемой политической общности», не могут принадлежать к этой нации. К национальности (этнический атрибут) – да, принадлежат, а к нации (политический атрибут) – нет. Поэтому наша попытка применить слово «нация» по Андерсону к евреям разных стран оказывается безуспешной.

Получается, что евреи диаспоры не принадлежат к еврейской нации, а принадлежат только к национальности. Несмотря на одну национальность, культура у евреев диаспоры тоже различная. В качестве примера представьте себе две большие группы одного народа, развитие которых в силу исторических причин пошло разными путями.

Одна из групп, позднее ставшая известной как ашкенази, появилась в Европе в период рассеяния, т. е. в 1–5 веках н. э., а затем расселилась по всей Европе и в особенности, в ее Центральных и Восточных странах. У них появился свой язык – идиш, являвшийся германским диалектом. Вторая группа – это бухарские евреи, которая так же, как и первая, в древние времена перешла из Иудеи, но не в Европу, а на Восток – в Иран, Ирак, Сирию, где родным для них стал в основном язык фарси. Часть из потом них мигрировала в Центральную Азию – Узбекистан и Туркменистан, которые в дальнейшем стали советскими республиками. Итак, эти две группы совершенно различных евреев – европейских (расселившихся в том числе в России, Украине, Белоруссии), а также бухарских евреев, живших в Среднеазиатских республиках, на протяжении десятилетий жили в одной стране, СССР, имели одинаковую национальность в паспорте, говорили на русском языке, праздновали одни и те же советские праздники, но имели разные культурные черты и истоки. Не удивительно, что эти две группы людей образовали две разные иммигрантские общины: «русскую» и «бухарскую». При всем этом, обе общины имеют далеких общих предков и не такую далекую общую советскую историю. Насколько же разными могут быть культуры еврейских общин по всему миру!

Но и евреи Израиля, представляя один этнос и одну нацию, могут быть носителями совершенно разных культур. Возьмите евреев русскоязычных, западноевропейских, а также выходцев из стран Ближнего Востока, Эфиопии, других континентов – все они произошли от одного древнего этноса, но эти ветви еврейского народа настолько разные, насколько разными были их исторические судьбы. Все же они вместе, включая и диаспору – это уже еврейская цивилизация, многоликая и разнообразная, как и сам мир.

Еще одна трудная тема – о еврейском характере государства Израиль. Трудная – потому что, с одной стороны, национализм, даже совершенно вменяемый, находит осуждение со стороны либеральных сил, но с другой стороны, можно ли представить себе Израиль нееврейским государством? Например, российскому писателю Дмитрию Быкову не нравится сама концепция национального государства, дескать, лучше есть соль в супе (соль в данной метафоре – это евреи, а суп – весь остальной мир), чем просто соль. Эта точка зрения довольно распространена среди цивилизованных мыслителей и политиков. Такие политики, в частности, из ряда европейских стран, требуют справедливого наказания фанатиков-террористов в своих странах, но когда Израиль наказывает или нейтрализует палестинских террористов или защищает себя от хамасовских подкопов и ракет, эти же цивилизованные политики поднимают крик о непропорциональном ответе Израиля. Остается сожалеть, что такие окрики часто влияют и на решимость самого Израиля защищать себя так, как это необходимо и достаточно для обеспечения своей безопасности. Отступления, передача земель, помощь рассматриваются «добрыми» соседями Израиля только как признак его слабости и, как показывает весь предыдущий опыт, отношения обостряются еще больше.

Да, некоторые, живущие вдалеке от израильских условий, выступают против идеи национального государства. Но если даже гораздо более крупные европейские державы, переставшие быть национальными государствами, переживают большие проблемы в связи с огромным наплывом беженцев с Ближнего Востока и африканских стран, то что говорить о небольшой стране, да еще и так ненавидимой многими! Теми, которые спят и видят его разрушение изнутри, ибо военной победы над Израилем им одержать не представляется возможным. Перестав быть национальным государством, Израиль просто исчезнет с лица Земли – что и нужно его ненавистникам. Недоброй памяти Ясир Арафат, предводитель Организации Освобождения Палестины, заявлял: лучшее оружие против Израиля – это матка арабской женщины. Это так.

Существует критическое соотношение между числом коренного населения и притоком людей извне, при достижении которого возникает угроза потери доминирующей культуры (не этноса, но культуры и идентичности). Народ малой страны рискует потерять свою идентичность от такого притока. При таком сценарии, под «мирным» натиском больших масс менее цивилизованных народов и повсеместной террористической активности – израильские евреи начнут покидать свою страну. А что будет с оставшимся еврейским народом – вообразить нетрудно. Евреи уже проходили этот апокалипсис около двадцати веков назад. Другого пути сохранения иудейской цивилизации, кроме как сохранение национального характера этого государства, просто не существует.

Бывший госсекретарь США Джон Керри заявлял, что Израиль не может быть одновременно и еврейским, и демократическим государством, а только чем-то одним. Может! Представим себе на минуту, что Израиль перестает быть еврейским государством и открывает двери для всех (читай, окружающих его арабов или африканцев). При гипотетическом новом соотношении численности еврейского и арабского народов, какими бы сильными ни были демократические институты в Израиле, даже выборная власть будет совершенно иной. Можно только догадываться, какими будут Премьер, Президент и Кнессет, если голосовать за них будут, скажем, пять миллионов евреев и десять миллионов арабов, которых с малолетства учили ненависти к евреям, к Израилю.

Цивилизация и культура почти синонимы. Почти – потому что не каждая культура может быть цивилизацией, но каждая цивилизация должна иметь свою культуру. Известный специалист в области политических наук, профессор Гарварда Сэмуэл Хантингтон выделял девять мировых цивилизаций: Западная (Христианская), Латиноамериканская, Африканская, Исламская, Китайская, Хинду, Православная (Христианская Ортодоксальная), Буддистская и Японская. Среди них мы не находим Иудейской, хотя по историческому развитию, культуре, религии, влиянию на международные дела ее, казалось бы, можно было отнести к мировым цивилизациям. Вот что написал С. Хантингтон мелким шрифтом в сноске о еврейской цивилизации:

«…Большинство ученых едва ли упоминают ее. Что касается народа, его количества, иудаизм не относится к большим цивилизациям… Он исторически связан с христианством и исламом, и в течении нескольких столетий культура евреев существовала внутри христианской западной, православной и исламской цивилизаций. С образованием государства Израиль евреи уже имеют все объективные составляющие цивилизации: религию, язык, традиции, литературу, правительство, а также территориальный и политический дом. А как насчет самоидентификации? Евреи, живущие в других культурах, идентифицируют себя в широком спектре от всецелого ассоциирования с иудаизмом и Израилем до лишь номинального признания иудаизма, а в остальном полной самоидентификации с той цивилизацией, в которой они живут; последнее, однако, происходит с евреями, живущими на Западе» (S. Huntington. The Clash of Civilization and the Remaking of World Order, Simon &  Shuster, 1997, p. 48).

Почему иудейская цивилизация представляется мне не совсем обычной? В наших представлениях цивилизация выступает как нечто огромное, планетарного масштаба, например, западная, мусульманская или китайская. Малым народам, как правило, нет места в этом ряду. Ну а если культура этого малого народа оказала и оказывает большое влияние на культуры других народов?

Изложу свои соображения на этот счет. Культура становится цивилизацией, если есть разнообразный, но весомый иотличительный вклад народассамобытной культурой в развитие человечества. На мой взгляд, этот вклад может иметь качественные или количественные признаки. Например, достижения в гуманитарных, научных, индустриальных областях характеризуют качественные признаки цивилизации, а народонаселение или размеры территории – количественные. Примеры цивилизаций, являющихся таковыми за счет количественного фактора – это исламская или африканская, которые, хотя и отстают от других наций в индустриях и технологии, однако являются цивилизациями, поскольку насчитывают сотни миллионов населения, огромные по размерам территории и имеют самобытные культуры. Обобщенный Запад, Китай, Россия или Япония обладают как количественными, так и качественными признаками цивилизаций, поскольку, кроме большого населения и территории, имеют и серьезные достижения в науках, искусстве, медицине, технологии. Характер же еврейской цивилизации чисто качественный, не количественный: ни большого населения, ни значительной территории у Израиля нет. В течение исторически короткого времени еврейское государство достигло одного из самых высоких в мире уровней развития науки и технологии и обеспечило экспорт высокотехнологичных товаров в индустриально развитые страны. Это не может прийти ниоткуда, но требует преемственности в интеллектуальной работе, будь то высокие технологии, пошив одежды, банковский бизнес, исполнение музыки, инженерное или учительское дело, медицина, юриспруденция и т. д.

Еврейская культура насчитывает более четырех тысяч лет, в течение которых народ не потерял своей идентичности и не ассимилировался настолько, чтобы исчезнуть совсем, а иудаизм стал источником других мировых религий. Еврейское влияние на экономику, науку, искусство, политику проявляется вне зависимости от того, где евреи живут, – оно всегда там, где они есть. Достаточно поставить мысленный эксперимент: представить на минуту, как изменится мир без какого-нибудь одного народа. Не надо перечислять, без каких народов мир изменится кардинально, а без каких не очень. Мир без евреев был бы совсем иным, чем он есть. Все это и делает еврейскую культуру цивилизацией.

Добавлю немного дегтя в масло исторического портрета этого народа. И эта последняя ложка дегтя, и портрет маслом – правда. А деготь заключается в том, как разные группы евреев относятся друг к другу когда они вместе. Живя в Израиле много лет, авторы этой цитаты, Игорь Губерман и Александр Окунь, знают тему, о которой пишут:

«Как и две тысячи лет тому назад, народ Израиля разделен на секторы, чьи интересы (как, например, интересы религиозных и светских евреев) зачастую противоположны. Как и две тысячи лет назад, каждая группа считает правой себя и только себя. Как и две тысячи лет назад, с презрением и ненавистью относятся к тем, чьи мнения и позиция противоречат их собственным. Как и две тысячи лет назад, не могут и не хотят прийти к согласию, подвинуться и потесниться. И слова мудрецов о том, что именно ненависть и презрение друг к другу явились причиной разрушения Храма, актуальны сегодня так же, как и две тысячи лет назад» (И. Губерман, А. Окунь. Путеводитель по стране сионских мудрецов. Лимбус Пресс, Санкт-Петербург – Москва, 2009, с. 319).

Сегодня примерно половина всех евреев мира живут не в Израиле. Рассыпанные за пределами Израиля, они, конечно же, другие, не те, что в его пределах. Но соберите их вместе – и они будут именно те. И это очень по-еврейски! Такой вот не совсем обычный народ со своей, не совсем обычной, цивилизацией.

III. История одного племени

Скажу сразу, что здесь речь пойдет о моем племени. Оно очень типично, поскольку там есть и выходцы из черты оседлости, и еврейские эмигранты из царской России начала двадцатого века, и дети местечек, ставшие советской интеллигенцией, и фронтовики, и труженики тыла, и дети последних – инициаторы второй в двадцатом веке еврейской эмиграции, а также внуки, ставшие частью «мэйнстрима», но уже в других странах. Типичная семейная сага, но именно потому, что типичная, она не только о семье, она – о народе.

Миллионы людей повсюду в мире стали сейчас историками своей родословной. А как же интересно открывать онлайн-архивы, ставшие доступными благодаря Интернету! Потребность знать больше о своих предках нужна, чтобы сохранить преемственность. Это не значит, что мы обязательно хотим походить на них. Мы все равно будем другими.

Вот, к примеру, что может быть общего между мной и третьим по счету президентом США Томасом Джефферсоном, человеком с англосаксонскими корнями? Я считал, что ничего в принципе быть не может, пока не сделал тест на ДНК, результат которого оказался совершенно неожиданным. Не подумайте, что я потомок его какого-нибудь незаконорожденного сына. И тем не менее, оказалось, что по отцовской линии в моих генах есть такая же «хапло-группа» (генетики поймут), какая может быть только у тех, кто связан с ним – далеко или очень далеко – генетически. То есть, у нас с Томасом Джефферсоном был общий предок. Этот предок жил примерно 30 000 лет назад (а это 1 200 поколений!) во времена, когда не было еще ни евреев, ни британцев, ни даже жителей Верхней Вольты, а по свету в поисках лучшей участи бродили кочевники.

И я подумал, что в принципе у всего человечества должен быть один общий предок (Адам?), живший, если не 30 000, так 300 000 лет тому назад. Так что все сегодняшне мы, и даже самые заклятые антисемиты, имеем общего пра-десять-тысяч-раз-дедушку Хотя, какое это имеет значение? И между родными братьями бывают неразрешимые противоречия. Вернемся, однако, в новейшие времена.

В одной капле воды отражен мир. Так и эти несколько историй, если смотреть на них на фоне больших событий, им сопутствовавших, дают представление о нашем не столь далеком прошлом. Мы в общем знаем, что происходило с евреями в двадцатом веке, как влияли на них бурные политические события в России. Не знаем мы, да, наверное, так никогда и не узнаем, что было в каждой еврейской душе в то, уже далекое от нас, время. Судьбы людей нескольких поколений, о которых я расскажу, типичны для евреев России.

Вот, например, судьбы двух братьев: одного, эмигрировавшего в Америку до Первой Мировой войны и другого, что остался в России, оказались настолько разными, насколько могут быть разными судьбы русских и американцев. Теперь же внуки одного и другого живут в двадцати пяти милях друг от друга в большом Нью-Йорке, знают о существовании друг друга, но так никогда и не общались, да и вряд ли когда-либо будут. Объединенные общими прадедом и прабабушкой, они оказались разделены барьером разной истории и разной культуры. Начнем с того, где мы были «до революции».

Стародуб. Черта оседлости

Историческая справка 5. Черта оседлости была постоянным местом жительства, где правительство царской России разрешало евреям жить, и за пределы которой им селиться запрещалось. Крупные города, даже если они находились внутри этой черты, тоже были ограничены для евреев. Черта эта занимала части Западной России и Украины, Полыни, Белоруссии, Литвы и Молдавии и простиралась до западных границ с Германией и Австро-Венгрией. В основном это были территории, перешедшие к России при императрице Екатерине П. В то время Польша была страной с наибольшим еврейским населением в Европе. В конце восемнадцатого века, в связи с переделом некоторых стран Восточной и Центральной Европы, в еврейской жизни произошли большие перемены. С 1772 по 1795 год Польша была трижды разделена между Россией, Австрией и Пруссией, в результате чего перестала существовать как самостоятельное государство. На дворе еще был восемнадцатый век и сами понимаете, никакого принципа незыблемости границ Европы еще не существовало в помине, а действовало правило: кто сильнее, тот прав (как иногда, впрочем, и сейчас).

Сотни тысяч евреев оказались на западных окраинах России. Вот так, оставаясь жить там, где жили и раньше, они очутились на территории другого государства, по сути, на оккупированных территориях. Вот как пишет об этом историческом событии израильский историк М. Штереншис:

«Незначительное число евреев в допетровской Руси, казалось, не допускало мысли, что Россия вдруг станет мощным еврейским центром, но это случилось именно почти вдруг, после присоединения Польши и Литвы к империи» (М. Штереншис. Евреи. История нации. Герцлия – Исрадон. 2008, с. 371)

Черта оседлости занимала 26 губерний с общим числом еврейского населения, превышающим пять миллионов человек. Места проживания евреев не были гетто в прямом смысле, поскольку не только евреи жили в этих местах – маленьких провинциальных городках, но и местные русские, украинцы и другие народы. Различие между ними, однако, было в том, что евреям не разрешалось брать землю в аренду, держать разного рода закусочные, трактиры, торговать вином, а также получать высшее образование. С них взимались налоги в двойном размере, им не разрешалось работать на государственной службе, быть чиновниками. Черта оседлости была введена императрицей Екатериной II для того, чтобы изолировать евреев от большой торговли, индустрии, социальной и политической жизни (дай им только волю, они испортят всю социальную гармонию русской жизни!). Была создана глубокая культурная изоляция евреев, и поэтому все их поколения, жившие в России с восемнадцатого века вплоть до двадцатых-тридцатых годов прошлого века, не говорили по-русски, а если и говорили, то с большим акцентом, т. к. это был их второй язык. Первым же был язык идиш (германский диалект). Если они не принимали православие, то переехать и жить за пределами черты оседлости, а следовательно и получать специальное образование, им было запрещено. Рассказы и повести Шолома Алейхема со щемящей душу правдой показывают провинциальную жизнь местечка внутри этой черты.

Первое упоминание о Стародубе относится к 11-му веку, когда потомок Рюрика, Олег Святославович, основал Новгород-Северское Княжество в 1096 году. Затем город был разрушен татаро-монголами в 1240 году и после построен вновь. В шестнадцатом веке Стародуб был частью большого московского, а затем польского царства до 1648 года. Во время восстания Богдана Хмельницкого во второй половине семнадцатого века город был местом размещения Стародубского Казацкого полка и оставался частью Казацкого Гетманата до 1781 года. К началу антифеодальной реформы Александра II население Стародуба насчитывало около двенадцати тысяч человек, русских и евреев, в городе было 15 церквей и 4 синагоги.

Где-то в начале девятнадцатого века мой предок в пятом колене переехал с семьей из австрийских земель в городок Стародуб Черниговской губернии, тогда относившийся к Малороссии. Сейчас трудно сказать, что толкнуло его на снятие с насиженных мест – в то время любая европейская империя притесняла и ограничивала евреев по многим причинам, будь то конкуренция в торговле или ростовщичество.

Две культуры, как сейчас представляется, несовместимые по укладу жизни, религии, поведению людей, праздникам и многим другим различиям, существовали бок о бок, что при разном материальном достатке и общем антиеврейском настрое власти и коренного населения было чревато противостоянием. И оно произошло. Первые массовые погромы 1881–1882 годов сотрясли все еврейское население России. В конце девятнадцатого – начале двадцатого века в общей сложности произошло 358 погромов в черте оседлости.

Не обошли погромы стороной и Стародуб. Интересен архивный документ (ЦДИАК Ф 318-1-43) под названием Еврейский погром в Стародубе. Вот некоторые отрывки из него (орфография сохранена):

«стр 34. Призначено к слушанию в г. Гомель на 8 февраля 1894 года о противоеврейских беспорядках в г. Стародубе.

Обвиняемые: Тимофей Савич Гладков, Николай Григорьев Текляков, Фрол Антонов Подоляка и другие, всего 23 человека.

Листы 96-191. Обвинительный акт Прокурора Стародубского Окружного суда Н. В. Костинского:

„29 сентября 1891 года в г. Стародубе начались, и в ночь на 30 сентября, часу в 4 окончились, противу-еврейские беспорядки выразившиеся в умышленном повреждении и разрушении еврейских домов, магазинов и лавок, – в открытом похищении принадлежащих евреям товаров, в истреблении еврейского имущества, и в насильственных действиях над некоторыми из евреев, неуспевшими спрятаться от буйствовавшей толпы. Огромное большинство евреев тщательно скрывалось от погромщиков и только один из потерпевших от преступников мещанин Айсперт защищал с оружием в руках свой дом, находящийся на Соборной площади, – встретив нападавшую толпу выстрелами из револьвера, при чем был ранен мещанин Климков… Так начался Стародубский еврейский погром, дальнейшее его следующее: толпа бъет окна и двери в еврейских молитвенных домах, находившихся близ Базарной площади, один против другого; затем направляется через двор молитвенного дома, по Крутому откосу на „Старо-Никольськую“ улицу, в даный час в продолжении носящую название „Мостовой“. Здесь производится погром с разбиванием дверей и окон, с изломанием мебели, с изорванием перин и подушек, из которых выпускается пух – в домах Лакшина, и мелких других евреев. Окончив погром на Мостовой улице толпа направилась на так называемый „Ров“ где продолжила разбитье еврейских домов. Здесь буйствовала одна часть толпы, другая же направилась снова на Греческую улицу, разбила „американский магазин“… трактир Берхина… на углу Почтовой улицы, она же „Милостивая“, прилегающей к Базарной площади, подвергся разгрому двух-этажный дом Файбусовича в котором помещалась банкирская контора Айзенштадта…

Безусловно, закрытие праздничной торговли вызвало особенное недовольство комерческих людей еврейской национальности,… так как им приходилось прекращать торговлю и в русские праздники, и в еврейские, числом 65…“

„…Лист 131. Стародубский еврейский погром был предрешен и обдуман заранее, на случай, если евреи стануть производить торговлю в воскресенье 29 сентября…“

Составлен 31 декабря 1892 года в г. Стародубе. Прокурор. Подпись».

Интересным в этом судебном разбирательстве является причина одного из Стародубских погромов: это торговля в праздничные дни. Русские купцы требовали, чтобы все магазины и лавки были закрыты по воскресеньям и в православные праздники. Против этого были еврейские торговцы, которые вынужденно не торговали в русские праздники и от этого много теряли. К этим неторговым дням надо прибавить и субботы, когда торговать не могли сами евреи. Иногда они торговали по воскресеньям, и тогда начинались погромы. Сегодня трудно поверить, что праздничная торговля была причиной этого погрома. Скорее всего, здесь играла роль и зависть погромщиков к более успешным конкурентам-евреям, которые, в силу особенностей национального характера, оказывались более конкурентноспособными.

Другая серия погромов в Стародубе произошла в 1905 году, в период между 17 и 25 октября. Группа черносотенцев-антисемитов и переодетые полицейские повели за собой полупьяную толпу. Сигналом к началу погрома был колокольный звон в одной из церквей. Толпа рушила еврейские магазины, грабила дома, ломала мебель, посуду, избивала евреев. Однако молодые еврейские активисты объединились в группы самозащиты, всего около 150 человек, а нескольких выстрелов, произведенных ими, было достаточно, чтобы остановить пьяных погромщиков.

Мой пра-прадед Самуил и его сын Лев были виноделами. Этот бизнес Лев продолжал до 1914 года, когда, в связи с началом Первой Мировой Войны, в России был введен сухой закон. Затем он переключился на извоз: купил лошадей, фаэтоны, брички. Им он занимался недолго, подоспела революция 1917 года с ее «экспроприацией экспроприаторов», и все лошади были конфискованы Красной Армией.

Старший сын Льва Лазарь был портным, дизайнером и закройщиком мужской верхней одежды. В начале двадцатого века он учился и получил диплом Варшавского Филиала Парижской Академии Искусств по этой специальности и, вернувшись в Стародуб, стал известным там портным. Можно представить, насколько успешными мастерами были он и его жена Сара (моя бабушка), если они открыли и салон, и магазин. Так продолжалось аж до 1928 года, когда после отмены НЭПа (Новой Экономической Политики), введенного в 1921 году и разрешавшего мелкую частную собственность, такая собственность оказалась в Советском Союзе запрещена. Вот тогда-то у деда и отняли и его ателье по пошиву, и магазин, и дом.

Для семьи начались трудные времена, им негде было жить, а в Стародубе их уже ничто не держало. В то время это не была какая-то антисемитская акция властей, а было общее несчастье всех тех, кто имел собственность, вел бизнес и был ответственен перед собой и семьей. Семья деда стала «лишенцами», – как это бесправие называлось тогда, – все ее члены были лишены избирательного права, а также других, и без того ничтожных, прав человека, и вдобавок права на образование, что ударило по детям. Такие ограничения создавались для наиболее работящих и оттого успешных, но «социально далеких» от коммунистической идеи граждан.

Семья переехала в Воронеж к родственникам и жила какое-то время у них. Деду и бабушке было около пятидесяти (по тем меркам пожилые люди). Наступало время их детей, т. е. поколения моих родителей. Моему отцу было пятнадцать, когда он приехал в Москву, пожил там какое-то время, а затем переехал в Ленинград. Не знаю, что заставило его сделать выбор в пользу Ленинграда, но когда обосновался, он перевез туда и родителей. Туда же переехали его сестра с мужем.

К концу двадцатых годов двадцатого века, т. е. после отмены черты оседлости, а потом и раскулачивания всех, кто обзавелся своим делом, в жизни евреев России начался новый этап. Периоды до и после этого времени представляют две разные культурные эпохи русского еврейства: первая эпоха – «местечковой» культуры и вторая, связанная с зарождением и становлением культуры советской еврейской интеллигенции. Первая характеризовалась ограничением прав евреев, мест их жительства, образования и, как следствие, сдерживанием их культурного развития. Вторая отличалась резким образовательным и культурным прогрессом «пост-местечкового» поколения в двадцатых – тридцатых годах, и преследованием советских евреев, начавшимся в конце сороковых. Эти разнонаправленные векторы отношения к евреям, – с одной стороны прогресса, с другой – новых притеснений, представляли один из советских парадоксов.

Группа молодых евреев – жителей Стародуба (внутри бывшей черты оседлости). Скоро они его покинут и переедут в большие города. В нижнем ряду, вторая справа – моя тетя Двойра. Фотография 1928 года.

Двадцатые и тридцатые годы прошлого столетия явились временем перелома бытия и сознания молодых евреев. Дети портных, резников, сапожников, точильников, красильщиков, лекарей (каковы профессии, таковы и фамилии!) шли учиться, получали высшее образование и становились учеными, преподавателями, конструкторами танков, самолетов, подводных лодок, врачами, военачальниками, которые прославили Советский Союз многими выдающимися достижениями. Очень многие из них в дальнейшем лишились свободы или жизни, или прожили ее в страхе быть обвиненными по любой подходящей статье.

У поколения евреев, родившегося в начале двадцатого века, и позднее покинувшего черту оседлости, русский был родным языком. Упразднение черты оседлости и последующее перемещение огромного числа евреев в большие города во многом изменило их судьбу и способствовало ассимиляции в русскую культурную среду. Те, кто остался в «местечках», продолжали придерживаться того же культурного уклада, что был ранее, и поэтому оказались менее ассимилированы.

Определенная часть евреев, в значительной мере жители крупных городов, женились или выходили замуж за неевреев, и в условиях советских политических реалий дети в таких семьях, как правило, идентифицировали себя русскими, в дальнейшем выбирали русских супругов и, за небольшим исключением, не очень любили предавать гласности свои еврейские корни.

У тех, кто переехал из «черты» в большие города, было трудное время приспособления к новой окружающей среде после тихого провинциального городка. Для них, переехавших, это было нечто сродни эмиграции. Во-первых, это новый язык, русский, не идиш; во-вторых, отсутствие работы в течение какого-то, возможно длительного времени; в-третьих, эмоциональное состояние людей, попавших в абсолютно другие культурные условия. В то же самое время, это означало и конец унижения черты оседлости.

С переездом в Ленинград для этой семьи начался новый отсчет времени. Они еще не знали, через что им предстояло пройти в недалеком будущем.

Катастрофа

«Если Бог существует, то ему придётся умолять меня о прощении».

Надпись, нацарапанная еврейским заключенным на стене камеры концлагеря.

Историческая справка 6. Холокост, организованный и осуществленный германскими нацистами с помощью коллаборационистов из различных завоеванных стран, стал катастрофой для шести миллионов погибших в его огне европейских евреев, из которых полтора миллиона были убиты на территории Советского Союза.

До восьмидесятых годов слово Холокост вообще не употреблялось в Советском Союзе, и даже его значение не было известно большинству советских людей. Люди знали, что немцы убивали пленных офицеров, комиссаров, евреев, людей других национальностей, и на памятниках в местах массовых расстрелов были написаны слова о советских гражданах, погибших от рук немецко-фашистских захватчиков. Кто были эти советские граждане – не уточнялось, а данные, сколько кого погибло при этих расстрелах, были, возможно, спрятаны в недосягаемых архивах. Невиданный в истории геноцид был осознан миром сначала после Нюрнбергского процесса, а потом после суда над одним из главных организаторов Холокоста, Адольфом Эйхманом, отловленным израильтянами в Аргентине в 1959 году. Мир узнал, что в результате осуществленного нацистской Германией геноцида при помощи полицаев, части населения из разных покоренных стран, было убито, сожжено, повешено, истреблено шесть миллионов евреев.

В Советском Союзе этой темы не существовало, как и «не существовало» вовсе еврейского вопроса. Впервые стали говорить о массовых убийствах фашистами евреев за их принадлежность к этой национальности только после стихотворения Евгения Евтушенко «Бабий Яр» в начале шестидесятых. По тем временам оно прозвучало, как разорвавшаяся бомба.

В местечке Бабий Яр под Киевом только за два дня, 29–30 сентября 1941 года немцами и местными полицаями было уничтожено 50 тысяч евреев, в дальнейшем там расстреливали и людей других национальностей. А сколько было таких мест и местечек! Никаких памятников на этом и других местах расстрела евреев Советская власть, понятно, не ставила. Наоборот, пытаясь приуменьшить масштаб массового убийства евреев, власти приказали заровнять Бабий Яр жидкой пульпой отходов производства и поставить дамбу, чтобы сдержать эту пульпу. Было что-то мистическое в том, что через десять лет эту дамбу прорвало, и жидкие массы понеслись к окрестным селам, производя новую трагедию. В дальнейшем на этом месте хотели возводить спортивные и развлекательные сооружения, да слава богу, подоспела перестройка.

Теперь название геноцида евреев во Второй Мировой Войне – Холокост. А тогда, в 1941 и последующих военных годах этому не было такого хлесткого, как удар хлыста, названия. Никто и не представлял, что такое может произойти, более того, никто не ожидал, что война придет так неожиданно. И когда она пришла, и даже зашла в дом каждого, кто остался на оккупированной территории, то и тогда люди еще не догадывались о своем страшном будущем, а если и догадывались, то, возможно, надеялись, что будут живы.

Массовые расстрелы евреев производились в Витебске, Гомеле, Бобруйске, Могилёве, Даугавпилсе, Риге, Лиепае, Львове, Луцке, Ровно, Киеве, Ростове-на-Дону и тысячах других больших и малых городов и местечек, они были похожи друг на друга всем: сначала неизвестностью, потом страхом, ужасом, наконец, обреченностью и… смертельным исходом, а также методичностью, с которой «еврейский вопрос» окончательно решался.

Я сделал поиск, кто из моих родственников погиб в Холокосте. В онлайн архиве Яд Вашем обнаружились свидетельские показания Александры Ульмахер, моей родственницы по материнской линии. Оказалось, наши родственники погибли в Бобруйске. Немцы оккупировали этот город на шестой день войны. Семья родственников была расстреляна вместе с другими евреями через какое-то время после начала оккупации. В начале августа они переселили всех евреев в гетто, где заставили жить по 10–16 человек в одной комнате. Не разрешалось ни готовить еду, ни топить, за невыполнение приказа – расстрел.

«Окончательное уничтожение гетто проводилось немцами 7–8 ноября 1941 года (по некоторым сведениям – с 6 ноября 1941 года). Ранним утром ворвавшиеся в гетто белорусские полицаи и немецкие солдаты выгнали евреев из домов. С целью сокрытия истинной причины, людям объявили о поездке в Палестину. Евреев избивали прикладами винтовок и загоняли в машины, отправлявшиеся к деревне Каменка. Погрузка производилась до самого вечера. Место запланированного убийства находилось в девяти километрах от Бобруйска, недалеко от шоссе на Слуцк. Здесь военнопленные заранее вырыли три большие ямы. С доставленных евреев сначала снимали одежду и обувь, а затем убивали группами. 7–8 ноября 1941 года было расстреляно 5 281 человек. Казнь осуществляли айнзатцкоманда 8 и 316-й полицейский батальон» (Википедия, Статья о Холокосте в Бобруйске).

Всего только в Бобруйском гетто было убито 25 тысяч евреев. Они были убиты за то, что были евреями. Те из них, кто не смог уйти, эвакуироваться, не избежали этой участи. Одна треть всего народа исчезла в топке Холокоста!

Вот имена наших общих с Александрой родственников, расстрелянных в Бобруйске:

Шейна Хмельник, место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – неизвестен. Обстоятельства смерти: расстреляна в 1941 году.

Соломон Хмельник (муж), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – неизвестен. Обстоятельства смерти: расстрелян в 1941 году.

Геня Хмельник (жена), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – неизвестен. Обстоятельства смерти: расстреляна в 1941 году.

Моисей Хмельник (муж), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – 1875. Обстоятельства смерти: расстрелян в 1941 году.

Бела Хмельник (жена), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – 1882. Обстоятельства смерти: расстреляна в 1941 году.

Эля Хмельник (муж), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – 1876. Обстоятельства смерти: расстрелян в 1941 году.

Блюма Хмельник (жена), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – 1878. Обстоятельства смерти: расстреляна в 1941 году.

Рафаил Хмельник (внук), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – 1930. Обстоятельства смерти: расстрелян в 1941 году.

Всего одна семья, в одном месте, в один день!

Мои родители поженились в 1938 году. Я родился через год после войны, но ведь мог бы родиться и в 1939. И если бы я родился тогда, и окажись мы с мамой где-нибудь летом 41-го на даче в Белоруссии, например, у родственников в Бобруйске, к шести миллионам трагедий прибавилось бы еще две.

Я могу представить себе, как заходит в наш барак в гетто полицай, молодой, крепкий, розовощекий, и как он говорит, что через час нужно будет собраться на центральной площади с предметами первой необходимости. Мама и все родственники, пытаясь найти хоть какую-то зацепку в его словах и уловить хоть намек, наперебой спрашивают, куда и зачем нас поведут. Парень, загадочно улыбаясь, говорит, что в какую-то Палестину. Нас ведут очень долго, за город, потом приводят к поляне, что вдали от оврага, и говорят, что нужно раздеться и сдать всю одежду и все принесенные с собой вещи, чтобы их дезинфецировать. Холодно, но все раздеваются, подавляя жгучий стыд. Слышатся выстрелы, и до людей наконец доходит, зачем их сюда привели, женщины голосят, их избивают полицаи. Мама прижимает меня к себе сильнее, я вижу ее слезы и тоже начинаю плакать. Мы пока еще все вместе: Шейна, Соломон с Геней, Моисей с Бэлой, Эля с Блюмой и их 11-летний внук Рафа, который всегда играл со мной, но сейчас он дрожит от страха, он уже все понял. Этот кошмар бесконечен. Мужчин здесь мало, в основном старики, они прожили свою трудную жизнь, но умирать вот так… Что у них в мыслях в эти последние минуты их жизни?… Может быть, это: «Кому же мы молились каждый день? Как это наш Бог может допустить такое?» У многих, особенно старых людей, ноги отказывают, они падают, их волочат палачи. Женщины в последние минуты уже не могут рыдать, их лица искривлены, их глаза полны ужаса, они потеряли дар речи. Плач детей тоже стихает. Мне нет еще и трех лет, и я не понимаю, что такое смерть, но думаю, что это очень больно, я боюсь страшных криков. Людей выстраивают в очередь, ведут ко рву, они идут обреченно, им приказывают спуститься вниз и стреляют, потом следующих, следующих, следующих… Сначала расстреливают группами по пять человек, но у палачей это занимает слишком много времени, ведь они привели сюда несколько тысяч! Надо управиться до темноты, людей уже загоняют в ямы гуртом, человек по тридцать. Солдаты и полицаи стреляют из автоматов, потом отходят к грузовику, наливают шнапса, выпивают и опять за работу. Наступает самое страшное, когда обезумевший от крови и шнапса полицай отрывает меня от мамы. Наша очередь пришла…

Я никогда не видел этого, но мне иногда это снится…

Допускаю, что могли быть и другие родственники, погибшие в Холокосте, о которых мне неизвестно. Спасибо Александре Ульмахер за ее вклад в память о них.

Катастрофа стала решающей причиной того, что еврейское государство было воссоздано в 1948 году. Его создание, однако, не устранило ненависти к евреям, но позволило им себя защищать. «Никогда больше» написано при входе в концлагерь Дахау на пяти языках. Это не только о фашизме, но и о любом режиме, где управляет ненависть.

Американская родня

Перед моим отъездом из России отец просил меня разыскать в Америке если не его двоюродного брата, с которым у него была переписка до войны, то хотя бы его потомков. Я сказал, что сделаю попытку, но за успех не ручаюсь. В конце концов, я выполнил его наказ и после долгих поисков нашел-таки родственников, но папа об этом уже не узнал. Эта история и есть рассказ о моем расследовании.

Со всеми проблемами и трудностями первых лет иммиграции я все-таки находил время для поиска своих родственников, который был осложнен их очень распространенными именами в среде евреев Америки. Зачем я их искал помимо того, что обещал отцу – этот вопрос я себе не задавал. Мне ничего от них не было нужно – через несколько трудных лет мы уже достаточно крепко стояли на ногах. Просто хотелось посмотреть на людей одной крови, родившихся и выросших в другом мире. Я их нашел, но встретиться нам так и не довелось. Их предок, брат моего деда, эмигрировал из черты оседлости в 1914 году. Множество семей русских евреев в то время разделилось на тех, кто уехал и стал частью американского еврейства и тех, кто остался в России и прошел через все лихолетье революций и войн.

Никогда бы не подумал, что искать неизвестную тебе родню будет так интересно. Хотя отца уже не было с нами к тому времени, когда я закончил свой поиск, но я был рад тому, что выполнил его просьбу, возможно, одну из последних в его жизни. Мой поиск длился долго еще и потому, что очень нелегко было удостовериться, что среди множества людей с весьма распространенной еврейской фамилией эти люди не просто однофамильцы с одинаковыми именами, а именно те родственники, которых я искал. Имена ныне живущих людей изменены, чтобы сохранить их право на частную жизнь.

Переписка отца со своим двоюродным братом-американцем, которого он никогда не видел, длилась несколько лет и закончилась в 1935 году, когда это уже стало опасно для жизни в сталинском Союзе. Никто не должен был знать о том, что у него есть родственники за границей, да и где… в Америке (!), главной империалистической державе мира. Вообще-то, независимо от того, скрывал ли советский человек, что он имеет родственников за границей или нет, это было плохо для него. Если он не писал об этом в анкете, его обвиняли в сокрытии такого факта, когда и если он становился известным. Если, напротив, как честный гражданин, он сообщал, что имеет родню за границей, и более того, имеет переписку с иностранными гражданами, он лишался доверия, работы, свободы, а иногда и жизни за связь с иностранцами.

Перенесемся теперь в Российскую империю, в год 1894, Стародуб, Черниговской (тогда) Губернии. Насколько я смог раскопать прошлое, эта история началась в то время, когда сотни тысяч российских евреев побросали родные места и двинулись на Запад в Америку. Мои прадед и прабабушка по отцовской линии – Лев и Крейна – имели пять сыновей: Лазарь (мой дед, родился в 1877), Моше (1880), Мендель (1885), Давид (1890) и Реувен (1894). Все сыновья были портными-закройщиками – профессия, которая в те времена считалась в основном еврейской (в Нью-Йорке, на 7-й авеню, в районе, где традиционно расположены компании по дизайну и пошиву одежды, даже установлен небольшой памятник еврею-портному, работающему на швейной машинке). Семья была умеренно религиозной, соблюдавшей все обычаи. По субботам и праздникам ходили в местную синагогу. К 1907 году, когда старший сын Лазарь уже прочно встал на ноги и имел свой швейный салон с магазином, он женился на Саре, энергичной молодой женщине. Все в этой семье шло без особых потрясений, пока родители и старшие братья не узнали, что самый младший, Реувен, которому было 19 лет, собирается ехать в Америку искать счастья.

Шел 1914 год, Первая Мировая Война, и можно было предположить, что Реувен как военнообязанный хочет избежать службы в армии. Позднее я понял, что это не так. Война была объявлена 28 июня 1914. Реувен прибыл на Эллис Айленд, Нью-Йорк 30 июня 1914 после трансокеанского плавания на пароходе «Двинск» из Либавы (ныне Лиепая, Латвия), продолжавшегося несколько недель. Так что война не имеет отношения к эмиграции Реувена.

Интересна дальнейшая судьба того парохода, на котором он отправился в плавание: построенный в Белфасте (Северная Ирландия) в 1897 году, «Двинск» был продан Голландско-Американской пароходной компании и назван «Роттердам». В 1906 году он был опять продан Скандинавско-Американской компании и переименован в С. Ф. Титген, а затем в 1913 году вновь перепродан Русско-Американской компании и переименован в «Двинск». Позднее, в 1917, его передали в Кунард Л айн под Британский флаг. В 1918 году пароход «Двинск» взорвался от торпеды, выпущенной из немецкой подводной лодки, и затонул в районе Бермуд.

Итак, брат моего деда очутился в Америке. Чтобы достичь Америки из отдаленных районов черты оседлости, нужно было сначала добраться до какого-нибудь Балтийского или Черноморского порта, что было нелегко, купить билет и ждать отправки парохода. Надо было где-то устроиться жить, питаться, иметь запас денег, но еще и пройти российскую бюрократическую систему, которая тебя уже и за человека не считала, если ты не только еврей, но еще и уезжаешь навсегда. Плавание занимало недели, и это было настоящее испытание, особенно для бедняков-пассажиров, которое могло быть оправдано только мечтой о лучшей жизни.

Реувен был занесен в списки пассажиров под именем Рувин. Когда я добыл и просмотрел эти списки, я понял, что это тот, которого я искал. Практически все данные о нем, которые я узнал от отца, соответствовали пассажирским документам: возраст – девятнадцать лет; род занятий – портной; ближайший родственник – Лев (его отец). Однако одно обстоятельство не совпадало: в графе «постоянное место жительства» указано – Россия, Чернигов, – вместо Стародуба. В соответствии с современным областным делением, Стародуб является частью Брянской области. Почему же Реувен написал Чернигов, а не Стародуб или даже не Брянск? На этот вопрос ответа у меня не было. Затем что-то осенило, и я полез в Интернет узнать, какой губернии принадлежал Стародуб до революции. Нашел! Ну конечно, Черниговской! В 1919 году несколько уездов, в том числе Стародубский, были отделены от Черниговской и переданы Брянской губернии, т. е. от Украины к России! Реувен написал Чернигов, а не Стародуб, возможно, потому, что хотел представиться жителем города, а не маленького городка, каким был его родной Стародуб. Вполне вероятно, тогда в России тоже была привычка стесняться своего провинциального происхождения (в глазах простодушного жителя Стародуба город Чернигов был, конечно, почти столицей!) Все остальные данные судовой роли о брате моего деда соответствовали тем, что были у меня. Позднее, как я выяснил, он изменил свое имя на американский манер: Рубин.

Регистрационная Карта мужчин, родившихся между Апреля 28, 1877 и Февраля 16, 1897 года: Рубин, место Жительства 258 Осборн Стрит, Бруклин, Нью-Йорк, возраст 48 лет (это значит, Карта была выпущена в 1942 году с целью военной регистрации – Л. П.), место работы: Бельмонт авеню, Бруклин, Нью-Йорк.

Какой же была судьба этого человека, одного из миллионов еврейских переселенцев начала двадцатого века? На момент моего поиска (2005) ему должно было быть Шлет, а поэтому, предположив, что его уже нет в числе живых, моим следующим шагом было получить какие-то данные по спискам умерших через Social Security Death Index (существуют в Америке такие списки). Найти их оказалось возможным, направив запрос в бруклинский Кингс Каунти Клерк офис. Среди 75 миллионов записей только пять более или менее подходили по возрасту, и один из них совпал по всем показателям. Сомнений не осталось, это был он, Рубин! Он когда-то жил в Бруклине и умер в январе 1973 года в возрасте 78 лет. Среди других найденных через Кинге Каунти Клерк офис документов о жизни Рубина были свидетельства о его натурализации в Соединенных Штатах.

Любопытен текст этоих документов, датированных начиная с 1914-го и кончая 1942-м годом и приоткрывающих дверь в политическую обстановку тех времен. Вот они, в дословном переводе:

США, Декларация о Намерении Рубина Познера от Февраля 25, 1915, устанавливает, что «это мое искреннее намерение отказаться навсегда от всех присяг в верности и лояльности иностранному правителю, государству, верховной власти и, в частности, Николаю II, Императору всех россиян…»

Сертификат о Прибытии для вновь въехавших в страну после 26 июня 1906 года, выдавался до Петиции о Натурализации:

США, Департамент Труда, Иммиграционный Офис и Офис Комиссионера по Иммиграции. Эллис Айленд, Нью-Йорк Сентября 26, 1921. Документ сертифицирует, что Рубин прибыл в Нью-Йорк 30 июня, 1914 на пароходе «Двинск». Подписан: А. Ф. Шерман, Главный Клерк.

США, Петиция о Натурализации датирована 5 октября 1921 года:

«Я декларирую мое намерение стать гражданином Соединенных Штатов. Я женат, имя моей жены Циля; она родилась 15 дня Августа 1895 года в России… Я имею 2 детей…: Абрахам, родился 10 Марта, 1917 и Лиллиан, родилась 11 Января, 1920… Я не полигамист… Я привержен принципам Конституции Соединенных Штатов и мое намерение стать стать гражданином Соединенных Штатов и отказаться навсегда от от всех присяг в верности и лояльности иностранному правителю, государству, верховной власти и, в частности, России, или любому независимому государству в границах последней, которой в настоящее время я являюсь субъектом…»

Обратила на себя внимание небольшая деталь в изменении официального языка документов 1915 и 1921 года. Она заключалась в том, что первый документ – Декларация о Намерении – упоминает царя Николая Второго как объект, от лояльности которому отказывается иммигрант. Второй же документ называет объектом отказа от лояльности уже Россию. В этом маленьком изменении отразилась вся эпоха смены власти, политического режима, революции и Гражданской войны в России. Между этими двумя документами – миллионы убитых и умерших от голода, разруха и несчастья одной страны и ускоренное индустриальное развитие и возрастающее благополучие другой страны.

Два брата – старший Лазарь, фотография 1934 (слева) и младший Реувен (Рубин), фотография 1926 года, оказались на разных сторонах океана: Лазарь остался в России, а Реувен эмигрировал в Соединенные Штаты в 1914. Больше они не виделись.

Почему пути развития и судьбы этих двух огромных стран столь различны? Думаю, ответ на этот вопрос кроется в глубинной культуре народа в большей степени, чем в политиках, хотя и роль последних тоже велика. Обрисовывая картину очень грубыми мазками, выскажу нелицеприятную мысль, что очень большая часть народа России в свое время поверила, что все-таки легче улучшить свою жизнь за счет раскулачивания богатых, нежели неся бремя тяжкого труда. Да, политики и революционеры были виноваты, но если бы они не нашли в России благодатную для своих замыслов народную почву, никакой Октябрьской революции не произошло бы, а если она и свершилась, то просуществовала бы недолго, как, например, это было в Германии в 1918 или в Венгрии в 1919 году. Возможно, это идет от древней веры русского народа в чудеса. Не было понимания того, что за счет грабежа тех, кто живет лучше никаких бесплатных молочных рек и кисельных берегов не образуется.

Вернемся к нашим иммигрантам. Как видно из документов, у Рубина появилась семья, где родилось двое детей, Абрахам и Лиллиан. Мне удалось найти несколько фактов из жизни Абрахама, с которым мой отец был в переписке. Поиск был долгим, и каждый запрос приносил десятки, если не сотни одинаковых имен, не имеющих отношения к нашему Абрахаму. Удалось только узнать, что он был зарегистрирован в Армии Соединенных Штатов в 1942 году как… тренер почтовых голубей. В это же самое время его советский двоюродный брат, находясь в окопе или землянке, даже не мечтал выжить в той войне.

По закону данные переписи населения становятся открытыми для всех через 75 лет. Таким образом, к моменту моего поиска данные 1930 года могли уже быть открыты. К сожалению, семьи Рубина в данных той переписи не обнаружено – они каким-то образом не были ею охвачены. Ближайшей оказалась перепись 1920 года, и я их там нашел! Семья из трех человек жила на Татфорд Авеню в Бруклине. Но почему нет Лиллиан? А, она родилась 11 января 1920, перепись же состоялась 5 января, за шесть дней до ее рождения! Теперь все сходится. Тогда, в 1920-м Рубин работал кем-то вроде коммивояжера, т. е. торговал, ходя от покупателя к покупателю и предлагая свой товар (не шибко успешно, но хоть что-то), а Циля, жена, была домохозяйкой. Обычная семья без большого достатка. Так они и прожили всю жизнь в Бруклине, где Рубин скончался в 1973, а его жена в 1980. Это было первое поколение иммигрантской семьи, такое же, как и мы сейчас.

Полагаю, что их дочь Лиллиан вышла замуж и сменила фамилию, т. к. найти ее оказалось невозможным. Может быть, Абрахам был жив в 2008 – в то время, когда я закончил мои поиски, ему должно было быть 91 год. У него было две дочери: Кэти и Бэтти, примерно моего возраста. Движимый напутствием отца и просто любопытством, я написал письмо Абрахаму, ответа не получил, затем написал Бэтти. Примерно через месяц получил ответ по электронной почте:

«Хелло, меня зовут Бэтти. Я получила ваше письмо и прошу прощения, что долго не отвечала. После тщательной проверки, я поняла, что у нас есть родственные связи. Если у вас есть ко мне вопросы, вы можете написать мне…» – далее следовал адрес ее электронной почты.

«Всего наилучшего, Бэтти».

Я был счастлив получить это письмо, и через несколько дней написал ей ответное письмо в ожидании долгожданного возможного контакта с неизвестной ветвью моей родословной, отделившейся от моей около ста лет назад. В моем представлении, если бы такой контакт состоялся, это могла быть встреча как бы двух цивилизаций, шедших каждая своим путем развития. Мое послание к Бэтти начиналось со слов о том, что ветви некогда разделившейся семьи нашли друг друга и у нас есть возможность общаться. Я написал также о моих находках в биографиях ее деда Рубина и отца Абрахама. Я закончил свое письмо, написав, что очень рад, что нашел вас и ожидаю, что наше общение продолжится. Ответа не последовало ни через неделю, ни через месяц. Еще одно мое письмо, уже менее эмоциональное, отправленное через месяц, и потом еще одно совсем из нескольких слов через десять месяцев, так и остались без ответов. Я был разочарован и долго пытался понять, почему эти родственники не пожелали поддерживать контакт.

Чего я хотел – так это оценить, насколько родственные линии, в первом поколении очень близкие, ушли далеко в третьем поколении, живя в течение ста лет в двух столь разных мирах. Когда я понял, что контакта у нас будет, пришла досада, что, возможно, эти люди подумали, что мне от них что-нибудь нужно – кто, дескать, их знает, этих иммигрантов! – и решили не расширять круг своего привычного общения. Впрочем, какая мне разница, что думали они, решив не поддерживать контакт? Что есть, то есть: я проделал весь путь, разыскав этих людей, что было довольно трудно; они не сделали ни шага к контакту между нами. У них был выбор, поддержать контакт или игнорировать его. Выбрав второе, они предпочли оставаться в своем мире, и, уважая их на это право, я перестал их беспокоить. Тем не менее, родственников не выбирают, они все так же остаются членами моей родословной.

Несмотря на то, что общение с американской родней не состоялось, у меня нет сожалений о потраченном времени. Это дало возможность почувствовать иммиграционную атмосферу начала двадцатого века, узнать что-то о жизни русских евреев, приехавших сюда столетие назад.

Представлю себе в сослагательном наклонении, как если бы вся большая семья, включая и старших братьев, в том числе моего деда, эмигрировала в то время, которое я пытался поймать в своем поиске… Мы были бы одними из них, американских евреев, и были бы людьми иной культуры. И наоборот, если бы Рубин не уехал в Америку в 1914, его потомки были бы такими же, как и мы. Но тогда это была бы совсем другая история.

Поколение космополитов

Они родились немного раньше или позже 1917-го, и ушли в конце двадцатого века (если только посчастливилось дожить), прожив полную жестокости и страха жизнь. Они, конечно, чувствовали себя счастливыми в свои юные годы, так же как и все нормальные молодые люди счастливы просто потому, что молоды. А еще потому, что они не знали другой жизни без страха за себя, за своих близких. Сталинские кровавые чистки, Великая Отечественная Война, Холокост, преследование евреев, обвинявшихся в космополитизме – это перечень несчастий, каждое из которых – трагедия огромного, национального, нет – планетарного масштаба. Они принадлежали к поколению, которое известный американский журналист, бывший ведущий телеканала NBC Том Брокау назвал в своей одноименной книге великим поколением. То, что они жили по другую сторону океана, в Советском Союзе, не только не уменьшало величия ими перенесенного горя, но по масштабам выпавших на их долю испытаний, наоборот – возвышало его.

Отец воевал на фронте с первых до последних дней войны и бессчетное количество раз имел возможность погибнуть. Начав войну младшим лейтенантом в дивизии народного ополчения, он защищал Ленинград, участвовал в прорыве и снятии блокады этого города, длившейся 900 дней, затем освобождал Румынию, и закончил войну капитаном. В самом начале войны, когда дивизия была только сформирована, одна винтовка была выдана каждому третьему ополченцу, а безоружным солдатам сказали добыть оружие у немцев в бою.

Однажды, рассказывал отец, он выжил после прямого попадания артиллерийского снаряда в землянку, где находился он и еще трое офицеров. Землянка в четыре наката. Снаряд прошел через все накаты, и одно из бревен встало углом, образовав треугольник со стенкой и полом. Отец оказался внутри этого треугольника, и это его спасло. Он был тяжело контужен взрывом, но остался в живых. Все остальные погибли. Командир полка после обстрела, считая всех погибшими, приказал откопать их и захоронить. Когда откопали отца, он вдруг открыл глаза, и в ушах у него была мертвая тишина, а люди, стоявшие над ним, были поражены, когда поняли, что откопали живого лейтенанта. Он пришел в себя после контузии, но с тех пор у него появился дефект слуха, который прогрессировал с каждым годом, и в конце жизни он уже ничего не слышал.

Другой случай произошел, когда его назначили командиром роты и дали приказ отбить высотку у немцев. Не буду обсуждать, насколько важна была эта высотка и стоила ли она жизни ста человек, они просто должны были выполнять приказ. В тяжелом бою погибла вся рота, за исключением четырех человек. Отец был ранен, но опять остался в живых. Этот бездумный приказ забрал много человеческих жизней, как и тысячи других подобных приказов в течение всей войны, которые стоили жизни дополнительно миллионам русских солдат. Человеческая жизнь в России недорога еще с незапамятных времен, и если миллионы людей были истреблены в сталинских чистках, так неужели их жалко терять в борьбе за правое дело?

268-я Стрелковая Дивизия Народного Ополчения, где он служил, защищала подступы к Ленинграду в районе Колпино в 1941-м и Синявино в 1942-43-м. Он хорошо знал, кого он защищает от нацистов: его родители, старшая сестра и маленькая племянница жили в осажденном, холодном и голодном городе, где умирало от голода в среднем тысяча человек каждый день. Несколько раз ему удалось навестить своих родных в периоды затишья на фронте. Один визит в город, который он совершил в начале 1942 года, был как раз вовремя – приди днем позже, он мог бы не застать их живыми. Чтобы добраться домой, он взял лошадь. Когда отец прибыл на 3-ю Советскую улицу, где они жили на первом этаже, он привел коня на кухню, иначе наутро его бы уже не было, как не было тогда в этом городе ни кошек, ни собак, не говоря о таком деликатесе как лошадь. Он застал всех родных в очень плохом состоянии: 125 граммов влажного хлеба не было достаточно для жизни. Он отдал им свой фронтовой паек и этим спас жизни не просто близким ему людям, но тем, с кем были связаны все предыдущие и последующие годы его жизни, да и моей тоже.

У меня хранится книга «От Невы до Эльбы», написанная командиром 268-й Стрелковой Дивизии, в которой воевал отец, генералом С. Н. Борщевым. Вот что писал Борщев: «Та самая 18-я немецко-фашистская армия, которая входила победительницей в Париж, была разгромлена под стенами великого города на Неве» (стр. 259). Интересно, что я встретил сына другого ветерана этой дивизии; еще более интересно, что встретил я его в г. Ричмонде (штат Вирджиния), и он оказался… родственником моей жены.

Каждый раз, когда мы приезжаем к ним или они к нам, мы чувствуем себя однополчанами и неизменно поднимаем тост за 268-ю.

Помню один эпизод, за который мне до сих пор стыдно. Это произошло в день, когда мои родители отмечали свою золотую свадьбу, в 1988 году. Среди гостей было человек пять-шесть однополчан отца по военным годам, всем им было тогда лет по 75–80. Было время перестройки, новости из газет и телевизора становились все острее, критичнее, люди выходили на демонстрации, вся страна бурлила событиями. Я принес эту атмосферу в дом, на празднование, и не стеснялся в выражениях, когда обвинял советский режим. Ветераны и отец сохраняли молчание в течение моей страстной речи. Они сидели тихо, глаза их были печальны. Я должен был понимать: то, что я сказал, было противоположно идеям в их сознании военных времен, а для части из них – и всего последующего времени. Сталинский режим призывал их на защиту, прежде всего, завоеваний советской власти, социализма, а уж где-то потом – своей семьи, своего дома. Диктатор-тиран украл главные ценности, за которые они сражались на фронте и погибали, и подменил их своим именем. Но для них, ветеранов, было горько осознать, что имя, с которым они шли в бой, оказалось не тем, за кого они были готовы жертвовать всем. Я должен был пощадить их чувства.

Без сомнения, главным событием их жизни была война. Не могу не упомянуть статистику участия евреев в Великой Отечественной войне. Документ Министерства Обороны СССР, датирован 4 апреля 1946 года. Согласно этим данным, количество евреев, награжденных боевыми орденами и медалями, составляет 123 822 человека. По удельному числу награжденных (по отношению ко всем людям данной национальности), евреи находятся на третьем месте после русских и украинцев, опережая белорусов, татар, грузин, армян, азербайджанцев, молдаван и другие советские этносы. Военная статистика моего клана родственников такова: воевали на фронтах 26 человек; погибли на фронтах 5 человек; погибли в Холокосте 8 человек (возможно, и больше); пережили блокаду в Ленинграде 4 человека.

Другая статистика была открыта сравнительно недавно: немцы захватили в плен миллионы советских солдат, хотя сам факт был, конечно, известен давно. Для евреев, коммунистов и политработников плен однозначно означал смерть. По данным Минобороны РФ, около 4,6 миллиона советских солдат было пленено и более 3,2 миллиона из них погибло в плену (по немецким данным), некоторые согласились сотрудничать с немцами, позднее записавшись в армию Власова.

США и Советский Союз были союзниками в той войне. Обе страны имели воинов-евреев в своих армиях. Но насколько разной оказалась судьба евреев, вернувшихся с войны из двух этих армий! После того, как мир узнал о трагедии Холокоста, американские солдаты еврейского происхождения получили даже больший почет в своей стране как люди, чьи соплеменники погибли в планетарного масштаба катастрофе. Иная судьба ждала советских евреев-участников войны после возвращения с фронта.

Офицер-фронтовики труженица тыла – это они победили фашистскую Германию. Эти фотографии моих отца и матери были сделаны примерно в одно время, октябрь-ноябрь 1942, соответственно на Ленинградском Фронте и Уфе, Башкирия – 4 000 километров друг от друга. Их соединяли только письма: они написали друг другу тысяча сто писем за четыре года войны. Все письма были сожжены в 1949, в разгар сталинской кампании преследования «безродных космополитов».

Отношение к евреям после окончания войны резко ухудшилось. Тайные стратегические задумки верховного вождя были гораздо важнее судеб людей его страны. Сталинская кампания по борьбе с космополитизмом, на деле означавшая разгул государственного антисемитизма с тюрьмой, лагерями, расстрелами, в лучшем случае увольнением с работы – вот что получили евреи-фронтовики после окончания войны.

Помню, отец однажды сказал мне, что не может понять, как его самого не арестовали в годы, когда он работал преподавателем английского языка в Высшем Военно-Морском Пограничном Училище при КГБ в Ленинграде. В училище издавалась газета «Морской Пограничник», где в одной из статей 1952 года отца назвали «безродным космополитом» за то, что на кафедре, которой он руководил (английского языка), все объявления и названия на стенах были на английском. Офицер политотдела вызвал отца для беседы и спросил: «Почему объявления не на русском языке?» – «Потому что я преподаю английский», – ответил отец. На самом деле, ответ не имел никакого значения – офицер должен был отчитаться о проведенном мероприятии по борьбе с космополитизмом. После такого обвинения арест был обычно неминуем, и было лишь делом времени собрать больше «компромата», чтобы посадить за решетку или в лагерь. Отцу повезло, его лишь сняли с заведования кафедрой. Слава богу, оставили на свободе. Никто не знал, чья очередь взойти на голгофу придет следующей.

Году в 57-м отец случайно встретил однокашника по Ленинградскому Пединституту. Константин Г. (было его имя) был арестован в 1937, обвинен и сослан в Гулаг как английский шпион (какой же еще, если изучал английский!). Он был освобожден после двадцати лет лагерей. На допросах в НКВД (предшественник КГБ) под пыткой, Константин признал себя английским шпионом. Его снова пытали, чтобы он сдал сообщников. Он назвал вымышленные имена. После их проверки его вызвали снова на допрос и снова пытали, и он уже назвал существующих людей, его друзей и знакомых, участь которых в тот момент была решена. Так действовала сталинская мясорубка. Почему он не назвал имя моего отца, осталось загадкой. Они постояли еще несколько минут и разошлись, уже навсегда. Последнее, что сказал ему Константин, это что он боится встретить кого-то, чьи имена он назвал на допросах. Какой же жуткий режим пережило это поколение!

Офицеры 947-го полка 268-й Стрелковой Дивизии вскоре после окончания войны. Во втором ряду второй справа – мой отец. Румыния, Июнь 1945.

Война оказала глубокое влияние на судьбы людей. Расставшись в 41-м, мои родители снова встретились только в конце 45-го, и во многом это были уже другие люди, которые должны были снова выстраивать взаимоотношения. Отец написал с фронта 660 писем за четыре с лишним года, по одному письму через день, мама ответила ему 450 письмами. И хотя они хранили эти письма всю войну и даже привезли их домой в Ленинград, все же письма пришлось уничтожить в 48-м или 49-м году, в разгул космополитической кампании: любой документ, найденный дома при обыске, был бы использован как «свидетельство» в пользу любого вздорного обвинения. Последним толчком к сожжению писем, как мне рассказал отец, послужила статья в центральной газете «Правда». Статья приводила выдержку из письма, написанного «космополитом» Рабиновичем с фронта, содержащую какие-то критические слова. Эти слова и были использованы как доказательство виновности Рабиновича, за что он и получил срок в лагерях. «Я думаю, таких выдержек из шестисот моих писем нашлось бы немало, будь они найдены агентами КГБ, поэтому мы с мамой решили сжечь все письма», – сказал отец. Сохрани они их, это был бы ценнейший документ эпохи.

Последние тридцать лет своей жизни отец боролся с прогрессирующей глухотой, доставшейся ему от нескольких фронтовых контузий. В конце жизни он практически ничего не слышал и не мог принимать участия в разговорах. Переносил он это стойко, не жаловался. Он пережил маму на два с половиной года. После моего отъезда из России мы переписывались, писал я ему из Нью-Йорка не часто: мои мысли в то время были заняты поисками работы, изучением языка, всевозможными заботами. Теперь я понимаю, что уделял ему и маме недостаточно внимания, но поздно. В одном из последних его писем он писал, что то, что остался в живых на войне, было чудом, он должен был умереть много раз, и сейчас он смерти не боится… он ее ждет. Он умер во сне. Всем бы так…

Мама говорила мне, что совершила два подвига в жизни. Первый, когда решилась иметь детей, несмотря на советы докторов отказаться от этого по медицинским причинам. Второй, когда она начала работать учителем английского впервые через двенадцать лет после окончания пединститута, не имея никакого опыта преподавания, и это в послевоенной школе, где все подростки были трудными, потому что росли без отцов. Послушай мама совета докторов, ни меня, ни моей младшей сестры Веры не было бы на свете, а те трудные подростки, возможно, не стали бы чуть образованней.

У мамы была одна трогательная особенность: ее легко было рассмешить. Я использовал эту ее особенность, и когда она сердилась на меня за что-то, я доводил ее до смеха, строя гримасы, и она, не выдержав, начинала смеяться. Будучи ребенком, я всегда удивлялся, почему другие дети так любят своих мам, ведь если бы они узнали, какая мама у меня, они непременно любили бы только ее. Я любил задавать ей провокационные вопросы. Один раз, когда мне было лет пять, я спросил ее, кого она больше любит: Сталина или меня? Она ответила, помедлив секунду или две: «Тебя». «А я Сталина!» – торжествующе сказал я ей. Мама ничего не ответила.

В профессиональном плане она стала одним из лучших учителей английского в Петроградском районе города. Как и у всех других учителей, у нее были более и менее любимые ученики. Со временем, любимых становилось больше, а число менее любимых уменьшалось. Еще со школьных времен помню, как некоторые учителя были фаворитами всех учеников, и ребята даже как бы обожествляли учителя. Одна из маминых учениц как-то сказала: «Ревекка Исааковна, я не могу поверить, что вы обычный человек, вы, должно быть, ангел». Такова была мама – понимающая, любящая семью, свою работу, незащищенная от грубых реалий жизни, иногда смешливая, часто пессимистичная, всегда порядочная, всегда красивая еврейская женщина Ревекка, дочь Исаака. Звучит по-библейски, не так ли?

Поколение моих родителей принадлежит к первому поколению евреев, свободному от пресловутой черты оседлости. За этот большой шаг вперед они заплатили огромную цену, живя в постоянном страхе, за кем придут следующим, чтобы увести на сталинскую гильотину. Они прошли военное время, а после войны были преследуемы. Их атеизм, который передался и нам, детям, был частью советской жизни. Но чего им никогда не давали забыть, так это то, что они евреи, кем они, впрочем, всегда себя и считали.

До последних дней жизни самыми близкими для родителей была семья папиной сестры. Все праздники, часто и выходные дни мы проводили вместе в двух комнатах коммуналки на той же 3-й Советской улице, куда папа однажды заводил боевого коня зимой 1941 года. Там был наш второй дом, там же жили две мои двоюродные сестры: Люда, пережившая блокаду, и младшая – Лара или, как я ее называл, Ляка. Для родителей эти встречи были как отдушина во внешней атмосфере непримиримости, царившей в обществе. Они разговаривали о вещах, о которых могли говорить только самые близкие люди, не опасающиеся доноса или предательства. Это общение было сродни бегству на несколько часов из жестокого чужого мира в мир понимания, любви и заботы. Затем они опять возвращались в реалии того времени, во враждебность коммунальных соседей и показной конформизм…

Поколение икс

По-существу, описание поколения «бэби-бумеров», т. е. моего, вы найдете в других главах этой книги. Поэтому сразу уступаю место следующему поколению – нашим уже взрослым детям. Поколением «X» на Западе называют людей, рожденных в семидесятые – восьмидесятые годы прошлого столетия, которые пришли вслед за нами, послевоенным поколением бумеров. И хотя младший мой сын родился немного позднее, чем большинство «иксов», все равно он для меня Икс.

Подмечено, что в семьях иммигрантов новый язык у ребенка становится первым, если ему было 10–12 лет ко времени приезда в новую страну. Часто в одной семье разговаривают на двух языках и иногда смешно наблюдать как родители, ссорясь со своими детьми, спорят на разных языках. Мне приятно вспоминать о том, как мои дети взрослели в новой стране. Начало у них было русское: от законченной средней школы до незаконченного детского садика.

Мой старший сын Игорь рос в Союзе во времена, теперь называемые «застоем», в семейной обстановке, определявшейся полным несовпадением взглядов на его воспитание между тандемом в составе моей первой жены и ее властной матери с одной стороны, и мною с другой. У нас не было согласия ни по каким вопросам, и потому детское сознание нашего сына было всегда раздвоенным. Это было похоже на конкурентную борьбу – чью сторону примет ребенок. В конечном итоге побеждал я, потому что интересные темы в нашем с ним общении, которые заставляли ребенка думать, всегда перевешивали обыденный разговор. Я стал проводить больше времени с сыном, когда его мышление перешло за пределы простого понимания командного языка родителей. Мы много времени проводили вместе, обсуждали что-то, ходили в музеи. Его детство было легким, и сам он был беспроблемным мальчиком до тех пор, пока не пришло время его родителям разводиться. Ему было пятнадцать, когда брак его родителей окончательно распался.

Если кто-нибудь собирается разводиться, рекомендую делать это до того, как вашему ребенку 11–12 лет или уже после 16-ти. В первом случае он может жить с одним родителем и не чувствовать большого морального дискомфорта. Аналогично, если ему уже больше 16-ти: он достаточно созрел, чтобы быть независимым в суждениях и решать свои личные задачи (пока еще не проблемы). Развод родителей разделяет незрелую душу тех, кому условно от 12 до 16, на две части: до – безмятежное детство, и после – обрушение простого, понятного и удобного мира и вхождение в новый непонятный и чужой мир. 15-летний тинэйджер жил нормальной подростковой жизнью, он строил свой мир с вполне ясными ему моральными устоями и понятиями, как у всех детей максималистскими, где ему было комфортно, потому что все понятно. У него есть отец и мать рядом с ним, от них обоих он ждет помощи в решении своих проблем. Он знает, в чем ему поможет его мать, и в чем поможет отец, все логично и удобно. Он думает, что его отец и мать связаны между собой точно так же, как и он c ними обоими. И вдруг – этот розовый мир рушится! С этого момента его жизнь меняется радикально: мама с бабушкой, с которыми он остается, стараются его задобрить, делая вид, что все остается по-старому, а папа становится хмурым и приходящим.

Мое участие в жизни Игоря постепенно сужалось и ограничивалось уже не очень частыми встречами и телефонными звонками. Было понятно, что он проходит в эмоциональном плане через трудные времена. Не очень склонный к откровенности, он все же однажды сказал мне: «Я мог бы подумать, что это может произойти в семье какого-то едва знакомого парня, но не могу поверить, что это происходит в моей семье», затем добавил: «Иногда мне не хочется жить». Услышать это от сына было невыносимо тяжело. О том, чтобы восстановить отношения в семье, не могло быть и речи – они были испорчены безвозвратно. В то же самое время с эмоциональным состоянием Игоря нельзя было оставлять все на самотек. Тогда я и записал нас на прием к частному психологу.

Мы вошли в большую квартиру в центре Ленинграда на Петроградской Стороне. Доктор встретил нас, предложил Игорю подождать в другой комнате, а меня пригласил в свой кабинет. Он попросил рассказать нашу историю, которую я ему изложил с той степенью подробности, какая была нужна, чтобы понять происходящее, ответил на его вопросы. Выслушав, он сказал мне: «Вот что я собираюсь сказать Игорю, чтобы отвлечь его от мыслей о суициде…

Он не должен думать о своей семье как о чем-то, что можно восстановить в прежнем виде и таким образом привести все обратно, в нормальное состояние. Вместо этого он должен сконцентрироваться на себе самом и своих личных делах. Отныне то, что происходит у вас, у его матери или между вами обоими – это больше не его проблема. Для него должно быть важно только то, что происходит с ним. Понимаю, что это эгоистично, и у вас могут быть проблемы с ним в будущем, но это единственный путь отвратить большую беду», – сказал доктор. Затем доктор пригласил Игоря к себе, поговорил с нами обоими немного и попросил меня подождать в другой комнате. Я вышел и устроился в кресле, пытаясь представить, что же происходит сейчас за той дверью. Минут через тридцать Игорь вышел. Я спросил его, как дела или что-то в этом роде. «Нормально», – сказал он. Доктор тепло с нами попрощался, и мы ушли.

Начиная с того дня все в моих отношениях с Игорем и в его поведении изменилось. Он стал другим, включенным только в свои собственные дела, и мое влияние на него было практически утеряно. Конечно, это был и результат его взросления, но в большей мере это был результат того, что я искал, чтобы спасти моего сына. Безусловно, я был счастлив оттого, что удалось предотвратить наихудшее. К сожалению, цена оказалась велика: наши контакты с ним резко уменьшились, дойдя на определенном этапе практически до нуля, и так продолжалось несколько лет. Потом Игорь с его мамой и бабушкой уехали в Лос-Анжелес, и где-то раз в полгода меня будили ночные телефонные звонки от него. К тому времени это был уже взрослый молодой человек со своими взглядами на окружающий мир.

Мы встретились в Нью-Йорке через десять лет после описанных событий, всего через пару месяцев после нашего (моего и моей новой семьи) приезда в Америку. Он прилетел из Лос-Анжелеса в трудное для нас время неопределенности в нашем новом состоянии, но мы хорошо провели время вместе. Помню, он все время давал мне советы, как жить в новой для нас стране. Я только думал иногда, насколько все изменилось: теперь он советует мне, а не я ему, как бывало раньше. Я нашел его изменившимся к лучшему: он занимался в колледже и готовился поступить в хороший университет, чтобы стать дантистом. Это был уже не неприкаянный тинэйджер, но хорошо сложенный молодой человек с весьма амбициозным планом на жизнь.

Однако настоящая перемена в его жизни случилась еще несколькими годами позже, когда он нашел себя в… фотографии. Его становление было трудным. Он закончил университет; став молекулярным биологом, работал несколько лет по специальности, потом все бросил, чтобы никогда более к этой работе не возвращаться. Он летал между Петербургом и Нью-Йорком, делал снимки, печатал их, организовал несколько выставок своих работ в разных странах. Он остался человеком русской культуры, однако очень либеральных взглядов, что этой культуре не свойственно, хотя вполне свойственно людям искусства. Темы в его искусстве отражают то, что в его душе. Его фотографии показывают его видение реальности, красивой и уродливой, но всегда уникальной. «Мое детство сильно повлияло на меня», – сказал он мне однажды. Да, мы – продолжение того, кем были в детстве. Он нашел то, что искал в своей переменчивой жизни и вошел в мир искусства сложившимся человеком, имеющим свой собственный стиль и средства его изображения.

Игорь – минималист в том смысле, что ему нужно очень мало в его каждодневной жизни. Все что ему нужно – это покрыть расходы на печатание его снимков, маленькую квартирку в Бруклине, сигареты и кофе. Находить в нем свои черты приятно, пусть эти черты и направлены в совершенно другое русло. К этому больше добавить нечего, за исключением того, что вот уже пять лет, как у Игоря и Оли, его замечательной жены, тоже фотографа, растет Илюшка, унаследовавший черту всего нашего племени – быть непохожим на других.

Разговор о младшем моем сыне Борисе начну с того, как встретил его маму, мою вторую жену Марину. Все было обычно, на какой-то вечеринке я встретил женщину, но что было совсем необычно для моих сорока, это ощущение того, что в ней было что-то трогательное. Наши отношения развивались медленно. Я уезжал в командировки в Ригу, Таллинн, Одессу, потом мы встречались опять. Целых три года заняло у меня разобраться, готов ли я снова к семейной жизни – и у нее, и у меня уже были дети. Но в конце концов, мы поженились, и я никогда не пожалел об этом. Борис родился в апреле 1991 года. Свои первые пять лет лет он прожил в России до того, как мы оказались в Соединенных Штатах.

Интересная особенность – большинство детей иммигрантов из Союза достигают впечатляющих успехов в учебе и дальнейшем продвижении в новых странах. Я бы назвал это явление синдромом провинциала: вновь прибывший человек или ребенок из иммигрантской семьи, чья стартовая социальная и экономическая позиция ниже, чем у рожденных в этой стране, должен затратить больше моральных, умственных и других сил, чтобы достичь тех же или более высоких результатов. Я наблюдал это еще в России: если студент приехал в большой город из провинции, чтобы получить высшее образование, он наверняка более настойчив, более трудоспособен и упрям в достижении цели, чем избалованные дети больших городов. Такие ребята уже не возвращались к себе домой после учебы, а оставались в столицах, были успешными и становились начальниками… если, конечно, вступали в партию и не страдали похмельем.

Борис – первый и пока единственный из моей семьи, прошедший всю американскую школьную систему от детского сада до окончания университета. Не забуду его первый день в детском саду (это часть начальной школы в Америке). Представьте пятилетнего еврейского мальчика, жалкого и несчастного, похожего на маленького персонажа одного из эпизодов «Списка Шиндлера», впечатляющего фильма Спилберга о Холокосте. Прибавьте к этому, что он не знал ни слова по-английски и не знал никого из ребят класса. Я проводил его в школу, затем он должен был оставить меня и пойти в класс. Детей построили в колонну по двое перед тем, как зайти в здание школы, и в этот последний момент он обернулся и посмотрел на меня. Его лицо выражало столько отчаяния и боли, что женщина, стоявшая рядом со мной, тоже родительница, шмыгнув носом, сказала: «Не makes me cry» (я сейчас расплачусь).

Я никогда не думал, что и через много лет этот случай останется в Борькиной памяти как один из самых драматичных эпизодов его первых лет в Америке. Я понял это, когда он дал мне прочитать свое эссэ на свободную тему как часть обязательной программы при поступлении в Университет Мичигана, Школу Экономики. Привожу текст полностью в моем переводе:

«Я вошел в этот чужой мир, едва сдерживая слезы, не в силах отпустить руку отца, державшую мою руку. Мы подошли к школе, которая здесь называется начальной, но для меня это была как другая планета. Десятки и сотни новых людей все приходили и приходили в спортзал, я видел их всех, и мой шок от этой обстановки не отпускал меня. Мне казалось, что другие дети, должно быть, чувствуют то же самое. Но нет, для меня это было совсем другое, потому что они знали что-то, чего не знал я. Это что-то был английский язык, которого я не знал и мне еще только предстояло им овладеть. Учительница подошла ко мне и повела за собой. Я понял, что это конец, потому что последняя нить, связывавшая меня с внешним миром, мой отец, уже ушел, торопясь на работу. Я пытался вытереть слезы, но от этого становилось еще хуже. Я посмотрел на лица других ребят, потом учительница выкрикнула мое имя. Что это значит, должен ли я что-то делать?

Когда весь класс поднимался по лестнице, ребята разговаривали о чем-то друг с другом, кто-то пытался спросить меня, но мне нечего было сказать, поскольку после летнего лагеря я знал только два слова: „осторожно“ и „пляж“. Ученики заняли свои места за партами как было указано, мальчик должен был сидеть с девочкой. Я не знал, куда мне сесть, и тогда учительница указала мне на свободное место. Я сел, посмотрев вокруг себя, и услышал шепот на знакомом мне языке. Повернув голову, я увидел маленькую черноволосую девочку, сказавшую мне несколько слов по-русски. Наши глаза встретились, и я уже понимал, что между нами существует неразрывная связь. После такого отрытия я узнал, что она знает еще и английский! Я почувствовал огромное облегчение, как будто в одну минуту возник мост между мной и этой школой. Я больше не был один. Из того, что учительница нам рассказывала на уроке, я не понял ничего, и через какое-то время захотел в туалет. Я повернулся к моей новой подружке и спросил ее как это сказать. Она перевела мне. Я поднял руку, спросил учительницу и, получив согласие, встал и вышел из класса. И вот я иду в туалет и думаю: „Эй, а может быть, эта школа не так и страшна, в конце концов!“

Когда я приехал в Америку, было очень трудно не иметь возможности общаться с другими детьми. Я просто хотел быть такими как все, но языковой барьер не давал мне такой возможности. Дома было все по-другому, нежели в школе; я принадлежал полностью к одному миру, но в другом чувствовал себя перемещенным лицом.

Я прошел через трудное время. Люди, которые помогли мне в этом и давали надежду на лучшее, как та черноволосая девочка, навсегда в моей памяти. В любой, даже самой отчаянной ситуации, находится какой-то ключ, который может помочь. Прошло 13 лет, но мой первый детский опыт принес пользу. Теперь я скорее приму вызовы, чем буду бояться. Этот опыт сделал меня сильнее в отношении будущих возможных трудностей, с которыми меня наверняка столкнет жизнь».

Таким был первый сентябрьский день Бориса в американской школе, и таким был культурный шок 5-летнего человека, помещенного в чужую среду. Этот кризис продолжался с постепенным ослабеванием в течение нескольких месяцев. К январю он «схватил» детский разговорный языкуже на таком уровне, что мы едва понимали его – так быстро он говорил. Конечно, его словарный запас имел всего несколько десятков слов, но он так свободно и легко ими распоряжался, что я со своими к тому времени сотнями слов в запасе ни догнать, ни сравняться с ним не мог, не говоря уж об акценте, которого у него совсем не было. Он рос, находясь с нами, его родителями, в этой стране, и его прогресс был заметен намного более, чем наш. Ведь мы, взрослые, были в наши первые годы иммиграции тоже как дети. Однако отличие наше от реальных детей было в том, что у нас уже были стереотипы мышления и поведения, не похожие на американские. Мы фактически начали вторую жизнь в середине пути с чистого листа, и нам было нужно научиться понимать, говорить, вести себя, а также научиться проигрывать, не теряя себя. Синдром провинциала, о котором я уже говорил, был полностью применим к нам, мигрантам из другой страны, и было понятно, что наш успех будет зависеть от силы нашего желания чего-то достигнуть. Наш возраст – да, он был проблемой в процессе интеграции в новое общество, но мотивация всегда должна была перевешивать его.

Борис вырос, и из плаксивого и смешливого ребенка превратился в хорошо сложенного, красивого молодого человека. Он окончил университет и работает далеко от нас, в другом штате. В одном он остался тем же: он близок к нам, к нашему миру. Впрочем, может, это только нам так хотелось бы. Конечно, на самом деле его культура отличается от нашей. Он вырос на американской земле, английский для него родной, у него много друзей среди американских ребят, поэтому для меня он стопроцентный американец. Я так думал, пока у нас случайно не состоялся примечательный разговор. Однажды, это было несколько лет назад, я вел машину, он сидел рядом и в процессе нашего разговора сказал: «Почему-то все вы (он имел в виду родителей, других родственников) думаете, что я не такой, как все вы. Да, я немного другой, но и не такой, как все мои друзья-американцы. Мне нравится, когда люди из разных культур вместе, поэтому я хочу поступить в такой университет, где больше студентов из разных культур». На это я спросил его, почему ему нравится такое различие, если он вырос в этой стране, является фанатом тех же спортивных команд, имеет одинаковых поп-идолов с ребятами из мэйнстрим. «Папа, – сказал он, – ты мне как-то рассказывал о своем морском училище, где ты был один-единственный курсант-еврей. Как ты чувствовал себя в этой среде?» Я промолчал.

Вот такое поколение «Икс» идет после нас – умное, либеральное, другое.

Люди нескольких поколений, о разных эпизодах жизни которых я рассказал, это, по-существу и есть частица маленького, но очень заметного народа. Истории эти охватывают отрезок времени, в течение которого были черта оседлости, погромы, эмиграция начала двадцатого века, эмиграция конца двадцатого века, а между ними – революция, временная эмансипация советских евреев, Вторая Мировая война, где евреи защищали свое отечество, трагедия Холокоста, преследование космополитов, советский государственный антисемитизм…

Не слишком ли много для одного века и одного народа?

IV. В стране исхода

…Я стою как перед вечною загадкою…

Владимир Высоцкий

В России и бывшем советском пространстве находятся культурные корни русскоязычных людей, живущих на разных континентах. Их культура, привычки, черты, которые они принесли с собой в другие страны, не зависят от того, где они живут сейчас и как относятся к стране исхода. Россия после многих лет жизни вне ее воспринимается ими двояко. Мне душа ее видится в строках песни большого русского поэта Владимира Высоцкого:

…Я стою как перед вечною загадкою,

Пред великою да сказочной страною

Перед солоно– да горько-кисло-сладкою,

Голубою, родниковою, ржаною.

Грязью чавкая жирной да ржавою,

Вязнут лошади по стремена,

Но влекут меня сонной державою,

Что раскисла, опухла от сна.

Словно семь богатых лун

На пути моем встает

Это птица Гамаюн

Надежду подает!

Душу, сбитую утратами да тратами,

Душу, стертую перекатами,

Если до крови лоскут истончал,

Залатаю золотыми я заплатами

Чтобы чаще Господь замечал!

Все правда: и вязнущие лошади, и страна, великая да сказочная, сонная… А еще – всесильные спецслужбы, коррумпированная спецэлита, нажившая состояния, паханы с повадками респектабельных людей, беспрецедентный ранее шовинизм… И это тоже правда. Так чего же в ней больше – великой да сказочной или гэбистской и националистической? Довольно и того, и другого! Россия полна несоответствий, она и сострадательна и хамовата, и агрессивна, и духовна, равнодушна, щедра, воровата, крута и иррациональна одновременно.

По западным эстетическим стандартам обыкновенная Россия (не показная и не официальная) непонятна. Это неправда, когда говорят, что русские и американцы похожи друг на друга по менталитету. Целесообразность и рациональность являются отправной точкой в американском modus vivendi – подходе к конфликтным проблемам. Эти же понятия в гораздо меньшей степени способны влиять на русскую душу.

Для России всегда были важны такие понятия как величие, символы, победа, духовность, а потому второстепенное значение придавали просто человеку, удобству и качеству его жизни. Поэтому многие вопросы о российской действительности не имеют прямого ответа. Например:

– почему народ так легко превращает в идолов своих вождей?

– почему в России нет сменяемости власти, а каждый последующий правитель приходит в результате смерти предыдущего, или переворота, или его фактически назначает правитель предыдущий?

– почему многие так нетерпимы к тем, кто демонстрирует несогласие с общепринятым мышлением и терпимы к тем, кто его подавляет?

– почему вековой традицией является ставить интересы власти выше общечеловеческих?

– если всеобщая коррупция так сильно подрывает и страну, и обычную жизнь людей, почему люди, проклиная ее, тем не менее, ее же и поддерживают, давая взятки направо и налево?

– почему люди имеют мало уважения друг к другу и к себе?

Я мог бы продолжить…, со стороны что-то видится иначе.

Рассуждения на этот счет, возможно, идут вразрез с превалирующими взглядами россиян. И это тоже имеет отношение к идентичности: то, что мы видим, слышим, о чем читаем – каждый на своем берегу – такова и наша интерпретация реальности. Что происходит и как развивается эта страна, мне небезразлично – ведь я здесь родился и здесь прошли мои годы.

Россия – страна с тысячелетней непростой историей, и сегодняшный ход событий прямо связано с этой самой историей. Принадлежа и Европе, и Азии, русская душа раздваивается между двумя цивилизациями. Что она берет от каждой из них, легко проследить: рационализм, технологии и свободы приходят с Запада; автократия, обожествление власти, подавление свобод, гипертрофированная роль религии притягиваются с Востока и Юга. Эти ветры, дующие поочередно в противоположных направлениях, всегда представляли вызов для России, каким путем идти. Например, при Петре Великом, Александре II, Горбачеве и Ельцине вектор политического движения поворачивался в западном направлении чуть более, чем в восточном, а при Александре III, Николае II, Сталине и Путине – наоборот. Однако когда страна под влиянием одного вектора заходила слишком далеко на Запад или на Восток, всегда находились силы, начинавшие двигать ее в обратном направлении. Поэтому будет неправильным утверждать, что в культурном смысле Россия это Европа или Азия; не только географически, но и культурно она совмещает оба континента.

Человечество, на примере России и некоторых стран Восточной Европы, ранее уже познало переход от капитализма к социализму, когда все имущество, индустрия, сельское хозяйство были отобраны у частных владельцев и переданы государству, национализированы. Он оказался исторически тупиковым. Противоположный путь – от социализма как обанкротившейся системы хозяйствования и устройства общества к капитализму-был в мировой истории новым. При этом шоковая терапия для перехода централизованной экономики в рыночную принесла много страданий простым людям. Но это была необходимая цена, заплаченная за безумие революции октября 1917, гражданской войны и военного коммунизма, коллективизации, уравнивания всех в бедности, раскулачивания и управленческой диктатуры, истребления тех, кто по духу и способностям стоял выше уровня, предопределенного правителями, за политику примитивного идолопоклонства вождям.

Я долго колебался, нужно ли писать ли о том времени. Ведь сколько уже написано об этом, сколько сказано о коммунизме, о его высоких лозунгах и человеконенавистнической сущности. Все это еще в памяти миллионов россиян, других народов, населявших могучую империю. Так стоит ли говорить об этом еще раз, не хватит ли? После всех колебаний, я все-таки решил сказать о нем и свои слова. Подчеркну, что это не историческое исследование, а раздумья о собственном прошлом в контексте судьбы евреев России.

Хотел быть беспристрастным – не получается, такая уж тема!

Аргументы двадцатого века

Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое.

Уильям Фолкнер

Советского Союза больше нет. Советское общество, каким оно было, теперь видится как смесь торжествующего хамства, почти религиозной веры в необходимость «справедливого распределения» благ, даваемых сверху, и жестокости во имя этой необходимости. С самого начала своего существования этот режим под знаменем пролетарской справедливости творил злодеяния, не оправданные никакой справедливостью. В конечном итоге, после пятидесяти-шестидесяти лет такого социализма, пройдя неимоверные испытания, режим превратился в общество апатичных и циничных скептиков, ищущих получить элементарное или урвать что-то у государства, чтобы хоть чем-то порадовать себя в своей примитивной жизни. Громадное большинство советского народа вело такой образ жизни и считало его нормальным, потому что не ведали другого. В революцию 1917-го люди купились на большевистскую риторику, что они должны отнять все ценности у богатых и распределить их между бедными, и тогда будет на земле рай на вечные времена. Вера в чудеса всегда была в душе русского народа. Это чудо длилось больше семидесяти лет и унесло миллионы жизней.

Почему Россия так и не превратилась в реальную (не просто провозглашенную) демократию? Наверное, потому, что большинство традиционно предпочитало ей власть сильного лидера, которого необходимо было ну хоть немного бояться. А если сильно боялись, то это уже вызывало всенародное восхищение и идолопоклонство. Иосифа Сталина давно нет, но дело его живет. Неважно, что это был самый жестокий лидер бесчеловечного режима, многие в России обожествляют его и сейчас.

Многие западные интеллектуалы тоже проповедуют крайне левые, почти марксистские идеи. Достаточно сказать, каким успехом недавно пользовался демократический социалист Верни Сандерс с его идеей политической революции в Америке. Чем эти идеи могут обернуться, если будут реализованы, уже показал опыт моей страны. Так случилось, что одним из проповедников таких идей является мой давний американский знакомый и он же оппонент, д-р Стим.

Я встретил Эдварда Стима, талантливого врача (его книга «Physician Notes» есть в Интернете и каждый может, зайдя на этот сайт, прочесть советы о долголетии, здоровье и многом другом) а также патриота своего родного Бронкса, в Нью-Йорке весной 1999-го. С восьмидесятых годов он постоянно живет в Японии, где много лет вел врачебную практику. В Японию он попал, женившись на японской женщине после службы в американской армии, расквартированной в одной из японских префектур. Таким образом, он из патриота Бронкса стал его экспатриантом, а может быть, и тем, и другим одновременно. Нас познакомил мой коллега и друг Гейлорд Холд (недавно ушедший из жизни) который был его пациентом во время командировок в Японию, и давно знал Эдварда. Мы встретились в Ботаническом саду Бронкса, где провели несколько часов, говорили о многом. Потом мы встречались еще несколько раз по разным поводам, а когда он уехал, то писал мне по электронной почте. Писал он на медицинские темы, об искусстве, но в основном о политике. На его политические опусы я отвечал крайне редко, поскольку они почти всегда противоречили моим взглядам. Однако терпеливо читал написанное им о марксизме, о полном равенстве и другую левацкую чушь, только чтобы ощутить, какая логика за этим стоит, зная, что высокие идеи справедливости и равенства на деле оборачиваются раскулачиванием и уравниловкой. Иногда я все-таки не выдерживал и выражал свои взляды в ответах ему.

Однажды, после прочтения очередного письма, а это было что-то резко негативное в адрес Америки и Израиля, и позитивное в адрес их врагов, я почувствовал, что уже не могу удержаться в рамках цивилизованной дискуссии (вот он, российский бэкграунд!). Я ответил ему резко, с просьбой исключить меня из его списка рассылки. На этом наша переписка закончилась, хотя мы и продолжали общаться на неполитические темы. И все же я хочу процитировать несколько писем Эдварда и моих ответов ему, потому что в них, возможно, отражены главные спорные события двадцатого века, которые, прямо или косвенно, явились причиной огромных несчастий и страданий миллионов людей в России.

Конечно, коммунистические идеи уже не так широко распространены там, как раньше, но зато популярны воззрения, что народ должен все получать от государства. И это так по-русски – верить в то, что волшебник в лице популярного и любимого лидера обеспечитсвоим подданным то, что им нужно, причем раздаст всем по-справедливости, т. е. поровну. Справедливости ради, надо сказать, что и в Америке в среде левых либералов также очень популярны такие идеи. Вот эта социальная справедливость до сих пор будоражит воображение политических идеалистов, взгляды которых представлены в обобщенном докторе Эдварде Стиме. Однако цитирую я его письмо не с целью продемонстрировать политические воззрения неизвестного индивидуума, они, скорее всего, никому не интересны, но показать (в основном, сторонникам идей осовремененного социализма, проповедником которого и является Берни Сандерс), что наивные идеи равного распределения благ только кажутся заманчивым и легко осуществимым способом решения проблем социальной справедливости и равенства людей. На самом деле, за крайне левыми идеями стоит ложь и насилие. Вот выдержки из письма д-ра Стима, которое я публикую с его разрешения:

«…Общая ошибка антикоммунистов с промытыми мозгами в том, что они считают: коммунизм несовместим с демократией. В их головах бытует представление, что если ты коммунист, то ты или против демократии, или она тебе нравится меньше, чем нормальному образованному человеку. Это особенно видно в США, где 99+% людей левой или правой политической ориентации имеют антикоммунистические взгляды и не имеют представления, что такое коммунизм… При коммунизме то, что хорошо для общества, хорошо и для каждого человека. Коммунизм обеспечивает перераспределение власти в обществе таким образом, что, к примеру, успешные или богатые люди не должны иметь столько благополучия и власти как было бы, если это распределялось пропорционально их доходам, силе или одаренности. То есть в коммунистическом обществе не должно разрешаться быть миллионером – ни Майклов Джексонов, ни Мадонн, ни Рокфеллеров – эти люди не будут уничтожаться, но их статус (власть, имущество) будет снижен до обычного уровня… На политическом уровне это означает такое правительство, при котором электорат осуществляет контроль за банками, большой индустрией, средствами связи, энергетикой и т. п., а также обеспечивает бесплатное социальное обслуживание, медицину. Мы не имеем этого сегодня при этой системе, которая поощряет индивидуализм и либертарианство… Коммунизм не против демократии. В действительности, они оба должны идти рука об руку. В коммунистическом государстве будущего выборы будут свободными, и коммунизм будет являться волей электората. Но до того как это случится, аппарат капитализма и власть богатых должна быть разрушена, и это может означать много смертей и отбирание собственности, хотите вы этого или нет».

Письмо Эдварда, за исключением последнего предложения, рисует картину идеалистического коммунизма, каким он был задуман Марксом и Энгельсом. Однажды, будучи насажден в России силой, он скоро превратился в свое ужасное, но логическое последствие: диктатуру и репрессии вместо свободы, государственное рабство вместо свободного труда и всеобщая бедность вместо благополучия и справедливости. И вот в последнем-то предложении письма и содержится то ужасное, что произошло в России в период революции и Гражданской войны, но сказано об этом как бы вскользь, как о не очень существенном. Это письмо я не оставил без ответа. Вот выдержки из моего ответа:

«…Я всегда завидовал сторонникам коммунизма – все их слоганы звучат справедливо и убеждающе. Очень легко убедить невежественных людей такими лозунгами, как не будет богатых и бедных, или богатые должны делиться своим благополучием с бедными. Конечно, хорошо, если нет бедности и бездомных. Однако эти захватывающие призывы на самом деле направлены против человеческой природы. Их применение в реальной жизни подрывает побудительные мотивы лучше работать, продуктивнее мыслить и делать работу лучше. Почему например, человек будет делать что-то сверх необходимого, если он знает, что результат его дополнительного труда будет в любом случае поделен между всеми людьми, в том числе и теми, кто работает меньше или хуже? Таким образом, первое условие коммунизма „делить все между всеми“ подрывает мотивацию для потенциально успешных и талантливых. Это замедляет прогресс, ограничивает инициативу и в результате не обеспечивает развития нации.

„Коммунизм не против демократии, – говоришь ты, – выборы будут свободными, и коммунизм будет выбран электоратом“. А что, если электорат не выберет? Тогда „много смертей и отбирание собственности“. На самом деле, коммунисты никогда не отдавали власть мирно, они ее захватили не для того, чтобы отдать, какими бы демократичными ни были выборы (чего при их власти никогда и не было). Кто не согласен – пожалуйте в Гулаг (при раннем и плотоядном коммунизме) или в психиатрические лечебницы (при позднем более вегетарианском и маразматическом коммунизме). Как знакомо звучат твои лозунги о всеобщем равенстве! Это уже проходили в многострадальной России, с одной только незадачей: благополучные и богатые не хотели добровольно отдавать свою власть и собственность. В результате „коммунизм“ пришел в Россию окровавленный Гражданской войной и смертями многих миллионов человек. Но это уже был не тот коммунизм, который описан у Маркса, ему нужна была кровь, и Россия получила Сталина…

Некоторые думают, что само исполнение теории Маркса и Энгельса было не таким, как надо, вот если бы она была применена правильно в правильной стране, результат был бы совсем другой. Не так! Ключ к пониманию этого противоречия – в принуждении людей быть равными, тогда как они не могут и не должны быть таковыми в разных аспектах. Нельзя путать равенство во всем с равенством начальных возможностей, которое, безусловно, должно быть обеспечено. За этой лукавой подменой прячется успех риторики левых. Теоретический коммунизм, описанный классиками, нарисовал общество, где людям должны быть обеспечены свобода, равенство и справедливость. Реальный социализм обернулся отсутствием всех свобод, хронической нехваткой предметов первой необходимости, имел абсолютно неэффективную экономику и превратил просто бедных людей в бедное хамовато-вороватое население. Кроме того, все они обязаны были прославлять советский строй. Какая насмешка!..»

Не думаю, что марксистская модель когда-нибудь вновь будет внедрена в российскую жизнь, но какие-то радикально левые идеи периодически приходить могут, поскольку «любовь к справедливостии и всеобщему равенству» в российском обществе не пропала. Коммунистический режим с его специфическим способом существования являл собой уникальный эксперимент, который должен быть глубоко проанализирован и осужден. Пока этого не произошло, пока Россия не осознала и не признала его преступную сущность, а только прославляет «великое прошлое», страна не будет по-настоящему свободной, а народ будет считать коммунизм и Ленина-Сталина своей великой историей, которой нужно гордиться. Тех же, кто доказывает, что этим политическим строем гордиться нельзя, ибо он погубил физически и сломал судьбы миллионам людей, будут считать фальсификаторами истории. Точка в этом споре так и не была поставлена в двадцатом столетии: коммунизм в России осужден не был, и это добавляет трагичности в ее судьбу.

Строительство коммунистической мечты в России обернулось бесконечными составами, идущими на Колыму, Магадан, Казахстан, тысячи других островов Гулага с людьми, которым повезло, а скорее всего не повезло не быть расстрелянными своими же; с охраной, овчарками, лязганьем затворов, голодом, депортацией целых народов… Это стало огромной, так по-существу и не признанной государством трагедией всего народа.

Во второй половине двадцатого века (до девяностых, о которых поговорим позже) Советский Союз – это бедное и молчаливое население, ядерное оружие, баллистические ракеты, бронзовая идеология и изоляция от западного мира. Большинство советских людей не имело представления о том, что за пределами «железного занавеса» существует иная жизнь – без коммунальных квартир и хронического дефицита продуктов, а жители этого загнивающего анклава представляют собой доброжелательных и спокойных людей, совсем не жаждущих покорить русских. Многие верили, что очень скоро, всего через несколько лет наш уровень жизни станет выше западного.

Что было за той потайной для всех дверью, которая отделяла страну победившего социализма от бездуховного Запада, я увидел в 1965 году…

Путешествие за железный занавес

Заглянуть за этот занавес могли очень немногие. Как я потом убедился, побывав на финской границе, это была колючая проволока, зорко охраняемая советскими пограничниками от проникновения с обеих сторон. До сих пор не могу понять, почему я оказался таким счастливчиком, что увидел Западную Европу во времена глухой советской культурной изоляции. Только кучка дипломатов да моряки загранплавания имели привилегию посмотреть, что происходит за закрытым для других кордоном. Этот занавес чуть приподнялся для меня, но потом опустился на много лет.

Тинэйджеры мечтают о романтических профессиях, а я в свои восемнадцать мечтал о морских путешествиях и все еще считал, что все дороги для меня открыты. Было очень необычно, что еврейский парень принят в морское училище – советская система, как правило, не выпускала евреев за границу (я сейчас не говорю об эмиграции, которая началась позже и приравнивалась к предательству). Но меня приняли, – конечно, из-за моего отца, который там преподавал. Итак, я поступил в Ленинградское Высшее Инженерное Морское Училище имени адмирала Макарова. Я изучал судовые энергетические установки и готовился в свое первое плавание. В плавании вел дневник, уж думал, что потерял его очень давно. Каков же был сюрприз, когда я его нашел где-то в своих бумагах через сорок пять лет, восемь переездов и эмиграцию! Приведу несколько отрывков из него, чтобы привнести дух той поры – середины шестидесятых годов. Некоторые мои описания сегодня покажутся наивными, сейчас это уже другой мир, а тогда это было как открытие Европы. На самом деле это маленькие картинки того, как выглядел мир в то время и по ту сторону.

Итак, включаю машину времени…

«2 июня 1965, Ленинград, СССР

Утром заместитель декана объявил нам о распределении курсантов на плавательскую практику. Назначение будет в четыре места: Балтийское Пароходство, Мурманское Управление Ледокольного Флота, порт Тикси, и на теплоход „Зенит“ принадлежащий нашему училищу. „Зенит“ как предполагается, пойдет в Алжир и примет участие во Всемирном Фестивале Молодежи и Студентов 1965 года. Мое волнение трудно передать, когда я услышал свое имя в списке тех, кто пойдет на „Зените“. Очень хочу, чтобы время бежало быстрее и чтобы экзамены за 2-й курс были уже сданы.

7 июля 1965, Ленинград, СССР

Второй курс окончен, и я наконец на борту учебного теплохода „Зенит“. Это сравнительно большое судно – 6 000 тонн грузоподъемности – построено специально для прохождения практики будущих судоводителей и судомехаников. Нас 40 курсантов, все первый раз выходят в море, все мечтают плавать. Наконец, эта мечта сбывается. Но мы уже не идем в Алжир: объявлено, что там произошел военный переворот. Мы идем в Данию.

9 июля 1965, Балтийское море

В 23:38 вышли из порта Ленинград. С 4:00 утра я принял свою первую вахту в машинном отделении. Работает главный двигатель и два дизель-генератора. Шум от главного двигателя не такой сильный, как от генераторов, но все вместе они так шумят, что если ты хочешь что-то сказать, то надо кричать. Погода дождливая, море спокойное, только небольшие волны.

10 июля 1965, Балтийское море

Утром море очень неспокойно. Все чувствуют сильную качку, но каждый реагирует по-разному – одни шутят, другие молчат. Кто-то сказал мне, что я побледнел. Действительно, я чувствовал себя не очень. Ну что ж, такая у меня будет профессия, надо привыкать. Мы прошли часовую зону, 1 час назад по отношению к дому.

11 июля 1965, Балтийское море

Весь день видны берега Швеции. Мы идем достаточно близко к ним, и можно различить автомобили и дома с красными крышами и церкви. После обеда мы работали в учебном машинном отделении с компрессором и дизель-генератором. Вечером уже проходим мимо Копенгагена – Европа маленькая.

12 июля 1965, Норрезундбю, Дания

Страна принца Гамлета! В 2 часа утра все, кто спал в носовом кубрике, были разбужены грохотом якорной цепи. Мы встали на якорь у порта со странным именем Норрезундбю. Я был свободен от утренней вахты. Тем из нас, кто мог выйти в город, было роздано по 12 крон, и в составе групп из трех курсантов и одного человека из комсостава мы были отпущены на несколько часов. Никогда не был иностранцем, и вот сейчас я здесь им являюсь.

Удивляюсь яркости и сочности красок во всем: рекламных щитов, одежды на людях, окон с товарами в магазинах, все это привлекает. Сигареты, книги, кино, общественный транспорт – все, что я вижу – дорого, нам недоступно.

Фильмы, в основном американские вестерны, с картинками красивых женщин, грабителей или убийц. Люди выглядят дружественно, улыбаются. И это капиталистическая монархия и враг Советского Союза? Что-то не так. На шариковых ручках, отвертках, открывателях бутылок – полуголые женщины, все очень необычно».

Мой комментарий 2013 года. Советская мораль того времени не позволяла показывать на картинках даже нижнюю часть женской шеи. Картины или фотографии, демонстрирующие даже что-то невинно-эротическое, но запретное, считались бесстыжими и грязными. Ну а как же быть с обнаженной Далилой, или Батшебой, или Евой на картинах мастеров Ренессанса, выставленных в Советских музеях? Это считалось искусством прошлого, а произведения советского социалистического реализма после 1917 обязаны были призывать на борьбу за коммунистические идеалы и показывать не то, как есть, а как должно быть в нашем счастливом будущем. Исключение, однако, касалось женщин-спортсменок. Типичной для советских парков была скульптура девушки с веслом. Ее фигура была абсолютно натуральна («все» при «всем»), но ее лицо, одухотворенное идеями социализма, сразу убивало все фантазии противоположного пола. Официально-ханжеская этика, наоборот, вызывала у нас, курсантов, повышенный интерес ко всему запретному.

«14 июля 1965, Пролив Каттегат

Утро, спокойное море, мы движемся в тумане, линия разграничения между водой и небом не видима. Ощущение таково, что мы в центре какой-то одной гомогенной сферы, очень это странно наблюдать. Туман усиливается к вечеру. Наше судно издает протяжные гудки каждые три минуты.

16 июля 1965, Калининград, СССР

Вчера ночью возвратились в этот советский город. После сдачи моей вахты я переоделся и вышел в город с двумя нашими ребятами. Калининград не произвел на меня впечатления: многие развалины времен последней войны до сих пор не убраны, хотя прошло 20 лет, и современные 3–4 этажные дома смотрятся очень однообразно. Делать нам было особо нечего, и мы зашли в парк. Я увидел девушку нашего возраста, мы подошли и я спросил, как ее зовут, она сказала – Аня. Я предложил ей присоединиться к нам, и мы пошли все вместе. Вскоре мои друзья оставили нас вдвоем, поняв ее выбор. Вначале говорить нам было особо не о чем, и мы просто гуляли. Я должен был вернуться на судно к 11-ти, поэтому вечер у меня был свободный. Мы зашли в кафе, выпили по чашке кофе. Я взял ее руку, и она не возражала. Потом как-то неожиданно предложила мне пойти к ней домой. Дома оказался младший брат, тогда мы пошли во двор и обнимались до полуночи там. Затем вернулись к ней. В эту ночь я не спал совсем.

Утром я опоздал на свою вахту к восьми. Мой сменщик оставался на вахте, пока я не пришел, за что я был ему благодарен. После вахты старший механик вызвал меня и сказал, что я буду списан с судна за опоздание на вахту, если это случится еще раз.

17 июля 1965, Балтийское море

На море белые барашки. Мы все страдаем от морской болезни. На своей ночной вахте чувствовал себя довольно паршиво. В машинном отделении еще хуже, чем на палубе – меньше освежающего воздуха. Не хочется курить весь день.

18 июля 1965, Нильский Канал, Западная Германия

Кильский канал отделяет Ютландский полуостров от европейского материка. Погода стоит чудесная, и Германия просто великолепна. Мы ждем шлюзования около часа. Стою на палубе и смотрю на берег, на городок Киль. Я вижу отца и дочь, которые наблюдают за нашим судном. Отец без ноги, на костылях, смотрит в бинокль на нас, советских. Интересно, о чем он сейчас думает? Может быть, вспоминает что-то, что случилось с ним больше двадцати лет назад на Восточном фронте? Это любопытство, ненависть, искупление?

Вот мимо проходят норвежское судно, шведское, датское, восточно-германское. Вот британский танкер из Гулля, вся их команда на верхней палубе, они машут нам и что-то выкрикивают. Мы машем в ответ. Наше судно стоит, идет шлюзование. Рядом стоит огромный сухогруз, на палубе которого много африканцев, черных, как смола. Это „Кульпаун Ривер“ из Ганы. Я и несколько курсантов стоим у рейлинга прямо напротив них буквально в нескольких метрах – советские и африканские моряки. Я вижу, что африканцы заметили наш красный флаг на корме, один из них прокричал нам по-английски: „Коммунизм гуд, капитализм бэд!“ Мы одобрительно замахали. После шлюзования идем медленно, опять чуть-чуть не касаясь кромки, смотрим на немцев на берегу. В мае было 2 0 лет победы над Германией, но я не вижу никаких следов войны, тех, что видел у нас в Калининграде. Вот стоит несколько девушек, они машут нам, а две из них посылают нам воздушные поцелуи. Не понимаю, наши отцы убивали друг друга… и вот так посылать воздушные поцелуи?

В 20:40 мы выходим из канала, и перед нами Северное море. Чайки отличаются от балтийских, там они темнее, чем здесь, а может, просто кажется».

Мой комментарий 2013 года. Советский занавес был так плотен, что даже видеть иностранца в Союзе было необычно. Это больше относилось к европейцам, чем к чернокожим и смуглым выходцам из стран третьего мира, которых часто приходилось видеть в качестве слушателей советских военных академий. Что касается европейцев, то я мысленно задавал им вопрос: «Если всем вам так тяжело под гнетом жадных капиталистов, почему вы так благодушно выглядите?» Мне кажется, каждый из моих товарищей, видевших вживую этот «пресловутый и агрессивный» Запад, задавал себе такой же вопрос.

«3 августа 1965, Роттердам, Голландия

В 19:30 ошвартовались в Роттердаме. Местные дети бегают около только что спущенного трапа, они что-то говорят нам, мы не понимаем. С ними девушка лет 16–17, стоит в отдалении, словно стесняясь подойти ближе. Нам сходить с судна до увольнения нельзя, и мы кидаем детям значки, которые они хватают и тут же нацепляют на себя. Кто-то из наших спросил девушку, как ее зовут, она сказала – Дора. После чего тот же настойчивый спросил ее просто для смеха, кого из нас она выбирает. Этого? Она отрицательно помотала головой. Этого?… Когда очередь дошла до меня, она под громкий гогот моих друзей ответила утвердительно. Я, чувствуя, что должен как-то реагировать, тоже рассмеялся и послал ей последний из оставшихся у меня значков. Она в ответ послала мне алюминиевое кольцо. Тут появился третий помощник капитана и сказал, что сейчас на палубе начнутся работы, и нам всем пришлось разойтись.

4 августа 1965, Роттердам, Голландия

Вечером „Зенит“ покидает порт, я выхожу на верхнюю палубу и вижу… Дору, она одна. Мы смотрим друг на друга, так и не познакомившись, но уже прощаясь. Я вижу ее в последний раз, и мы никогда больше не встретимся. То, что даже не началось, так и осталось в романтическом ореоле.

Кто-то включил приемник и поймал европейскую радиостанцию. Исполняла группа, которую я раньше не слышал. Название группы „Битлз“ а песня мне очень понравилась.

23 августа 1965, Сен Луи Дюрон, Франция

На 10-й день нашего перехода „Зенит“ заходит в этот маленький французский городок. Как только трап установлен, несколько человек сразу поднимаются на борт. Они о чем-то разговаривают с офицерами и потом проходят к капитану. Позже я узнал, что это были французские коммунисты.

Боцман открывает трюма, и около двадцати французских докеров начинают разгрузку целлюлозы, которую мы доставили».

Мой комментарий 2013 года. В 1960-х коммунистические идеи были еще очень популярны в некоторых странах Европы, в первую очередь, во Франции и Италии. Привлекательность советского социализма для европейских левых продолжалась вплоть до вторжения советских войск в Чехословакию в 1968 году.

Учебный теплоход «Зенит»

«24 августа 1965, Сен Луи Дюрон, Франция

Очень интересный день. Утром много французов пришли к пирсу – посмотреть на советский теплоход. Впуск же был разрешен только с 18:00. В одну минуту все палубы заполнились гостями. Все они шумные, эмоциональные, радостные. Меня назначили сопровождать одну из групп как экскурсовода. Моими посетителяли были шестеро девушек в возрасте от 14 до 18-ти. Все хорошенькие, а одна, самая старшая, просто ослепительно красива. Мари-Франсэз, так ее звали, говорила по-английски лучше, чем ее подруги, и я обращался в основном к ней. Я показываю девушкам рулевую рубку учебный гирокомпас, библиотеку затем провожу по разным судовым помещениям. Я показываю им фотографии советских космонавтов на стене в кают-компании. К моему изумлению, они знают их всех по именам! Мы разговариваем и на другие темы, они интересуются жизнью в Советском Союзе и я, конечно, описываю ее в хорошем свете. Наконец, я привожу их в небольшой кинозал, где всем гостям показывают фильм „Мелодии Дунаевского“, а сам иду принимать следующую группу. Это муж и жена, она – француженка лет 40, а он из Испании, ему около 50. Она хорошо говорит по-английски, рассказывает мне, что ее муж сражался в Испании против Франко в 36-м, затем, после поражения республиканцев, бежал во Францию. Во времена оккупации и коллаборационистского режима Виши был схвачен нацистами и посажен в концлагерь Дахау, выжил и был освобожден войсками союзников. Они оба коммунисты, оба очарованы Советским Союзом и нашим кораблем. Напоследок мы обмениваемся адресами. Она читает мою фамилию, спрашивает, почему она звучит не по-русски. „Я еврей“, – отвечаю, присматриваясь к их реакции, они одобрительно кивают. Она говорит большое спасибо по-русски и мы расстаемся».

Мой комментарий 2013 года. Рядовые французские коммунистические активисты того времени (не верхушка партии, которая жила на деньги из советской кассы) были коммунистами по убеждению, работали на обычной работе и денег за свою общественную активность не получали.

«31 августа 1965, Атлантический Океан, Бискайский Залив

Сильный шторм начался еще вчера. Качка настолько сильная, что все незакрепленные в каюте предметы швыряет из стороны в сторону. Моряки ходят бледные и мрачные. Я тоже чувствую себя неважно, особенно в 5 утра, когда работаю в кормовой части машинного отделения, где качает сильнее всего. Ничего, выдержу, просто уже хочу домой.

6 сентября, 1965, Балтийское море

Большая авральная приборка с утра и до обеда: все на судне чистится, драится, приводится в порядок. Это значит, мы приходим в родной порт, а мое первое плавание скоро заканчивается. За эти два месяца я видел многое, но многое еще предстоит осмыслить. Больше практикантом работать не придется, следующий раз буду зачислен в штат команды.

8 сентября, 1965, Ленинград, СССР

В 8:30 утра мы причаливаем к пирсу номер 3. После всех формальностей я наконец-то ступаю на родную землю. Я не говорю морю „прощай“, а говорю „до встречи“».

В 1965 году я открыл для себя параллельный мир, существовавший за пределами нашей социалистической вселенной. Что это был за мир? Во всяком случае, не тот, который мы представляли в наглухо закрытом советском пространстве. В мои девятнадцать лет все казалось простым – на смену отмирающему капиталистическому строю приходит новый, справедливый и лишенный эксплуатации социалистический строй. Но то, что я увидел, немало озадачивало: из курса научного коммунизма, что нам преподавали, мы знали – идет классовая борьба между рабочим классом и классом собственников, между бедными и богатыми, сытыми и голодными. Где же они, все эти голодные? Такие вопросы вносили сомнения в мою душу. Не случайно советские власти подходили избирательно в вопросе о выдаче выездной визы – данному человеку можно доверять или нет? Это означало, если человек ездит на Запад, видит несравнимо более высокий уровень жизни и продолжает делать вид, что у нас лучше, чем у всех, то его можно выпускать. Ну а если у кого-то возникли вопросы о том, почему нас обманывают, то с ним необходимо разбираться, может, он и не достоин носить высокое звание советского моряка загранплавания. Это как игра, в которую нужно сыграть по правилам. И, хотя первый червь сомнения закрался в мою душу именно в то время, что удивительно, я еще лет тринадцать (до Чехословакии 1968-го) продолжал считать, что на нашей стороне правда, наши трудности пройдут, наш строй гуманный, а низкое качество жизни – дело временное.

Шестидесятые были последними годами относительной экономической стабильности до начала долгой стагнации, начавшей трясти советский социализм в семидесятых и приведшей к его краху на рубеже восьмидесятых – девяностых годов. Однако тогда, в 65-м, будущее еще представлялось мне обещающим. Я еще не знал, что через несколько лет дверь заграницу будет закрыта для меня на долгие двадцать три года.

Американский самолет-разведчик над теплоходом «Красногвардейск»: что эти русские везут на Кубу – не ракеты ли? (мое последнее плавание до закрытия визы).

Атлантический Океан, Октябрь, 1967.

Портреты соцреализма

Внутренняя сущность социализма – это равное распределение бедности.

Уинстон Черчилль

Коммунальная жизнь

Коммунализация квартир, заселение их семьями, не связанными узами родства и не имеющими друг к другу никакого отношения – это советское изобретение. Оно – символ эпохи социализма. И сейчас, через сто лет, коммунальные квартиры все еще существуют. Люди разных возрастов, образования, культуры, выходя на единую кухню коммунальной квартиры, становились усредненными хитрыми и вредными жильцами, заглядывающими соседу в кастрюлю и распространяющими специфичные запахи из своей сковородки. Все эти люди должны были делить также один туалет, телефон (если он был) и ванную (если она была). Частная жизнь каждой семьи была невольным объектом рассмотрения со стороны соседей. Такое плотное сожительство часто приводило к противостоянию, дракам, судебным тяжбам. Зайдя в такую квартиру, можно было сразу определить, есть ли здесь мир между соседями или нет. Это определялось по количеству электрических счетчиков: если на всю квартиру был один счетчик, то можно было с большой долей вероятности утверждать, что отношения сносные. Множество счетчиков указывали на отсутствие доверия или плохие взаимоотношения, т. к. люди из одной семьи считали, что другая семья расходует слишком много электроэнергии, за которую приходится расплачиваться всем, и поэтому устанавливали свои отдельные счетчики. Причины для ненависти между соседями могли быть разные, но они всегда были неразрешимыми. Трудно вообразить, какие только брутальные инциденты ни вспыхивали в таких квартирных войнах, от обмена ударами до добавления уксуса в соседский суп.

После окончания Великой Отечественной Войны люди начали постепенно возвращаться в Ленинград: кто с фронта, кто из восточных районов страны, из эвакуации, обратно в городские квартиры. В Ленинграде много комнат еще пустовало. Отец вернулся с фронта в ноябре 1945 года и демобилизовался, получив денежное довольствие за четыре фронтовых года. На эти деньги мои будущие родители купили маленькую комнатку в квартире на Невском проспекте, которую потом обменяли на комнату в большой коммуналке в доме 26 на набережной Фонтанки напротив здания ленинградского цирка. В этой квартире прошли первые 11 лет моей жизни.

Историческая справка 7. Здание на Набережной Фонтанки, 26, было построено в стиле русского классицизма по проекту архитектора Захарова в 1804–1806 и известно как дом купца Мижуева. Комната, которую занимала наша семья, была частью большой квартиры. Эта квартира когда-то, в первой половине девятнадцатого века, принадлежала Елизавете Михайловне Хитрово (1783–1839), дочери русского полководца Михаила Илларионовича Кутузова – героя и главнокомандующего русской армией в Отечественной Войне с армией Наполеона (1812–1813). Елизавета Михайловна держала светский салон, где собирались известные писатели, поэты, военные, высшие чиновники. Великий русский поэт Александр Пушкин и такие известные писатели как Жуковский и Гоголь были ее частыми гостями.

После революции 1917 года, в результате «уплотнения», большая квартира стала коммунальной, и вместо одной семьи в ней стали проживать пять семей.

Сделаем срез с послевоенного советского общества, посмотрев, кто населял эту историческую квартиру на Фонтанке через сто десять лет после дочери фельдмаршала Кутузова. Вход в нашу комнату был через тамбур, где висел общеквартирный телефон и где находился вход в другую комнату, меньшую по площади. В той комнатушке жили старик Федор Матвеевич и его сын Константин. Тогда, в начале 1950-х, Константину было лет тридцать пять, он был разведенный и очень тихий. Он был все время на работе и иногда я, тогда 4-летний, заходил к Федору Матвеевичу, которого называл дедушкой. Дедушка был очень добр ко мне, угощал конфетами, рассказывал истории, и я любил говорить с ним. Был он глубоко религиозным человеком. Однажды, в ответ на мой вопрос, кто эта тетя с ребенком на иконе, он стал рассказывать про богородицу и библейскую историю Иисуса Христа. Он также сказал, что все люди должны верить в Бога, и если кто-то не верит, то это плохо. Пытаясь понять, насколько хорош Бог, если так надо в Него верить, я спросил Федора Матвеевича, а кто лучше: Бог или Сталин, на что ответа не получил. В следующий мой визит дедушка рассказывал мне о православной вере. Детский ум всегда должен знать, что будет, если… и тут я спросил: если я не буду верить в Бога, что будет тогда? Он сказал, что если я не буду верить в то, во что верит он, я попаду в Ад, где будет очень жарко, и я буду гореть в огне. Я живо представил себя горящим на сковородке, заплакал, выбежал из комнаты и побежал к маме. Мама успокоила меня и сказала, что я не должен ни в кого верить, и ни на какой сковородке я гореть не буду. Я успокоился, но в гости к Федору Матвеевичу больше не ходил.

В другой части квартиры был коридор, где находились еще три комнаты. В одной из них жила бездетная пара ненамного моложе моих родителей, Владимир и Валентина Паршины. Владимир служил лейтенантом в системе Министерства Внутренних Дел. Они, бывало, приходили к нам «на телевизор» КВН-49, который отец купил одним из первых. Передачи единственного канала начинались в 7:30 вечера и заканчивались в 10. Отец разрешал мне смотреть только до 9 часов, потом я должен был идти спать, в связи с чем было много препинаний и споров. Отец с Владимиром часто вели разговоры о политике, что было исключено, если люди не доверяли друг другу – на кону стояла свобода, а то и жизнь.

В комнате, смежной с Паршиными, жила еврейская семья, родители – Иосиф Семенович и Лидия Израилевна, и взрослая дочь Циля, лет двадцати пяти. У Цили был небольшой тик – подрагивала кожа на лбу, но я все равно был влюблен в нее, потому что от нее всегда пахло духами. Иосиф Семенович работал где-то в отделе снабжения и часто заказывал междугородний разговор с Малой Вишерой. Я это хорошо запомнил, потому что до начала разговора он раз тридцать кричал в телефон: «Это Малая Вишера? Дайте мне Малую Вишеру!». Если не считать этих криков, в остальном семья эта была тихая и безобидная.

В противовес этой тихой семье, в комнате рядом жила другая, очень громкая: мать, отец и их сын лет шестнадцати. Мать, Галина Сергеевна, была сущей стервой. Надо было посмотреть на нее один раз, чтобы в этом убедиться, сразу было ясно, что это за экспонат: не выражающие ничего, кроме злобы, глаза, пронзительно-кричащий голос, движения быстры и остры, как нож. Ее тяжелая походка, глухие, отдающиеся колебаниями в нашей комнате шаги я помню до сих пор. Никто из соседей не хотел связываться с ней, все боялись, в том числе и ее муж, Никон Никонович, безногий от рождения человек, передвигавшийся на коляске. Естественно, Галина была отъявленной антисемиткой, оскорбляла всех нас и особенно – мою маму. Однажды, мне тогда было лет пять, когда мы с мамой входили в квартиру, она схватила маму за волосы и ударила ее голову об электрический счетчик. Я закричал, мама плакала. В другой раз, когда я уже ходил в первый класс, я возвращался домой из школы и, подойдя к входной двери, я понял, что ключ от нее оставил дома. Я позвонил в дверь, открыла Галина и, увидев меня, сразу закрыла дверь, оставив меня на лестнице. Я стоял у двери до тех пор, пока кто-то из соседей не вернулся и не впустил меня. Вспоминая весь этот общинный коммунизм в отдельно взятой квартире, я до сих пор удивляюсь, почему родители могли так долго терпеть это до того, как они нашли вариант обмена на комнату в другой коммунальной квартире. До того, как это произошло, было одиннадцать лет страданий и склок. Несколько раз родители подавали в суд, но каждый раз безуспешно, потому что или не было свидетелей безобразий, которые вытворяла Галина, или соседи, убоявшись ее мести, не хотели свидетельствовать. Еще одной причиной, возможно, главной, было то, что муж-инвалид Никон был адвокатом и водил дружбу с судьями и прокурорами, что не оставляло моим родителям никакого шанса выиграть дело.

В конце концов, наша семья уехала из этой злосчастной квартиры в историческом доме на Фонтанке в другую коммунальную квартиру на канале Грибоедова около Лермонтовского проспекта. Нашими соседями по новой коммунальной квартире оказались пожилые родители и взрослая дочь лет тридцати, адвокат, которая, кстати, хорошо знала уже известного вам Никона Никоновича. Отношение моих родителей к этой семье поначалу было осторожное: они только выехали из сущего ада, а то, что Валентина Ивановна (так звали дочь-адвоката) работала в одной юридической консультации с нашим бывшим соседом, не прибавляло оптимизма. Они хорошо понимали, что взаимоотношения в коммунальной квартире – это фактор, который определял, будет ли их жизнь опять невыносимой, как и раньше, или терпимой.

Ленинград – Санкт-Петербург, Набережная Фонтанки, 26 – бывший Дом купца Мижуева, построен в 1806 году. Наша коммуналка (1946–1957) была на третьем этаже. Фотография сделана в 2010.

Удивительная дружба моих родителей с новыми соседями, длившаяся всю оставшуюся жизнь, началась с момента, когда мама угостила их своими свежеиспеченными пирожками. Через некоторое время на нашем кухонном столе появилась записка «за пирожки 5+». Это было начало, потом была совместная встреча 1958 года и так далее. На наше счастье это были добросердечные люди.

Командиром в семье была мать, Таисия Константиновна. В ней сочетались лучшие качества настоящей русской женщины: воля, решительность, доброта, благоразумие и характер – прямо по Некрасову! Последнее качество определяло ее главенствующую роль в этой семье. До войны и во время войны семья жила в Сибири, Иван Андреевич, муж, работал большим начальником на строительстве Байкало-Амурской железной дороги. Десятки тысяч сталинских лагерников работали, выживали и умирали там, на великих стройках социализма. Каким бы большим начальником ни был Иван Андреевич, его жена всегда была его боссом. Это удивительно, но такие разные люди, как эта семья и мои родители, подружились, причем в том возрасте, когда хороших друзей обычно приобретать уже трудно: первым было за пятьдесят, а вторым за сорок. Я видел, что обе семьи ценят эту дружбу как редкое везение в жизни, что было абсолютной правдой.

Жизнь в коммунальной квартире могла быть относительно сносной, а могла превратиться в ад – в таком критическом деле как взаимоотношения с соседями по коммуналке это всегда лотерея. Коммунальное сосуществование имело большое влияние на личную жизнь людей и, поскольку контакты между соседями не всегда были приятными, многие семьи чувствовали себя глубоко несчастными. Если обычное общение независящих друг от друга людей улучшает качество частной жизни, то коммунальное общение людей, во многом взаимозависимых, превращает их в лагерников на свободе. И это независимо от того, живут ли они в историческом памятнике архитектуры или бараке.

Блат и блатмейстеры

Какое это было ласкающее ухо советского человека словосочетание «достать по блату»! Как много радости было принесено в дома одних людей за счет вечной убогости в домах других! Широкому развитию блатмейстерских отношений способствовали два условия: всеобщий дефицит и возросшее после революций и чисток желание народа одеваться и жить лучше (что ранее презиралось как мелкобуржуазное разложение).

Десятилетия советской власти, особенно послевоенные, создали особую культуру, основанную на показушном желании жить хорошо даже при дефиците всего: от продуктов питания до совести. Идейные приверженцы коммунистического общественного строя были в основном истреблены в сталинской мясорубке, а оставшееся население трансформировалось в парализованное от страха послушное большинство. Следующее за ними поколение семидесятых – восьмидесятых были уже циниками и потребителями «халявы» и других плохо охраняемых предметов.

Историческая справка 8. Экономика тоталитарного строя с его центральным планированием и распределением была столь неэффективна, что, начиная с семидесятых, сколь-либо прогрессивное ее развитие прекратилось. Простой народ жил своей жизнью, совершенно отличной от той, которой жили партийные бонзы. Но широким слоям советского народа больше не нужна была пролетарская идеология. Хотя железный занавес и существовал, люди понимали, что убогость их материальной жизни не временная (пока догоним, потом перегоним Запад) – она навсегда. А жить лучше очень хотелось. Чтобы по советским меркам прилично жить, народ создал и широко использовал систему блата.

Блат в советском обществе стал самым мощным рычагом в достижении любой цели от «доставания» куска мяса в магазине или на базе до покупки билетов на концерт, лечения зубов, продвижения по службе, пропуска вне очереди, и так далее и тому подобное. Если бы не система блата, качество жизни людей, обладающих полезными связями, было бы таким же тусклым, как и остального народа. Блат – это преференции, которые один человек получает от другого, обладающего, в силу занимаемой должности, возможностью распределять товары или услуги. Главным в системе блата был принцип: я делаю тебе услугу, а взамен ты должен быть полезен мне. В целом же блат это вид коррупции. Все признаки коррупции налицо – использование своего служебного положения для получения привилегий, услуг, дефицитных товаров, продвижения по службе нужных людей, и все это с черного хода и за счет других людей.

Условием возникновения структуры советского блата был недостаток всего: продуктов питания, одежды, всевозможных товаров, разного рода услуг и прочее. Человек, поставленный государством распределять эти блага, становился властелином над себе подобными. Блат ценился гораздо больше, чем просто деньги. Недостаточно было иметь хорошую зарплату, такую, как, например, имели шахтеры, моряки, старшие офицеры или профессора. Никто не мог купить, скажем, автомобиль или холодильник, просто зайдя в магазин. Полезные связи дороже денег, а «черный ход» для выноса дефицитных товаров и продуктов предназначен только для определенных людей. Эти люди были более уважаемы и почитаемы, чем все остальные, поэтому блат означал власть.

У блатмейстеров (людей, обладающих полезными связями) жизнь была качественно иная – доступно то, что недоступно другим, да и радость оттого, что «достал дефицит», была ни с чем не сравнима. За это жены больше ценили мужей, ну а если в семье блатмейстером была жена, то муж (если он не имел связей) мог испытывать гамму чувств от глубокого удовлетворения до осознания своей полной никчемности – в зависимости от собственных моральных ценностей.

Наиболее почитаемыми в этом обществе победившего блата были люди, обладавшие широким кругом знакомств в разных сферах: от мясников до зубных врачей. Официальная идеология заявляла, что в Советском Союзе есть только два социальных класса: рабочие и крестьяне с так называемой прослойкой интеллигенции. Система блатных услуг выкристаллизовала совсем другие, реальные общественные классы, которые определялись способностью обеспечить себя и «нужных» людей чем-то, что другим было недоступно.

Фактически, в советском обществе было три реальных общественных класса, определяемых получаемыми благами и возможностями жить хорошо или еще лучше. Я не принимаю в расчет самых-самых неприкасаемых, т. е. главных лидеров партии, «священных и неприкосновенных». Те обладали всеми мыслимыми и немыслимыми привилегиями, отоваривались в спецмагазинах, охотились в спецзаповедниках, имели персональные бесплатные дачи, роскошные автомобили и прочее. Прежде чем добраться до таких высот, самые-самые должны были быть в достаточной степени интриганами и готовыми на все партийными прохиндеями. Используя связи, коррупцию, часто идя на подлость, они, дойдя до определенного уровня, уже становились «аппаратной номенклатурой» со всеми привилегиями. Их единственной заботой становилось сохранение этой позиции пожизненно. Но это был не класс общества, а «боги» от власти. Я сейчас не говорю о современной России, где, очевидно, что представители высшей касты не просто обладают привилегиями, они безумно богаты.

Итак, верхним был класс, к которому принадлежали партийные и городские боссы местного масштаба, чины КГБ и милиции, директора предприятий, другие вельможи. Их власть и возможности обеспечивали им разнообразные преимущества от получения бесплатных квартир до избежания судебного преследования, если такой оборот вдруг происходил. Покровительством самой верхушки они пользовались по двум причинам: первое, они всегда должны были «прикрыть» самых-самых «священных и неприкосновенных» в случае чего, а второе, они, конечно, регулярно подносили первым добрую часть того, что подносили им нижестоящие, обеспечивая, таким образом, круговую поруку.

Второй уровень в иерархии состоял из людей, обычно называемых средним классом, но в этой системе ценностей стоящих выше других, поскольку их род занятий позволял им оказывать какие-то большие или малые услуги. Это были, в основном, работники торговли, медицины, отделов снабжения, офицеров военкоматов, милицейских начальников и тому подобные. Список профессий на самом деле намного длиннее, так как многие на своем месте могли найти что-то, что могло быть полезным другим, более могущественным, и таким образом попытаться войти в этот круг «доставал» хотя бы на второстепенных ролях. Услуги этой категории людей сводились к обеспечению элементарных потребностей в приличной еде, одежде, более качественному обслуживанию в медицинских учреждениях, т. е. того, что в нормальном обществе не требует наличия полезных знакомств. Например, зубной врач, который ставит тебе пломбу из лучшего, чем другим, материала или мясник, который продает тебе вырезку по той же цене, что и мясо с костями. Были и другие, более важные услуги, такие как отсрочка от службы в армии с помощью офицеров военкомата. Здесь отделаться одним куском мясной вырезки было нельзя.

Наконец, третье сословие состояло из тех, кто в силу занимаемой должности и общественного положения не мог предложить никаких услуг нужным людям. К их числу относились рабочие, библиотекари, инженеры, научные работники, чертежники, колхозники и многие другие, одним словом, большинство советского народа. Эти люди всегда прославлялись в речах советских руководителей с трибун съездов, но на самом деле они не имели никакой ценности в системе блатной советской иерархии, потому что не могли купить ни палок «салями», ни новую машину, ни импортные дамские сапоги. Они питались картошкой, макаронами и консервами, если не выращивали овощи у себя на садоводческом участке.

Напомню эпизод из фильма 1981 года «Любимая женщина механика Гаврилова». Главная героиня фильма в исполнении актрисы Людмилы Гурченко случайно оказывается в очереди… нет, неправильное слово, скорее – в давке (ее толкают, жмут, женщины кричат) за… японскими эмалированными тазиками. В конце концов, она получает этот таз, хотя и не знает, зачем он ей нужен. Возможно, он ей совсем и не нужен, но такова психология советского человека: бери, пока есть, потом не будет. И люди покупали то, что «выбрасывали» на прилавок. «Выбросить» – замечательный термин советской поры, означавший, что какое-то небольшое количество товара или продукта завезли в магазин, он поступил на прилавки, и за ним мгновенно выстраивается длинная очередь, вне зависимости от того, нужно им это сейчас или нет. Кстати, по приезде в Нью-Йорк, когда я видел, что люди покупают и запасаются продуктами, используя дисконтные купоны из рекламных брошюр, мне долгое время это напоминало наш советский подход «покупай, пока дают». Однако социальная природа таких покупок совершенно разная: одни хотели получить хоть что-то, а другие – просто сэкономить. Менталитет, выработанный десятилетиями дефицита всего, заставлял народ покупать, пока что-то есть. Зато гордость, которую ты испытывал, когда «достал» (ходовое словечко той поры) что-то по блату, трудно описать. Твоя самооценка поднималась, семья любила тебя больше, а коллеги по работе уважали и завидовали. А если ты еще и оказывал такого рода услуги боссу, то точно был его любимчиком. Не имело значения, ты коммунист-аппаратчик, произносящий пламенные речи, или работник какого-то грязного склада – оба были счастливы, принося домой такое, что и не снилось простому народу.

Народ, уставший от бесконечного недостатка во всем, стал организовывать «блошиные» рынки, где любой мог купить все, что угодно – от автомобильных запчастей до электроники, от книг до женской одежды, т. е. все, что отсутствовало в свободной продаже в магазинах. То, что продавалось на этих рынках, было сделано самими умельцами, или украдено, или перепродавалось по повышенным ценам. Вначале власти и милиция пресекали деятельность таких самостийных рынков, потом просто не обращали внимания, а затем даже отводили им специальные места и не трогали. Вот так и жил костяк советского народа, его молчаливое большинство.

Да, связи с влиятельными людьми имеют значение для получения лучшей работы или продвижения, и это характерно для любой страны. Но в Советском Союзе эти связи были средством не просто более качественной жизни, а получения преимуществ одними за счет других. В самом деле, если кусок хорошей колбасы, или дамская шуба, или холодильник не сбывались бы через черный ход узкому кругу людей, они, вероятно, достались бы простым людям… правда, в меньшем количестве. И тогда эти простые люди испытывали бы меньше недостатка, что, однако, все равно не привело бы к всеобщему благополучию.

Стандартный набор для выражения «благодарности» за блатную услугу, как правило, включал бутылку коньяка и набор шоколадных конфет. Но сколько шоколадных конфет может съесть мелкий блатмейстер, если учесть, что ему несут эти конфеты каждый день? Не очень много, даже если ест вся семья. Коньяк не портится, но шоколад через какое-то время станет несъедобен. Поэтому директор продуктового магазина, через который эти коробки шоколада могут быть перепроданы, был необходим такому блатнику, и машина блатмейстерства крутилась дальше, не останавливаясь и прибавляя все новые и новые товары и услуги, которые становились все менее доступными для обычных людей.

С экономической точки зрения блат являлся натуральной торговлей с одной только существенной разницей: вместо получения товара в обмен на другой товар, оба, – как получающий, так и принимающий товар, – обменивались влиянием, а значит – и властью. Тот, кто доставал условную колбасу или шубу, увеличивал свое влияние над тем, для кого он получал «колбасу-шубу». Народ стремился к успеху, которого всегда было мало. Наличие такой колбасы-шубы служило его доказательством. Это и был способ существования класса «успешных» людей.

«Лишние» мозги

Теперь поговорим о лишних людях в обществе «всеобщего равенства». Таких «лишних» было много, почти все прогрессивно мыслящие, в основном на «кухонных посиделках». Отдельные становились в очередь вступить в партию – такая очередь тоже существовала, но не всем позволялось в нее становиться. Но если уж позволили, то это означало, что будущему молодому коммунисту дадут возможность сделать карьеру в научном институте или конструкторском бюро. Одновременно это означало, что он должен перестать быть «прогрессивно мыслящим», но стать готовым делать то, что ему укажут в партийном кабинете. Однако тех, первых, для которых очередь в партию не предназначалась, хотя чаще всего они и не хотели туда идти, было подавляющее большинство, и концентрация евреев среди них была довольно высока. Откуда же эти лишние взялись, и почему их было так много?

Историческая справка 9. Даже супериндустриальная экономика не нуждается в миллионах и миллионах инженеров и тысячах научно-исследовательских институтах. Тем не менее, все советские инженеры были трудоустроены, а исследовательские и проектные институты и бюро были перегружены нужными и не нужными сотрудниками. И это в стране, где были необходимы и по существу процветали только три индустрии: военная, добыча минеральных ресурсов и идеологическая пропаганда. Для страны, богатой полезными ископаемыми, этого было достаточно, чтобы поддерживать имидж сверхдержавы. Заметим, что сегодня, по прошествии четверти века от крушения социализма, те же самые индустрии опять оказываются непропорционально развитыми. А как иначе? Вооружение – это то, что нужно, чтобы боялись; ископаемые – чтобы поступали деньги; ну а пропаганда – чтобы объяснять неразумному народу, что все делается правильно.

Итак, инженеры – их готовили почти в каждом вузе – каждый год ими становились новые сотни тысяч молодых людей. Большинство так и оставались на рядовых позициях и никогда не продвигались. Их было так много, что девальвировалось само слово инженер. Та небольшая часть из них, которую продвигали по службе, должна была отвечать минимальным требованиям, которые включали членство в коммунистической партии, готовность выполнить указания вышестоящего начальника, соблюдать партийную дисциплину и… не быть евреем. Некоторые, ориентированные на карьеру, хотели вступить в партию, но… ничего подобного: очередь была длиною в годы. Партия рабочего класса принимала в свои ряды без очереди только рабочих, а если ты инженер – пожалуйста, в очередь, сукин сын!

Для обеспечения работой многочисленных институтов отраслевые министерства выделяли деньги под очень весомо звучавшие программы и планы. Однако под словесной шелухой эпохальных научных направлений часто скрывались ничтожные или нереализуемые проекты. Если задачей было формулирование требований к новому продукту, эти требования часто так и оставались на бумаге. Если целью было проектирование экспериментальной установки, была вероятность того, что она никогда не будет пущена в серийное производство. Если же целью оказывалось внедрить новый продукт, то не было чем-то необычным, если продукт годами не мог быть доведен до нужной кондиции. Были, конечно, и успехи, в основном в оборонных разработках и фундаментальной науке, но в институтах прикладной науки царило, в основном, шуршание бумаг.

Некоторые люди вообще не были заняты. Условно можно было видеть три категории работников: первая это те, кто много работал, получал результаты, двигал науку, выдавал проекты. Вторая – те, кто иногда помогал первым в чем-то, но проводил больше времени, куря и разговаривая о чем угодно (спасибо на том, что не мешали первым), и третья категория включала тех, кто никогда ничего не делал, но был суперзанятым, занимаясь чем-то общественным или партийным, но точно не работой, а то и вовсе слонялся по магазинам в рабочее время.

Типичная картина того времени: продуктовые магазины продавали только картошку, хлеб, макароны и консервы, но иногда коллеги по работе получали удовольствие от того, что собирались за общим столом с нехитрыми закусками и простой выпивкой. Женщины пили вино, мужчины водку, – сорта вин и марки водки не имели значения, их было очень немного. Обычная закуска состояла из вареной картошки, селедки с луком, салата из картошки с зеленым горошком и майонезом, хлеба, иногда сосисок (если повезет).

Поводы для таких сборов у коллег по работе были разные, но частые. Например, один рабочий день каждого месяца все инженеры, научные работники и административный персонал по разнарядке из райкома партии обязаны были помогать овощебазам в сортировке овощей, где они хранились и гнили. Во влажной атмосфере овощехранилища эти овощи были обречены на порчу – в зимнее время они замораживались; в летнее – прорастали корнями и гнили. Роль пригнанных сотрудников, были ли они докторами наук, или младшими сотрудниками, заключалась в ручной переборке овощей и их выбраковке. Эта обязанность была общей для всех и никто, включая руководителя отдела, не мог ее пропустить. Из-за холода, высокой влажности и мошкары в течение всего дня в помещении хранилища люди чувствовали себя довольно паршиво, и было вполне естественно, что после такого невеселого дня они шли в магазин за едой и спиртным, а затем собирались за столом у кого-нибудь в комнате или на квартире. Кто-то, обычно самый большой общественник, приглашал всех к себе, и приглашение принималось с энтузиазмом. Приготовление к столу не занимало много времени, и вот минут через сорок все уже сидят за общим столом. Размещение людей за столом было всегда не случайным, но значимым.

Соотношение между мужчинами и женщинами было всегда и в любом отделе в пользу женщин. Никто никогда не слыхивал о таком странном явлении как сексуальное преследование. (В Америке мужчины на работе давно превратились в зайчиков, боящихся как огня коллег-женщин – не дай бог как-то нечаянно задеть рукой даму, точнее какую-то ее часть, о чем потом можешь долго сожалеть). Отношения между разными полами в отделе иногда бывали романтическими. Никто не дискутировал о таких отношениях открыто, но люди знали, у кого с кем что-то есть, и что именно там происходит. Сформировавшиеся пары могли иметь семьи, каждый свою, но… отношения могли длиться годами. Для других сотрудников было весьма привычным видеть такую пару вместе, и если они рассаживались отдельно друг от друга, все понимали: между теми что-то не так.

И вот, наконец, все люди сели, и импровизированный пир начался. Тосты, напитки, разговоры, смех… примитивная еда кажется вкуснейшей. Когда первый голод утолен, настроение становится романтическим и душа просит песню. Песня в общем исполнении объединяет даже тех, кто в другой обстановке едва переносит друг друга. Глубоко растроганные и лиричные после такой неформальной встречи, люди начинают расходиться. Сначала уходят начальники и их заместители, затем постепенно и остальные благодарят хозяев за гостеприимство и уходят. День удался! На следующее утро все возвращаются на работу. Некоторые прикидываются, что вчера ничего не было, и сохраняют рабочий вид. Другие только и обсуждают в деталях вчерашний вечер. Следующий такой день будет только через месяц!

Картина, типичная для советских реалий. Справедливости ради должен сказать, что были (уверен, что есть и сейчас) одаренные люди, работавшие в советской и российской науке. Получая маленькую зарплату, они работали на свою идею, получая новый результат или делая изобретения. Некоторые лаборатории, отделы и даже институты оказались успешны даже в рыночной экономике.

С коллапсом Советского Союза многие ученые переквалифицировались в «челноков» или сторожей, другие эмигрировали. Где они сейчас, эти лишние мозги? «Иных уж нет, а те далече…»

В оттепели и перестройке

В течение жизни одного советского поколения были две попытки улучшить страну и очеловечить жизнь многострадального народа. Обе они не удались. Думаю, что исторически причины этого заключены в том, что в народе никогда не было решимости добиваться улучшения эволюционым путем, а были или покорность и страх, или бунт. Были исключения, как, например, в самый заключительный период перестройки, когда сотни тысяч вышли на улицы Москвы. Но это был тот редкий период, когда люди не боялись протестовать, не будучи оглушенными дубинкой и не посаженными в автозак.

То, что социалистическая система экономики является издевательством над здравым смыслом, подавляет инициативу и не дает простому народу жить по-человечески, понимали многие; то, что ее обрушение произойдет так быстро, не ожидал никто. Небольшая горстка борцов с режимом верила, что когда-нибудь это произойдет, но чтобы всего лишь за шесть лет… нет, такой скорости не ожидали даже самые стойкие диссиденты. С любыми попытками даже небольших изменений и поправок в курс партии Сталин расправлялся быстро и жестоко. Но вот в 1953 Сталина не стало. В недемократической политической системе все зависит от «хозяина», и вот новый руководитель, Хрущев, пытается чуть-чуть отвернуть огромную империю от страха, господствовавшего в ней более тридцати лет. В какой-то момент он понимает, что переборщил с облегчениями, стал от них отступать, но «хрущевская оттепель» уже вошла в историю как первая небольшая попытка реформации.

Оттепель и перестройка похожи как причинно, так и следственно. Начались и та, и другая как результат недовольства правящих элит политическим и экономическим положением в стране; и одна, и другая стали возможны после смерти очередного властителя; и одна, и другая были инициированы верхами; и автор оттепели Хрущев, и автор перестройки Горбачев были заточены на социализме как на «самой справедливой идее» для всего человечества; оба лидера: и Хрущев и Горбачев, испугались, когда поняли, что зашли слишком далеко в нововведениях; результатом одной и другой стало смещение лидера, ее начавшего. Поначалу казалось, что следствия оттепели и перестройки различны – одна закончилась провалом, а другая – победой демократической России. Нет, с более отдаленной ретроспективы, они обе закончились провалом. Но начинались многообещающе обе.

В оттепели

Историческая справка 10. Отрочество и юность поколения «бумеров» пришлись на специфичную и динамичную эпоху конца 50-х – середины 60-х годов. Название ее произошло от одноименной повести Ильи Эренбурга, а затем это слово было подхвачено и употреблялось всеми, когда речь шла о том времени. Несмотря на то, что все, что происходило за пределами железного занавеса, рассматривалось официальной пропагандой резко негативно, та фанатичная идеология, которая захватила поколение тридцатых-сороковых годов, уже не могла держать в этих же рамках молодежь пятидесятых-шестидесятых.

Политическая оттепель началась с речи Хрущева на двадцатом съезде партии в 1956 году и его признания культа Сталина и его преступлений против своего народа. В первый, но не в последний раз в советской истории коммунистический лидер признавал грехи своей непогрешимой партии. Люди были шокированы и верили, что не политическая система повинна в этих преступлениях, а только лидер и его окружение. Возможно, они хотели в это верить. В следующий раз – а это будет в горбачевскую перестройку – они уже не будут верить. Понимание того, что такая политическая система станет всегда плодить несменяемых лидеров, – а в этом и заключена главная проблема политического тупика, – придет позже, да и то далеко не ко всем. Но та весна 1956-го была необычной, люди почувствовали облегчение после долгой зимы фанатического поклонения параноидальному вождю. Хрущев не изменил и не хотел изменить всю систему, он оставил все то же самое, только без (почти без) пролития крови своего народа.

И все же оттепель почувствовалась во всем. Большинство народа вздохнуло свободно после стольких лет страха, репрессий, Гулага и сверхповиновения. «Я – хрущевка», – сказала тогда Анна Ахматова, великая русская поэтесса, муж которой, поэт Николай Гумилев, был расстрелян советской властью, а сын, ученый-этнограф Лев Гумилев, отсидел двадцать лет в сталинских лагерях.

И это время стало временем расцвета литературы и искусств, что напрямую связано с оттепелью. Литература стала подниматься из возвеличивающего и прославляющего соцреалистического мусора к серьезным, ранее немыслимым произведениям, публиковавшимся в «толстых» журналах. Страна узнала много новых имен, преимущественно молодых поэтов и писателей. Никогда ранее, да и позднее тоже, поэты не собирали такой огромной аудитории слушателей. В театрах ставились новые спектакли, отражающие настоящие человеческие проблемы, иногда с легкими намеками на существующий политический режим. Язык монологов имел двойной смысл, так чтобы деятели культуры в штатском не могли прямо обвинить автора пьесы и режиссера в антисоветчине. Зрители ловили каждое слово и затем обсуждали, как бесстрашно авторы поставили свою пьесу. Это не была свобода в искусстве, это был проблеск, остановка преследования и истребления тех, кто хоть на йоту отклонялся от преснятины и подобострастия. Но тогда это рассматривалось как наступление новой эры.

Апофеозом оттепели явилось вынесение гроба с телом Сталина из мавзолея на Красной Площади в 1961 году. Историк Рой Медведев в своей книге о Н. С. Хрущеве приводит воспоминания журналиста В. Стрелкова, явившегося свидетелем вынесения гроба, где он описывает, как ночью, за спешно построенным забором, состоялось это вынесение. (Р. Медведев, Никита Хрущев. Отец или отчим советской «оттепели»? Москва, Яуза, Эксмо, 2006). Все как всегда, чтобы никто не видел и не знал – такая спецоперация. Сталина вынесли, но Ленин еще 30 лет оставался религией.

После 1961-62 годов стало заметно, что Хрущев поощряет славословия и восхваления его самого. Становилось очевидным, что культ личности опять возвращается, но как всегда в истории, уже не в виде трагедии, а фарса. И опять газеты, партийные функционеры и разного рода «передовики производства» стали водружать его округлую фигуру на пьедестал славы. Народ еще не забыл Сталина, но вовсю, хотя и тайком, смеялся над Хрущевым.

Даже в период оттепели все детали огромной тоталитарной машины работали безостановочно: идеологический аппарат партии, КГБ, информаторы, подавление и преследование диссидентов и прочее. Тем не менее, хрущевская оттепель вспоминалась потом с ностальгией, возможно, потому, что оставались какие-то надежды на приход лета. После событий Пражской Весны, когда советские танки вошли в Чехословакию летом 1968 года – подавить восстание народа, никаких надежд уже не оставалось. Зима тревоги нашей пришла обратно, слава богу, что без геноцида.

Сотни тысяч, миллионы освобожденных в начале оттепели политических потянулись из Гулага домой, где их, после десятилетий небытия, уже, скорее всего, никто не ждал. «… Сколько веры и лесу повалено, сколь изведано горя и трасс!» – надо было обладать талантом Высоцкого, чтобы сочинить такие строки о сталинских зэках с поковерканной судьбой.

Другим слоем тоталитарного общества, кто почувствовал наступление новых времен и отбросил сталинские догмы советского пуританства, была часть молодежи, довольно небольшая, которых назвали стилягами. Стиляги идолизировали западную культуру, в особенности американский образ жизни, стиль одежды, поведения и т. п. Фактически, это был первый протест в среде молодежи против идеологии религиозного поклонения коммунизму и его вождям, против примитивного бытия одинаково выглядевших людей. Партийные идеологи видели в этом угрозу своему господству, и поэтому официальная пропагандистская машина слала проклятья и травила бедных стиляг. Движение сошло «на нет» к началу шестидесятых, его заменили увлечение западной поп-музыкой, Битлз, американскими культовыми кинофильмами, проникавшими в Союз в обход тонкого сита министерства культуры. Они влияли на послевоенное поколение, которое отходило все дальше от надоевшей и примитивной идеологии. Но только очень малая часть, всего несколько человек, обладали решимостью и готовностью пожертвовать своей судьбой, чтобы стать диссидентами – их имена теперь всем известны. Большинство же молодежи были далеки от политики; устраивали вечеринки, дружили, влюблялись. Официальная идеология была где-то на другом полюсе.

Помню детское наблюдение того периода. Я был в четвертом классе, когда, после развенчания культа личности Сталина, наша молоденькая учительница Софья Марковна как-то сказала нам открыть учебники Родная Речь на тех страницах, где был изображен Сталин, и вырвать все страницы с его портретом. Все ученики, а было нас в классе около сорока, стали старательно вырывать листы из учебника, потом подходили к учительскому столу и отдавали учительнице. Набралось много. Когда все Сталины были вырваны из нашей родной речи, учительница взяла их и вышла из класса, вернувшись затем обратно без них. Естественно, это была не ее затея и даже не районного или городского отдела образования, а гораздо выше. Так страна прощалась со своим идолом, как потом оказалось – не навсегда. Через 10–15 лет следующие лидеры страны Советов будут считать, что сталинский режим был совсем не плох, а страна окрепла за период его руководства, но зерна недоверия к лидерам со стороны народа были уже посеяны. Так называемая десталинизация то усиливалась, то наоборот отступала, и направление зависело от того, кто рулит государством.

Историческая справка 11. Среди некоторой, все еще не очень большой части евреев СССР, годы оттепели были и годами возникшего и выросшего национального самосознания. Вот что пишет Михаэль Бейзер о еврейском национальном движении того времени:

«Оттепель послесталинского периода была ознаменована, среди прочего, и первыми каплями еврейской эмиграции в Израиль (53 человека в 1954 году, 106 – в 1955-м и 753 – в 1956-м). В основном уезжали пожилые люди под маркой „объединения семей“. После 20-го съезда партии (1956) вернулись из лагерей заключенные сионисты. Расстрелянных идишистских писателей реабилитировали посмертно. В 1957 году Московской хоральной синагоге разрешили издать молитвенник и открыть маленькую ешиву. Менее явным стал антисемитизм в кадровой политике. Приезд израильской делегации на Московский фестиваль молодежи и студентов (1957) вызвал настоящий ажиотаж среди советских евреев. Многие искали личных встреч с израильтянами, говорили о своем желании эмигрировать, просили материалы об Израиле, учебники иврита. Однако советская власть не прощала своим поданным несанкционированных контактов с иностранцами, тем более с гражданами Израиля. За контакты с израильской делегацией и с членами израильского посольства, за распространение материалов об Израиле поплатились свободой десятки сионистов… Синагога стала местом встреч национально настроенных евреев. В 1959 году на праздник Симхат Тора у Московской синагоги собралось 30 тысяч человек, в основном молодежь. „На ура“ принимались выступления израильских спортсменов, музыкантов и певцов, деятелей кино. Популярностью пользовались выступления Нехамы Лифшиц, Михаила Александровича, Сиди Таль, Анны Гузик, Эмиля Горовца, исполнявших песни на идиш» (М. Бейзер. Евреи Борьбы. Еврейское национальное движение в СССР (1967–1989 гг.). Из истории еврейского движения).

Безусловно, время «космополитов» и «Дела врачей» миновало, но остался государственный антисемитизм, подогревавшийся личным антисемитизмом самого Хрущева, который, несмотря на свое объявление, что «еврейского вопроса» в СССР не существует, сам способствовал преследованию евреев теперь уже за экономические преступления. Для расправы над группой лиц еврейской национальности был издан новый, более жесткий закон, и их, уже осужденных, судили заново и приговорили к расстрелу:

«…В 1961 г. началась кампания борьбы с „хищениями социалистической собственности“, носившая откровенно антисемитский характер. Для обеспечения вынесения подсудимым более жестоких приговоров власти пошли на грубое нарушение законодательства. Это проявилось уже в первом подобном процессе, проходившем летом 1961 г., – деле Рокотова. Я. Рокотов, В. Файбишенко, Н. Эдлис и др. были обвинены в нарушении правил о валютных операциях. К моменту ареста максимальное наказание за подобное преступление составляло три года лишения свободы. 15 июня 1961 г. все трое были приговорены к 15 годам лишения свободы на основании указа Президиума Верховного Совета от 5 мая 1961 г., хотя преступления, в которых их обвиняли, они совершили до издания указа. То есть действию закона была дана обратная сила. б июля 1961 г. был издан указ Президиума Верховного Совета „Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил о валютных операциях“, предусматривавший „применение смертной казни – расстрела за спекуляцию валютными ценностями или ценными бумагами“. По протесту Генерального прокурора СССР Верховный суд применил новый указ в отношении Я. Рокотова и В. Файбишенко, они были приговорены к смертной казни. Практически во время процессов по экономическим делам в 1961-64 гг. подсудимые обвинялись на основании законов, принятых после того, как они совершили преступление. Подавляющее большинство подсудимых были евреями… В 1961-64 гг. за экономические преступления было казнено в РСФСР 39 евреев, на Украине – 79, в Киргизии – 8, в Белоруссии – б, в Литве – 7, в Молдавии – б, в Казахстане – 2, в Узбекистане – б, в Латвии – 2, в Эстонии – 2, в Азербайджане – 2, в Грузии – 2» (Евреи в Советском. Союзе в 1953–1967 гг. Электронная Еврейская Энциклопедия).

Из четырехсот судебных процессов по т. н. экономическим преступлениям, где главными обвиняемыми были евреи, с 1961 по 1967 г. осудили 1 676 евреев, 163 из них (почти каждого десятого) приговорили к смертной казни (История евреев Израиля. Очерк девяносто первый. Антисемитизм в Советском Союзе в послесталинский период, www.istoki.ru).

Особо злобным нападкам подвергались сионизм и иудаизм, обвинялись во всех смертных грехах, в частности, в «пособничестве американскому империализму», выпускались книжонки с названиями типа «Реакционная сущность иудаизма», или «Иудаизм без прикрас», или «Осторожно, сионизм». Бронзовые советские идеологи считали любое общественное движение вне рамок коммунистической доктрины, вредоносным, а уж еврейское было почти шпионско-подрывным. Ну как же! Сионизм опасен для советской власти: а что, если советские евреи пожелают воссоединиться в одном государстве Израиль, где они будут строить свою национальную культуру? Государственный антисемитизм продолжался и в период оттепели, он лишь принял другую форму: из каннибальского времен борьбы с космополитами он превратился в борьбу с несуществующим врагом – сионизмом. За этим гонением была поощряемая властями ненависть к евреям.

«Оттепель» закончилась, и период с середины шестидесятых до середины восьмидесятых вошел в историю как время «застоя». Время было совсем неинтересное, старческое политбюро старалось все сохранить, как есть, но это было невозможно. Большинство анекдотов той поры приходилось на немощность Л. И. Брежнева, особенно к концу его правления, и на тупые идеологические посылы закостенелой в своих догмах партии.

После оттепели вместо лета вернулась зима. Молодое поколение, созревшее к семидесятым годам, уже способно было оценить разницу между окружающей действительностью и тем, чему их учили на уроках научного коммунизма. Эти люди уже ни в какие коммунистические сказки не верили. На смену военному и довоенному поколениям людей, верящих в идеалы социализма, приходило новое поколение агностиков и прагматиков.

Долгое время на радио шла веселая юмористическая передача под названием «Опять 25», и вдруг она бесследно исчезла, даже упоминание о ней пропало. Примерно через год, в марте 1976 года, стало все ясно: передачу убрали в преддверии 25-го съезда КПСС, чтобы, не дай бог, не возникло аналогии со смешной радиопередачей. Те, кто распорядился ее убрать, точно не догадывались, что разыгранный по сценарию съезд был посмешнее передачи «Опять 25».

В перестройке

Историческая справка 12. В конце восьмидесятых Советская империя входила в фазу агонии. Если одним словом охарактеризовать обстановку в стране, предшествующую перестройке, то это «ложь». Высшие лидеры врали народу о том, что страна ускоренными темпами «развивается» (состояние стагнации они называли «развитой социализм»); партийные аппаратчики среднего звена врали своим начальникам о больших урожаях, а также фабриках и заводах, работающих эффективно; простой народ фальшиво показывал свою поддержку курса партии на демонстрациях 7 ноября и 1 мая, а сам почем зря клял старцев, засевших в политбюро. Кумовство, взятки, блат. Неэффективное промышленное производство, девять лет афганской войны, упавшие мировые цены на нефть, катастрофы на транспорте и в энергетике окончательно подорвали и без того неэффективную экономику. В отличие от эпохи шестидесятых, в перестройку никто уже не вспоминал о коммунизме, который, согласно Хрущеву, должен был наступить в 1980 году. Когда в 1982 году умер Брежнев, народ встретил это спокойно, затем, после каждой следующей кремлевской смерти, люди только жалели стариков, взявшихся за непосильную ношу.

В самом начале правления очередного сменщика, на этот раз молодого и симпатичного Горбачева, люди восприняли его речи как слегка более очеловеченные слова партийного аппаратчика. В первые месяцы никто не принимал всерьез его призывы к обновлению или открытости. Те же самые, что и раньше, длинные очереди в продуктовых и водочных магазинах, ограничения на продажу «в одни руки», те же «колбасные поезда» из окружающих голодных пригородов в столичные города за продуктами. Однако, в сравнении со всеми предыдущими лидерами, гораздо меньше было славословий о партии и правительстве. Хвалить их было не за что, но прославляли всегда, а сейчас перестали, и это было чем-то новым. Однажды я разговаривал с редактором одного технического журнала, где собирался опубликовать свою статью. Она рассказала, что ее муж, в ожидании скорого возврата сторонников жесткой партийной линии, сохраняет все острые газетные публикации как свидетельства того, что такая «невиданная доселе свобода печати» была реальной.

Гласность и перестройка приходили в страну, не привыкшую даже к небольшим свободам. Такой опыт за всю историю насчитывал всего несколько месяцев, с февраля по октябрь 1917. Несомненно, это было выдающееся явление двадцатого века для России и, хотя Горбачев не хотел и не ожидал коллапса коммунистической системы, то, что он совершил, сделало его исторической и одновременно трагической фигурой. Его трагедия в том, что он расшатал существовавшую десятилетиями систему принуждения и подавления, а, выпустив джина из советской бутылки, то есть зарождения ростков свободного самосознания людей, он не знал, что с этим делать и, испугавшись, стал вновь применять советские методы, но было поздно. Не знал он и что делать с возникавшими то там, то тут национальными катаклизмами, с пробудившейся в народах СССР центробежной силой отделения от прогнившей империи. У него было много сторонников, но гораздо больше врагов. Он вынужден был маневрировать между двумя крайностями – сторонниками демократии и сторонниками жесткой линии; и в конечном итоге, остался ненавидимым обеими сторонами. Но самое трагичное в его судьбе, с моей точки зрения, это то, что он ненавидим большинством старшего поколения и незамечаем молодыми людьми в сегодняшней пост-советской России. Истории еще предстоит дать объективную оценку всего совершенного им. Выбери для себя брежневский стиль царствования – и он мог бы продолжать править безбедно для самого себя. Но он сделал то, что сделал.

Перестройку можно разделить на два периода: первый, романтический, с 1985 по 1988, с характерными свежими речами, более свободной прессой, ослаблением КГБ, освобождением диссидентов из заключения, возвращением из ссылки академика А. Д. Сахарова, снятием ограничений на продвижение по службе евреев. Это был особый, неповторимый период, время надежд и ожиданий хороших перемен. Второй период, я бы назвал его терминальным, с 1988 по 1991, наступил, когда люди почувствовали, что одни правильные слова и декларации о свободе не приводят к улучшению их жизненного уровня, а наоборот, сопровождаются его упадком. Низкий, но привычный уровень жизни, упал еще ниже, полки в магазинах опустели окончательно, на деньги мало что можно было купить.

Характерный пример из того времени. Однажды я увидел огромную очередь, выходящую далеко за пределы магазина «Балтика» (был такой магазин у главных ворот ленинградского порта). Я подошел и спросил, что «дают». Никто даже не знал, но слух прошел, что сейчас что-то «вынесут». Люди ждали, им было все равно – что, главное, они могли потратить стремительно падающие в цене деньги хоть на что-то. Движимый любопытством, я тоже встал в очередь. Часа через полтора – все это время очередь терпеливо ждала – наконец вынесли в продажу «что-то». К разочарованию большинства, это «что-то» оказалось магнитофонными кассетами(!). Началась давка, никому, конечно, они особенно и не были нужны, но покупали целыми упаковками. Сразу же все было раскуплено, до меня, как и до большинства других, очередь не дошла, и все разошлись, сожалея не о кассетах, а о потерянном времени.

Уверен, что самые важные события на планете происходили в тот момент в России. Горбачев провозгласил, что экономические реформы должны идти одновременно с политическими изменениями. Последние прогрессировали быстро, но экономика продолжала сползать в никуда. Призывы улучшить, увеличить, интенсифицировать не работали, так и оставались пустыми словами, поскольку не создавались экономические механизмы реформ. Из-за пустых полок и огромных очередей люди были озлоблены, грубы и нетерпимы. Их гнев был направлен на партийных аппаратчиков, как бы живших на другой планете, где между ними и народом была пропасть. Десятки тысяч людей выходили на улицы и протестовали. Развязка приближалась.

В конце 1990, после перерыва длиной более двадцати двух лет, мне была открыта выездная виза, и я вновь мог ходить в плавание заграницу. Я вышел в длительное плавание на борту контейнерного судна как сотрудник института морского флота на испытание экспериментальной системы подачи цилиндрового масла в главный двигатель. Теплоход обслуживал линию Гамбург-Сингапур-Гонконг-Гамбург. Я совершил два рейса почти по три месяца каждый. В начале второго рейса разразилась война в Заливе: американцы освобождали Кувейт от саддамовской армии. Никто не знал, как долго эта война продлится и насколько вероятно ее распространение по Ближнему Востоку. Капитан сообщил нам, что из-за такой неопределенности мы, возможно, не пойдем Суэцким каналом, а будем идти в обход горячих мест, огибая африканский материк. Война, к счастью, продлилась всего несколько недель, причем с первых же дней стало ясно подавляющее превосходство американцев. Наше судно прошло через Суэцкий канал. После трехнедельного плавания мы достигли Юго-Восточной Азии, сначала был заход в Сингапур, потом в Гонконг.

Я видел как моют мылом тротуары Сингапура, как из стеклянных небоскребов в перерыве на ланч выходят сотни одетых с иголочки банковских и конторских служащих, как все дышит благополучием… и становилось горько от того контраста с российской действительностью, который был результатом выбора, сделанного моей страной много лет назад. После долгого перехода мы опять пришли в Гамбург, это был уже 1991. На одной из площадей города я обратил внимание на несколько пунктов сбора пожертвований, находившихся в разных местах площади. Подойдя ближе к одной из них, я увидел объявление на немецком «Помощь Ленинграду». Через 50 лет после того, как германская армия осаждала Ленинград и 46 лет после ее разгрома Советским Союзом германский народ собирает благотворительную помощь Ленинграду!? Какой уж тут «пир победителей»!

А что советские евреи, как их коснулась перестройка? Евреи, как всегда, были разделены противоположностью позиций: одни хотели только одного – эмигрировать и прилагали все усилия к этому, и как только этот шанс представился, а он появился в 1988 году, после примерно семилетнего перерыва, они уехали. Эта волна, точнее, ее пик, который пришелся на 1989–1992 годы, явилась самой многочисленной со времен начала двадцатого века. Другие поверили, что их ждут хорошие перемены. В конечном итоге, большинство и тех, и других уехали, но это произошло позже. Тем не менее, участие евреев в перестройке было весьма активным.

К восьмидесятым годам число евреев в руководстве партийным аппаратом, на больших административных должностях и других серьезных позициях было уже ничтожно малым – ровно столько, чтобы можно было показать Западу как оппоненту советского государственного антисемитизма: вот, посмотрите, у нас евреи тоже руководят страной! Однако, несмотря на непризнание руководством, в том числе Горбачевым, неравноправного положения евреев в Советском Союзе, перестройка явилась мощным катализатором активности советских евреев: стали создаваться еврейские культурные, просветительские, религиозные общества, практически все еврейские диссиденты были выпущены на свободу, с 1988 года становится более свободной репатриация в Израиль. В то же самое время активизировались и антисемиты: продолжали издаваться опусы, полные ненависти к евреям, но уже без «антисионистского» прикрытия, а в открытую пропагандирующие «борьбу с „еврейским засильем“». В Румянцевском саду на Васильевском острове в 1988 году происходили ежедневные сборища сторонников черносотенной организации «Память», обвинявшие евреев во всех бедах и страданиях русского народа. Сейчас в России живет настолько малое количество евреев, каким оно не было с конца восемнадцатого века. Иными словами, то, за что боролись поколения российских антисемитов, произошло. Огромная волна евреев ушла. Уехали инженеры, врачи, ученые, музыканты, учителя, торговые работники, зубные техники, агенты по снабжению… Сбылась мечта общества «Память», да вот стало ли от этого лучше?

Во время путча и после

После моих заморских странствований события развивались быстро. Это была агония: республики «нерушимого» союза боролись за отделение от центральной власти, от советского диктата. Ужасные события с человеческими жертвами в Тбилиси, Баку, Вильнюсе и других городах возбуждали ярость людей и вели к новым столкновениям. Взрыв империи приближался.

Он разразился 19 августа 1991. В этот день, включив телевизор и ожидая увидеть привычные уже демонстрации и речи новых политиков, на экране все увидели балет «Лебединое Озеро». По тому ритму, в котором жила страна последние месяцы, можно было понять: случилось что-то важное. Потом транслировали заседание вновь учрежденного так называемого ГКЧП (Государственного Комитета по Чрезычайному Положению), который и объявил о введении такого положения, и о том, что войскам приказано находиться в готовности и выдвинуться к Москве и в другие крупные города. Свободная радиостанция Ленинграда, которая еще не была закрыта, передавала призывы к всеобщей забастовке, к выходу на Дворцовую площадь. Весь день мы провели у телевизора, а наутро следующего, 20 августа, я почувствовал, что не могу оставаться дома и поехал на Дворцовую площадь. Еще стоя в вагоне метро, подъезжая к станции «Невский проспект», я не знал, дано ли приказание войскам войти в город. А если да, то будут ли они по приказу стрелять в народ? Я вышел из метро – вроде, никаких солдат нет… я пошел в сторону Дворцовой.

Площадь едва вмещала всех собравшихся, думаю, там было тысяч двадцать. Мэр Ленинграда Анатолий Собчак взял слово первым, затем выступил академик Лихачев и другие. Все говорили о том, что они, ГКЧП, не пройдут, и люди будут защищены, и свобода. Я обратил внимание на лица стоящих рядом со мной людей. Это были красивые лица людей с интеллектом. Самый вдохновляющий момент наступил тогда, когда все увидели огромный плакат, развернутый на фасаде Главного Штаба Ленинградского Военного Округа. МЫ С ВАМИ – было написано на нем. Все зааплодировали. На глазах у некоторых навернулись слезы. В этот момент стало понятно, что путч провалился. Об этом было заявлено на следующий день. В Москве все проходило более драматично. Танки вышли на центральные улицы, три молодых жизни среди восставших было потеряно. Все видели картинку: Ельцин выступает на танке против путчистов, и это был момент его высшей популярности. Но не выйди народ на улицы, не будь всеобщей стачки, Ельцин ничего не смог бы поделать.

Перестройка Горбачева провалилась. Очевидные причины были в том, что он хотел лишь улучшить социализм, тогда как такая задача не имеет политического и экономического решения. Настоящие реформы даже не были начаты и, наконец, «перестройка» происходила на фоне падающих цен на нефть, до сих пор являвшихся основным источником доходов казны. На поддержание хоть самого минимального уровня жизни населения были брошены золотые резервы страны, которые скоро истощились. Наконец, бросать в эту топку стало уже нечего. Перестройка пришла в противоречие с существовавшим толстым слоем старо-советской элиты, которое в конечном счете и проявилось в виде путча. В результате день 21 августа 1991 года стал последним днем коммунистического доминирования в России. Государство, которое держит бразды правления всеми видами индустрии и выдает людям положенную им зарплату, не в состоянии заботиться об эффективности их труда так, как это делает частный бизнес, и обречено на стагнацию. Такая система управления приемлема в условиях войны, но не в мирное время.

Казалось, что, преодолев экономические тяготы, не останется и политических. Это оказалось не так. Сразу после падения Советского Союза было трудно понять новые реалии, в которых оказалась страна. После декабря 91-го тот же самый народ уже формально жил в другой стране. Простые люди были заняты каждый своими ежедневными проблемами, и этот распад воспринимался не как некое тектоническое разрушение, а просто как еще один указ президента, которых было много и далеко не все о них знали. Это было как бы привыкание: только через несколько месяцев, а, может быть, и лет, до многих стало доходить, что Украина и Белоруссия это заграница, а Латвия и Эстония – уж совсем почти дальнее зарубежье. Одни думали, что это будет лучше для нас – перестанем кормить их, другие считали произошедшее заговором «дерьмократов и либерастов».

Помню стены обветшалых домов в Петербурге девяностых с надписями «Банду Ельцина под суд!», «Ельцин– убийца». Понимания того, что делать с внезапно обрушившейся на людей свободой и зачем она нужна, у подавляющего большинства не было. Пришли крайняя бедность, обвал всего, бандитизм… Очень трудные были годы, эти девяностые: страна и промышленность в развале, инфляция огромна, расцвет преступности. Сейчас пишут о России девяностых как о безвременье. В определенной мере это правда. Но не вся. Да, было и разграбление страны, и разгул преступности. Однако правда и то, что в России в то смутное время экономической разрухи было столько гражданских свобод, сколько не было ни до них, ни после. Для кого-то это было временем надежд, что экономические реформы сделают свое дело. Россия была на перепутье. Народ, однако, не принял реформ – слишком они оказались шоковыми. Естественно, что после продуктовых талонов сразу в изобилие не получилось. Лишь меньшинство были внутренне готовы терпеть лишения ради перспективы стать цивилизованной страной с рыночной экономикой западного типа. Большинству же россиян в то время были более важны земные заботы: сначала хлеб, потом права человека. В политическом плане страна, а значит, люди, пусть и хотели бы жить материально как на Западе, но западные ценности с их приматом закона и человеческого достоинства не находят в России благоприятную почву. На словах и на бумаге все так, но на деле…

Но причины неприятия реформ заключались не только в материальных лишениях. Гнев бедного народа обращен и против тех, кто стал обогащаться, неважно, преступным ли путем или нет, – богатый – значит есть кому завидовать и кого ненавидеть. Десятилетия «равенства в бедности» и окриков: «в очередь, сукины дети, в очередь!» не прошли даром. А еще – вечно управлявшийся кнутом народ потерял привычные ориентиры. Партийная идеология ушла, ее место оказалось пустым. Все пошло прахом в бытии и сознании людей в девяностых. Население по обычаю нуждалось в диктаторе-отце нации, который бы «прекратил все безобразия».

В двухтысячном году народ получил его в лице молодого Президента Владимира Путина, выходца из советских спецслужб. И когда в начале нового века, после десятилетия разрухи, россияне почуяли на своем загривке твердую державную руку, навившую все их чуть появившиеся свободы на одну вертикаль власти, но дающую им разные бюджетные дотации или преференции, то опять почувствовали себя «в своей тарелке».

Что бы ни было написано сейчас о 2000-х, через десять-двадцать лет все это будет воспринято как наивная оценка. Какие-то суждения можно делать и сегодня, хотя обсуждать историческую роль нулевых – десятых годов двадцать первого века рано: для объективной оценки надобно еще с десяток лет.

Почему Россия не любит Америку? Взгляд со стороны

После описанных событий мир из двухполярного сопернического (США – СССР) стал однополярным. Россия перешла из лидеров второго мира в развивающуюся державу третьего мира. Ее руководству терпеть это было обидно – вот вам самый упрощенный ответ на этот вопрос. Разберемся поподробнее.

Две страны – Россия и Соединенные Штаты – в обеих прожиты десятилетия, обе близки мне, но каждая по-своему. А посему, хочется разобраться, отчего сегодняшняя Россия так не любит Америку и почему в Америке, где в течение десятилетий практически ничего не было слышно о России, все стали ее активно обсуждать, вдруг и сейчас. Мое видение, вполне понятно, включает один «американский», другой «русский» глаз (что поделаешь – разделенная идентичность!). Так что не обессудьте, если что не по-вашему (не по-нашему) – это мой «американский» глаз подводит («русский-то» не подведет!). Вечно они лезут со своими взглядами, эти американцы!

Те, кто прожил большой кусок жизни в советском пространстве, а теперь далеко от него, смотрят на Россию и другие страны бывшего нерушимого, а теперь несуществующего союза, с пристрастием. Прожито столько лет, причем молодых! Возможно, именно поэтому кажется, что Россия – подросток, впитывающий, после десятилетий бурь и застоев, рыночные и демократические механизмы индустриального общества. С другой стороны, какой же Россия подросток, если имеет тысячелетнюю историю – в пять раз более длинную, чем история Соединенных Штатов? А как насчет демократических механизмов?

Выскажу крамольную мысль – иногда кажется, что советский образ правления при всей его убогости и ограниченности был последовательнее, что ли (если такое слово вообще применимо к советскому правлению), чем нынешний. Было соответствие тоталитарной формы правления тоталитарному же содержанию. Очевидная нелепость и неразумность поздне-социалистического рая (как, впрочем, и жестокость и кровожадность ранне-социалистического) была видна уже большинству вменяемых граждан на позднем этапе реального социализма. Людей, которые понимали это тогда, нельзя было ввести в заблуждение бодрыми, но нафталиновыми лозунгами. Все они в то советское время понимали, что честно о важном можно поговорить только у себя на кухне. Это их объединяло по умолчанию: человек мало-мальски интеллигентный не мог всерьез принимать советскую власть – ее нелепость и заскорузлость проявлялись на каждом шагу. Иное дело сейчас: через тридцать-сорок лет, Россия десятых годов нашего века – это государство только с атрибутами демократии. Несоответствие демократической формы автократическому содержанию вводит в заблуждение людей (вполне разумных тоже), которые считают, что это и есть настоящая демократия.

Казалось, придет новое поколение, не знавшее традиций единомыслия, и вековая система самодержцев трансформируется в прогрессивную и демократическую. Но ведь новое-то поколение вырастает из предыдущего, несущего в себе черты своего национального характера и передающего их следующим поколениям! Демократизация политической культуры народа измениться может, но в России это происходит сверху. Однако, потом, когда эта разрешенная демократизация заходит «слишком далеко», инстинкт самосохранения трансформирует правителя в лучшем случае в автократа-националиста, а худшем – в плотоядного диктатора.

Мы еще не знаем, какой войдет в историю Россия начала двадцать первого века: назовут ли это «вставанием с колен» или концом почти не начавшейся демократии. Там, где учебники истории переписываются с каждой новой эпохой правления, возможно и первое, и второе.

Соединенные Штаты в глазах россиян много раз меняли свой имидж за последние семьдесят лет. Они превращались из непримиримого империалиста пятидесятых в неведомую и супербогатую страну 1960-х– 80-х, затем в учителя капитализма и кредитора в девяностых, затем, в результате взлета цен на энергоресурсы в двухтысячных, «вставания с колен» и возврата России к соперничеству в мировой политике, Соединенные Штаты для России уже почти враг, называемый «партнером» сквозь плотно сжатые зубы. В условиях борьбы сверхдержав за влияние Советский Союз видел себя великой державой, которую боятся и с которой считаются все. Чем больше продемонстрировано военной мощи, тем более величественна будет страна. Но шапка сверхдержавы тяжела в первую очередь экономически – нести ее без надрыва способно государство, экономика которого не зависит от колебаний цен на энергоресурсы.

Так все-таки, почему к настоящему времени Россия стала настолько антиамериканской, насколько она ею не была ранее, возможно, никогда? Даже в самые сталинские годы холодной войны не было такой искренней нелюбви к Америке среди обычных россиян, как в годы путинские. Если б ненавидел только простой малообразованный народ, нет, презирает и интеллигенция – те, которые когда-то тихо ругали советскую власть на своих кухнях. Что же такого изменилось в американском развитии? А изменилось в российском! Постепенно, но драматически. Думаю, что причин, как всегда, несколько.

Первая причина состоит том, что не так давно по историческим меркам страна пережила унижения девяностых годов, когда она, обкромсанная и нищая, бывшая могущественная, а потом развалившаяся империя, получала уроки от больших и малых стран о том, как надо жить. Как же тогда страдали квасные патриоты советской империи! Ненависть к Америке как «вашингтонскому обкому», закулисно управляющему всем на свете, на первых порах ограничивалась только ими. Потом к «ура-патриотам» примкнуло и руководство возрождающейся державы, понявшее, что от этих чуждых западных ценностей одна только морока внутри страны – гораздо легче и безопаснее для себя управлять вертикалью власти, чем делиться ею с оппозицией. Затем, после обработки общественного мнения, к антиамериканизму склонилось и большинство населения. «Слабых бьют», – сказал как-то высший руководитель, и государство начало возобновлять утраченные позиции в вооружении. Это наложилось на рост цен на нефть и газ, и от больших денег в казне (и не только) проснулось имперское самосознание. Вот тогда и проросли семена, посеянные распадом империи и обидой на Запад вообще и Америку в частности за то, что не считались с Россией, когда она была слаба, не давали утверждать ее незападные ценности на постсоветском пространстве. Обида и ностальгия о прошлом величии – основа любого реваншизма. Уязвленное сознание бывшей сверхдержавы еще недавно вызывало у многих зависть и комплекс неполноценности по отношению к Западу. Теперь же, с непропорционально развитой (по отношению к слабой экономике) военной мускулатурой, дух великодержавия вернулся. С другой стороны, Россия перенимает у Америки все то, что только можно перенять. Многое из того, чему я поражался еще двадцать лет назад, начиная свою американскую жизнь, я увидел в России пару лет назад. «Как можно подражать тем, кого не любишь и не любить тех, кому подражаешь?» – риторически вопрошает М. Жванецкий.

Вторая причина. Ее можно сформулировать как наш ответ на то, почему, как поется в одной известной песне, «Запад нас не любит». Очень многие уверены, что Америка и Запад охвачены русофобией и настроены негативно именно к России, потому что не хотят конкуренции, и поэтому им нужна слабая Россия. Но слабая – значит нестабильная и непредсказуемая, что меньше всего отвечает западным интересам. К тому же, Китай представляет более сильную экономическую конкуренцию, но санкций по отношению к нему почему-то нет. Запад слишком прагматичен, чтобы позволять себе роскошь вводить санкции из-за нелюбви и при этом самому терпеть убытки. Не «русофобия», а ломка системы правил, по которым Европа жила после 1975 года (Хельсинкских соглашений о незыблемости границ), нарушенная Россией в Украине, и есть та причина, по которой ушло доверие и спокойствие. Другая тема сверхупоминаемости России в американских газетах и на телеканалах – хакерское вмешательство в систему выборов президента в 2016 году. Мы не знаем, что и как произошло на самом деле – прямых доказательств и улик нет, есть много косвенных. Но даже косвенные улики остаются уликами. К тому же тема – выборы президента, да еще и в условиях такого внутриамериканского противостояния – очень чувствительна для Америки. Вот почему и эта тема и Россия в течение многих месяцев не сходят с повестки каждого дня американских СМИ. К сожалению, в отрицательном ключе. При этом в самой России похоже, не придают этому большого значения, скорее всего, это и атакой-то не считается, а так, «разводка в стане противника». Есть и еще ряд подобных тем, но я не хочу погружаться в критику просто потому, что не живу в России, не дышу одним с россиянами воздухом.

Третья причина. Противостоять Америке почетнее, чем, скажем, каким-нибудь Нидерландам. Да и счет легче предъявлять «мировому жандарму». Соперничество на грани вражды с Америкой – бесспорно, первой и сильнейшей в мире во многих отношениях, делает Россию еще одним мировым политическим полюсом, что льстит власти. Натянутые отношения с Америкой повышают авторитет России у вполне определенных стран.

Правительство и народ оказались едины в ненависти к Америке и по четвертой причине. Она состоит в переходе от советского интернационализма к российскому национализму. Переход этот занял примерно десять лет и созрел вместе с созданием идеологии правящей партии. Национализм, названный «патриотизмом», оказался единственной и безошибочной альтернативой умершему социализму. За очень короткое время он сплотил людей на почве национальной идентичности. Это сработало эффективно в виде провозглашения патриотизма как новой национальной идеи. Здесь российский национализм и новая самоидентичность сделали то, что никогда не смог бы сделать советский интернационализм – Соединенные Штаты произведены во врага не только руководством, но и большинством простых людей.

Однако эта нелюбовь могла бы, как в старые советские времена, так и остаться вялотекущей, без особых последствий и всплесков, если бы не еще одна, пятая причина – совершенно небывалая доселе политическая пропаганда, извергающая ураганы презрения, а иногда и откровенного хамства. Она несется с телеэкранов в виде взрывных ток-шоу, горячих новостей и разнообразных вестей. Ведущие таких программ по стилю поведения и произносимым речам занимают широкий спектр от благообразных «независимых» экспертов и дикторов советского типа до телеведущих-стервятников, клюющих приглашенных лиц противной стороны, которые производят вид военнопленных. Так, капля за каплей, день за днем, формируется мнение. Советской пропаганде такая эффективность в обработке общественного мнения даже не снилась. Вместе с тем, эта причина (пропаганда) является самой волатильной из всех. Иными словами, измени команду свыше, данную телевизионным редакторам и ведущим, и с государственного канала польется совершенно другая песня, которую будет внимательно слушать зритель, например, о второй разрядке отношений с Америкой после второй холодной войны (чего я нам всем и желаю!).

Шестая причина нелюбви России к Америке довольно бытовая, она состоит в утрате некоего романтического ореола вокруг западного мира. Помню, еще в советские времена дефицита одна женщина наивно призналась, что смотрит на западников как на полубогов в их фирменной одежде, живущих в дорогих отелях, таких улыбчивых, открытых… Да, во времена железного занавеса, когда советского человека выпускали куда-нибудь в социалистическую Болгарию, он, счастливый, вез туда сухую колбасу, которой питался каждый день, чтобы сэкономить деньги на обедах, а оттуда привозил чемодан дешевых шмоток с фирменными наклейками. После отмены выездных виз и получения возможности выезжать заграницу этот романтический ореол исчез. С наполнением российских магазинов продуктами и товарами, обыватель, попав за кордон, вдруг увидел, что похожее есть и у нас! Дорого? Да! Не всем доступно? Да, но есть же! Стало видно, что мы можем почти так же, как они, и это возвысило нас в наших глазах ровно настолько, насколько и принизило их в наших же глазах: если это все иллюзия, что вы, господа американцы и западники, такие умные и приветливые полубоги – за что нам вас любить-то?

В том, что в этой нелюбви отчасти виновата и сама Америка, состоит седьмая причина. Какой же она дала замечательный козырь против себя самой, вторгнувшись в Ирак, бомбя Югославию и Ливию! А как теперь можно смаковать фактами о том, что в Ираке был открыт путь ИГИЛу после низвержения сильного Саддама американцами, а в Ливии после Каддафи настал беспредел, какого она еще не знала! Ну а кому предъявить счет? Не Люксембургу же! Нет, главным соперником России может быть только Америка!

А как насчет продвижения НАТО на восток в девяностых, несмотря на заверения об отсутствии таких намерений? Нет, ребята, это не коварный план НАТО. Это же не оно просило страны Балтии и бывшие «народные демократии» присоединиться к самой себе, а те настаивали, объясняя это прошлым опытом покорения их Советским Союзом. НАТО не хотело, потом долго размышляло, принять ли. После Крыма поняло, что не зря приняло.

В американской доктрине национальной безопасности, Россия по степени опасности для мира стоит в одном ряду с Северной Кореей и Ираном. Спорно? Да, однако, ее намерения и действия (в Украине, Сирии, поддержка стран-изгоев) непонятны Западу, поэтому он так насторожен по отношению к непредсказуемой по их меркам стране. Берлинский кризис 1953 года, Карибский 1962 года, а еще венгерские, чехословацкие, польские события пятидесятых – семидесятых годов, ставили Советский Союз и Америку на грань войны, но всегда в самый опасный момент где-то на самом верху срабатывал инстинкт самосохранения, и война отодвигалась. Но то, что уже прошло, не опасно, а опасно то, чего еще не было.

Завершая заметки о Стране Исхода, скажу опять про евреев, но только не уехавших, а оставшихся, тех, кто в силу разных причин решили до конца связать свою жизнь с Россией. Из двух с половиной миллионов осталось всего 600 тысяч – меньше четверти! На вопрос «ехать или не ехать» оставшиеся евреи ответили отрицательно, хотя в душе почти каждого из них наверняка было примерно то же смятение, что и у тех, уехавших.

Уважаю их выбор и не обсуждаю причин, почему остались – у каждого свои. По отношению к еврейству (не к российской власти) всех евреев-россиян можно разделить на три категории. Первую я бы назвал «бывшими» евреями – те, которые глубоко и прочно связали себя с русской жизнью, образом мыслей и почти забыли о своем исходном происхождении, считая себя русскими. Некоторые даже приняли православие. Таких не так много, но такова их самоидентичность, и это очень личное.

Вторая категория, возможно, самая многочисленная, не забывает о своем «первородном грехе», сегодня уже не скрывает, но и особенно не афиширует своего происхождения. Они активны, участвуют в общественной и политической жизни, могут как оппонировать действующей власти, так и искренне ее поддерживать. Одним словом, чувствуют себя полноправными участниками российской жизни.

Третья категория принимает активное участие в официальной еврейской российской жизни. Их мало, но они влиятельные, с ними разговаривает власть, они связаны с международными еврейскими организациями. Они никогда не критикуют власть, умеренно ее поддерживают, но и не выступают особо рьяными апологетами того, что она делает. При любом будущем раскладе им не о чем беспокоиться – даже самому отъявленному гипотетическому антисемиту во власти лучше с ними сотрудничать, не то позору на весь мир не оберешься. Евреи напоказ были всегда нужны любой стране – даже Советскому Союзу и Ирану.

Вопрос в том, насколько долго такое равновесное состояние может продолжаться. Из истории хорошо известно – каков народ, такова и власть. Для России действительна и обратная связь: какова власть – таков и народ. Да, нынешняя власть православно-самодержавная, но она странным образом не антисемитская, во всяком случае, во внешних проявлениях это не наблюдается. Если же в скором или не очень скором будущем у власти окажутся православно-самодержавные антисемиты, что представить себе довольно легко, то первые две категории русских евреев окажутся их заложниками или, в самом лучшем случае, пополнят список эмигрантов. За третью категорию не беспокоюсь – она самая защищенная, с ними договорятся. И это уже не имеет отношения к Америке.

Те, кто живет в России и те, кто далеко от нее, могут видеть ее по-разному. Легко быть смелым в суждениях, если ты вдалеке, и если один глаз у тебя американский. Но другой-то – русский! Наверное, поэтому, несмотря на то, что пути моей родины и мои разошлись навсегда, что-то сдавливает в горле и неумолимо режет в глазах, когда смотришь старый советский фильм «Двадцать дней без войны».

V. В стране прихода

«Я утверждаю, что евреи сделали для цивилизации больше, чем любая другая нация»

Из письма Джона Адамса Томасу Джефферсону

Евреи и Америка

Историческая справка 13. Считается, что первые евреи появились в Америке в 1654 году. Двадцать три человека приехали в Новый Амстердам (старое название Нью-Йорка) из Бразилии. Это были потомки евреев-сефардов, убежавших ранее из Испании и Португалии (изгнания 1492 и 1496 годов) и далее жившие в Оттоманской империи, а затем перебравшиеся в Бразилию. С колонизацией Южной Америки европейцами антисемитизм пришел и туда. Эти сефарды исповедовали ту же иудейскую религию и традиции, что и европейские евреи (ашкенази), но ментально находились ближе к североафриканской или ближневосточной культуре. Они же принесли эту культуру и свою предприимчивость на все восточное побережье: в Нью-Йорк, Род Айленд, Филадельфию, Чарльстон (Южная Каролина), Саванну (Джорджия). К 1700 году еврейское население в тринадцати колониях (будущих штатах) насчитывало уже 200–300 человек. В восемнадцатом веке было издано несколько законов, легализующих права евреев, им было дано право натурализации в 1740 году (тогда – стать гражданами Британской империи). Первый еврей был выдвинут на выборную должность в штате Южная Каролина в 1775 году, однако право быть членами федерального правительства евреи как народ получили в 1788 году. Одним из первых декретов правительства штата Род-Айленд 1781 года провозглашено равенство народов независимо от их религии и национальной принадлежности.

В августе 1790 года президент Джордж Вашингтон посетил Ньюпорт, штат Род-Айленд, где ему вручили письмо от местной еврейской общины:

«…Мы благодарим Господа, что Ангел, приведший наших праотцов через испытания на Землю Обетованную, может провести Вас через все трудности и опасности этой смертной жизни…»

Предполагаю, что это письмо тронуло президента настолько, что он его ответ был расценен позднее как манифест уважения и терпимости по отношению к другим религиям и этносам. Письмо от Джорджа Вашингтона американским евреям гарантировало им такие же свободы и права, что и всем гражданам Америки:

«…Все обладают одинаковой свободой совести и правами гражданина… Правительство Соединенных Штатов, которое не накладывает санкций на конфессии, не одобряет преследований, требует только, чтобы те, кто живет под его протекцией, вели себя как достойные граждане и поддерживали правительство во всех его начинаниях…»

Европейские евреи поверили, что в Америке они могут жить в безопасности. Начало, положенное Дж. Вашингтоном, привело на сегодняшний день к тому, что в Соединенных Штатах проживает почти столько же евреев, как и самом Израиле. К 1880 году в США их насчитывалось около 80 тысяч, а в 1927 году – более четырех миллионов. До 1880-го иммигранты-евреи приезжали в основном из Германии, Австрии, Богемии и других стран Центральной Европы. К девятнадцатому веку евреи-ашкенази были уже доминирующими среди других прибывающих групп. Тем не менее, евреи-сефарды все еще превалировали в американской еврейской культурной и религиозной жизни вплоть до начала двадцатого века, когда более либеральная религиозная интерпретация начала домининировать, в основном, с приездом немецких евреев. В конечном счете, немецкие евреи, с их грамотностью и более выраженной бизнес-ориентацией, стали весьма важной частью всего американского истеблишмента.

В девятнадцатом веке евреи Западной Европы добивались обеспечения равных прав с другими гражданами, хотя непосредственной угрозы их безопасности не было. Иное дело в Восточной Европе – после убийства царя-реформатора Александра II в 1881 году, умеренного в отношении евреев, большая волна антиеврейских погромов прокатилась по всей России. Это была смертельная угроза, и поэтому началась массовая эмиграция, длившаяся около 40 лет. За эти годы почти два с половиной миллиона человек, в основном из России, Украины, Молдавии, Белоруссии, Польши и Австро-Венгрии прошли через приемный пункт Эллис Айленда, ища справедливости и свободы, а главное – безопасности себе и своим детям.

Смотрю на старые фотографии прибывших на Эллис Айлэнд преимущественно еврейских иммигрантов в 1890-х – 1910-х. Люди стараются показать свою радость от прихода в страну, где их не будут преследовать за национальную или религиозную принадлежность, но беспокойство и растерянность перед неизвестным будущим все же видны на их лицах. Длинные очереди ожидающих регистрации и собеседования. Они говорят между собой на идиш и ни слова по-английски. Не особо вежливый клерк через переводчика задает необходимые вопросы и записывает ответы против имени в списках вновь прибывших. Эти люди бежали от погромов, нищеты и антисемитизма.

Менее чем через сто лет следующая волна еврейских иммигрантов 1970-х – 2000-х вновь хлынула в Америку. Опять беспокойство и растерянность новых людей, попавших в непривычные условия и проходящих через чиновничьи процедуры, где все ново и незнакомо. Кроме человеческих чувств, все остальное стало другим в течение прошедшего столетия: Америка, Россия, мир, люди. Информационные технологии возникли из кибернетических фантазий сороковых годов прошлого века и фактически изменили мир. Новые иммигранты сходят по трапу пассажирского авиалайнера через несколько часов полета вместо недель бесконечного плавания на пароходе. Первая волна полуграмотных иммигрантов прибывала в развивающуюся страну, где практически все были заняты на производстве. Последняя же волна прибыла в самую развитую и мощную сверхдержаву с далеко не стабильным рынком работ. Спираль истории возвращалась на новом витке: другие люди того же этноса прибывали в то же, но драматически изменившееся государство. Не было больше ни коллектора на Эллис Айленде, ни неграмотности, ни оставленной позади черты оседлости. Все прилично одеты, имеют хорошие профессии и изучали английский задолго до приезда в Новый Свет. Однако человеческие переживания и опасения остаются теми же: как сложится жизнь в новой стране, будем ли мы в состоянии найти нормальную работу или останемся прозябать в бедности? Мысль, которую гонит прочь от себя каждый из вновь приехавших: буду ли я сожалеть, что бросил свою прошлую жизнь, для одних благополучную, для других не очень, но все равно такую привычную. Америка всегда была привлекательна для евреев отовсюду: несравнимо меньше антисемитизма, равные права и возможности – то, что они с таким отчаянием искали веками.

Мысленно переношусь в начало двадцатого века и представляю, как чувствовали себя люди, бежавшие от погромов и ненависти. Они были портными, ремесленниками, торговцами, в основном религиозными, недостаточно образованными по сегодняшним стандартам, но очень благодарными граждами страны, давшей их детям перспективу достойной жизни. Их внуки и правнуки сегодня в значительной степени являются частью элиты в таких областях интеллектуальной деятельности как экономика и финансы, юриспруденция, медицина.

Насколько чужими в тогдашнем американском обществе были те, первые восточноевропейские евреи, можно судить по публикации в газете «Форум» от 1893 года, описывающей этих пришельцев:

«Века преследования и унижений способствовали развитию в них экстремальных черт характера, как похвальных, так и отрицательных. Эти люди обладают всеми недостатками притесняемых людей, но они также обладают и всеми героическими добродетелями, происходящими от их притеснения. Русский еврей как бы имеет двойной характер – хороший и плохой, способный как на подлости, так на возвышенные добродетели одновременно. Он – подозрительный, неблагодарный и часто вероломный по отношению к друзьям и недругам, – качества, приобретенные в результате вековой тирании и репрессий. С другой стороны, он в значительной мере обладает качествами, которые неизбежно сделают его примечательной фигурой в социальной и политической эволюции страны, гражданином которой он станет. Хорошо зная этих людей, я утверждаю, что они во многих важных аспектах являются нашими самыми желательными иммигрантами» (No.15, р. 172–182).

Мнение неоднозначное, но автор, кажется, имел свои веские аргументы, чтобы его публиковать. Вполне допускаю, что те евреи из 1900-х были подозрительны после всего того, с чем они сталкивались постоянно в России в лице черносотенцев, казаков, а также после разного рода указов, ограничивавших их права. Как и каждый иммигрант, они принесли эти чувства с собой на американскую почву. Мы, поколение их внуков, тоже принесли с собой свои, несколько иные, но в целом похожие чувства. Иные, в основном из-за разницы в эпохах и образовании. Естественно, что образованные люди, обладая кругозором и пониманием природы вещей, способны более органично входить в новое общество уже в первом поколении, что и показала новая волна иммиграции.

В те уже далекие от нас времена начала двадцатого века, американские евреи-выходцы из Германии смотрели на вновь прибывших восточноевропейских евреев несколько свысока и считали их не очень желательными («понаехали» – кажется, так это называется?). Эти настроения понятны: достигнув сравнительно многого за длительное время, ранние иммигранты были высокомерны к начинающим, особенно если это пришельцы из российских или польских провинций, бросивших свой убогий образ жизни в отсталой монархии. Теперь, через сто лет, уже невозможно отделить одних от других – Америка переплавила всех. Удивительно, но большинству евреев-иммигрантов потребовалось лишь одно поколение, чтобы не просто интегрироваться, но и преуспеть, а для многих – и стать частью элиты общества. Чарльз Зильберман задается риторическим вопросом:

«Кто эти люди… кто продвинулся так быстро из состояния тьмы до важных, влиятельных позиций в американском обществе – люди, кто так сильно напоминают других американцев во многих аспектах и кто так упрямо отличается от них?» (С. Silberman. A Certain People. American Jews and Their Lives Today. Summit Books. New York, 1985, p. 22)

Число ответов на этот вопрос будет равно общему числу американских евреев – у каждого свой путь к тому, что Ч. Зильберман называет влиятельными позициями. Но есть и что-то общее, что делает значительную часть евреев другими, чем остальное общество в странах их рассеяния. И не имеет значения, кем человек себя идентифицирует, евреем или нет: за этим стоят гены и семья.

Религия в еврейской жизни играла разную роль в разные эпохи. В течение тысяч лет религиозная компонента была неразделима с этнической. С течением времени она сузилась от всеобъемлющей силы (древние и средневековые евреи, современные ультра-ортодоксы) до духовного стиля жизни (европейские евреи восемнадцатого и девятнадцатого веков, обитатели российской черты оседлости и современные консервативные евреи) и далее – до простого соблюдения праздников (современные нерелигиозные и реформистские американские, израильские и европейские евреи). Сегодня религиозная и этническая компоненты могут существовать независимо в каждой еврейской душе, а религиозная может даже вообще отсутствовать. В двадцатом веке количество нерелигиозных евреев увеличилось самым драматичным образом. Это отражает стремление новых поколений к более широкому восприятию мира. Религиозная ортодоксальность всегда соседствует с отсталостью: когда люди не хотят или боятся или не могут независимо мыслить, они руководствуются догмами. Сказанное характерно не только для американских евреев. Подобная тенденция наблюдается и у израильских евреев, где, по данным Гэллапа, в настоящее время более 50 % не рассматривают религию как важную часть своей повседневной жизни.

Для нерелигиозных евреев их еврейская идентичность является признанием этнической, но не религиозной принадлежности. Об этом сожалеет Джерри Клингер из Американского Еврейского Общества за Сохранение Еврейства. Он выразил свое мнение по этому вопросу так:

«Сохранение американского еврейства сталкивается с самым большим кризисом за 300 лет его существования. Современные американские евреи вполне обходятся без своей принадлежности к еврейству, пока они не столкнутся с историческими реалиями антисемитизма или ненависти к евреям в мире… Большинство американских евреев не знают, почему, и не могут объяснить, зачем они должны выбрать принадлежность к еврейству. Фаршированная рыба, суп с галушками из мацы, бэйглс, вкрапления языка идиш в английский – всего этого недостаточно, чтобы быть евреем… Большинство американских евреев являются евреями преимущественно через память культурной принадлежности. Гастрономический иудаизм или посещение еврейского кинофестиваля считается многими подтверждением своего еврейства» (Jerry Klinger. The Meaning of American Jewish History, http://jewishmag.com).

В этой фразе видна тоска не только по еврейским традициям, но и по образу жизни, который веками вели евреи. К сожалению, а может быть, и к счастью, это уже невозможно, если только ты не живешь в ортодоксальной семье. Сам стиль жизни евреев прошлых веков, их обособленность от остального населения отражали характер отношений к ним со стороны коренных народов. Несколько отстраненный, замкнутый образ поведения современных ортодоксальных евреев, как бы пришедший из прошлого, показывает, что это было реакцией на преследования и ненависть, которые они испытывали по отношению к себе так долго.

Отдельные одиозные группы ультра-религиозных евреев, такие, как движение «Нетурей-Карта», рассматривают свою историческую родину Израиль как «государство, не имеющее права на существование» – еще один еврейский парадокс. Свою лепту в антиизраильскую политику вносят и некоторые ультралевые американские евреи – в 2009 году несколько американских евреев были в составе печально известной антиизраильской флотилии, направлявшейся в Газу для поддержки террористического режима Хамас. Понятно, что только единицы из американских евреев настолько левые и пропалестинские, что принимают участие в антиизраильских акциях. Однако не могу себе представить ни одного русского еврея Америки – демократа или республиканца – который мог бы даже помыслить об участии в этой провокационной флотилии.

В свободной и демократической стране, каковой являются Соединенные Штаты, антисемитизм не только не исходит от власти, но и не является традиционно народным, какой он есть в разных других странах. Посещение еврейских кинофестивалей, любовь к фаршированной рыбе и сохранение памяти о своей принадлежности – этого, оказывается, совсем не мало для сохранения еврейской идентичности. Быть евреем – это не столько чувство долга обязательного посещения синагоги и строгого соблюдения религиозных правил, сколько чувство принадлежности к племени, любви к его истории, понимания страданий, через которые прошел твой народ. Евреи Америки пополнились в конце двадцатого века за счет советских евреев, которые, как когда-то их предшественники из начала двадцатого века, интегрируются в это общество и становятся его вполне успешной частью.

Русские евреи, проживающие в США, являются частью американской нации, но в культурном отношении они имеют много общего с этническими русскими (не касаюсь сейчас религии или политики) и как ни странно, мало общего с другими евреями, родившимися в США. Между русскими и американскими евреями нет сколько-нибудь прочных социальных связей ввиду разности культур. И несмотря на то, что прадеды американских и бывших советских евреев, возможно, произошли из одного местечка черты оседлости, потомки тех и других, живущие в Америке, ментально далеки друг от друга. Слабые религиозные связи – да, существуют; но насколько могут быть искренне религиозны бывшие советские граждане – большой вопрос.

Америка – страна иммигрантов. Только в Нью-Йорке более трети жителей не родились в Америке, а приехали сюда в разном возрасте. Ни один этнос из сотен, ее населяющих, исключая местных индейцев, не может сказать, что эта земля принадлежит им. Здесь нет титульного народа. Да, расовая проблема существует, но дух всеобщей принадлежности стране, где все приезжие, создает атмосферу терпимости.

Идентичность у американского народа одна – американцы. Существуют, так сказать, «под-идентичности», причем они есть у каждого гражданина Америки, однако американская идентичность, как зонтик, покрывает все «под». Это не значит, что весь народ един, не значит, что он любит американскую политику, не значит, что он любит президента, но это значит, что быть американцем – это любить свободу и толерантность, быть открытым по отношению к людям и идеям. И это так непохоже на весь наш предыдущий опыт!

Брайтон советский

Русские в Америке нашли себя на условном Брайтон Бич, удивительном кусочке атлантического побережья в южном Бруклине, части большого Нью-Йорка. Разумеется, они живут не только на Брайтон Бич, поэтому я его назвал условным. Где только ни живут русские евреи, но везде остаются русскими!

Брайтон Бич – это синоним русской Америки, не только символическое, но и реальное имя иммигрантской общины, густо населяющей эту небольшую океаническую часть Бруклина. Не спеша иду по Брайтон Бич, где все жители – мои земляки по огромной бывшей сверхдержаве. Жизнь на Брайтоне зажигательна, а люди, еще помнящие полки с одними рыбными консервами и серыми макаронами, настолько привыкли к новому укладу изобильной жизни, что уже давно не считают ее таковой, жалуются на какие-то проблемы, которые вовсе и не были-то проблемами в Союзе, но смотрятся так, как будто никогда и не жили нигде, кроме этого райского места.

Легкий океанский бриз делает этот сентябрьский вечер еще более приятным. Деревянная прогулочная набережная (бордвок) вдоль темно-синего океана полна элегантно одетой публики. Метрдотели русских ресторанов зазывно предлагают прогуливающимся меню с вкуснейшей едой. Я смотрю на лица, ловлю обрывки неторопливых фраз. Все мне в них напоминает людей, осуществивших мечту Остапа Бендера о белых штанах и Рио-де-Жанейро. Я не поверил бы, что нахожусь в Америке, если бы не видел здесь редких полицейских в нью-йоркской униформе. Но вот что интересно: согласно статистике, средний доход семьи, живущей на Брайтоне, примерно на треть ниже средней нью-йоркской семьи, но мало где еще (может быть, только в Голливуде на вручении премии Оскара) вы увидите людей, так же роскошно одетых, как в средней руки русском ресторане. Это особенность наших женщин еще с советских времен – одеваться и выглядеть так, как будто «у нее все есть». Брайтон зовут маленькой Одессой за похожесть людей, климата и соленого бриза с этим черноморским городом. Разные люди из бывшего Советского Союза смешались здесь благодаря общности культур и южнорусского духа. Зайдите здесь в любой большой продуктовый магазин – и вы не услышите ни одного слова по-английски. Зайдете в маленький овощной магазин – увидите корейцев, освоивших русский язык. На некоторых прилегающих улицах найдете пакистанцев, китайцев, пуэрториканцев и других, но на вторых ролях – тон здесь задают советские. Это и есть Брайтон!

Первые советские евреи поселились здесь в начале семидесятых годов, постепенно все более вытесняя американских евреев, итальянцев и другие культуры. Я всегда слышу здесь среднерусский, украинский, кавказский или другие диалекты, но только не английский. Мои земляки, бывшие граждане бывшей страны, не производят впечатления побежденной в холодной войне стороны. Здесь побежденные оккупировали победителей, сами став победителями. Та таинственная война уходит все дальше, уже наступила вторая холодная, но советское прошлое обитателей Брайтон Бич все еще сидит глубоко в них, оно проникло в их благополучное настоящее, и эта комбинация и составляет уникальную сущность русской общины. Находясь здесь, ты пребываешь в неповторимом социальном мире, где конституция и законы американские, а культура, вкусы, национальные черты, социальные предпочтения – советские.

Брайтон трогает меня своей яркостью и внешним безделием, претенциозными манерами и гламуром, эксцентричностью, а также общей судьбой. Женщины, одетые в меха только для шоппинга; мужчины, имеющие бизнес внутри общины, для ведения которого английский им совсем не нужен; люди разного возраста, помогающие в бизнесе и получающие деньги налом и чаевыми – все это создает ощущение кешевой роскоши и доминирования жуликоватой торговли, процветавшей еще в советские времена. Брайтон – это философия определенного стиля жизни: раньше мы жили трудной жизнью, а вот теперь хотим отдохнуть и развлечься на океане, кушать вкусно, одеваться хорошо и при этом сохранить все свои привычки, язык и образ мышления.

Одна моя знакомая рассказала мне эпизод, произошедший с ней в то время, когда она только что приехала в Нью-Йорк из Украины. В свое время она закончила английскую школу в Киеве и вот, находясь первый раз на Брайтоне, она спросила какую-то женщину по-английски, как пройти к станции сабвэя. Женщина эта, имея в виду ее акцент, спросила, говорит ли она по-русски. «Да», – ответила моя знакомая. «Тогда что ж ты вые…ваешься?» – был ответ на русском. Типично местный стиль: русская культура доминирует здесь «по умолчанию», и если кто-то русскоговорящий обращается к такому же по-английски, то он уже ведет себя как-то не так, как положено. Боже меня упаси смотреть свысока на этих людей, ведь я тоже один из них!

Мое описание Брайтон Бич это взгляд изнутри, инсайдерская информация члена общины. Хотя по-настоящему, эта община существует только на словах, если сравнивать ее, например, с латиноамериканской, китайской, корейской и другими сообществами людей, объединенных по признаку происхождения. Русские здесь очень разобщены и… не очень-то любят друг друга. Звучит диковато? Но в этом тоже наше общее прошлое со злыми очередями и «вас здесь не стояло». Что поделать? Следующее поколение будет терпимее относиться друг к другу.

Многие русские предпочитают кушать только русскую еду, смотреть, слушать и читать только русские телевидение, радио, газеты. Американское? Нет, не интересно. Иным не интересна и культура страны, куда они приехали насовсем, другим кажется это бесполезным. Интересно, так ли происходила культурная ассимиляция еврейских эмигрантов из стран Восточной и Центральной Европы во время первой ее волны в начале двадцатого века? Вот что писал австрийский журналист Джозеф Рот об эмигрантах начала века:

«В планах еврея, намеревающегося ехать в Америку, совсем не значится изучение английского языка, как вы могли бы это предположить. Он уже знает, что он очень хорошо впишется в эту страну. Он говорит на идиш, наиболее широко используемом языке в мире в отношении географии, не в отношении количества говорящих. То, что он скажет, будет понятно. Ему не нужен английский. Там есть евреи, которые живут в еврейских кварталах Нью-Йорка вот уже тридцать лет и все еще говорят только на идиш и даже не могут понять собственных внуков!» (Joseph Roth. The Wandering Jews. W. W. Norton & Company. NY-London, 2001, p. 110).

Добавить нечего, кроме того, что в наше время, почти сто лет спустя, мы видим похожую картину с другим «еврейским» языком – русским.

Брайтон Бич это уже имя нарицательное. Думаю, что люди в России слышали это имя не реже, чем американцы. Когда я нахожусь там, что случается редко, я чувствую, как если бы я сошел с поезда дальнего следования на каком-то провинциальном вокзале в южной России или на Украине. Все здесь до боли знакомо: язык, образ мыслей, лица людей, их черты, привычки, предпочтения.

Брайтон остается, возможно, единственным советским островком в мире. Не имеет никакого значения, в какой стране из пост-советских республик ты жил до переезда сюда – семья советских народов живет и процветает на нашем Брайтоне. Завидуй, Россия! То, что ты хочешь восстановить у себя – уже давно существует здесь. И заметьте, для этого совсем не нужны войны – достаточно того, чтобы всем было что покушать! Вот так-то! Не имеет также никакого значения, кто ты этнически – грузин, горный еврей, просто еврей, белорус, узбек, русский, украинец или сибиряк – все мы из СССР. Слава богу, азербайджанцы и армяне не воюют из-за Нагорного Карабаха, русские с грузинами из-за Осетии, русские с молдаванами из-за Приднестровья, русские с украинцами из-за Крыма или Донецка. Горячие этнические конфликты на постсоветском пространстве здесь не только не горячие, но и совсем не конфликты, что наводит на мысль об их искусственном происхождении: не будь политиков, их разжигающих и не позволяющих им погаснуть, скорее всего, таких войн и не было бы совсем.

Все социальные классы бывшего советского общества здесь на Брайтоне встретились вместе на этой, еще совсем недавно чужой, земле. Они что-то продают, покупают, обменивают, едят, пьют, греются на пляже, сидят в ресторанах, болтают, играют в домино, шашки, много работают или сидят на вэлфэре. Старики, сидящие на бордвоке, вспоминают, какими они были большими боссами в своей бывшей стране. Они уже не востребованы здесь, и это то, по чему они тоскуют. Все, что у них осталось – это их прошлое. Жизнь прекрасна и замечательна тогда, когда ты кому-то нужен.

Я стою в очереди за горячими и вкусными русскими пирожками с картошкой и грибами. Ну чем не Россия? Разница только в том, что ты более благополучен, дышишь лучшим воздухом и более уважаем государством. Как будто бы и не было бедной империи, где люди нуждались во всем. Бывшие советские люди, а ныне американские, уже словно забыли, что им достался золотой ключик к двери, ведущей в удивительную и так непохожую на их прежнюю страну, что находится «далёко-далёко за морем». Все так обыденно: брайтонцы ведут привычный образ жизни, каким он был на родине-матери, при этом пользуются всем тем, что им обеспечивает Конституция и законы родины-мачехи. И все мы здесь советские!

Картинки Брайтон Бич

Чтобы завершить свою картину о Брайтон Бич, скажу несколько слов о визите в один из местных ресторанов. Обильная еда и напитки являются неотъемлемыми атрибутами русских ресторанов. Вместе с нами были моя племянница Маша с мужем Герреттом. Они только что окончили Университет штата Вашингтон и переехали из Сиэттла в Нью-Йорк. Герретт совсем не говорил по-русски, поэтому все мы за столиком, а нас было шестеро, говорили по-английски. Должен сказать, что в ресторане было много посетителей, громко говоривших по-русски. За соседним столиком сидели двое мужчин, которые пили и ели так много, что довольно большая бутылка водки, начатая недавно, очень быстро стала пустой, и они заказали еще одну, которую стали так же интенсивно опустошать. Герретт смотрел на них с неподдельным интересом, но для меня интерес был не в том, сколько эти двое могут выпить – в конце концов, такие картинки мне знакомы с детства, а в том, какова на это реакция Герретта. Он же выглядел шокированным. Безусловно, наблюдение за соседним столиком это не все, чем мы занимались в ресторане, но уж больно интересно было освежить еще не забытые образы. Наконец, Роман, муж дочери, глядя на Герретта, произнес по-русски: «Америка все-таки удивительная страна. Только здесь возможно такое, что человек, родившийся в этой стране, сидит в ресторане в Нью-Йорке и чувствует себя иностранцем!».

Да, это Брайтон Бич – не побежденная холодной войной советская территория на американской земле. Каждый раз, когда я бываю на Брайтон Бич, я смотрю на все окружающее меня, и прежде всего на людей, с грустью. Через какое-то, может быть, очень непродолжительное по историческим меркам время этот неповторимый дух исчезнет, растворится в культурном пространстве Америки. Иммиграция из России, Украины, Белоруссии, за несколько десятков лет пополнившая Америку образованными людьми и затем постепенно сходившая «на нет», к двухтысячному году практически остановилась. Поколение «тяжелого русского акцента» уменьшается, и через каких-то 25–30 лет человеческий ландшафт в бруклинских Шипсхэд Бэй, Бенсонхерст и Брайтон Бич будет совершенно другой, а русской речи здесь уже не будет слышно. Отличная от других община превратится в неотличимую часть американского мэйнстрима. Наши, к тому времени уже пожилые, дети еще будут помнить ту страну, откуда их увезли детьми, а родившиеся здесь – страну, откуда пришли их родители. Внуки же, никогда не знавшие России, едва ли будут понимать культуру своих бабушек, которая в скором времени исчезнет в светло-желтом песке брайтоновского пляжа.

Идеальный иммигрант

Эдик, или Эдди, как его звали американцы, стал психологическим мостом между Америкой и мной. Это только кажется, что страну, где жить тяжело, можно легко покинуть, даже если ты имеешь такую возможность. Все обстояло сложнее в культурном и психологическом плане. И вот кто-то, кого ты хорошо знаешь, твой близкий друг с подросткового возраста, все-таки уезжает и обосновывается в неизвестной стране на другом полушарии, в то время, когда тебе это кажется авантюризмом. И этот кто-то – мой друг Эдди, который был близок мне, как брат. Из писем Эдди к отцу я узнаю, что через короткое время он устроился там, в Далласе, на работу, и не кем-нибудь, а чертежником! И это с тем английским, который он увез отсюда?

История жизни моего друга исключительна настолько, насколько может быть исключительна жизнь незаурядного человека. Предпринимательский талант и природное обаяние обеспечили его успех в бизнесе всего за какие-то 8–9 лет. И это при том, что вначале не было ни языка, ни денег, ни хорошей специальности, ни связей. Это значит, что секрет его достижений в нем самом, в его личных качествах. Известно много историй о быстром успехе в Америке. Эта история характерна тем, что она показывает: большой и (что важно) честный успех людей, начавших с нуля, все еще возможен.

Мы с ним дружили еще со школы, он был всегда в центре, всегда бесспорным лидером. Его давно нет с нами, но каждый из его окружения помнит о нем все. Он ввел меня в круг своих друзей, которые стали и моими. Он не был ни красив, ни хорошо сложен, но тем не менее, был фантастически популярен в любой компании. Он никогда не ухаживал, не волочился за девушками, это они бегали за ним и звонили ему. Секрет его харизмы заключался в остроумии и естественном поведении в любых обстоятельствах. Есть такие люди, которые везде и всегда чувствуют себя в своей тарелке, а он, к тому же, везде и всегда мог найти самые нужные в данной ситуации слова, которые трогали каждого – настолько точны и остры были его шутки и реплики. Вначале, когда он только появлялся в компании незнакомых ему людей, никто на него особого внимания не обращал, но как только он говорил какую-то фразу или короткий, но точный комментарий, внимание присутствующих переходило к нему и затем он постепенно завоевывал интерес каждого и всех. Он достигал этого не долгими рассказами о чем-то, а так, мимоходом, шуточками.

В нем, безусловно, был талант притягивать к себе разных людей, называемый обаянием. Слова, в которые он облекал свои шутки, попадали в самую точку, потому что выражали то, что могло быть в мыслях у каждого. Это проникало в душу, и никто не мог остаться равнодушным. Эта удивительная способность очаровывать людей своим чувством юмора, умом, а также большой предпринимательский талант были причиной его впечатляющего успеха в бизнесе много лет спустя. Во всех его бизнес-идеях и воплощениях он всегда изобретал альтернативные пути на случаи, если основной не сработает.

После окончания школы каждый из нас пошел своим путем. Эдди поступил в Политехничеслий институт, я – в Инженерное Морское училище. Мы встречались, часто с подружками, и было особенно весело, когда наши подружки тоже дружили между собой. Мои родители души в нем не чаяли – он был внимателен к ним, и каждый раз, когда я уходил в море на много месяцев, он навещал их, и это его внимание трогало. Он, конечно, был лидер в нашей дружбе, у него всегда были какие-то свежие идеи – кого навестить, как сделать деньги или куда поехать развлечься.

Один раз в год, в октябре, мы собирались у ленинградской Синагоги на Лермонтовском проспекте в праздник Симхат Тора, куда приходили толпы еврейской молодежи Ленинграда – просто повеселиться. Эти встречи, конечно, не имели отношения к религии, важно было почувствовать себя среди своих в этом мире другой идентичности. Суровые милиционеры ходили с рупорами, увещевая «граждан евреев» сойти с проезжей части улицы, но их никто не слушал. Эти новые знакомства имели продолжение и оказались впоследствии настолько прочны, что до сих пор мы поддерживаем отношения с некоторыми из ребят и девушек той поры. И как всегда, Эдди был в центре любой из собравшихся групп. В жизни он был открыт, но только внешне, он никогда не открывал больше той информации, которой, он считал, можно поделиться. Я не знал всех его деловых связей и что соединяет его с таким большим количеством людей. Думаю, что он обладал уникальной природной способностью привлекать к себе людей, которую Дейл Карнеги описал в своей книге «Как завоевывать симпатии и оказывать влияние на людей».

Мы продолжали дружить и после того, как оба женились, и наши жены никогда не возражали против наших традиционных встреч, в противоположность другим русским женам из-за склонности мужей к возлиянию. Мы много говорили о еврейской эмиграции, только начавшейся в ранних семидесятых. Это было очень далеко от моих реалий того времени. Да, антисемитизм был ненавистен, но это государство, эти повадки партфункционеров и КГБ были понятны, как понятны были и источники всех проблем такого рода, и было ясно, что ожидать и откуда. Не преодолеть – это было невозможно – а просто, что надо делать, чтобы выжить. Это не было ни диссидентство, ни одобрение той власти – Советского Союза. Антисемитизм, поддерживаемый государством, был так же предсказуем, как и любая другая идеологическая догма. Мы, как и наши родители, жили с этим и воспринимали как данность: спасибо, что без погромов.

Таковы были наши реалии, когда я узнал, что Эдди с семьей, к тому времени пополнившейся двумя детьми, собирается уезжать. Зная его решительность, я мог ожидать такой шаг с его стороны, и тем не менее, когда он сказал мне об этом году в 79-м, я был шокирован. Хорошо помню эти проводы, холодный мартовский день в аэропорту Пулково, обыск с пристрастием всех членов его семьи. Я был уверен, что вижу его в последний раз и не представлял, как он будет жить в далекой стране без языка, без денег и без работы. Наконец, самолет взлетел и взял курс на Вену, где их ждал промежуточный иммиграционный пункт.

Наше общение закончилось. Я не мог переписываться с ним, иначе имел бы проблемы на работе. Я получал информацию об Эдди только через его отца-пенсионера. Тогда я не мог представить себя на его месте, не мог понять, как можно культурно интегрироваться в новое общество настолько, чтобы быть там успешным. В 1983-м мы, несколько его друзей, собравшись, написали ему письмо. Через несколько месяцев мы получили через отца ответ с подарками. Помню одно пожелание из его письма нам, его друзьям: «Ребята, парьтесь в бане, в чистом теле – еврейский дух». Мне достался японский калькулятор со многими функциями, что в те годы было неправдоподобной роскошью для советской действительности. «Ну, если он способен дарить такие подарки, – наивно подумал я, – то наверняка он там процветает».

Где-то в середине восьмидесятых Эдди уже работал в Кантоне, штат Огайо. Один из его новых друзей привел его в местный клуб, где познакомил его не с кем иным, а с конгрессменом от этого штата Ральфом Регулой. То ли тот выступал там, то ли сам он кого-то слушал, но член Палаты Представителей Конгресса Соединенных Штатов Ральф Регула находился в том клубе в то время, когда Эдди там появился. Я не знаю, при каких обстоятельствах состоялась их встреча. Однако она состоялась, и они долго говорили о положении советских евреев, о том, что с тех пор, как в Белый Дом пришел более решительный президент Рейган, Советский Союз больше не выпускает тех из них, кто хочет эмигрировать. Эдди хотел добиться, чтобы его отцу, жившему в Ленинграде, дали разрешение на выезд. Конгрессмен воспринял его проблему серьезно и начал активную работу в более широком плане: написал письмо советскому послу Добрынину, прося возобновить эмиграцию евреев. Регула затем поехал в Москву, потом в Ленинград, посетил отцаЭдди в его квартире, пригласил его в Кэнтон. Несколько позже отец, которому советские власти все-таки дали выездную визу под нажимом конгрессмена, приехал в Кэнтон. На пресс-конференции, организованной Регулой, отца попросили выступить. Эдди переводил его речь. Я далек от мысли, что только это письмо и эта пресс-конференция разрешили проблему возобновления еврейской эмиграции, но это был еще один клич из многих на тему «отпусти народ мой».

В то время, когда горбачевские перестройка и гласность все еще переживали романтические времена, одним из первых визовых нововведений было разрешение посетить Советский Союз его бывшим гражданам, проживающим за границей. Эдди был одним из первых. Он остановился в квартире отца и позвонил мне. Через час я приехал, вошел, мы обнялись. Он изменился совсем немного, и все-таки что-то новое, едва уловимое появилось в его облике, какое-то благообразие, что ли. Я подумал, что так, должно быть, выглядят американцы, ведь я их никогда не видел! Впрочем, очень скоро это впечатление улетучилось, и это снова был прежний Эдди.

Мы выпили водки. Он рассказал мне, что начал свою иммигрантскую жизнь в Далласе – там были его родственники. После первых нескольких недель ему удалось найти работу чертежника в маленькой компании, а еще через какое-то время его сократили, потому что компания потеряла заказ. Затем, уже имея некоторый опыт в черчении, он подписался на временную работу в Кэнтоне, после окончания которой переехал в Канзас-сити, подписав следующий полугодичный контракт. Таким образом, он стал странствующим консультантом, в то время как его семья оставалась жить в Далласе. Я давно знал, что его отношения с женой были далеки от идеальных и, в конце концов, они расстались. Так совпало, что и я примерно в это же время развелся со своей первой женой. Так что мы встретились, будучи оба свободными, как и много лет назад.

На следующий день, по старой традиции, прихватив еще двух друзей, мы пошли париться в баню, как когда-то. Так провели несколько дней, посещая старых друзей, выпивая с ними, обсуждая жизнь и наши неудачные женитьбы.

Через несколько дней я проводил его в аэропорт, и он улетел в Нью-Йорк, где к тому времени осел после временных работ в разных городах.

В последующие пару лет Эдди совершил еще несколько поездок в Союз, присматриваясь к горбачевским нововведениям в политике, новым законам и вообще к социальному климату, который начал тогда быстро меняться. В один из таких визитов он сказал мне, что он и Светлана, – тогда еще подруга, не жена, – договорились, что он бросает работу в Нью-Йорке и дает себе один год на попытку создать бизнес в России. Если попытка не удается, он возвращается в Штаты. Зная способности и характер Эдди, я был уверен, что попытка будет успешной.

Так и получилось. За несколько лет ему удалось построить настолько серьезный и успешный бизнес, который, если бы не бандитский «наезд», мог бы развиться в целую бизнес-империю, хотя и до этого Эдди уже стал предпринимателем мирового масштаба. Открытость, природный интеллект, здравый смысл и способность оказывать влияние на людей, позволили ему завоевать доверие в закрытой среде директоров российских заводов. Он изучал американский и мировой рынки потребления различных сырьевых и полусырьевых продуктов, а также возможности российского экспортного рынка этих материалов. Он входил в российский сырьевой рынок, не исключая никакой, даже самой малой возможности для взаимной торговли.

Однажды, будучи в командировке в Москве, мы с ним встретились на международной выставке, где он представлял американское бизнес-сообщество. Не знаю, как он оказался среди представителей Америки, но это было вполне в его стиле: энергия, напор, участие в чем-то всегда неожиданном. Мне только оставалось удивляться тому, что еще семь лет назад он уезжал отсюда, везя только то, что в душе и голове.

В другой раз он организовал несколько туров для российских мэров по разным американским городам. Курьез произошел тогда, когда несколько мэров, не выдержав обилия впечатлений, напились и подняли большой шум в приличном отеле. Тогда Светлана, помогавшая ему во всем, проявила твердость и наутро заявила российским мэрам, после того, как прошло их похмелье, что в случае повторной такой пьянки все они будут немедленно отправлены домой. Мэры притихли и в дальнейшем вели себя спокойно.

В конце восьмидесятых в Москве, Ленинграде, других больших городах появились бизнес-центры научно-технического творчества молодежи, где заправляли недавние комсомольские активисты. Они налаживали контакты с промышленностью, организовывали производство чего-то, что могло быть востребовано рынком, пытались внедрить изобретения, инновации. Не знаю, была ли польза от этих дел, но во всяком случае, в этих центрах собирались активные молодые люди. Эти центры, возможно, сыграли положительную роль в создании обстановки, благоприятной для роста предпринимателей на той ранней стадии децентрализации советской экономики. Часть из активистов впоследствии стала предпринимателями и лидерами зарождавшегося тогда, а впоследстии во многом криминализированного бизнеса. Однажды в московской гостинице «Россия» я видел, как Эдди проводил встречу с этими людьми и рассказывал, как делается бизнес в Америке. Сейчас этим никого не удивишь, но в 1989 году, когда никто в Союзе про иную экономику, кроме командной, и не знал ничего – это было захватывающе интересно. Я слушал его и думал о том, откуда он все это успел узнать, работая сначал чертежником, а потом по недвижимости. Но таков был он, всю жизнь мечтавший о большом бизнесе.

Первые плоды его бизнес стал приносить в области продажи медицинского и стоматологического оборудования в Россию, потом были цветные металлы, ферро-титановые сплавы, но самым главным его детищем была организация экспорта целлюлозы. Он наладил связи с директорами нескольких крупнейших целлюлозно-бумажных комбинатов. Конечно, американца, разговаривающего по-русски и понимающего русскую душу в те времена можно было встретить в российской глубинке не часто, даже директору предприятия. Директора к нему прислушивались, возникало доверие.

Бизнес набирал обороты. Эдди проводил примерно половину времени в России, половину в Нью-Йорке. Несколько человек уже помогали ему в Ленинграде. Одну американку из посольства в Москве он даже переманил работать у себя. Его бизнес в России был не просто «купил дешево – продал дорого». Он всегда помнил, где родился и каков его родной язык.

В восемьдесят восьмом году всех потрясла ужасная железнодорожная катастрофа под Уфой, в Башкирии. Труба подачи природного газа, проходившая рядом с железнодорожным полотном, оказалась повреждена, и газ, долгое время накапливавшийся в низине, взорвался от случайной искры проходящего поезда. На большую беду, два поезда в этом месте шли навстречу, каждый в своем направлении. Взрыв такой был чудовищной силы, что разметал вагоны, людей, а потом начался пожар, охвативший все пространство вокруг поездов. Если может быть что-то хуже конца света, то это было там. Из обоих поездов более семисот человек погибло или сгорело, и более тысячи было ранено и обожжено. Пятнадцатилетняя девочка возвращалась домой в Екатеринбург в одном из этих поездов из крымского детского летнего лагеря «Артек». У нее оказались тяжело поражены ожогами лицо, руки и шея. Не имею представления, откуда Эдди узнал об этой девочке. Он привез ее в Нью-Йорк и нашел спонсора, крупную компанию, которая согласилась оплатить ее лечение и пребывание в хорошем госпитале. В течение четырех месяцев ее пребывания в госпитале девочке сделали две пластические операции. Сразу после приезда в Нью-Йорк, до помещения в госпиталь и перед возвращением в Россию, она вместе с мамой жила в квартире матери Эдди. Девочка вернулась в Россию в совсем другом, гораздо лучшем состоянии, чем была до лечения.

В другом случае он помог полностью парализованной девушке из Краснодара, которую сбил и переехал грузовик. Эдди привез ее в Кэнтон и поместил в большой госпиталь известной компании «Тимкен». Девушку интенсивно лечили около шести месяцев. Перед выпиской она уже свободно могла сама причесывать волосы. Госпиталь подарил ей электрический скутер, чтобы передвигаться без посторонней помощи. Перед посадкой в самолет скутер не принимали в багаж как неоплаченный груз. Светлана упрашивала «Аэрофлот», чтобы скутер взяли, говоря, что он необходим, без него девушке не обойтись – ничего не помогало. Эдди, в конце концов, заплатил за него сам, и девушка улетела домой. Интересна ее последующая судьба. Еще в кэнтоновской больнице она познакомилась с американским парнем, тоже парализованным. Они понравились друг другу. Через какое-то время этот американский парень в сопровождении своего отца прилетел в Краснодар, просить ее руки. Получив согласие, он увез ее в Америку. После всей этой истории отец девушки прислал Эдди письмо, где написал, что Бог обязательно отблагодарит его за все то, что он сделал для их семьи.

Эдди устраивал выставки рисунков детей из России в нескольких американских городах. Все это делалось в то самое время, когда в России начался расцвет бандитского капитализма, когда орды новых русских «бизнесменов», чиновников-взяточников грабили, воровали и продавали все, что попадалось им под руку. Наряду с бизнесом идея Эдди о помощи людям, которые в ней нуждаются, стала его кредо – он всегда воспринимал боль других, как свою собственную. Страдающим людям, которых он встречал, не надо было просить о помощи, он предлагал ее сам.

Первые признаки болезни он почувствовал, находясь в Петербурге. Он побывал у русских врачей, затем у американских. Диагноз поставили русские. Это был рак. Ему не было еще и сорока семи, и он только-только вошел в большой бизнес, стал лидером в мировой торговле продуктами целлюлозной индустрии. Операцию провели в Нью-Йорке, результат был хороший и у него появился шанс победить рак. Через три недели после операции он уже опять был в Петербурге, потом в Екатеринбурге, Красноярске и т. д. Его бизнес опять набирал обороты!

Новая проблема пришла неожиданно. Это было мартовским утром 1995 года. Эдди собирался в свой офис, когда из окна своей петербургской квартиры он увидел подкатившую машину… где-то он видел ее и раньше. Стало понятно, что эти люди охотятся за ним. Ожидавший его водитель тоже почувствовал неладное и позвонил из ближайшего автомата. Эдди велел ему сидеть в машине, ждать и быть готовым ехать немедленно. Они со Светланой вышли из квартиры, и как только сели, водитель сразу дал по газам. Другая машина поехала за ними, догнала и оттуда раздался выстрел как раз в тот момент, когда водитель завершил поворот – это и спасло их. Им удалось уйти от погони и, в конце концов, они подъехали к американскому консульству на Фурштадской. Позвонили в наружный звонок, к ним вышел сотрудник, и они были приняты заместителем консула. Эдди рассказал, что с ними случилось только что, и попросил разрешения провести одну ночь в консульстве перед тем, как выехать из страны. Им разрешили, посоветовав закрыть бизнес в России, если это стало опасным.

На следующее утро Эдди и Светлана уехали в Финляндию. Через несколько недель они опять тайно возвратились в Питер на пару дней – собрать вещи и закрыть бизнес. Перед отправкой Эдди позвонил мне и сказал, что они сейчас на Финляндском вокзале, откуда собираются уехать уже насовсем. Мы с Мариной тотчас же примчались на вокзал. Он рассказал, что его заказал его же партнер, который намеревался захватить весь бизнес. После того, как все было налажено и организовано, Эдди уже был не нужен. Это был последний раз, когда мы виделись в России. Я уже тогда знал, что мы встретимся в Америке.

После нашего приезда в Нью-Йорк Эдди прожил еще три года. Та же болезнь настигла его опять. В последний год жизни, когда все было уже очень плохо, он, посетив доктора, спросил, сколько у него еще есть времени. Доктор не хотел отвечать, но он настоял, и тот ответил: «Около двух недель». В один из последних дней я спросил его, что он чувствует и о чем думает. То, что он ответил, дернуло меня как током. «Я ни о чем не сожалею. Все, что хотел сделать, я сделал, – сказал он. – У меня был большой бизнес, сделавший меня богатым и независимым, я обеспечил будущее своих детей, у меня заботливая и преданная жена. Я ухожу счастливым».

Он скончался в октябре, не дожив трех месяцев до нового тысячелетия, начало которого ознаменовалось новыми вызовами человечеству. Двадцатый век встретил и проводил идеального иммигранта Америки – Эдуарда Дубровского.

Он был моим другом. В русском понимании друг – это только тот, кто близок тебе, кто никогда не подставит и не предаст тебя, но защитит и поможет. В американской культуре друг – тот, кто обращается с тобой по дружески. Конечно, ты можешь общаться и делить бизнес с другом, но до определенной черты, за которой неприкосновенная частная жизнь. По-русски это как приятель. Русские труднее сходятся, чем американцы – последние более приветливы, с ними легче контактировать. Но дружат они не так, как русские… не хуже, не лучше, но не так.

Вызовы нового американца

Счастлив ли ты в новой стране или нет – зависит от того, как стыкуются твои ожидания и реальность. Нельзя иметь большие ожидания – точно будешь разочарован. Если не надеешься ни на какое чудо, а только на свою голову и свои руки, то даже маленький успех будет подарком. Жена моего друга-инженера сказала ему, когда они были в раздумьях насчет отъезда: «Ехать надо только в том случае, если ты будешь готов подметать там улицы». После отъезда очень скоро мой друг стал инженером в компании, проектировавшей судовые палубные механизмы. Это и есть пример ожидаемых трудностей и неожидаемого успеха, который в будущем может прийти, а может и нет. Известен конфликт ума и души – надо против хочу. Мы делаем выбор между тем, к чему зовет душа и тем, что благоразумно. Это как брак по любви или по расчету. Как известно, в последнем случае нередко и любовь потом приходит. Но вначале далеко не всем выпадает билет в ту жизнь, где хочу и надо счастливо совмещаются. Именно так произошло и в моей американской жизни: первые лет десять я делал то, что надо, потом, постепенно пройдя по многим ступенькам и сделав свою вторую рабочую карьеру, мои хочу и надо совместились.

Первые три года жизни в Америке вспоминаются сейчас как один большой стресс. Они были вечно наполнены каким-то поиском – сначала работы по моей основной специальности, потом любой работы, затем работы программиста, а когда этот рынок рухнул, просто более хорошей работы. При этом всегда присутствовало приземляющее тебя чувство неопределенности своего будущего, к чему бывший советский человек совсем непривычен. Нужно было переоценить все, начиная от отношения к правилам и законам общественной жизни и кончая утренней улыбкой встречным, но самое главное – найти себя на рынке труда. По сумме эмоций, экстенсивности и обилию новой информации этот период я бы приравнял к двадцати обычным годам.

Сколько бы кто ни слышал счастливых и не очень историй о том, как наши бывшие соотечественники обустраиваются в Америке, каждая история не будет похожа ни на одну другую. Каждая судьба уникальна так же, как и ее носитель. Прежде, чем окунуться в этот водоворот событий и поисков, который предшествует некоторой стабилизации, скажу несколько слов о моральном климате в отношении к иммигрантам в Америке и, особенно, в Нью-Йорке.

Наш первый год в Бруклине запомнился крохотной квартиркой, где моя семья из четырех сражалась с тараканами, оставленными предыдущими жильцами. Никогда не думал, что их может быть так много, они даже падали с потолка на диван, и Люда, дочка, каждый раз визжала от страха и неожиданности. Когда, наконец, мы их победили полностью и окончательно, в том доме вдруг освободилась гораздо лучшая квартира, куда мы и переехали еще на пять лет.

Я без устали рассылал свое резюме в компании, связанные с морской индустрией, которой отдал 25 лет в России. Затаив дыхание, каждый день подходил к почтовой ячейке на первом этаже в надежде на письмо с приглашением на интервью – билет в будущую счастливую жизнь. Писем приходило много, и открытие мною конвертов по эмоциям походило на потрошение Кисой Воробьяниновым очередного из двенадцати гамбсовских стульев в надежде найти тещины брильянты. Некоторые компании не отвечали вовсе, другие вежливо обещали сохранить мои данные, а если и когда откроется вакансия, они меня вызовут, что на обычном языке означало: забудь и думать об этом.

Потребовалось месяца четыре, чтобы я осознал, что мой российский опыт не имеет здесь никакого значения. Мой энтузиазм начал потихоньку исчезать: вместо любимой работы было только очень неопределенное будущее. Я думал, моего скромного английского будет достаточно для простого разговора. Я думал, что если человек находит работу, он начинает жить примерно так, как живут средние американцы. Я думал, что, обладая опытом, знаниями и докторской степенью в области судовых энергетических установок, я найду работу именно в этой индустрии, но никогда не предполагал, что это будет практически невозможно. Ни одно из моих предположений о будущем трудоустройстве не осуществилось. Американский рынок работ, о которых я мечтал, отказал мне, и через какое-то время, а точнее, после рабочего интервью в компании Экксон – расскажу об этом позже – я понял причину. Для того, явно высокого для новоиспеченного иммигранта уровня, на который я претендовал и для которого было составлено мое резюме, причина отказа состояла не только в языке, но и в культуре. Значение здесь имеет то, как ты можешь преподнести себя, выразить свое мнение. Даже так называемый small talk, что по-русски можно назвать разговор не о работе: например, о спорте, фильмах и пр. имеет значение. Моего командного английского в сочетании с чисто советским опытом для этого было явно недостаточно. Но главная причина была в отсутствии спроса на специалистов моего профиля. Была потребность в компьютерщиках, различного рода техниках по облуживанию котельных, по охране окружающей среды, в строительстве, сметчиках и пр.

В это трудное первое время легко озлобиться на всю Америку с ее пока еще непонятными правилами игры. Период этот может длиться долго, а у иных – и всю жизнь. Очень многое зависит от собственной активности в стремлении улучшить свой статус. Успех или неуспех только процентов на пятьдесят зависит от стечения обстоятельств, удачи, а остальное человек на этом конкурентном рынке труда делает сам. Пенять на других в своих неудачах проще, чем предъявлять счет самому себе. Свобода жестока, и все мы, те, кто привык к советской обычной социальной системе – ты делаешь вид, что работаешь; государство делает вид, что тебе платит – должны были быть к этому готовы. Оказалось, не очень.

Вот несколько эпизодов вполне обычной для цивилизованного иммигранта адаптации к американским реалиям.

Июль, 1996. Бруклин, Нью-Йорк

Первую временную работу в Америке я нашел на бензоколонке. Это был мой первый контакт с реальной страной и людьми. Район, где бензозаправка располагалась, был смешанный по национальному составу. Те, кто проезжали мимо и заправлялись бензином, были очень разные – евреи-хасиды в стэйшн-вагенах с дюжиной детей на задних сидениях, громкие итальянцы, эмоциональные пуэрториканцы, афро-американцы, погруженные в громкий рэп и подпевающие ему в ритм, и даже недавно прибывшие скромные и немного растерянные русские. Это было место, где я получил неоценимый опыт местной жизни и уличного английского.

До этого я никогда не видел ультрарелигиозных евреев, в частности хасидов, живя в Советском Союзе. Рассказы и повести Шолом Алейхема, которые я читал подростком, описывали других евреев – тружеников и бедных, не вполне счастливых, но всегда понятных в их эмоциях и вызывающих сочувствие. Я смотрел на ультрарелигиозных жителей Боро Парка, их привычки, и наблюдал за их стилем жизни с большим интересом, подогретым мыслями о своих предках – такими ли они были лет 100–150 тому назад? Мужчины в большинстве своем не работают, они учат тору, женщины растят бессчетное количество детей. Они одного со мной племени, но почему мне не хочется быть похожим на них? Наверное, потому, что мне чуждо само понятие ортодоксальности, будь она иудейской, христианской, или мусульманской. Не думаю, что мои предки были ультрарелигиозными, скорее, были героями Шолом Алейхема. Во всяком случае, мне бы так хотелось.

Постепенно я привык к этой нехитрой работе, и люди тоже привыкли к моему акценту. Но однажды я столкнулся с легкой формой расизма в свой адрес. В соседней с моей бензоколонкой автомастерской работал автомеханик, толстый парень лет тридцати с итальянскими корнями. Его всегда раздражал мой акцент: если я говорил что-то неправильно, он высмеивал меня, а затем неизменно добавлял: «О, ф-кен плэйс!» Однажды, когда мне надоело это слышать и видеть его отношение ко мне, я спросил его, что ему от меня надо. Он ответил: «Было бы лучше, если бы ты оставался в России!» Я ответил ему: «Было бы лучше, если бы твои предки оставались в Италии, тогда и тебя бы здесь не было!» Он замолчал – ответить ему было нечего, потому что таких доводов, как «мои предки здесь жили веками, а вас тут понаехало», у него не было – он здесь своих предков не представлял. Мультикультурализм в Америке постепенно нарастал в течение столетий, а не обрушился на нее как на Европу за последние годы. Это и позволяет Соединенным Штатам легче переносить его последствия, чем Европе.

Итак, бензоколонка. Ежеминутно имеешь дело с людьми и с их деньгами. И то и другое чревато проблемами. Один эпизод был характерен тем, что человек захотел воспользоваться моим несовершенным английским для своей выгоды. Он заказал залить ему полный бак. Когда машина была заправлена, я сказал, что с него 20 долларов. Он протянул мне 4 доллара. Видя мое удивленное лицо, он сказал, что заказывал бензина только на четыре (по-английски full – полный, и four – четыре, начинаются с одной буквы, но на этом сходство заканчивается). Я ему говорю, что был заказ на полный бак. «Если ты не понимаешь английского, то иди и поучи язык», – сказал он. Тогда я не выдержал и резко ответил: «Мой английский, может, и не так хорош, но достаточен, чтобы понять, сколько тебе надо бензина. Ты должен еще 16 долларов». Платить он отказался, и тогда я сказал ему: «Денег у меня немного, но я заплачу за твой бензин… и чтобы я тебя здесь больше не видел!» Он что-то буркнул в ответ типа «мне это не нравится» и уехал. Больше он там действительно не появлялся.

Другой пример, тоже с деньгами. Обычно заправщик складывает деньги, вырученные за бензин, в пачки по $150–200 и закрывает их в сейф. Затем менеджер объезжает все колонки и забирает выручку. В тот день я собрал несколько пачек и положил в сейф. В моей последней пачке было $330, что считалось слишком много. Я помнил, что положил ее в сейф. После конца смены я вернулся домой и почти сразу раздался телефонный звонок от хозяйки колонки. Она сказала, что менеджер проинформировала ее, что из выручки пропало $330. Затем она сказала, что я должен вернуться завтра и выяснить, куда пропали деньги. Повесив трубку, я почувствовал себя измазанным чем-то липким и грязным. Первый раз в жизни я оказался под подозрением в пропаже денег. Я не сомкнул глаз ночью и все пытался восстановить ход событий: вот я перевязываю резинкой пачку денег, кладу ее в сейф. Я это помню. Нет, не могло быть такого, что я оставил деньги на сейфе или на столе и кто-то посторонний их взял, но тогда что же это было? Меня подставили? Менеджер? Хозяйка не рассматривала возможность, что менеджер потеряла деньги, она это не обсуждала. Она, скорее, не станет доверять мне, пришельцу, чем ей, с кем проработала несколько лет. В любом случае, я понимал, что случилась большая неприятность, но раз моя совесть чиста, то даже если я потеряю эту работу – мне не трудно будет с этим жить. Хозяйка, отдаю ей должное, закончила эту историю пристойно: я не был уволен, с меня даже не взыскали эти пропавшие деньги, но мне было сказано, чтобы деньги я складывал в пачки по $120 в каждой. На этом была поставлена точка. Я уже не мог дождаться, когда смогу найти другую работу.

Октябрь – Ноябрь, 1996. Филадельфия, Бостон

На курсах для вновь прибывших иммигрантов я познакомился с человеком, также приехавшим из Петербурга, где он работал в компании, основанной последователями советского профессора Альтшуллера. Этот профессор в свое время разработал принципы решения изобретательских задач и написал в семидесятых годах книжку «Алгоритм изобретения». Когда-то я ее читал и нашел весьма интересной. В целом, идея автора, подхваченная его последователями, состояла в нахождении решения технических задач нетривиальным путем – для этого должен был быть разработан алгоритм. Алгоритм включал подбор известного на сегодняшний день физического или химического принципа, явления или феномена, наиболее близкого к искомой задаче, и его приложения для решения конкретной технической проблемы. Компания имела сотрудников, работавших в трех направлениях: изобретатели, реализующие такой алгоритм для своих новинок, программисты, усовершенствующие программное обеспечение, а также маркетинг и презентации.

Мой новый друг предложил мне послать резюме в компанию, что я вскоре и сделал. Через пару недель мне позвонили и пригласили поприсутствовать на одной из презентаций, которую компания организовывала для потенциальных клиентов. Конечно, я согласился и через несколько дней приехал на презентацию в Филадельфию. Презентация была сделана на вполне приличном уровне, в отеле Хилтон, и мне подумалось, что было бы совсем неплохо, если бы на месте презентора был я. Через несколько дней меня пригласили на интервью. Я только подумал: «Надо же, как все просто: не прошло и нескольких месяцев, а меня уже приглашают на интервью на приличную работу».

Я прибыл в Бостон (там размещалась эта компания) на утреннем автобусе. В приемной обо мне доложили. Ко мне вышел лысоватый мужчина, мы поздоровались, он спросил о том, как я доехал, я ответил. В первую секунду мне показалось, что мы не очень понравились друг другу, и работать мне здесь вряд ли придется, но отогнал от себя это ощущение – нет никаких оснований так думать.

На интервью со мной пришли человек пять из руководства компании. Все сели за большой стол и после нескольких вводных фраз, меня попросили рассказать о том, чем я занимался раньше. Я рассказал им о своем прошлом инженерном и научном опыте, ответил на вопросы и сам задал несколько. Несколько человек интервьюировали меня, но я понимал, что последнее слово будет за тем боссом, что первым встретил меня. По ответам присутствующих я понял, что компания эта нон-профит, т. е. существует на средства спонсоров, а не самоокупаема. В этом не было бы ничего удивительного, если бы она имела другой профиль, например, искусство или благотворительность, но в технической области… в общем, это немного смущало меня, но я был открыт ко всему, кто взял бы меня на любую интеллектуальную работу. «Не попробовав дерьма первых лет, сразу на интеллектуальную работу?» – сказал бы иной более ранний иммигрант, прошедший здесь все стадии. И оказался бы прав. Во всяком случае, я не был удивлен, когда через несколько дней мне позвонил тот самый босс, и я услышал, что они не могут мне предложить эту позицию, поскольку у меня нет американского опыта работы, но через пару лет, когда такой опыт у меня появится, я могу опять прийти к ним, и они снова рассмотрят мою кандидатуру. Мое первое впечатление оказалось правильным. Но какого черта они звали меня на интервью, если отсутствие у меня американского опыта следовало из моего резюме? Отрицательный результат есть тоже результат, и у меня не было желания долго размышлять об этой неудаче. Надо было двигаться дальше, только куда?

Февраль 1997. Лонг-Айленд, Нью-Йорк

Моя следующая попытка устроиться на работу по специальности была на дизель-электрической станции в городке Фрипорт, что в получасе езды от Нью-Йорка. Мне позвонили, сказали, что получили мое резюме, им нужен был инженер для обслуживания большого малооборотного дизеля «Фиат». Машины у меня еще не было, и я приехал на поезде. Вообще, на работы, связанные с повышенными требованиями к обеспечению безопасности, в том числе и обеспечения энергией, редко берут иммигрантов – в критические минуты важно, чтобы все понимали друг друга с полуслова. Я был удивлен, что они пригласили на интервью человека с акцентом.

Сразу скажу, что меня не приняли, что и неудивительно: человек должен хотя бы чувствовать, что это его рабочая обстановка, но она была не моя. Конечно, я смог бы работать на должности механика по обслуживанию дизель-электростанции, но допустил оплошность, которая, возможно, и стоила мне этой работы. Когда мы переезжали на машине из одного машинного корпуса в другой, я не пристегнул ремень безопасности. Просто по российской привычке посчитал это неважным, и понял, что менеджер, который интервьюировал меня, он же и вел машину, обратил на это внимание. Видимо, он подумал, если этот парень не выполняет даже самые элементарные требования безопасности, он не должен здесь работать. Привычки срезать углы сидели еще глубоко.

Апрель, 1997 – Май, 1998, Манхэттен, Нью-Йорк

Несколько месяцевя потратил на учебу на курсах техников по охране окружающей среды, где учили мониторингу качества воздуха при работах с вредными веществами, такими как асбест и свинцовые краски. Получив необходимые сертификаты, я довольно быстро нашел работу по этой специальности в среднем Манхэттене. Компания выдала мне пэйджер, который издавал сигналы каждый раз, когда меня вызывали на работу. Так я стал работником по вызову. Проекты, в которых я участвовал, находились во всех пяти районах Нью-Йорка, и подчас было очень трудно найти какой-то дом или цех, где эти работы велись – в то время GPS еще не был распространен. Это были ночные и дневные смены, я часто не высыпался, но мало что может сравниться с чувством материальной независимости, и только оно одно перевешивало все остальные неудобства.

Итак, я работаю; правда, только тогда, когда меня вызывают. Зарплата техника по мониторингу воздуха небольшая, зависит от того, как часто тебя вызывают, не позволяет ничего лишнего – только основное: оплата квартиры, продуктов и других вещей первой необходимости. Несмотря на трудное время, у меня появилось ощущение счастья. Сегодня, имея такую работу, я далеко не уверен, что ощущал бы себя так. Однако тогда такое чувство было. Оно приходило ко мне иногда, когда я, ведя свою машину по лучшим, как мне казалось, в мире дорогам, говорил самому себе: неужели это происходит со мной, неужели я живу в лучшей в мире стране?! Все-таки те ощущения первых лет остаются незабываемы.

Через много лет, размышляя о своей карьере в Америке, я не перестаю удивляться, как умудрился сменить семь работ за первые восемь лет! В Союзе человек, который часто менял работу, считался летуном. Но ищущий человек, как правило, более социально мобилен и добивается большего, чем тот, кто не ищет. Я должен был пройти свой путь по ускоренной программе, иначе останусь с тем, с чего начал. Возможных путей было много, но вопрос состоял, каким из них пойти.

Об одной из таких своих попыток расскажу, но начну с небольшого отступления. В 1997 году неожиданно заговорили о грядущей проблеме в банковском и финансовом бизнесе в связи с приближающимся 2000 годом. Все существовавшие компьютерные программные коды при обозначении дат имели только две последние, а не четыре цифры года. Поэтому при наступлении нового тысячелетия, т. е. когда две первые цифры будут не 19, а 20, ожидалось, что эти компьютерные программы, разработанные для больших систем, так называемых mainframe, должны были дать сбой. Эта, казалось бы, мелкая деталь, грозила превратиться в огромную проблему национального и даже международного характера. Тогда-то и потребовались дополнительно сотни и тысячи программистов, тогда-то и открылись десятки новых школ программирования. Хотел ли я стать программистом? Нет, но и упустить свой шанс мне тоже не хотелось, чтобы потом не сожалеть об упущенном. Какое-то время внутри меня происходила борьба двух чувств. Одно из них говорило: слушай, ну сколько еще тебе осталось до пенсии, не загружай себе голову и наслаждайся жизнью насколько это возможно. Другое чувство говорило: не упусти свой, возможно, последний шанс производить интеллектуальный продукт, сидя в прохладном офисе. Второе победило, и я записался на курсы программирования. Полгода я изучал эти абстрактные, но имеющие четкую логику языки и коды и одновременно работал. Иногда возвращался с работы в 2–3 часа ночи, искал парковку для машины минут тридцать и, не найдя разрешенного места, бросал машину на той стороне улицы, которая должна была чиститься с 7 утра. Затем, немного поспав, я должен был перепарковать машину в 7 утра, чтобы не получить штраф. В 9 утра начинался класс, а днем опять работа. «Колбасная эмиграция» говорите?

После окончания компьютерных классов мне пришлось взять еще несколько частных уроков для закрепления пройденного и наконец, к осени 1998 я уже был на маркете как программист, ищущий работу. Рассылка резюме, множество телефонных звонков, телеинтервью, ярмарки работ – все это очень активно крутилось в течение четырех-пяти месяцев, иногда казалось я уже почти получил работу. Мне было все равно, где – в Нью-Йорке ли, в Южной Каролине или Калифорнии – лишь бы уже начать!

Так все это активно и катилось вплоть до мая следующего, 1999 года. И вдруг все резко прекратилось, как по команде. Прочитав прессу и посмотрев новости, я понял что произошло. Огромный мыльный пузырь раздувшихся акций высокотехнологических компаний оглушительно лопнул на бирже акций НАСДАК. Биржевой индекс в одночасье рухнул с приблизительно 5 000 до 1 700. Взрыв этого пузыря совпал по времени с концом проекта

«Год 2000» – обновлением программ и переводом дат с двузначного обозначения года на чертырехзначный. Тысячи мэйн-фрэйм программистов потеряли работу. При их высокооплачиваемой работе многие уже никогда не смогли вернуться в программирование. Кто-то ушел в таксисты, кто-то на другие, гораздо менее оплачиваемые работы, другие вообще потеряли все. Я потерял один год, кучу денег на оплату учебы, а приобрел большую головную боль поиска новой карьеры. Что ж, я попробовал этот шанс – не получилось. Зато я перевернул еще одну американскую страницу, поняв на собственной шкуре, что любой «Клондайк», кажущийся незыблемым сегодня, может оказаться в руинах завтра.

Февраль, 1998, Клинтон Тауншип, Нью Джерси

Иногда, уже по инерции, я все же посылал резюме в компании, связанные с двигателями, топливами, моторными маслами, трением и износом, своей первоначальной и самой желанной специальности. Один раз мне позвонили из исследовательского центра компании Экссон, что находится в центральном Нью-Джерси. Они пригласили меня на интервью и попросили подготовить презентацию по моим предыдущим работам в области трибологии (наука, изучающая трение, износ и смазывание) двигателей. Трудно описать мою радость – работать в такой фирме да еще и заниматься любимым делом! Я взял три дня в счет отпуска на работе, чтобы подготовить доклад. В назначенный день и час лимузин от компании уже ждал меня у подъезда. Я оделся по самому высокому дресс-коду и спустился к машине. Часа через полтора мы приехали в тихий городок в центральном Нью Джерси, который носил имя Клинтон (не по имени тогдашнего президента, а такое же обычное, как в России какая-нибудь Гузовка) и подкатили к современному зданию главного исследовательского центра компании. У входа меня встретили двое сотрудников, молодые женщина и мужчина. Был уже вечер, и они провели меня в отель, где я должен был остановиться на ночь. Сказали, что будут ждать меня через полчаса внизу, в ресторане отеля, где нам предстоял совместный обед, что являлось частью протокола. Мы встретились опять, уже в ресторане. Они оба сели напротив меня и так мы стали общаться – сначала на общие темы, потом на профессиональные, затем опять на общие. Потом принесли обед, помню, я заказал салмон. Мы пообедали, не могу сказать, что я чувствовал себя свободно, но совсем не так плохо. Общаясь в неформальной обстановке, они оценивали меня по своим стандартам, мне неизвестным.

На следующее утро та же сотрудница, с которой мы обедали, заехала за мной в отель, где я уже ждал в вестибюле, и мы поехали в офис. Она представила меня менеджеру отдела кадров, которая стала рассказывать о совершенно немыслимых бенефитах для работающих в компании сотрудников. Я слушал, думая, только бы взяли, я на любые самые скромные бенефиты согласен. Однако это было частью процедуры представления, и я провел где-то с полчаса, слушая это, отвечая на вопросы и задавая свои.

Затем менеджер отдела кадров проводила меня к сотруднику лаборатории, который водил и показывал мне лаборатории для испытаний моторных масел и присадок, где я увидел испытательные стенды, так знакомые мне по статьям в американской технической литературе. От этой экскурсии я был в полном восторге – неужели я буду работать в одной из лучших лабораторий мира? Испытательные двигатели и приборы, о которых я знал только по публикациям – вот они здесь!

Мой доклад начался в 10 утра. Когда я закончил минут через двадцать, люди даже зааплодировали, но было абсолютно неясно, понравилось ли мое выступление или это была просто вежливость людей, отдающих должное моим стараниям да еще не на родном языке. Во всяком случае, я ответил на все вопросы по докладу. Далее я должен был пройти через всех интервьюеров, а их было, как я потом насчитал не меньше десяти человек. Это был настоящий круговорот. Начал интервью начальник, затем меня передавали другому сотруднику, третьему и так далее, затем меня представили еще двум сотрудникам, с которыми у меня был ланч. Вопросы, ответы, обсуждения… Заканчивал я свой день в кабинете большого босса, затем опять в отделе кадров. Я был уверен, что они возьмут меня на работу.

Когда я возвратился домой, Марина, Эдди и Светлана встретили меня как героя. Марина устроила ужин. Я уже мысленно ощущал себя научным сотрудником крупнейшей в мире нефтяной компании. Мы ожидали хороших новостей. Я не мог дождаться, когда мне, наконец, позвонят. Прошла неделя, потом две недели, звонка не было. Тогда я решил позвонить сам. Ответ прозвучал как приговор суда: они нашли на эту вакансию кого-то другого. Это был конец моей иллюзии о работе по специальности, о которой я столько мечтал. Я должен был, наконец, спуститься на землю. Сделать это оказалось труднее всего, поскольку самым большим разочарованием в жизни может быть только прощание с иллюзиями, владевшими тобой годы…

Июль 1999, Орландо, Флорида

После трех первых трудных американских лет наше семейство отправилось в свой первый заработанный отпуск во Флориду. Все эти три года мы работали, учились, постигали новую для нас планету Америку, искали в ней себя. Я чувствовал себя так, как будто нахожусь в какой-то временной командировке, где надо проявить себя, чтобы, вернувшись домой, не было стыдно отчитаться перед коллегами. Было не до воспоминаний и не до анализа прошлого. Когда приходят первые воспоминания – это и есть расставание с прошлым. В то флоридское путешествие я расставался с прошлым, но не потому, что хотел забыть его, а потому, что впервые вспомнил о нем, как о чем-то уже далеком. Большая часть жизни прожита там, в России, и эта страна будет оставаться со мной всегда. Но тогда это чувство впервые пришло ко мне уже как прошлое, а не как часть настоящего.

Мы приземлились в Форт-Лотердэйл, взяли в рент огромный «Кадиллак» и поехали в «Дисней Уорлд», что в Орландо. Конечно, все это выглядело сказочно. Скромная комната в отеле казалась нам роскошной, а обеды в дешевых ресторанах шикарными. И был «Дисней Уорлд», поражающий воображение нормального человека. Последние три дня мы провели в резорте на самом берегу океана. Потом я посещал Флориду много раз, но такого ощущения счастья уже не было.

Январь 2000, Бруклин, Нью-Йорк

Все на продажу в Америке! Раз покупается – значит это кому-то нужно. Но нет ничего труднее, чем продать свое изобретение. Некоторые изобретатели пытаются продать идею, т. к. производство изобретенного устройства может быть очень сложно или дорого для изобретателя-одиночки. Но компании не покупают идеи, им нужен действующий агрегат, который может показать свои возможности. Я пытался продать идею переносного анализатора моторного масла для двигателя внутреннего сгорания.

До того, как рассказать эту историю, я хочу сказать о человеке, с которым довольно долго поддерживал контакт по поводу этой идеи. Я встретил Гейлорда Холда (так звали человека, о котором я говорю; недавно, к сожалению, я узнал о его кончине) в 1991 в Новороссийске на семинаре по судовым смазочным маслам. Он представлял отделение нефтяной компании «Шеврон» по присадкам к моторным маслам, базировавшейся в Сан-Франциско. Работая к тому времени на ответственной позиции в «Шевроне» около тридцати лет, более двадцати из них он провел, летая по всему миру и представляя продукцию компании в качестве эксперта по судовым и тепловозным смазочным материалам. Кстати, он пытался поговорить о моем трудоустройстве и на «Шевроне», но это не сработало даже с его рекомендацией.

Он рассказывал мне о своем участии во Второй Мировой Войне, где, будучи еще очень молодым, служил на крейсере в составе американского тихоокеанского флота. Если бы я комментировал чьи-то человеческие качества, то лучшей характеристики как человека и специалиста вряд ли дал бы кому-либо другому из своих коллег.

С ним-то я и решился обсудить свою идею портативного анализатора масла. Я послал ему теоретические проработки, и между нами началась переписка. Идея ему понравилась, и он искренне хотел помочь мне с ее продвижением. От партнерства он отказался, в ответ на мое предложение сказав, что это мое изобретение, и он не может являться его соавтором – пример честности перед самим собой и другими. Мы потратили несколько месяцев, обмениваясь письмами по электронной почте и обсуждая детали, возможное использование и маркет. Я написал текст предложения и послал его Гейлорду. Он ответил, что предложение написано хорошо, но написал другой вариант. Написанное человеком, у которого английский язык родной, да еще и специалистом, предложение стало намного привлекательнее. Гейлорд был деликатен, предлагая свой вариант предложения, сказав мне, что он написал другой текст не потому, что мой был плох, а просто ему было труднее исправлять, чем написать заново весь текст.

Когда все было готово, я отослал предложение в компанию, которую уже давно выбрал в качестве первого пробного шара. Через несколько дней мне позвонил менеджер по продажам и сказал, что направил мое письмо генеральному менеджеру и добавил, что я, возможно, на пути к чему-то большому. Меня воодушевило такое начало, и я стал ждать развития событий. Наконец, пришло письмо с просьбой более полно раскрыть идею изобретения. Я этого не хотел делать сразу и после некоторых колебаний позвонил генеральному менеджеру. Он спросил меня, какое вознаграждение я хочу получить, если компания будет производить анализатор, на что я ответил, что пока об этом рано говорить, но могу прислать соглашение о конфиденциальности, которое им нужно будет подписать. В этом случае я мог бы изложить все в деталях. На этом мы и согласились. Через несколько дней я послал им текст соглашения и стал ждать. После недель ожидания, когда ни подписанного соглашения, ни какого-то другого сигнала не последовало, стало понятно, что ответа не будет. С гораздо меньшим энтузиазмом, но все же надеясь на что-то, я сделал аналогичную попытку с другой компанией, но результат оказался аналогичный.

Что ж, удивить Америку не вышло, а переквалифицироваться «в управдомы» не было никакого желания… Должен сказать, однако, что должность управдома совсем не обязательно становится участью неудачника интеллектуального фронта. Забегая вперед, скажу, что в течение довольно долгого периода я менял работы в среднем полтора года, каждый раз переходя на ступеньку выше, и в конечном счете, нашел себя в инженерной консалтинговой компании как менеджер проекта. Неудачи тоже бывают мобилизующими.

Март 2001, Манхэттэн, Нью-Йорк

Следующая компания приняла меня на работу на очень крупный проект большого транспортного узла, объединявшего десяток станций сабвэя в один переходный центр в нижнем Мантэттене. В течение нескольких лет я занимался обследованием вредных материалов в зданиях, планировавшихся к снесению или реконструкции.

Когда моя часть проекта закончилась, я вдруг понял, что могу остаться без работы. Марину, мою жену, сократили месяц назад, а надо было выплачивать кредит на дом, которым мы к тому времени обзавелись. И действительно, вскоре меня вызвал президент компании. «У нас становится меньше работы, мы надеемся через какое-то время получить новые проекты, но пока не можешь ли ты посидеть дома без оплаты?» – сказал он мне. Я не был удивлен, но все-таки сказал: «Питер (так звали моего президента), я знаю, что мы работаем на нескольких геотехнических проектах, для которых у меня нет соответствующей квалификации, но если мне покажут, что и как надо делать, то я уверен, что смогу делать это хорошо». И потом добавил мой последний, возможно, самый веский аргумент: «Сейчас плохое для меня время потерять работу: мою жену тоже недавно сократили». Питер сказал, что он этого не знал и добавил, что подумает, что можно сделать.

На следующий день он подошел ко мне и сказал, что я остаюсь на работе и меня пошлют на геотехнический проект. Работу я сохранил и оценил благородство президента. Понимаю, что в делах такого рода имеет значение только бизнес и ничего личного. И все-таки, другой президент на его месте, возможно, поступил бы иначе.

Неделю спустя я начал работу на проекте транспортной развязки одной из автомагистралей в Нью-Джерси. Это стало моей следующей приобретенной специальностью. Когда проекты по моей прежней специальности возобновились, я вернулся к ним.

Я обследовал много зданий за эти годы и, можно сказать, видел Нью-Йорк изнутри. А там он совсем не такой, каким он выглядит снаружи. Одна инспекция была у меня на фабрике по производству часов и украшений. Зайдя в приемную, я сообщил, кто мы и цель нашего визита. Нас попросили подождать. Пока мы ждали, я успел прочитать объявления. Вот некоторые из них: большое объявление перед входом в цех оповещало: «Ввиду недавно обнаруженного воровства, усилена охрана» или другое: «Работница…(имя) задержана с двумя парами часов и браслетом на выходе из цеха. Уволена». Я понял, что служба безопасности здесь – самая главная служба. Примерно через полчаса появился красавец-мужчина лет сорока, шеф службы безопасности. Он предупредил нас: никаких фото в цехе, затем позвал другого охранника, который сопровождал нас во всех помещениях в течение всей инспекции.

Еще до начала нашей инспекции главный охранник сказал, что с нами хочет поговорить владелец фабрики. Он привел нас (меня и двух моих помощников) в конференц-зал с мягкими креслами вокруг большого овального стола. Я ожидал увидеть если не классического капиталиста из советского журнала «Крокодил» пятидесятых годов, то джентльмена с внешностью на миллион долларов. Через несколько минут в комнату входил лысый, подвижный и приветливый господин, одетый в клетчатую рубашку и слаксы. Он говорил по мобильному телефону, а закончив, спросил, обращаясь к нам: «Так это вы ищете асбест? Вы можете даже не искать – он здесь везде». Хозяин оказался очень коммуникабельным и улыбчивым. Мы приятно поговорили, он сделал мне комплимент по поводу моих часов, а я с гордостью сообщил, что это подарок жены.

Когда мы собрались идти в цех, я заметил, что он посмотрел на мою фамилию на бизнес-карточке и затем сказал, обращаясь только ко мне: «Зей гезунд» («Будь здоров» на идиш). Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись. Не имело значения, были ли мы из разных культур или из одной: какая-то связь существовала. На подсознательном уровне.

Внутри огромного цеха размещались сотни рабочих мест, где за длинными столами или конвейерами работали поголовно одни женщины. Все они были иммигрантами. По их лицам можно было сразу понять: нужда, самый минимум английского, и у каждой своя драматичная история. Я безошибочно определил это не просто по цвету кожи, а по их глазам: покорным и почти обреченным. Вот это и есть альтернатива уплыванию работ за границу – дешевая иммигрантская рабочая сила и практически нулевые траты на поддержание и ремонт. Глядя на цех и работников, мне приходили на память сцены из фильма Чаплина «Новые времена», казалось, на машине времени я попал в начало двадцатого века. Картина, которую я увидел здесь, показывала другую Америку, не страну прохладных офисов с компьютерами на каждом столе. Дохнуло ветром столетней давности. Так что же лучше – отдавать в производство туда или ввозить иммигрантов сюда, чтобы они вот так работали? А может, и не приглашать, и не отдавать такую работу иммигрантам вовсе, но будут ли ее делать американцы, и не где-нибудь на Среднем Западе, а здесь, в Нью-Йорке? Вопрос скорее политический, чем экономический.

Америка прекрасна только для тех, кто едет работать и добиваться. Неважно, где и кем: строить, программировать, организовывать, проектировать… одним словом, пахать. Те женщины-иммигрантки на конвейере фабрики украшений, возможно, никогда в своей стране не имели того, что заработали здесь. Да, глаза у них обреченные, им тяжело, зато перед их детьми открыты все возможности достойной жизни. Только правильно выбери, не скатись к наркотикам, преступлениям. И если дороги, которые они, наши дети, выберут, плохи, то виноватыми будут не государство, не дискриминация, а они сами.

11 Сентября 2001, Нью-Йорк

Историческая справка 14. 11 сентября 2001 года в США произошел самый крупный в истории человечества террористический акт. В этот день в оба 110-этажных здания Всемирного торгового центра (ВТЦ) в Нью-Йорке и в здание Пентагона врезались три полностью заправленные топливом пассажирских самолета, захваченные исламскими террористами; четвертый разбился в штате Пенсильвания. Жертвами терактов стали 2 973 человека, в том числе 343 пожарных и 60 полицейских.

Помню то ясное без единого облачка утро. Летняя жара спала и установилась чудесная погода. В этот период Нью-Йорк особенно хорош: утренние лучи солнца освещают безмятежную столицу мира, а многочисленные прохожие спешат занять свое рабочее место в офисах – кто-то несет с собой стаканчик кофе с круассаном, а кто-то уже позавтракал дома. День, начавшийся как обычно сонно, не спеша и не обещая быть отличным от любого другого осеннего дня, закончился небывалой трагедией планетарного масштаба, во многом переломившей ход новейшей истории.

Я тогда работал на 10-м этаже здания, что располагалось в северной части Юнион Сквер. Как обычно, направляясь в свой офис из Бруклина, я сел в поезд сабвея и через 45 минут, в 8:45 утра вышел на углу 14-й улицы и 6-й авеню в Манхэттэне. Несмотря на приличное расстояние в полторы мили, отсюда хорошо видна Северная башня Всемирного Торгового Центра – ВТЦ. Южная Башня была закрыта другими зданиями, отделявшими Юнион Сквер от ВТЦ. Ходьба от моей станции до работы занимала ровно 10 минут. В 8:55, подходя к моему зданию, я заметил толпу людей, смотрящих на юг. Подойдя ближе, я увидел пылающие несколько этажей Северной Башни. Моей первой мыслью было, почему пожар так неправдоподобно огромен. Я спросил стоящих рядом, что случилось. Никто не мог понять. Кто-то в толпе сказал, что похоже на то, что ударила ракета. Через несколько минут донесся звук взрыва огромной силы – это второй самолет, захваченный террористами, ударил в Южную Башню. Теперь две башни были объяты пламенем. Вскоре послышались звуки пожарных машин и скорой помощи, спешащих мимо нас к Торговому Центру.

Тот полдень, 11 сентября, 2001

Я поднялся к себе в офис на десятый этаж. Сотрудники уже включили телевизор, и все каналы показывали одну и ту же картину: два здания-близнеца пылают. Никто не мог работать, мы в отчаянии смотрели и только ожидали чуда спасения всех, кто находился там – ведь мы были так близко от них, всего в каком-нибудь десятке кварталов. Примерно через час обе 110-этажные башни одна за другой рухнули, поднимая горы пыли, и это было еще одним потрясением того дня. Пытаюсь звонить Марине – она работала на 7-й авеню в мидтауне – телефонная связь отключена во всем городе.

Я вышел на улицу около полудня. Городской транспорт не работал. Толпы потерянных от произошедшего людей двигались к югу – там ближе к мостам, можно хотя бы пешком перейти на другую сторону Ист-Ривер, в Бруклин. Я влился в этот бесконечный поток людей с намерением как-то добраться домой. От ВТЦ шли огромные облака дыма, затмевая небо и опускаясь вниз в виде частиц пепла. Эти облака были светло-серого цвета, и хотя день был солнечный, казалось, наступил вечер – такой плотности был этот дым, перемешанный с пылью, оставшейся от самых великих башен мира. Тысячи людей продолжали идти на юг по направлению к мостам, где первый из них, Вильямсбург, был ближе для всех, идущих с севера. Все улицы были закрыты для любого транспорта, кроме пожарных, полиции и скорой помощи. Так я дошел до улицы Деланси, где начинается Чайна-таун, и оттуда идущие массы людей поворачивали налево, к мосту – это был ближайший путь пешком в Бруклин.

У самого моста Вильямсбург встречались и сливались два потока людей: один, с севера – это был наш поток из относительно безопасной стороны нижнего мидтауна, и другой поток, идущий с юга, из даунтауна, от ВТЦ и окружающих его улиц. Вид людей из этих обоих потоков резко различался: люди с севера смотрелись уставшими, но были в чистой одежде; те же, кто двигался с юга, выглядели изможденными, их лица, волосы, одежда, руки были покрыты густым пеплом, осевшим на них после обвала зданий. Молодые женщины-профессионалы в деловых костюмах и платьях, купленных в дорогих магазинах и теперь превратившихся в однотипную грязносерую одежду, выглядели пожилыми, убеленными сединой беженками. Еще элегантные утром, мужчины из даунтауна и Уолл-Стрит, капитаны мирового финансового бизнеса, всегда одетые с иголочки, сейчас шли растрепанные и седые от слоя пепла. Их белые рубашки посерели, а вместо обычного лоска на их лицах была видна скорбь, растерянность и отчаяние. В отличие от своих менее везучих собратьев, погребенных два часа назад под обломками двух самых роскошных в мире небоскребов, эти люди остались живы. Они поймут позже, насколько им повезло, но сейчас все они были в глубоком шоке от произошедшего.

По другую сторону моста ортодоксальные евреи, жившие в бруклинском районе Вильямсбург, встречали перешедших мост людей, раздавали воду, соки, разные сэндвичи, чтобы хоть как-то облегчить состояние идущих из Манхэттена людей. Я едва сдерживал слезы: негромкое, непубличное доброе дело, сделанное для людей, особенно дорого. У евреев – это митцва.

Идя со всеми, я чувствовал, что, несмотря на гибель одних людей, страдания других, эта трагедия должна объединить американскую нацию сейчас, в этот тяжкий для нее час. И действительно, на следующий день тысячи машин уже ехали с прикрепленными на них американскими флажками. Откуда только они взялись в одночасье?

Всемирная террористическая сеть радикального ислама атаковала Америку. Это было началом эры борьбы с новым мировым злом. Оно проросло как раковые метастазы, незаметно для остального мира, и накопило необычайно большой запас ненависти ко всему тому, что идет вразрез с их средневековыми представлениями о миропорядке или просто от него отличается. Сколько же еще предстояло сделать в борьбе с этим злом!

Сентябрь, 2004, Нью-Йорк

Три года прошло после того трагического дня, который навсегда изменил Америку. Этот день еще долго будет жить в душах и сердцах нью-йоркцев как один из самых трагических в современной истории.

Расскажу об одном связанном с этими событиями эпизоде, который имел место на одном из моих проектов. Это было черное здание Дойче Банка, как раз напротив места, где стояли ранее башни-близнецы Всемирного Торгового Центра. Здание было частично повреждено 11 сентября в момент крушения Северной башни. Во время нашей инспекции здание было совершенно пустым, коридоры и комнаты хранили молчаливые свидетельства того ужасного трагического утра, когда оно опустело вскоре после взрывов: люди покинули его, ожидая следующего самолета-бомбы… Окна были покрыты трехгодичной пылью, и на одном из них я смог различить слова, написанные пальцем, на которые пыль почему-то не осела: «Help me, I see dead people!» (Помогите, я вижу как погибают люди!). Возможно, человек наблюдал происходящее метрах в ста от него после террористической атаки и в отчаянии написал об этом на стекле – кто-нибудь, может, прочтет. Через несколько минут Южная Башня рухнула, задев и частично разрушив наш Дойче Банк с 11-го по 24-й этаж. Судьба писавшего на стекле осталась неизвестной. Надеюсь, он или она остались живы.

Не думаю, что кто-то еще когда-либо увидел эту едва различимую надпись на одном окне 42-этажного дома – написанная три года назад по поверхности стекла, она была видна только в определенном ракурсе и, похоже, я был первым, кто прочитал ее и запомнил, а потому считаю, что она была адресована мне. Привожу ее здесь как еще одно свидетельство тектонического сдвига, пришедшего с новым тысячелетием – конфликта земных цивилизаций. Я оказался свидетелем его первого ошеломляющего удара.

Уже не русские, еще не американцы

Теперь посмотрим, что же за сообщество русскоязычных людей образовалось в Америке после нескольких десятков иммигрантских лет. Говоря о сообществе, я не имею в виду какую-то организацию, ведь наши люди там – довольно разобщенный народ. И все же у большинства из них, особенно у тех, у которых новый опыт наложился на советский бэкграунд, сформировались довольно определенные в этой среде жизненные представления о моральных, эстетических и политических ценностях. После десятилетий, прожитых в иммиграции или репатриации, – в зависимости от того, где обосновались выходцы из бывшего СССР, советский культурный багаж, смешанный с ценностями западного мира (в очень разных пропорциях у разных людей), сформировал черты типичного жителя русской улицы зарубежья. Каков он, этот житель?

Когда часть бывшего советского народа оказалась в Соединенных Штатах, мне казалось, что эти люди, – во всяком случае, первое их поколение, – никогда не станут вровень с урожденными американцами по социальному положению и прочим аксессуарам психологически комфортной жизни. Это ведь объяснимо: если люди мигрируют в другой мир, каким для них оказываются развитые страны Запада со своей этикой, эстетикой и традициями – о каком социальном равенстве и психологическом комфорте можно говорить? Я ошибся. Русская комьюнити – как здесь называют выходцев из нашей бывшей страны, быстрее других иммигрантских групп завоевала вполне приличное место под американским солнцем. И это при том, что люди, обживающие новую для них страну, настолько разнообразны, насколько разным был народ в бывшем Советском Союзе.

Людей этих объединяет только язык и прошлая жизнь в почти религиозном политическом строе, к которому они привыкли и уже не замечали заклинаний типа «народ и партия едины!» или «слава советскому народу – строителю коммунизма!». В остальном это были разные, непохожие друг на друга группы людей, культура которых зависела от района проживания в необъятной советской стране. Особенно эта разница чувствовалась в образовательном и культурном уровне между большими городами и провинцией, югом и севером.

Иммигрантская жизнь немного выравнивает эту разницу в силу объективных причин. Люди, приехавшие из разных регионов, оказываются в похожих условиях: адаптация, поиск работы, изучение английского, необходимость получения дополнительного образования несколько сокращает этот культурный разрыв. И все-таки разница ощутима. Поэтому не удивительно, что и здесь люди заводят друзей преимущественно из того же региона, откуда они сами и где они находят идентичную субкультуру. Земляки – какое теплое слово! Бесспорно, однако, и то, что место рождения не гарантирует уровень цивилизованности.

Р. Кон отмечает, что русскоязычные иммигранты составляют одну из наиболее образованных групп вновь прибывших за всю историю Соединенных Штатов. Если в целом в США из всех иммигрантов доля людей с высшим образованием в 1991–1998 годах составляла только 23 %, то из общего числа иммигрантов из России целых 75 % имели этот уровень образования. (R. Cohn. Immigration to the United States. Illinois State University). Секрет, впрочем, прост: и еврейские, и русские иммигранты, в основном, принадлежат к интеллигенции, которая предрасположена к получению образования, интеллектуальной работе и профессиональному продвижению. Однако вхождение в рынок профессий еще не культурная интеграция. Именно она (интеграция) является более трудной. Люди живут внутри своей общины и как бы сопротивляются интеграции в мэйнстрим, и чем они старше, тем сопротивление выше.

Другая интересная и даже удивительная особенность русскоязычной иммигрантской среды, и я замечал ее неоднократно – это взаимное дистанцирование людей внутри общины, – не неприязнь персонально к кому-то, а именно дистанцирование по признаку происхождения. Это более характерно для людей, иммигрировавших в зрелом возрасте, т. е. успевших пожить в условиях «развитого социализма». В причинах этого феномена интересно разобраться. Думаю, что это связано с исходящей из глубины десятилетий уравниловки с бесконечными очередями за «благами», даваемыми государством-господином его народу-рабу, с традиционным отношением к человеку как существу, ищущему побольше получить и поменьше отдать, а также с ревностью-завистью, граничащей с ненавистью к любой чуть более выделяющейся из однородной толпы персоне. Что-то одновременно объединяет и разделяет бывших соотечественников, живущих далеко от родимых земель. Это что-то – их коммунальное прошлое. Еще раз повторю, это не имеет отношения к персональной неприязни: у «наших» друзья как правило «наши» же, и это чувство не распространяется на конкретных людей, а на общину вообще или какие-то бизнесы. «Это русские дела» – иногда можно услышать от моих соплеменников. Имеется в виду подчас жуликоватые бизнес-услуги от некоторых бывших соотечественников. Я сам много лет назад попался к таким «брокерам» при покупке дома, соблазнившись одним языком общения, уверенностью, что уж свои-то не обманут, но обещанные «преимущества» потом обернулись-таки обманом и моим большим разочарованием. Это бывает и с другими этническими группами, но далеко не всегда.

Однажды я вел машину в Нью-Йорке по своим рабочим делам, в машине сидели два моих сотрудника, один выходец из китайской семьи, а другой – из пакистанской, оба родились в Соединенных Штатах и, по-существу были американцами. Внезапно, небольшой грузовичок подрезал мою машину и сильно дал по тормозам, причем так, что еще доля секунды – и я бы врезался в него, если б не отреагировал вовремя. Мой коллега, тот, что китайских кровей, взглянул на лицо водителя грузовичка и, увидев раскосые глаза, сказал: «Китайцы – самый плохой народ». Мне это услышать было странно, и тогда я, обратившись к человеку пакистанских кровей, спросил, а как он оценивает людей-выходцев из Пакистана. «Пакистанцы самые противные», – ответил тот. И тогда я подумал, что наши «русские дела», оказывается, не самые плохие!

Интересно проследить разницу между нашими иммигрантами в свете политической эпохи, при которой они сюда приехали. У тех, кто эмигрировал в семидесятых и тех, кто это сделал в девяностых, одни история, язык и культура. Они все прошли через хроническую нехватку продуктов, очереди, партийно-советскую ложь и коммунальные квартиры, и поэтому я думаю о них (нас всех) как о людях одной культуры, иммигрантах одной волны. Однако разница все-таки есть. Одно дело, когда ты отъезжаешь всеми проклинаемый (по крайней мере, вслух) без права на возвращение – кто знает, как там все обернется? И совсем другое, когда уезжаешь без несущихся вслед проклятий. После окончания 7-8-летнего перерыва в праве на эмиграцию, установленного советскими властями, в течение 1989–1997 годов через рухнувший «железный занавес» уехали несколько сот тысяч евреев. И это был уже совсем другой отъезд. Несмотря на сходство с предыдущим потоком семидесятых, различия были и по численности (второй несравненно больше), и по отношению к выезжающим со стороны властей и народа – не было унижающих достоинство исключений из «ударников коммунистического труда», членов профсоюза, комсомола, партии, а ветеранов войны уже не лишали боевых наград.

Но Америка уже не проявляла столь большого интереса к приехавшим из республик бывшего Союза беженцам – их стало слишком много. Она давала все необходимое, но без шума – американцы привыкли к бывшим советским и начали уже опасаться русской мафии, которая к тому времени переживала период своего расцвета. В это самое время огромный иммиграционный поток принес из враз обедневшей и опустошенной России, наряду с образованными людьми с интеллектом и трудовыми навыками, также и коррумпированных дельцов и бандитов. В отличие от раннего потока, люди, приехавшие в более позднее время, имели право на возвращение, хотя и не слышно было ни о каких возвращенцах, за исключением отдельных деятелей искусства. Понимание того, что ты можешь вернуться, если сам того захочешь, меняло саму концепцию эмиграции: это был уже совсем другой исход.

Отношения людей внутри этих двух потоков тоже примечательны, особенно в девяностые годы, когда вторая суб-волна была еще совсем новой («только что с лодки», как говорят в Америке). Некоторые из более ранних пришельцев смотрели свысока на своих вновь прибывших земляков, намекая прямо или косвенно на их «колбасные мотивы» эмиграции. Их понимание было таково, что поток семидесятых годов приехал по сугубо политическим мотивам, тогда как все последующие просто искали лучшей жизни. В этом споре опять-таки превалировали чисто советские предрассудки. В противоположность им, у обычных американцев преимущественно другое отношение к легальной (подчеркиваю!) иммиграции.

Мой друг и коллега Гейлорд Холд, о котором я рассказал ранее, написал в своем рекомендательном письме обо мне «… Леонид приехал сюда (в Соединенные Штаты) для лучшей жизни… при полной поддержке своей семьи». Подход, который стоит за этими словами, явно противоположный сказанному ранее: поколения иммигрантов искали лучшей жизни; они оставили свои страны по разным причинам: политическим, религиозным, экономическим и, приехав сюда, строили эту страну и одновременно лучшую жизнь для себя и своих детей. За этим же приехали и мы. Считать, что стремление к лучшей жизни это что-то стыдное, шкурническое – типично советский подход, в основе которого лежит уравниловка и зависть. Качество жизни это не что-то дарованное сверху, человек строит его сам. Равные возможности – единственное, что даровано Америкой и единственное, что нужно от любого государства, не считая обеспечения безопасности.

Пожилые иммигранты имели минимальные шансы начать работать на иных работах, чем, скажем, рабочими в магазинах, помощниками по дому или нянями. Даже будучи в хорошей физической и ментальной форме, они в силу возраста имеют ограниченную способность изучить язык и общаться, и поэтому нахождение работы для них маловероятно. Выход находится один – садиться на государственное пособие и бенефиты (дополнительные льготы). И здесь не обходится без противоречий.

Эту историю я услышал от моих друзей, пары русскоязычных иммигрантов, которым героини нашей истории приходились тетками. Некогда, в тридцатые годы, в Советском Союзе жили две сестры-близняшки, назовем их Аня и Клара. Им обеим было по восемнадцать лет, и они только готовились войти в реальную жизнь. Как и многие советские евреи, они имели родственников в Америке. В начале тридцатых советское правительство, проводившее ускоренную индустриализацию, приглашало многих западных инженеров на строительство индустриальных гигантов. Вот таким образом их дядя, назовем его дядя Сэм, оказался одним из таких инженеров. Он временно жил в Москве со своей семьей и имел удовольствие встречаться со своими советскими родственниками, хотя это и было небезопасно для последних. 1935-й год был одним из последних перед началом большого террора 1937-1938-го годов. Секретная служба НКВД становилась все подозрительней в отношении иностранцев и людей, поддерживающих контакты с ними. В то время Сэм уже собирался покинуть страну, тем более что истекал срок его контракта. Как добрый родственник, он предложил взять обеих сестер с собой в Соединенные Штаты, где он мог бы создать им лучшие условия для учебы, а потом и работы. Сегодня невозможно уже узнать все детали реализации его плана, но получилось так, что он смог взять с собой только одну из сестер, Анну, но не двух вместе. Итак, Клара осталась в Москве, тогда как Аня очутилась в Штатах вместе с дядей. Она училась, долгое время работала на административных позициях в различных компаниях. Клара тоже училась, потом работала учительницей и оставалась в Союзе до тех пор, пока не вышла на пенсию. К тому времени наступила перестройка, потом началась большая еврейская эмиграция из Союза. В 1991 семья советской сестры эмигрировала в Америку, где сестры в конце концов встретились. Они не видели друг друга больше пятидесяти лет. Им было уже за семьдесят.

Вот так жизнь провела уникальный эксперимент: две одинаковые сестры-близняшки жили в течение практически всей жизни в совершенно разных политических, социальных и культурных условиях и затем, после более чем полувека, встретились. Не буду останавливаться на деталях этой встречи и их последующего общения, скажу только, что американская сестра помогала советской понимать новые реалии жизни. Однако было что-то, что американская сестра понять не смогла. Ей было непонятно, почему ее собственные заработанные в течение всей жизни пенсия, медицинская страховка и другие бенефиты в сумме оказались меньше тех, что получила ее советская сестра от правительства, не проработав ни дня в Америке, а просто въехав в эту страну. Если бы у меня была возможность встретить эту удивленную американскую сестру, я бы посоветовал ей не обижаться и не завидовать. За бенефиты, которые получают пожилые иммигранты, они платят испытываемым ими культурным кризисом в новой стране. Седовласые мужчины, играющие в шахматы на брайтоновских скамейках и женщины, чьи навыки общения нужны были в другой стране и в другое время, благословят Америку за все то, что она им дала, однако они не чувствуют себя полноценно, выходя за пределы культурного гетто своей общины.

Одна общая для бывших советских людей черта – недостаток терпимости друг по отношению к другу. Это особенно заметно, когда обсуждаются политические темы, когда люди часто неадекватно реагируют на другое мнение. В России никогда не было реальной демократии, а значит, не выработалось традиции цивилизованных дебатов. Испорченные отношения с друзьями или, что еще хуже, с членами семьи – это и есть плата за нетерпимость к иному политическому взгляду.

Теперь о политических предпочтениях. Надо сказать, что русско-еврейская община настроена весьма антисоциалистически и консервативно. Старшее и среднее поколения получили вакцину реального советского социализма, который внушил неприятие всего, что с ним связано, людям, пожившим в «королевстве» коммунальных квартир и бесконечных очередей. Мы не имели элементарных прав – ни реальных выборов, ни свободы собраний, прессы или самовыражения. Не скажу, что абсолютно все там страдали от этого: если человек воспитан не в свободном обществе, то другая жизнь со всеми невостребованными им свободами ему, может быть, и не нужна, пока он о них понятия не имеет… Несколько диссидентов протестовали, остальной народ просто мирился с системой. Протесты пришли позже, с горбачевской эпохой, когда уже безопасным стало выражать разные политические взгляды. Тогда, в восьмидесятые и даже в девяностые годы эта разность взглядов ограничивалась дилеммой: ты за или против коммунистов? Реальный выбор к русскоязычным иммигрантам пришел в Америке через парадокс, который я хочу обсудить.

Парадокс в том, что наши бывшие советские, особенно люди среднего и старшего возраста, более склонны поддерживать республиканцев, тогда как иммигранты из других стран – Азии, Латинской Америки, Африки – предпочитают Демократическую партию Республиканской как более склонную (во всяком случае, в лозунгах) к помощи малоимущим за счет государства. Попытаемся понять причины такого несоответствия большинства русских иммигрантов другим представителям национальных меньшинств.

Первая очевидная причина состоит в том, что старшее поколение, пройдя через советский социализм с «нечеловеческим лицом», больше не желает возвращения туда, будь этот социализм даже с человеческим лицом. Поэтому они не любят ни «левых», включая демократов, ни их политики. Иммигранты из Кубы, которых очень много в штате Флорида, кто бежал от коммунистической диктатуры Фиделя Кастро, также противостоят социализму и преимущественно голосовали за республиканцев Ромни на президентских выборах 2012, и за Трампа в 2016. Политические взгляды этой категории иммигрантов могут со временем меняться, не меняется только прошлый опыт. А прошлый опыт – это полная зависимость от государства во всем: получаемой зарплате, снабжении продуктами и товарами, походами на демонстрации и прочее, и прочее. И вот по этому главному пункту – степени зависимости от правительства – те, кто вкусил в полной мере всего социалистического, в большинстве своем поддерживают Республиканскую партию, провозглашающую минимальную зависимость народа от правительства. Однако этот тренд не всегда таков для молодого поколения русскоязычных, кто только начинал жить при советском режиме или не помнит его вовсе. Кроме того, левые взгляды всегда были более распространены среди молодежи.

Вторая причина – это зашкаливающая все разумные пределы политическая корректность как одна из важных концепций повестки Демократической партии. Поясню, что я имею в виду. Термин «политическая корректность» был принят «новыми левыми» (в отличие от «старых левых», чьи идеи были близки к марксистским) в 1970-х годах и затем широко распространился в западной политической жизни. Вот какое определение этому термину дается в Википедии: «термин, обозначающий язык, идеи, правила и поведение, направленные на минимизацию социального или институционального унижения в профессиональной, тендерной, расовой, культурной, сексуальной ориентации, других религий, верований или идеологий, немощности и возраста». Правильно ли будет минимизировать, а еще лучше уничтожить социальное и экономическое унижение других людей? Несомненно, да! Однако политкорректность сегодня приняла экстремальную форму, фактически, ставя права меньшинств выше прав обычных граждан, не являющихся таковыми. Понятно, что права меньшинств должны быть обеспечены законом, но никаких преимуществ любые группы людей только по признаку происхождения, расы, социального класса или, например, сексуальной ориентации иметь не должны. Маргинальный подход к взимоотношениям большинство-меньшинство подводит людей к определенному политическому выбору в том, чтобы поддерживать или наоборот, не поддерживать скомпрометировавший себя принцип «крайней» политкорректное™ – движения, прочно ассоциированного с левыми. Выбрав последнее, русскоязычные иммигранты среднего и старшего поколения оказались в странах западного мира среди более консервативной части населения. В этом, возможно, причина, почему русские в Америке и Израиле считаются в глазах многих американцев и израильтян «правыми». Оставим пока политкорректность и вернемся к ней позже.

Третья причина относительно консервативных взглядов иммигрантов из России это, с моей точки зрения, их… успешность. Недавние пришельцы из России – это модель идеальных иммигрантов: быстро встают на ноги и перестают зависеть от государственной помощи, подавляющее большинство из них законопослушны, образованы, хорошие работники, а потому успешны в сравнении с другими. Значительно уступая по численности выходцам из Азии или Латинской Америки, они менее заметны американским мэйнстримом. Однако они быстро приспособились к рынку труда, рабочей этике и социальному окружению. Их амбициозные дети учатся и заканчивают престижные университеты и пополняют интеллектуальные слои американского общества. Но до того как это стало возможным, их родители должны были пройти иммигрантскими путями становления, на которые ушли годы жизни.

Большинство из них знали, зачем они приехали в эту страну и понимали, что блага не посыпятся на них сами только потому, что они находятся в самой богатой стране мира. В нормальном обществе успешность зависит от способностей, ума и деловых качеств. Те, кто надеялись, что благополучие придет автоматически – благо, страна богатая – не довольны своей новой жизнью в той мере, в какой они надеялись, планируя свой переезд. Это порождает зависть к другим, более успешным. Вместо того чтобы сверять свой успех с самим собой вчерашним и этим отмечать свой прогресс, такой человек мучает себя сравнением с себе подобным, только более успешным. Путь в никуда. И все-таки, за очень короткое время большинство российских иммигрантов становились полностью независимыми от всякой помощи, и взяли всю ответственность за свое благополучие на себя. Что такое ответственность за свою «материальную безопасность» – хорошо иллюстрируется примером из недавнего прошлого.

Мировой финансовый кризис 2008–2009 годов начался с обрушения рынка недвижимости Соединенных Штатов. Можно обвинять банки в жадности за предоставление неподкрепленных обязательствами ипотечных кредитов, которые впоследствии не смогли быть оплачены. Однако очень сомнительно, что люди, занимающие денег для покупки недоступных им финансово домов и квартир, тщательно подсчитывали: а способны ли они оплатить эти дома и квартиры и при этом сохранить тот стиль жизни, к которому привыкли или наоборот, урезать свои затраты настолько, чтобы рассчитаться с банком в срок. Те, кто купил дом для жилья, должны были просчитать свои расходы и доходы, а те, кто купил недвижимость, чтобы делать бизнес, а затем не смог его продать или сдать в аренду, должны были понимать все возможные риски. Это о личной ответственности перед собой и своей семьей. Правда, что и у банков тоже есть своя вина за этот кризис. В Советском Союзе какой-либо ощутимой правительственной помощи малоимущим не существовало (то грошовое пособие, на которое нельзя было даже прокормить себя, не могло считаться помощью). Платные же талоны на получение продуктов питания самым нуждающимся было мероприятием за счет остального населения и не должно считаться помощью. Поэтому каждый в Советском Союзе должен был рассчитывать только на себя. Иммигранты из той страны принесли эту экономическую философию с собой, и это помогло им строить свое благополучие в других странах.

Есть и четвертая причина, почему русские евреи Америки стоят ближе к республиканцам. Это традиционно большая поддержка Израиля при республиканских администрациях, чем при демократических. Американские же евреи (в отличие от русских евреев Америки) наоборот, традиционно голосуют за демократов, хотя при республиканцах отношения США с Израилем, как правило, лучше. Парадокс с американскими евреями, поддерживающими демократов в ущерб отношениям с Израилем, с моей точки зрения, связан с иудаистскими традициями помощи малоимущим со стороны имущих, что, по их мнению, более характерно для демократов, чем для республиканцев: более высокие налоги, государственные пособия и т. п. В противоположность американским евреям, для многих русских евреев индивидуалистские традиции республиканцев и стремление к меньшей зависимости от правительства важнее религиозных традиций, не игравших большой роли в Советском Союзе. В этом состоит политическая уникальность русско-еврейской общины Америки как, одновременно, и нерелигиозной, и консервативной.

Однако далеко не все мои соплеменники поддерживают консервативный подход республиканцев к ограничению абортов, исследованию стволовых клеток, свободной продаже оружия населению. Не располагая статистикой, говорю только о себе и о тех, с кем это обсуждал. В этих вопросах даже многие пожилые люди предпочитают либеральный подход, принятый в Демократической партии.

Политическое разделение часто зависит от поколения: молодые люди предпочитают более либеральную политику демократов. По мере того, как люди становятся старше и благополучнее, они часто переходят к поддержке более консервативных сил, т. е. республиканцев. Это подтверждено и общеамериканской статистикой, приведенной в журнале «Таймс», в одной из статей известного журналиста Фарида Закарии.

Продолжая разговор о политических пристрастиях «русской улицы», отмечу, что, по моим наблюдениям, большинство русских евреев настроено проамерикански и произраильски. Это не значит, что все то, что делает Америка на мировой арене оценивается ими положительно, но живя здесь, бывшие россияне нашли то, чего у них никогда не было – право и собственность. Произраильские же настроения в среде русских евреев понятны и объяснимы, хотя есть и очень редкие обвинители израильтян в их вечном конфликте с палестинцами.

Отношение к России – отдельная тема. Тема болезненная, поскольку это родина, а ее, как известно, не выбирают. У каждого с ней связано что-то свое, – хорошее и плохое, но обязательно свое. У всех без исключения иммигрантов особое отношение к стране, где они родились, им небезразлично, что там происходит. Большинство относятся к России критично. Однако это не мешает некоторой части русскоязычных людей оценивать политику России положительно. Те и другие спорят жарко, вплоть до ссор. Заканчиваются эти теоретические баталии привычными «что ты здесь делаешь?» или «возвращайся обратно!». Но даже самые рьяные сторонники присоединения Крыма к России не ставят вопрос о возвращении в Россию в практическую плоскость, как это еще не так давно было с ними самими по другую сторону океана в процессе принятия решения «ехать или не ехать» в Америку. Для иммигрантов из России посещение родных мест это удовольствие от встреч с родными и друзьями и эмоциональный заряд, но возвращение назад насовсем… нет, не дискутируется.

Говоря о русских евреях Америки, интересно посмотреть и на русских евреев Израиля. Фактически, это тот же самый народ, разделенный на два потока в самом начале эмиграции. И здесь, и там они – русские, но русские в Израиле – гораздо более заметная часть населения, чем русские в Америке. Это не только потому, что каждый шестой в Израиле – русский, а в Америке – каждый двухсотый. Это, на мой взгляд, еще и потому, что русская культура представляет собой одну из важных черт современного Израиля, тогда как для Америки привезенная нами русская культура тонет в многообразии других иммигрантских культур – латиноамериканской, африканской, китайской, индийской – где численное превосходство является подавляющим.

Евреи-выходцы из России и республик бывшего Союза в основной массе нерелигиозны, образованы, являются носителями русской культуры, но как правило, идентифицируютсебя евреями. Онижили при репрессивном политическом режиме и хорошо умеют обходить его препятствия. Они привычно сохраняют тот образ мышления, какой имели в России, с поправками на новое свободное общество, в котором живут теперь. Они обладают чертами и пороками, которые считались нормальными в их бывшей стране, но кажутся не совсем нормальными или чуждыми на Западе. Внутренне присущее им как бывшим жителям страны социализма чувство социального равенства часто входит в противоречие с равными возможностями и неравными результатами их достижения. В то же время, по ментальности, воспитанию, жизненным устоям, они легче других народов способны приспосабливаться к новым, подчас нелегким для них обстоятельствам. Большинство русских евреев целеустремленны, способны достигать многого и не только хотят, но и реализовывают мечту, которая является также и американской мечтой по самым высоким стандартам нового света. За какие-то два-три десятилетия очень многие достигли успеха и уровня благополучия, которому могут позавидовать и большинство рожденных в Америке.

Так кто же они – русские и советские евреи, оказавшиеся волею своего выбора в Америке? Представлявшие довольно однородную интеллигенцию в Советском Союзе, они в значительной степени расслоились в социальном плане. Такова человеческая природа – различное благополучие относит людей к различному кругу общения, друзей, образу жизни. Прежняя дружба и связи подчас не выдерживают испытания разными доходами. Тоталитарное сознание, принесенное от советской жизни, перемешанное с американским духом свободы и уверенности в себе, сформировали специфичную и неоднозначную иммигрантскую культуру бывших советских людей. Культура эта полна противоречий и вмещает в себя независимость и зависть, политический консерватизм и желание равенства во всем, целеустремленность в карьере и срезание углов, приземленность и духовность. И многое другое.

Америка, которую я не хочу потерять

Хотя западная цивилизация и культура пришли из Европы, все знают, что именно Америка – бастион этой цивилизации. Но Соединенные Штаты постепенно становятся страной, где другие, неевропейские культуры, особенно на восточном и западном побережьях, начинают завоевывать цивилизационное пространство. Это особенно заметно в последние десятилетия, и этому есть несколько причин.

Первая и самая очевидная причина заключается в том, что наплыв иммигрантов, приносящих совершенно иную культуру из разных континентов, огромен, он в разы превышает естественный прирост. Столетие назад в основном Европа поставляла иммигрантов в Новый Свет, а культуры европейских народов не имели столь большого различия с американской, также зародившейся в Старом Свете. По статистическим данным, самое большое поступление пришельцев наблюдалось в период 1900–1920 в первую очередь, за счет таких стран как Россия, Италия, Австрия, Венгрия: Первая Мировая война, еврейские погромы, революция и Гражданская война в России явились здесь главными причинами. Следующая волна приезжих появилась в пятидесятые годы, в основном из Германии – как проигравшей во Второй Мировой войне страны, меньше из Италии; примерно постоянным во все периоды был приток англичан. Пик третьей волны европейской иммиграции наблюдался с 1990 по 2000 годы, и этот поток шел из России и бывших республик развалившегося Союза.

Иммиграционная статистика 1991–1998 по континентам показывает, что 31 % прибыло из стран Азии, 25 % из Мексики, 24 % из других стран Центральной и Южной Америки, и только 9 % из Центральной и Восточной Европы, при этом практически не было иммиграции из стран Западной Европы. Соединенные Штаты теперь больше не страна только выходцев из Европы и Африки, как это было еще сорок-пятьдесят лет назад, но также и страна людей с латиноамериканскими и азиатскими корнями. В среднем пополнение населения за счет только легальных иммигрантов из разных континентов составляет более одного миллиона в год, благодаря чему страна драматически изменилась.

Вторая причина продвижения других культур – это средства связи, информация и транспорт. Сто лет назад семья, пересекая океан, практически обрывала связи со страной исхода, родственниками и друзьями: письма шли месяцами, а о визитах вообще речи не было. Социальные сети, электронная почта, телевидение, перелеты на другие континенты за несколько часов сохраняют связи иммигрантов со страной исхода, ослабляют их интеграцию в новую культуру и тем самым способствуют презервации исходного менталитета.

Третья причина – глобализация, особенно в течение последних десятилетий. До крушения коммунистического блока разница на рынках потребления в западном, коммунистическом и третьем мирах была огромна: от достатка, а иногда и избытка в первом к дефициту товаров и продуктов во втором до доминирующей нищеты в третьем. За последние 15–20 лет региональные экономики все более интегрировались в западные, стали фабриками по производству товаров, разработанных на Западе. В результате этого произошло насыщение мирового рынка высокотехнологичными товарами, такими как автомобили, компьютеры, мобильные телефоны, различные гаджеты и т. п. Глобализация и открытые рынки изменили мир и Соединенные Штаты в том числе.

Имеется еще одна, четвертая причина: людям теперь нравятся персональные отличия более чем когда-либо. Это просто вошло в моду. Всего лишь 40–50 лет назад американская культура была ролевой моделью для многих наций; она привлекала миллионы людей, особенно молодых, свободным стилем поведения, музыкой и литературой – вспомните советских стиляг 1950-60-х годов! Сегодня все по-другому: не так много иммигрантов изменяют свои имена, чтобы те звучали по-американски. Напротив, большинство привержены той культуре, из которой они вышли. С. Хантингтон в своей книге, озаглавленной «Кто мы?», заметил, что в прошлом иммигранты, как правило, хотели стать американцами. Теперь мы видим обратную тенденцию: некоторые, стремясь сохранить свою культуру, не желают ассимилироваться в американский мэйнстрим, что делает Америку менее однородной с точки зрения культурной идентичности (S. Huntington, Who Are We? The Challenges to America's National Identity, Simon & Shuster, New York-London-Toronto-Sidney p. 428).

Культурные различия людей на разных континентах очень велики. То, что считается нормальным для одних культур, неприемлемо или недопустимо для других. Иногда американская культура проявляется в виде, совершенно непонятном для русского менталитета. Например, меня и многих моих соплеменников первое время шокировало, когда мы видели, как американец, сидящий в вагоне поезда, не уступает своего места ни пожилой даме, ни женщине с ребенком. Это пример крайнего индивидуализма: что мое – то мое; тогда как в России уступить место считается вежливым жестом. Но это также может быть расценено как вероятное нежелание поставить в неудобное положение человека, которому уступаешь место: мол, я здоров и не нуждаюсь в заботе.

Другой пример – представим себе, например, посадку в поезд метрополитена или автобус в Москве или Петербурге в час пик, когда толпы людей атакуют вагон, стараясь побыстрее войти в него. Сравним эту посадку с тем же часом пик в нью-йоркском метро. Представим себе вошедшего человека, не спешащего пройти в середину вагона, а оставшегося где-то у входа. В российском поезде «высоковольтная» толпа желающих уплотниться внесет этого человека в глубину вагона независимо от его желания, да так, что он почувствует всю ее высвобожденную энергию.

В американском поезде вы не увидите людей, подпихивающих стоящих около входа пассажиров: все будут старательно, даже с неудобством для себя, по возможности обходить их, уважая право последних стоять, где им хочется. Результат в обоих случаях одинаков – в поезд сядут все, но отношение людей друг к другу разное. Это лишь два примера из огромного их числа, показывающие, насколько различны культуры народов России и Соединенных Штатов, что определенно сказывается на их взаимопонимании и в политическом плане.

В год моего приезда в Соединенные Штаты эта страна все еще была страной-победителем в многолетней затратной холодной войне, а также быстрой, но эффективной войне в Заливе (анти-саддамовская война в Кувейте 1991 года). Долговременный соперник Советский Союз распался, его правопреемница Россия была очень слаба, а российскому правительству было не до соперничества – оно принимало помощь от Америки, Международного Валютного Фонда, бизнесменов, таких как Сорос – тех, кого оно сейчас числит в своих врагах. Всемирная фабрика и супер-конкурент в лице Китая еще не проявился на мировой арене в таком качестве, хотя предпосылки к тому уже были. Для Соединенных Штатов Китай 1990-х был все еще развивающейся страной, откуда еще не исходила реальная экономическая и политическая угроза. Было много товаров с маркой «Сделано в США», а американский рынок работ был огромен, как никогда. Национальный долг был ничтожен по сравнению с сегодняшними мерками или даже имел профицит к 2000 году. Правда, время от времени некоторые беспокойные сигналы поступали из стран-изгоев, таких как Северная Корея, Ирак, некоторых африканских стран, но никаких глобальных угроз миру не было. Иран, третьеразрядная страна, еще не стремилась получить в свои руки ядерные технологии. Америка не вела войн зарубежом, и мир был действительно однополярным – с доминированием США во всех сферах политики и экономики.

Терроризм не был в первой пятерке вызовов. Помню популярный в Нью-Йорке хит того времени, который крутили все радиостанции, там были и такие слова: «Мне неважно, кто ты и откуда ты, потому что я тебя люблю». Слова этого хита отражали беспечность, царившую в умах. Западный мир считал, что такая идиллическая картина будет всегда. Америка не думала всерьез о террористических угрозах даже после подрыва эсминца «Коул», после взрыва американского посольства в Замбии и после первой террористической атаки во Всемирном Торговом Центре 1993 года. Правительство, а вместе с ним и народ верили, что они в безопасности. Они верили в то, во что хотели верить: Соединенные Штаты – самая сильная, справедливая, процветающая и безопасная в мире страна. Эти безоблачные чувства создавали комплекс превосходства и уверенности в иммунитете от любых угроз.

Потрясение сейсмического масштаба произошло после трагедии 9/11. Религиозные фанатики и террористы совершили покушение на всю Америку, на жизни, ценности, образ мышления американского народа. Эпоха благодушия закончилась. Это было, как если бы американское общество протрезвело после десятилетий беспечности. Ушло чувство безопасности, основанное на географическом положении Америки, отделенной океаном от всех горячих точек. Большое приветствие на подъезде к аэропорту Джона Кеннеди в Нью-Йорке еще в 2000 году объявляло: «Добро пожаловать в Дж. Ф. К. аэропорт, где Америка приветствует мир!». В конце 2001 года оно было заменено на «Дж. Ф. К. аэропорт – ворота Америки». Взятая вне событий 9/11, эта замена могла бы быть расценена как обычная смена примелькавшейся вывески. Но в свете тех событий замена приветствия на простое объявление виделась значимой: Америка приветствует уже не всех прибывающих на ее территорию людей.

События 11 сентября 2001 года произвели изменения не просто в душах американцев, но в самой культуре народа, в его национальном характере. Поясню, что имею в виду. Культурные основы народа Соединенных Штатов базируются на моральных принципах англо-саксонского протестантизма. Упоминавшийся выше Самюэль Хантингтон отметил, что большинство носителей этой культуры видятся как благоразумные, законопослушные, откровенные, вежливые, дружелюбные люди с четким пониманием, что значит хорошо, а что плохо (S. Huntington, Who Are We? The Challenges to America's National Identity, Simon & Shuster, New York-London-Toronto-Sidney, p. 69). Эта культура в течение нескольких столетий абсорбировалась людьми, въезжающими в Америку из других континентов, и в конце концов, стала культурой американского большинства. В этой культуре права индивидуума имеют первостепенное значение. Уважение этих прав проявляется во всех сферах деятельности человека. В инженерном деле – это дизайн, более ориентированный на человека и его комфорт; в публичных офисах – это идеальная организация приема посетителей с целью более быстрого их обслуживания; в бизнесе – это более честное и уважительное отношение к партнерам и клиентам; в человеческом плане – это, как правило, дружеский стиль общения. В любой сфере деятельности – это прежде всего этический подход к тому, как правильно решить моральную проблему, избежать конфликта интересов. Не утверждаю, что это имеет место всегда и везде – Америка очень разная – но такой стиль общепризнанно доминирует над признаками других культур. Протестантская культура, бесспорно, сыграла и играет огромную роль в формировании американского народа как нации и пока еще (хотя уже не так явно) оказывает влияние на новые поколения иммигрантов, переплавляя их в американцев.

Но теперь, после 9/11, других террористических атак со стороны радикального ислама – расстрел на военной базе Форт Худ, взрыв на Бостонском марафоне, массовые убийства в Сан-Бернардино, в Орландо – открытость и доверие ко всем со стороны простых американцев оказались подорваны. Огромное большинство народа оказалось в положении, когда они инстинктивно стали подозревать людей определенной религии в возможной подготовке терактов. «Если ты видишь что-то (подозрительное), скажи что-то» – стало сейчас самым распространенным объявлением, вывешиваемым на дорогах и в сабвэе в Нью-Йорке. Можно с утра до вечера повторять как заклинание, что это просто плохие люди делают плохое дело, но от этого убийц, делающих свое черное дело именем ислама, не станет меньше.

Обвинять всех мусульман в терактах нечестно, но и игнорировать факты и переводить стрелки на каких-то абстрактных ненавистников – такая крайняя степень политкорректости находится на грани лицемерия и абсурда. Эта проблема является серьезнейшим вызовом стране, в традициях которой нет преследования по религиозным, культурным или политическим соображениям. И вот уже сколько лет все общество разделено на тех, кто считает, что подоплека терроризма не связана с исламом, и тех, кто считает наоборот. Шариатские законы, при определенном их толковании, по которым обязан жить мусульманин, и отступление от которых должно жестоко караться, могут являться источниками ненависти некоторой части мусульман к «неверным». С другой стороны, если еврейское ультрарелигиозное течение «Нетурей Карта» выступает за ликвидацию Израиля как страны, а его представители даже обнимаются с иранскими муллами, то правомерно ли было бы обвинять всех религиозных евреев в ненависти к Израилю? Вопрос в том, переходит ли ненависть из «теоретической» плоскости в активную, т. е. террористическую. У ультрарелигиозного иудаизма – нет; у радикального исламизма – да, переходит. Чтобы избавиться от метастаз терроризма, действовать надо, в первую очередь, самим мусульманам, нормальной – не фанатичной – их части по искоренению этой скверны в своей культуре. Пока что особого движения в этом направлении не видно.

Приведу аналогию с движением Ку-Клукс-Клан, возникшим в Южных Штатах после Гражданской Войны 1862-65 гг., которое по некоторым признакам – расовая и национальная ненависть, терроризм, религия – напоминало радикальный исламизм. В период расцвета второй волны Клана, в середине 1920-х годов, количество его членов в Америке достигало 4–5 миллионов человек.

Движение сошло «на нет», но не только благодаря внутренним противоречиям и криминализации. Оно, в конце концов, было осуждено американским народом как человеконенавистническое и губительное для демократии. Подавляющее большинство американцев отвергают его и теперь, после выступлений ультра-правых и убийства левой активистки в Шарлоттсвилле. И, несмотря на небывалый шум в прессе по поводу событий в этом городе, малочисленные группки этого хилого клана смотрятся как ряженые шуты и вызывают у нормальных людей чувство брезгливости. Как и в случае с Ку-Клукс-Кланом, отвергнутым американским народом, радикальный исламизм должен быть категорически отвергнут и искоренен самими мусульманскими народами. Но даже если вдохновители терроризма будут уничтожены с дронов, против террористов-одиночек управы нет. Радикальный фанатизм, средневековое мракобесие и головорезание, по моим прогнозам, продлятся несколько десятилетий и заберут немало невинных жизней, а затем мода на этот вид «протеста» среди мусульманской молодежи сойдет «на нет».

К десятым годам двадцать первого века несколько других стран, – в первую очередь, экономически мощный Китай и вновь милитаризованная Россия, проявились как державы, претендующие на новые полюса влияния в мире и представляющие политический и военный вызов лидерству Соединенных Штатов в решении мировых конфликтов. К числу государств, угрожающих национальным интересам США прибавились и более мелкие страны-изгои Северная Корея и Иран. Новые полюса влияния хотят для себя гораздо более значительной роли, чем имели ранее. С одной стороны, это объяснимо: в тех регионах мира, где эти державы расположены, им небезразлично политическое развитие окружающих их стран. С другой стороны, вопрос заключается в том, а какой вектор будет навязан политикой новых полюсов влияния малым странам, если сами эти полюса представляют собой автократические режимы? С этой позиции, многополярный мир плох, т. к. всегда будет балансирование на грани большого военного конфликта. Возможно, будь новые полюса влияния составными частями мира с развитыми институтами демократии, не было бы и самих полюсов. Однако будем реалистами: многополярный мир опять существует, и каждый полюс имеет трудноразрешимые противоречия с другими. И все же чья-то роль должна быть ведущей в наведении порядка в этом турбулентном мире, – роль мирового жандарма, если хотите. Хорошо, если этим мировым жандармом является ответственная демократия, но ведь им может стать и полудемократия, и режим, где все важнейшие решения зависят от одного человека. Вот тогда – не взыщите! – мировой порядок будет обеспечен по очень своеобразным понятиям такого человека-режима!

Есть много за что критиковать Америку… прежде всего, за Вьетнам, Ирак, Югославию, куда она вторгалась или бомбила, имея высокие цели, которые оказались ложными или ошибочными. Но если она не права, она признает это – не при действующем президенте, так при последующем. К сожалению, исправление ошибок часто стоит дорого. У Соединенных Штатов были свои причины вмешательства в конфликты. Это свержение диктатур или установление демократии в странах, которые совсем того не желали, и где большинство людей хотят повиноваться лишь своим религиозным или этническим владыкам. Не оправдываю ближневосточных или африканских диктаторов, но нельзя силой внедрять демократию извне, если местным народам она чужда по культуре. В конечном счете, получаются конфессиональные войны и нестабильные регионы, которые Штаты «несвоевременно» покидают, что порождает террористические анклавы, и куда они же потом «своевременно» возвращаются. Иногда слишком поздно.

У большинства американцев, по шкале приоритетов и ценностей, экономика идет впереди международных позиций страны, для них не столь важно, являются ли Штаты империей. Место прав человека вообще не обсуждается – они стоят во главе угла, и если бы прав и свобод не хватало, американцы сами добились бы их от своего правительства. Величие страны на международной арене? Да, но это ближе к концу списка. Большинство здравомыслящих американцев понимают, что сильная экономика, гражданские свободы и качество жизни народа делают страну великой. Если бы в Америке случилось, скажем, обвальное падение курса доллара и сокращение доходов семей, если бы страна обрела большое количество противников среди нормальных стран, если бы эти страны ввели против нее санкции, американцы считали бы, что президент не справился со своими обязанностями и не оправдал их доверие. Его бы просто не избрали на следующий срок.

При Президенте Обаме мы видели, как слабеют позиции Америки на Ближнем Востоке – в Сирии, Ливии, Ираке, Афганистане; как она сдавала позиции по отношению к злобному антиамериканскому и антиизраильскому режиму в Иране; как незаслуженно отвернулась она и от бывшего союзника, каким был Египет. Вьетнамский и Иракский синдромы, хочу надеяться, научили Америку не насаждать бездумно демократию там, где местные народы ее не принимают, но это не означает, что сдача позиций везде, где они раньше были, теперь должна быть американской политикой «стратегического терпения».

С точки зрения разнообразия культур и народов, Соединенные Штаты представляют собой этническую модель мира. В одной из компаний, где я работал, на 50 человек приходились выходцы из 18 стран мира – пяти континентов! Такая вот этническая солянка и ролевая модель для всего мира. И в самом деле, компания успешно работала, у всех сотрудников были нормальные деловые отношения, два раза в год все собирались: летом на пикнике в парке и зимой на Кристмас, в ресторане. На пикнике устраивался «потлак», т. е. каждый приносил блюдо своей национальной кухни, им самим приготовленное. Вот вам пример «плавильного котла» Америки, и это несмотря на совершенно разные культуры в другой, бытовой жизни. Это стало возможным потому, что при таком различии культур люди все же объединены под «зонтиком» американской, т. е. преимущественно англо-саксонской культуры, со своей определенной этикой работы и отношения людей друг к другу и к себе. Думаю, что и политический мир мог бы позавидовать такому этическому коду. Но это возможно только при условии интеграции разных культур под зонтик цивилизации западного типа. Это не ассимиляция и не перемена идентичности – это следование в русле того лучшего, что достигнуто человечеством. Однако в реальной жизни такого «зонтика» становится все меньше.

Америка как страна иммигрантов в целом терпимее относится к выходцам из других стран. Если, скажем, в девятнадцатом веке американские англосаксы настороженно относились к иммигрантам-ирландцам, а потом к пришельцам из Италии, Германии, европейским евреям, то к середине двадцатого века все они вместе уже составляли костяк населения США, а начиная с семидесятых годов во все возрастающем количестве стали прибывать иммигранты из Латинской Америки, Китая, Индии, Африки. То, как через политкорректность здесь решаются вопросы межэтнических отношений, может смягчить потенциальные конфликты. Не всегда политкорректность вредна, хотя подчас она и заходит слишком далеко.

Интересно, что изменение американского антисемитизма имело противоположную направленность по сравнению с таковым в Советском Союзе. В СССР перед Второй Мировой войной антисемитизма практически не ощущалось, но произошел сильный его всплеск после окончания войны. Я обсуждал эту тему с несколькими знакомыми пожилыми американскими евреями – все они свидетельствовали, что в США, напротив, антисемитизм ощущался до войны, особенно в юго-восточных штатах и в маленьких городках средней Америки, но он почти не чувствовался в Нью-Йорке. Ситуация значительно изменилась к лучшему после возвращения с фронта солдат американской армии, среди которых было много евреев. Американский антисемитизм сошел «на нет», серьезно уменьшился, хотя иногда и проявлялся вновь. Как свидетельствовал мой американский знакомый, в одном из ресторанов на Лонг-Айлэнде в 1946 году он еще видел объявление «евреев не обслуживаем».

За двадцать два года в Америке я ни разу не почувствовал на себе каких-либо проявлений ненависти к евреям. Тем не менее, во многих колледжах и университетах есть пропалестинские группы, выступающие против Израиля. Это выступления ненависти, хотя и окрашенные политическим подтекстом. Что-то дает толчок и отдельным вспышкам антисемитских актов в разных городах и штатах Америки: оскверняются еврейские кладбища, раздаются ложные сигналы о заложенных бомбах в синагогах, еврейских центрах. Такие акции, безусловно, кем-то скоординированы. Никогда не знаешь, откуда появляется новая антисемитская угроза!

Расизм и как противовес ему политическая корректность – это болезненная тема. Казалось бы, если расизм это плохо, то политкорректность это хорошо. Не все так просто на самом деле. Белый расизм до сих пор существует, но его столько десятилетий клеймят позором в американском обществе, что подавляющему большинству белых стыдно его демонстрировать, мало кто хочет быть обвиненным в расизме. Обвинителей же белого расизма много, больше, чем самого расизма. Как отметил Шелби Стиле из Стэнфордского Университета: «Это не белый расизм убил более 4 тысяч человек в прошлом году в Чикаго. Наоборот, Америка с искренним раскаянием уже давно отшатнулась от практики расизма и приобрела устойчивую нетерпимость к тому, чего она когда-то не замечала» (Shelby Steele. Why the Left Can't Go of Rasism? Wall Street Journal, Monday, August 28, 2017).

Полиция – самая легкая добыча для этих обвинителей, поскольку ее работа связана с принуждением, защитой и самозащитой. В штате Миссури полицейский застрелил чернокожего подростка, подозреваемого в краже из магазина, но не за кражу, а за его агрессивные действия, которые были расценены полицейским как реальная угроза его жизни. Суд признал действия полицейского оправданными и не стал его привлекать к ответственности. Это событие положило начало массовому движению протеста части афро-американцев «Черные жизни имеют значение», которое стало распространяться по всей стране и еще усилилось после аналогичных случаев в Балтиморе и Чикаго. Вопрос: а сколько белых людей было убито полицейскими при аналогичных обстоятельствах? Согласно изданию Гардиан, полицейскими при исполнении служебных обязанностей в Соединенных Штатах за 2015 год было убито 49,6 % белых, 28,2 % афро-американцев и 14,8 % латиноамериканцев, т. е. афро-американцев было убито почти в 1,8 раза меньше, чем белых. Если суд оправдал полицейского, да еще и в условиях такого давления со стороны протестного движения – это значит, что полицейский применил оружие на законном основании. Был ли когда-либо организован протест типа «Белые жизни имеют значение»? Боже упаси, никогда! Если такой протест возник бы, его организаторов немедленно заклеймили бы как белых расистов. Одному из кандидатов в президенты от Демократической партии, социалисту Берни Сандерсу (белый, еврейского происхождения), на дебатах задали провокационный вопрос: «„Черные жизни имеют значение“ или „все жизни имеют значение“?» Сандерс, видимо, намереваясь набрать политические очки у афро-американского электората, ответил: «Черные жизни имеют значение!» Значит, «черные жизни имеют значение», а как же белые, а желтые?… Значит, черный расизм, по мнению Сандерса, менее отвратителен, чем белый? Вот то, во что превращается политкорректность, доведенная до абсурда. На деле же она создает неравные возможности для разных слоев общества. Или Америка уже не страна равных возможностей? Если бы я узнал, живя в Советском Союзе где-то году в 1980 о том, что существует такое понятие как политкорректность, которая защищает разные меньшинства от притеснения со стороны большинства, я бы, наверное, аплодировал такому правилу. Еще бы, евреи в Союзе были нежелательным меньшинством и любой из них был бы рад защите от ущемления прав! Долгое время в России любые меньшинства – политические, национальные, религиозные – притеснялись. До 1917 притеснялись староверы, евреи, нон-конформисты, революционеры; после семнадцатого притеснялись бывшие дворяне, купцы, все собственники, опять евреи (с 1940-х годов и после), верующие, диссиденты, гомосексуалы и т. д.

То, что мы видим в США в последние десятилетия – это противоположная крайность: громкие меньшинства имеют легальные преимущества над остальными. Справедливое движение за политическую корректность к настоящему времени обернулось чем-то противоположным – ущемлением большинства за их несуществующую вину, что фактически представляет собой антиамериканизм в самой Америке. А нельзя ли просто создать реально равные возможности для всех, без этих перегибов?

И все же в определенной мере политкорректность необходима. Что является неполиткорректной правдой для отдельных представителей какого-либо меньшинства, одновременно является ложью применительно ко всем людям этого меньшинства. Например, правда то, что все радикально-исламистские террористы – мусульмане, однако неправда, что все мусульмане – радикальные исламисты. Говоря правду про одних, мы одновременно незаслуженно и несправедливо распространяем ее на всех представителей данного меньшинства. Именно поэтому разумная политкорректность нужна. Но она не должна затмевать все происходящее пеленой сладкой лжи, закрывающей глаза на все нарушения этики, если они связаны с меньшинствами, как это часто бывает.

В последние десятилетия все более отчетливо заметна политическая поляризация Соединенных Штатов: левые становятся еще левее, а правые правее. Для Америки это неслыханно: левый социалист Берни Сандерс за несколько месяцев превратился из никому неизвестного сенатора в высокорейтингового кандидата в президенты, едва не выигрывшего номинацию от Демократической партии. Ранее невозможным было и другое – кандидат «закона и порядка» Трамп, человек, отрицающий политкорректность, становится президентом! Страна все более поляризуется, а левые и правые все более становятся врагами. Почему так?

Очевидно, что за несколько последних президентских сроков у большой части американского народа накопился немалый заряд гнева: за рецессию 2008 года, за потерю миллионов рабочих мест в своей стране, за нерешительность и слабость во внешней политике и потерю авторитета Штатов в мире, за предательство по отношению к лояльным режимам на Ближнем Востоке и умиротворение патологически антиизраильского иранского режима, за Обамакэр, при котором затраты на медицину у работающих людей возросли в несколько раз, за немыслимо возросший внешний долг Америки…

Избрание Трампа Президентом Соединенных Штатов говорит о крахе крайней политической корректности, когда люди стесняются называть очевидные для всех вещи своими именами, когда тот, кто говорит, что «все жизни имеют значение» (не только «черные»), называется расистом. С моей точки зрения, необходимо делать различие между просто политкорректностью как этикой, имеющей целью не возбуждать культурных, расовых и других фобий между разными группами людей, и крайней политкорректностью, т. е. лицемерным кодом, возведенным в ранг несправедливых правил, фактически отрицающих равноправие. Крайняя политкорректность достигла за 2010-е годы такого уровня, за которым отношения, в частности, расовые, стали угрожать национальным согласием внутри американской нации. Что и произошло при президенте Обаме. Очень простой, но характерный пример. В течение уже многих лет в Америке, в основном христианской стране, прекратили поздравлять с христианским праздником Кристмас (католическое и евангелистское Рождество), а вместо этого желали Happy Holidays (веселых праздников), чтобы, не не дай бог, не обидеть представителей других конфессий. Я, как вы понимаете, не христианин, но было просто смешно наблюдать такое. В этом году, впервые после долгого перерыва, я услышал опять «Merry Christmas!».

Можно во многом предъявлять претензии президенту Трампу: и в том, что он ведет себя не по-президентски, и в чрезмерных нападках на прессу (преимущественно левую в Соединенных Штатах), в бесконечных цепляниях к кому-то в Твиттере и так далее и тому подобное. Но есть одна ремарка: президенту Бараку Обаме в самом начале его президентства, т. е. когда он ничего еще не сделал, досталась Нобелевская Премия Мира и восхищение той же самой прессы по поводу факта избрания первого чернокожего президента Америки. Президенту же Дональду Трампу в начале его президентства досталась насмешка над его «маленькими» руками и невероятная обструкция со стороны левых. Такими были, так сказать, стартовые условия для этих двух президентов.

Еще двадцать лет назад, на вопрос «кем бы ты хотел себя ощущать» я бы, конечно, ответил: американцем. За прошедшие годы окружающий мир, Америка и мы сами настолько изменились, что однозначный ответ на этот вопрос стало дать труднее. Той, прежней Америки, становится все меньше.

Америка, ее политика постоянно меняются из-за внешних и внутренних условий, притока иммигрантов, легальных и нелегальных. Ее имидж прошлого века – передовые позиции во многих направлениях науки, романы выдающихся писателей, американские фильмы (лучшие из них), джаз и блюзы, объекты индустрии и развлечений, что подпадает под определение «истинно американский размах», уходит все дальше. Это был имидж страны свободных, цивилизованных и дружелюбных людей. Ее имидж двадцать первого века пока еще не сформировался. Не хотел бы, чтобы он превратился в подобие еще одной ассамблеи ООН, где большинство принимаемых решений имеют идеологическую окраску «угнетаемых народов», а по существу – ненависти к западной цивилизации.

Америка создана на основе всего политического, социального и экономического опыта проб и ошибок, на который Европа потратила больше тысячи лет, и прилагательное самый-самый здесь все еще нередко. Америка – это ролевая модель мира, страна, вызывающая восхищение одних и ненависть других за одни и те же качества. Страна развивается по своим социальным законам, их генеральное направление принимает все более либеральный характер. Не скажу, что это внушает большой оптимизм, но оно (такое развитие) объективно происходит.

И все-таки, хочу надеяться, что в будущем, ведя свою машину по лучшим в мире дорогам, можно будет, как когда-то давно, опять сказать самому себе: неужели это происходит со мной и неужели я живу в лучшей в мире стране, которую не хочу потерять!

VI. Еврейская идентичность и лояльность

Ключ – не в фатальности происхождения, не в крови, не в генах, а: чья боль прилегает ближе к сердцу: еврейская или коренной нации, среди которой вырос.

Александр Солженицын

Кризис идентичности

Трудно представить себе человека, который бы ни разу не задался вопросом, кто я, – это в подсознании у всех нас. Идентичность – очень мощная сила в умах и сердцах, пожалуй, самая мощная, но и опасная, одна из самых чувствительных тем человечества. Она фактически определяет приверженность «своим». Количество идентичностей может быть бесконечным даже у одного человека, смотря, к какому сообществу он или она принадлежат… Болельщики футбольного клуба тоже обладают идентичностью фанов этого клуба. Здесь мы говорим только о культурной и национальной самоидентичности.

Обычно национальная и культурная идентичности совпадают. Но могут и не совпадать, когда народы одной страны обладают одной культурной, но разными национальными идентичностями. Для евреев в Советском Союзе такое несоответствие всегда было проблемой, и чем больше проявлений антисемитизма, тем больше проблема. В Соединенных Штатах антисемитизм до сих пор был практически не заметен, а евреи так же ассимилированы в американское общество, как, например, ирландцы и итальянцы. Идентичность в американском обществе в основном проявляется в религиозных праздниках, которые уже на самом деле перестали принадлежать только верующим.

Если ты новый иммигрант в этой стране, то после первых недель и месяцев удивления и очарования наступают трудные месяцы, а то и годы не скажу разочарования – скорее, отрезвления, когда начинается ощущение, что родная культура и порядки подчас входят в противоречие с новой культурой и местной жизнью. Трудное это время – поиски себя, и неустроенность, и чувство временности всего происходящего, и многое другое, что заставляет чувствовать себя некомфортно. В таких обстоятельствах становишься философом, задаешь себе вопросы, на которые нет ответов. Зачем я здесь? Как сложится жизнь?

Но проходят годы, ты встал на ноги, понял и принял новые правила жизни. А философский вопрос самоидентичности так и остается. После десятилетий в Советском Союзе в качестве лица «еврейской национальности», затем, после других десятилетий в Америке как «русского иммигранта» не очень легко ответить себе на вопрос: кто же я теперь – русский? еврей? американец?

В противоположность советским евреям, американские никогда не стеснялись и не скрывали своей этнической принадлежности. Приятно не чувствовать дискомфорта, когда называешь свою национальность, и это то, что русские евреи нашли в Америке. Со временем они приобрели третий – американский – компонент к своей идентичности. При этом третья идентичность уже не разрывает душу так, как это когда-то было с первыми двумя.

По способности к интеграции иммигрантов среднего и старшего возраста я выделил бы три типа людей. Первый тип – это люди, сохранившие свои взгляды, привычки и образ жизни в неприкосновенности. Они склонны замыкаться в своем культурном гетто. Возможно, они разочаровались в новой жизни ввиду разных причин – неудовлетворенность трудоустройством или вообще отсутствие работы, новые семейные проблемы, возникшие после переезда: например, жена стала хорошо зарабатывать, а муж не может найти работу, неприятие культуры или неспособность начать говорить на другом языке, да и мало ли что еще. Они живут своим прошлым, ностальгически вспоминая, какими были успешными и уважаемыми там и как все чуждо им здесь. С годами негативные чувства только усиливаются. Этих людей жаль, возможно, они переоценили свои ожидания, а благополучие само к ним не опустилось как, впрочем, и ко всем остальным тоже.

Второй тип – это иммигранты, старающиеся выбросить из души и головы всё, что связано с бывшей страной, подчеркнуть их новое американское начало, не имеющее ничего общего с прежней культурой. Такие стараются круто поменять свои подходы, приспосабливая их к местным условиям, подавить старые привычки и взгляды в пользу доминирующих новых. Чем быстрее они меняются под внешним воздействием, тем труднее им оставаться самими собой, и скажу больше – тем нелепее их поведение. Подчас выглядит комично, когда пожилая дама с манерами, говоря по-русски (по-английски трудно!), старательно вплетает английские глаголы с русскими окончаниями: «я драйваю» и при этом делает вид, что русский язык для нее уже труден, а вот английский почти родной. Как правило, ее английский простирается не дальше, чем потребно, дабы сделать выговор официанту с требованием заменить блюдо. Не удивлюсь, если такая дама, садясь в поезд метро, будет толкаться локтями.

Другие, их большинство, составляют третий тип, который по отношению к странам исхода и прихода занимает весь остальной спектр позиций. Что-то новое принимают, а другое нет, раздваиваются между старым и новым образом жизни. А в душе возникает не очень комфортное состояние, называемое кризисом идентичности: ты полностью не принадлежишь ни «новой», ни «старой» культуре.

Вот как мне описал мой знакомый соплеменник свои ощущения от такого раздвоения или даже «растроения» идентичности: «Да, я люблю париться в бане с веником, люблю выпить водки, хорошо закусить, употребить крепкое русское словцо, и по этим пристрастиям я – русский. Но я с удовольствием отмечаю (когда вспомню, конечно) еврейские праздники, болею всей душой за успехи Израиля, с тоской вспоминаю бабушкины клецки и фаршированную рыбу, моя семья для меня – главное в жизни; по этим показателям я – еврей. И наконец: мне нравится рабочая этика в американских компаниях, мне нравится простой, дружеский стиль общения между начальниками и подчиненными (если, конечно, начальник не сволочь, что тоже случается), я люблю открытость и доброжелательность в людях. В этом я – американец. Ностальгия, спрашиваешь? Да, по юным годам, когда все было легко, весело, собирались большими компаниями, хорошо дружили, крутили романы… По стране? Моя семья это и есть моя страна. Это понятно?»

Ах, да, мы ведь о кризисе идентичности… Так вот, культурная ассимиляция – это переход от культуры меньшинства к культуре большинства. Не думаю, что ассимиляция может произойти в голове и душе пришельца среднего возраста даже после многих лет иммиграции. Конечно, приобретаются какие-то новые черты, привычки, манера поведения, интонация голоса и новый язык с акцентом, но не образ мышления.

Моими первыми мыслями после приземления в Америке были как можно быстрее интегрироваться в мэйн-стрим, чтобы быть таким же, как «они». Сейчас я понимаю, как это было наивно, но тогда, в первые месяцы, очень хотелось быстро заговорить. Я настаивал, чтобы все мы в семье говорили между собой по-английски. Идея, конечно, провалилась после нескольких дней такого общения, потому что Марина и я сам почувствовали большие ограничения в выражении того, что жене и мужу необходимо сказать друг другу – это можно только на родном языке. Детям же было интересно говорить по-английски со своими сверстниками, а не с родителями. Поэтому мы вернулись к русскому, а идея ускоренной абсорбции в американское общество была оставлена как неосуществимая.

Можно выделить два подхода к самоидентификации, определяющие, насколько легко происходит интеграция в новое общество. Назовем наш первый подход кто ты на самом деле. Родившись в Советском Союзе, стране, где атрибуты еврейства рассматривались властью и народом отрицательно или, в лучшем случае, как бы не существовали, евреи жили, имея двойное состояние души. Внешне русский менталитет превалировал, но не потому, что надо было показать лояльность, а как естественное в тех условиях состояние. В то же время, внутренне каждый еврей чувствовал себя в чем-то другим, несмотря на то, что советские евреи глубоко вошли в русскую жизнь и культуру. Книги русских писателей были на первом месте среди читаемой литературы, на том же месте была и русская история. Я уже не говорю о русском языке, который является родным для поколений русских евреев, родившихся после революции 1917 года. Русская ментальность доминирует в сознании нынешнего поколения иммигрантов, хотя и с поправками на многолетнюю жизнь в Америке. Это не зависит от нашего желания и преференций.

Второй подход, концептуально другой, предполагает ответ на вопрос, кем ты хочешь себя ощущать, основывается на привлекательности одной культурной модели над другой. Если новые культура, традиции или стиль жизни для кого-то более привлекательны, чем прежние, есть вероятность, что кто-то будет, скорее, ассоциировать себя с более желаемой культурой. Например, в традициях американской культуры – дружелюбность и приветливое отношение к незнакомым людям. Иными словами, человек, встреченный впервые, рассматривается априори как хороший, до тех пор, пока он не доказал обратное. Это американский подход – общительный и открытый, который делает и американскую культуру общения привлекательной для многих.

Другой пример: в американской культуре поощряется неполитическое доносительство, тогда как в русской традиции любое доносительство считалось позорным (что, впрочем, не мешало доносить о политической неблагонадежности в сталинские времена). Есть также и необъяснимые черты привлекательности или непривлекательности в разных культурах. Известный режиссер Андрей Кончаловский как-то в одной из телевизионных программ сказал: «Я люблю Россию, но она мне не нравится». В этом нет противоречия, и эта фраза объясняет то, что думают многие русские о России. Они любят ее как Родину, ее природу, великую литературу, музыку, гостеприимство – все, что заметно извне и издалека. Но в то же время она им не нравится – из-за отношения людей друг к другу, хамства, обвинения других вместо самих себя самих, за низкое качество жизни, низкую цену человеческой жизни. Во втором подходе к самоидентичности иммигранта его преференции и склонности играют решающую роль.

В первый раз мне дали понять, что я в чем-то отличаюсь от большинства, еще в детстве. Это было в детском саду, и мальчик из моей группы как-то сказал мне: «Леня, ты еврей» (помню даже его имя – Костя). «Почему?» – спросил я, не понимая, что это значит. «Потому, что у тебя черные волосы», – ответил мальчик. В его словах не было зла, он меня не дразнил, просто принес это из дома, где, могу предположить, слышал не совсем лестные характеристики в адрес евреев. Придя домой, я спросил папу, что это значит – еврей. Отец объяснил мне настолько упрощенно, насколько нужно, чтобы понять что-то подобное в этом возрасте. У меня потом была тысяча вопросов, и отцу, думаю, было трудно отвечать на них на моем уровне. Так советские еврейские дети (уверен, не только я один, а большинство) знакомились с национальным вопросом, одним из важнейших факторов жизни в Советском Союзе.

Любопытен процесс самоидентификации в смешаных по национальной принадлежности семьях. Если один из родителей более этнически ориентирован, склонен соблюдать традиции или религию своего народа, то ребенок будет ближе к этносу такого родителя просто потому, что ему более интересно следовать процедурам и обычаям, изначально принимая это как игру, а затем привыкая к ним. При обоих светских родителях ребенок или подросток выберет идентификацию того родителя, кто ближе к нему или с которым ему интереснее. Проблема начиналась в том случае, если каждый из родителей или родственников тянул ребенка в свою сферу интересов – культурных или религиозных. У меня есть друг, который вырос в семье русской мамы и еврея-отца. Он до сих пор, спустя десятки лет, вспоминает, как его бабушка с материнской стороны, глубоко верующая и православная, называла его (своего внука) антихристом. Вырастая в смешанной семье, сознание у полукровок на всю жизнь остается раздвоенным между двумя этносами.

Немецкий психоаналитик Эрик Эриксон, бежавший от нацизма и ставший американцем, разработал теорию персональной идентификации. Он изучал развитие человеческого сознания в течение всего жизненного цикла. На определенном этапе, обычно это происходит в 13–16 лет, каждый подросток задается вопросом: кто я? Это нормальный интерес для понимания: с кем он, какой группе людей принадлежит. Язык и семья, друзья и традиции, стиль жизни и культурные особенности – все это создает среду, в которой и формируется выбор молодого человека. Эриксон разделил человеческую жизнь на восемь стадий, каждая из которых проходит через разрешение какого-то персонального конфликта. Например, пятая стадия, которую Эриксон называет «верность», представляет собой конфликт между идентичностью и смятением в душе подростка о том, какую роль он должен выполнять в своей жизни. Вопросы к самому себе, на которые он и только он должен ответить, это: кто я? подхожу ли я к такой-то группе? куда я иду по жизни? Эриксон считал, что если тинэйджер не чувствует давления со стороны родителей, он будет думать независимо и пытаться понять свою собственную идентичность. Не обязательно это относится к национальной или местной идентичности, это может быть и выбор, за какую баскетбольную команду болеть или за какую политическую партию голосовать, та же самая идентичность – болею за тех, кто мне ближе. (Е. Erikson. Identity: Youth and Crisis. W. W. Norton & Company, New York. 1968).

Перенесем это на нашу почву. Отношение к евреям в Советском Союзе вызывало у еврейских подростков замешательство с самоидентификацией, а иногда и просто нежелание считать себя евреем. Помню, еще школьником я чувствовал свою «неправильную» национальность, но понятия не имел, почему. «Неправильность» заключалась в атмосфере уличных игр, когда твои же приятели, придавая убедительность своей просьбе, говорили: «Дай мне, не будь евреем!» или когда находили в классном журнале запись о твоей национальности и начинали тебя высмеивать. Объяснения родителей о том, что это нечестно и мы такие же, как все, а может быть, и лучше, не устраивали. Находясь в подростковом возрасте, я спрашивал себя, хочу ли я быть евреем. С одной стороны, я был сыном приличных родителей-учителей и видел дома уважение, заботу и благоразумие. С другой, слышал и чувствовал негативизм по отношению к моей национальности со стороны разных людей.

Помню, как мама говорила мне, подростку, что достичь равных возможостей с другими можно только, если ты лучше их в учебе или работе. Но я не хотел быть лучше всех, я просто хотел быть таким же, как и все. «Почему люди придумали разные национальности? – думал я. – Неужели нельзя всем быть одной национальности?» Эти вопросы беспокоили меня постоянно, когда я, сам того не зная, проходил «пятую» эриксоновскую стадию психологического развития. И однажды, к концу моего тинэйджерства, понял, что разные нации сформировались при определенных исторических и природных обстоятельствах. Это нормально, когда разные народы живут и ведут себя по-разному, также как и разные семьи внутри одного народа или разные члены одной и той же семьи. И я не должен стесняться быть евреем. После такого прорыва в сознании на многие вещи стало проще смотреть: я определился, где и с кем я.

Так был пройден кризис идентичности еще одного советского еврея.

Не все евреи, пройдя такой кризис, оставались евреями. Помню, еще в России один мой коллега по работе, обладая еврейскими фамилией и внешностью, сказал мне в том смысле, что, мол, ну какой из него еврей – ни языка, ни традиций не знает, и желания чувствовать себя евреем не испытывает. «И поэтому я – русак», – заключил он. «Никакой ты не русак, – ответил я ему, – и им не будешь, потому что фамилию Розенблюм русской никогда считать не будут. Но ты и не настоящий еврей, поскольку себя им не считаешь. Поэтому тебе придется страдать, самому не зная, за что. То есть, ты, конечно, будешь понимать, за что, но подумай, будет ли тебе лучше, если ты будешь принимать обвинения в адрес народа, не причисляя себя к нему».

Самоидентификация имеет отношение к месту рождения и национальности, но еще больше зависит от среды и культуры, в которой формировалось сознание. В принципе, можно принимать или отвергать перемену национальной самоидентичности, такая перемена, несомненно, имеет право на существование. Более того, я не вижу ничего предосудительного в этой позиции, если только этнический еврей не становится антисемитом, что тоже случается. Некоторые известные деятели искусства в России, будучи евреями по происхождению, приняли православие, – вероятно, по тем же причинам, что и мой бывший сослуживец. С моей точки зрения, это сугубо и исключительно личное дело каждого индивидуума, с кем себя идентифицировать и какую религию исповедовать. Это не значит, что мы не можем быть друзьями; это вообще не должно иметь последствий для всех остальных. Однако есть что-то, что всегда должны держать в голове люди с разной национальной идентичностью: не подчеркивать различия, не обидеть, вольно или невольно, друг друга неосторожным словом, а может, и анекдотом с определенным подтекстом, так или иначе связаным с идентичностью. В этом (и только в этом) и должна заключаться суть политкорректности.

Кризис неопределенной идентичности отразил в своем стихотворении Илья Эренбург, советский писатель довольно противоречивой судьбы:

Евреи, с вами жить не в силах,

Чуждаясь, ненавидя вас,

В скитаньях долгих и унылых

Я прихожу к вам всякий раз.

Во мне рождает изумленье

И ваша стойкость, и терпенье.

Судьба скитальца и раба.

Отравлен я еврейской кровью,

И где-то в сумрачной глуши

Моей блуждающей души

Я к вам таю любовь сыновью,

И в час уныний, в час скорбей

Я чувствую, что я еврей!

Эти слова как нельзя более точно передают раздвоенность чувств евреев, которую они ощущали в Советском Союзе по отношению к своему племени.

Чтобы понять, как происходит самоидентификация в иммигрантской душе, я поставил совсем ненаучный социальный эксперимент на своих близких и дальних родственниках и друзьях, давно живущих в Америке. Надо было ответить, как каждый определяет свою идентичность. Я роздал всем (а их было 22 человека) анонимный вопрос:

Кем ты себя считаешь: Русским…%; Евреем…%; Американцем…%. Пожалуйста, имей в виду, вопрос этот не связан с твоим этносом. Ты есть тот, кем ты себя считаешь. Каждый, в зависимости от его/ее предпочтений, был свободен в выборе того, какую идентичность выбрать и на сколько процентов. Ответы показали, что половина людей идентифицируют себя русскими на 50 % и более; 27 % видят себя евреями на 50 % и более, и лишь 14 % идентифицируют себя американцами на 50 % и более.

Ответы немало удивили меня. И хотя это был непредставительный опрос и проходил он не по правилам социологии, но все же оказался показательным. Было удивительно узнать, что около 30 % этих людей совсем не видят себя американцами, будучи гражданами Америки. Сказать только, что мы отличаемся от людей американского мэйнстрима – это не сказать ничего. Для некоторых из них это отражает их неудовлетворенность своей жизнью в этой стране или неспособность нормально общаться, что является распространенной проблемой для иммигрантов, особенно старшего возраста. Для других имеет значение недостаток ментальной гибкости, чтобы воспринять новую культуру. Переосмысление идентичности в сознании иммигранта может длиться долгие годы, а иногда и всю жизнь.

Конечно, приведенный пример имеет очень малую выборку среди определенной категории людей, и к тому же он совсем не научный. Но вот вам пример научного социологического исследования: С. Клигер изучал самоидентификацию русских евреев в Америке: 60 % из них, живущих в Нью-Йорке, идентифицируют себя «определенно евреями» (70 % в Филадельфии); 20 % «в определенной степени евреями» (15 % в Филадельфии); 15 % «не евреями» и остальные 5 % затруднились с ответом. (S. Kliger. Russian Jews in America: Status, Identity and Integration Challenges. Russian-speaking Jewry in Global Perspective. Bar Ilan University, Israel, 14–16 June, 2004). Еврейская самоидентификация весьма высока, но важно то, что и здесь мы видим проявление кризиса идентичности русских евреев, хотя и менее ярко выраженное.

Другим фактором, влияющим на интеграцию в новое общество и связанное с ним моральное состояние иммигранта – это насколько легко или тяжело он способен перестроиться под новые условия. Если социальная мобильность – это переход из одного социального слоя в другой внутри одного общества (например: из рабочего в инженеры), то иммиграция – это социальная мобильность, помноженная на шок от резкой смены культурной среды. Американские и израильские психиатры, базируясь на полученных ими статистических данных, выяснили, что евреи-иммигранты из России были значительно сильнее деморализованы в Соединенных Штатах, чем их земляки в Израиле. Казалось бы: одна и та же страна происхождения: Советский Союз, тот же этнос, одинаковый по важности шаг в жизни – эмиграция. Что же тогда? Скорее всего, дело здесь в моральном статусе вновь прибывших.

Одни, становящиеся потом израильтянами, приезжают на землю далеких предков, и хотя с живущими на ней людьми их не связывает ничего, кроме национальности, сознание, что они все происходят из одного Авраамова племени, облегчает репатриантам (так называют всех вернувшихся на историческую родину людей) их самоидентификацию.

Другие, становящиеся потом американцами, приезжают на земли, не принадлежавшие в историческом плане даже большинству живущих на них людей; им предстоит влиться в мультикультурное общество, где единственным объединяющим фактором является идея свободы для всех и каждого в отдельности.

Оба объединяющих фактора – национальный в Израиле (что не исключает и свободы) и идейный в Америке – важные, но национальный объединяющий фактор оказывается сильнее идейного. Поэтому и интеграция евреев в израильское общество происходит естественнее. Можно сказать еще категоричнее: в Израиле у евреев-репатриантов нет кризиса идентичности. Есть трудности адаптации и абсорбции, но это другое – они приехали на землю обетованную, и у них нет чувства, что они не на своей территории. Эта земля принадлежит им.

Наверное, сейчас подходящий момент для того, чтобы высказать еще одну мысль об Израиле. Все мы, евреи, эмигрировавшие из Союза, разбрелись по разным более или менее цивилизованным уголкам мира. Везде, где мы есть, нам нашлось место – как в тени, так и под солнцем этих стран. Но только перед одной из стран я испытываю нечто вроде чувства невыполненного долга, что волею собственного выбора я не живу там. Нетрудно догадаться, что это – Израиль, где каждый раз, когда я туда приезжаю, испытываю неповторимую атмосферу дома, и это очень затрудняет мне ответить на вопрос, почему я не там. Думаю, что похожее чувство испытывают многие евреи диаспоры.

О парадоксах новой национальной идентичности

Начнем с того, что русскоговорящие евреи по-существу и не русские (как же они могут ими быть, если подвергались разным запретам по признаку своей национальности?) и не классические евреи (где тора, молитвы, синагога по субботам?), но еще и не американцы (канадцы, австралийцы, немцы и так далее). Кто же они тогда?

Самосознание русских евреев, например, в Америке соединяет русскую культуру и еврейское наследие, переплетаемые с вновь приобретенным американским опытом. Эти три составляющие не остаются постоянными: русская культура уходит с каждым следующим поколением, а западная занимает все большее пространство. Что касается еврейского наследия, оно в каждой семье разное. Соотношение между этими тремя частями самосознания различно – от полной ассимиляции, до культурной изоляции.

Осмысление кризиса идентичности русских евреев в Америке выявляет ряд парадоксов, которые сопутствуют этому кризису:

Парадокс первый – русские и советские евреи пришли в Америку с уже раздвоенной этнической и культурной идентичностью. Впитав в себя русскую культуру и ощущая себя частью русского мира, они, тем не менее, чувствовали в СССР отношение к себе не как к русским, а как к евреям в традиционном для России контексте. По приезде в Америку, где, в отличие от России, национальность оценивают по культуре, а не по крови, в глазах американцев они перестали быть евреями, а стали русскими.

Парадокс второй – для того, чтобы облегчить иммигрантам интеграцию в новые условия, Правительство Соединенных Штатов дает им определенные привилегии, например, при поступлении на учебу в колледжи и университеты. Однако, только иммигранты из стран Африки, Азии или Латинской Америки получают эти привилегии. Иммигранты из стран Европы, включая и Россию, привилегий не получают, что формально делает последних членами так называемого мэйнстрима. Русский, еврей, украинец, грузин может даже не знать ни слова по-английски, вступив на американскую почву, но у него нет привилегий, получаемых другими меньшинствами. К кому же они тогда относятся – к американскому большинству? Тоже нет – ведь они иммигранты! В этой двусмысленности видится второй парадокс.

Парадокс третий – широко известно, что большинство иммигрантов из России и бывших советских республик, в особенности те, кому за сорок, более склонны к поддержке Республиканской партии, т. е. придерживаются более консервативных взглядов в политике, чем в среднем американский мэйнстрим на восточном и западном побережьях – районах с большей концентрацией русскоязычного населения. Это имеет отношение к их прошлому опыту жизни в стране с тоталитарной ультралевой диктатурой. Они не хотят иметь даже просто левую власть, поэтому голосуют за консерваторов. Парадоксально то, что в отличие от классических консерваторов, у которых религия занимает достаточно серьезное место по шкале ценностей, русскоязычные иммигранты в подавляющем большинстве нерелигиозны, и очень многие не возражают против абортов. Такой вот атеистический консерватизм.

Парадокс четвертый – в немалой степени возникает из противоречия между тем, кем русские евреи видят себя в Америке и тем, каков их общественный статус в этой стране. Они покинули Россию много лет назад, но в большинстве своем, в особенности, люди среднего и старшего возраста, сохранили привычки и черты советской культуры; они идентифицируют себя евреями, но на самом деле далеки от иудаизма, а многие довольно смутно представляют себе свою историю. Они сравнительно успешно интегрировались в американское общество, но интеграция и успехи не сделали их заметной частью американского общества, такой, например, как русские в Израиле. И это связано не только с несопоставимыми размерами этих стран и структурами населения, но и с разной психологической комфортностью самоидентификации в Израиле и Соединенных Штатах. В Израиле, в силу национального характера этого государства, национальная самоидентификация русских евреев проще, а психологическая комфортность выше, чем в Штатах: и даже переселение в страну именуют там репатриацией, а не иммиграцией. И это уже не парадокс.

Кому лоялен вечный еврей?

И вот мы, наконец, дошли до главного вопроса, ответ на который дает ключ для понимания мотивации еврейского исхода как исторической концепции. «Тот, кто заслуживает моей лояльности – ее получает», – сказала американская писательница Джойс Мэйнард.

Это правда, что споры о лояльности евреев стране проживания всегда были основополагающими в их отношениях с коренными нациями, что часто использовалось как предлог для оправдания преследования. Александр Солженицын писал о «неполной» принадлежности евреев стране, в которой они жили. Все так логично и объяснимо – за вашу неполную принадлежность получите то, что заслужили, в виде нелюбви народных масс! Но есть некоторая натяжка с этой картиной «заслуженной» нелюбви. Почему вопрос о неполной принадлежности не ставился в России корейцам, или грекам, или другим народам, у которых где-то есть другое национальное государство? Почему только евреи? А принадлежали ли полностью этой стране евреи, погибшие за страну, которую защищали от фашизма? В СССР число евреев, погибших на фронтах Великой Отечественной Войны (не включая Холокост) составило 140 тысяч человек – 4,71 % от общего количества советских евреев в 1939 году, четвертое место после русских, украинцев и белорусов. Погибшие за Советский Союз евреи полностью принадлежат стране, за которую они погибли! Их Александр Исаевич в свой расчет не принял.

А как насчет живых евреев? Правда, на мой взгляд, заключается в том, что «чувство неполной принадлежности» все-таки было у многих советских евреев, и вызвано оно отрицательным к ним отношением со стороны власти и части коренного народа. А как бы вы хотели – их могут притеснять, но они должны «полностью принадлежать»? Так значит, Солженицын прав? В принципе – да, но с оговоркой, что заявлять об этом следовало бы с учетом причин этой самой пресловутой «неполной принадлежности». Использование же этого аргумента как оправдания и объяснения причин антисемитизма неверно, так как переставляет местами причину и следствие.

Каждое правительство желает, чтобы граждане страны были ей лояльны. В начале двадцатого века текст американской Петиции о Натурализации демонстрировал чувствительность вопроса о лояльности при предоставлении гражданства. От каждого иммигранта требовалось «… отречься абсолютно и навсегда от всех обещаний и верности любому иностранному правителю, властителю, или верховной власти и, в частности, России или любому независимому государству, в границах которого в настоящее время я являюсь субъектом…» (в этом контексте упомянута Россия, так как текст клятвы имел упоминание о конкретной бывшей стране проживания иммигранта, в зависимости от того, откуда иммигрант прибыл. Другими словами, иммигрант должен был перестать быть лояльным бывшей стране и принести клятву верности новой стране. Сегодняшнее заявление на получение гражданства уже не содержит таких слов, как «отречься абсолютно и навсегда…», однако фундаментальный вопрос о сохранении лояльности одновременно двум странам остался.

Словарь Уэбстера определяет термин лояльность как верность правительству, власти или государству. Верность одной нации подразумевает ее отсутствие по отношению к другой. Еврейская лояльность всегда была разделена между верностью стране проживания и верностью еврейской общности, так же как и еврейская идентичность. Отклонения в ту или иную сторону, безусловно, имеются, подчас значительные, но в целом это отражает действительность.

Можно ли быть лояльным по отношению к двум или более странам? Здесь необходимо спокойно разобраться и отделить эмоции, которые неизменно сопутствуют этой теме, от юридических аспектов проблемы. Люди, натурализовавшиеся в других странах, испытывают разные чувства по отношению к новой стране и к той стране, где родились и жили ранее. Например, русский еврей может быть американским гражданином и любить одновременно Америку, Россию и Израиль или какую-то одну или две из них. Это по-человечески понятно: Америку он может любить как страну, давшую ему новые неограниченные возможности роста, Россию как родину, с которой связаны воспоминания детства, а Израиль – как историческую родину, как государство всех евреев. И это сугубо личное дело, какой стране человек лоялен, пока он не делает ничего против страны, где живет, против ее законов. Это однако не имеет отношения к критике правительства этой страны, что должно являться неотъемлемым правом гражданина. С моей точки зрения, состояние лояльности нарушается тогда, когда какое-то действие человека наносит вред государству. Дело офицера ВМФ США Джонатана Полларда, шпионившего в пользу Израиля и получившего пожизненное заключение (вышел на свободу после 30-летней отсидки) этому пример. Приговор, на мой взгляд, слишком суровый, однако такое может случиться, если нелояльность стране проживания (а шпионаж не может считаться лояльностью, даже если хорошо относишься к стране, секреты которой похищаешь) принимает такую крайнюю форму.

Сейчас представляется жестоким и бесчеловечным то, как Америка относилась к своим гражданам японского происхождения после нападения Японии на Перл-Харбор, а Советский Союз относился к этническим немцам (жившим в России еще со времени Екатерины II) после германского вторжения в 1941. Мир сейчас другой по сравнению с тем, каким он был 75 лет тому назад. Никто не может быть обвинен только потому, что он приехал из враждебной страны, если он сам не сделал ничего против страны, где живет. Это, однако, не значит, что государство не может регулировать въезд иммигрантов для обеспечения своей безопасности. Но если Америка выдала въездную визу, значит, она признает, что человек, получивший ее, проверен на предмет связей с террористическими или враждебными структурами. Другое дело, что проверить это весьма трудно.

Историческая справка 15. Положение евреев в России всегда зависело от того, насколько антиеврейски был настроен царь, местные начальство и народ. Русские императоры имели разную степень личного антисемитизма. Императрица Екатерина I в 1727 году и позднее ее (и Петра I) дочь Елизавета в 1742 издавали приказы об изгнании евреев из России, хотя они часто и не исполнялись. После присоединения польских земель тысячи польских евреев стали русскими евреями. Приказ Александра I от 1804 года устанавливал ограничения: евреи должны были регистрироваться, им запрещалось владеть винными магазинами, ресторанами и гостиницами. Дискриминация еще более усилилась при императоре Николае I, сыне Александра I. Правила, установленные его декретами (1828 и 1835 гг.), запрещали евреям изменять свои имена и жить вне черты оседлости.

В противоположность Николаю I, его сын Александр II относился к евреям лучше, хотя они по-прежнему оставались жить в маленьких городках черты оседлости, не имея равных прав с христианами. Небольшие послабления, предоставленные Александром II евреям, касались разрешения на получение нормального образования и некоторых привилегий ремесленникам. Но даже эти небольшие облегчения были приняты евреями с благодарностью. Во время визита Александра II в Вильно (Литва), они организовали пышный митинг, описанный А. Ковнером в его «Из записок еврея» в конце 1890-х. В непростое для России время перехода к капитализму, при Александре III, отношение к евреям со стороны российских властей стало много хуже, и погромы, которые начались в 1881 году, проходили, как правило, при попустительстве властей. Ухудшение положения евреев вызвало начало первой крупной волны еврейской эмиграции в Америку и Палестину, которая продолжалась и в течение царствования последнего русского императора Николая II, очень не любившего евреев.

Жестокие погромы на территории России, Украины и Молдавии продолжились и в начале двадцатого века, что увеличило эмиграцию евреев. В результате этого, еврейское население Соединенных Штатов в тот период росло с невероятной быстротой. Итоги американской переписи населения от 1910 года свидетельствовали, что из общего числа иммигрантов, для которых родным языком являлся идиш, выходцы из России составляли более 838 тыс., из Австрии – более 124,5 тыс., из Румынии – 41,3 тыс. и из Венгрии – 13,7 тысяч. Многие из них и их потомков принесли мировую славу Америке: Юл Бриннер, Леонард Бернстайн, Кирк Дуглас, Бенни Гудман и многие, многие другие.

Дальнейшее развитие событий в России показало, что большевистская революция 1917 года и последовавшая за ней Гражданская война принесли еще больше несчастий евреям: только на Украине в течение 1918–1920 годов было совершено тысяча двести погромов. Многие евреи приняли сторону большевиков как лучшую альтернативу погромам. Белые армии генералов Деникина, Врангеля, Колчака расправлялись с евреями за их поддержку большевиков, но иногда и в частях Красной Армии терроризировали евреев, хотя и не так систематично, как это делали белые. Украинская национальная армия под командованием атамана Петлюры безжалостно расправлялась с евреями: десятки тысяч были убиты, изнасилованы, искалечены. Общее количество убитых ими и погибших от ран и погромов евреев оценивается в сто пятьдесят тысяч.

С момента отмены черты оседлости после Февральской революции 1917 года евреи больше не были связаны ограничениями мест проживания и могли жить там, где хотели. В двадцатых годах сотни тысяч из них переехали из провинциальных местечек в крупные города, такие как Москва, Ленинград, Киев, Одесса и другие – в надежде на лучшую жизнь. После десятилетий унижения и погромов советские евреи получили равные права с другими гражданами. Еврейская молодежь пошла учиться в школы и университеты, и к концу двадцатых – началу тридцатых годов прошлого века большое число образованных евреев уже работали в промышленности и науке, занимая важные позиции в индустрии, научных лабораториях, политических и оборонных институтах. Так сформировался социальный класс советской интеллигенции, где евреи занимали непропорционально большое место по сравнению с представителями других национальностей. А. Солженицын, ссылаясь на Краткую Еврейскую Энциклопедию, отмечал, что в 1936 году среди студентов и аспирантов в советских вузах насчитывалось 13,6 % евреев при 1,8 % их численности от общего населения. Впервые в истории русские евреи пользовались равным с другими народами доступом к образованию, и они возместили этот доступ с лихвой, служа обществу в сферах экономики, науки, искусства, образования, здравоохранения, обороны, но также и в печально известном НКВД. Всегда и во всех странах евреи, как правило, отличались активностью и способностями, что и приводило многих из них на передовые позиции в разных сферах деятельности. Такой уж народ!

Отношение Сталина к евреям резко ухудшилось после Великой Отечественной Войны. В результате шумных антиеврейских кампаний «борьбы с космополитами» и «Дела врачей» они стали ощущать на себе подозрительность не только со стороны официоза, но и среди простого народа. Каково же должно было быть отчаяние оставшихся в живых евреев-фронтовиков, как мой отец и многие другие отцы, которые, защитив страну от фашизма, ощутили на себе неприязнь и репрессии этой же страны. Эти чувства еще нельзя было назвать нелояльностью; она пришла позже, вместе со скрытым антисемитизмом правительства семидесятых-восьмидесятых годов, пришедшим на смену кровавым расправам сороковых-пятидесятых годов, когда всепоглощающий страх за себя и своих близких руководил поступками всех, независимо от национальности. «Чувство неполной принадлежности» евреев стране, где живут, пришло уже не к тому, прошедшему войну и настрадавшемуся от репрессий и преследований поколению, а к их детям, которые, в отличие от первых, не прошли школу парализующего страха и не были готовы принимать государственный антисемитизм как нечто само собой разумеющееся.

Российская власть стала относиться к евреям существенно лучше после распада Союза. Было, однако, поздно: более 75 % их числа уже осваивали новые страны далеко от России. Оставшиеся же более в правах не ущемлялись. Есть такое чувство (был бы разочарован, если б ошибся) что в России сожалеют, что так много способных и приличных людей из числа евреев покинули ее. Впрочем, не сомневаюсь также, что есть и те, кто изгнал бы и оставшихся евреев.

Итак, вопрос: был ли лоялен обобщенный русский еврей по отношению к России? Это зависело от отношения самой России (и позднее Советского Союза) к нему. Традиционно ожидалось, а в советские времена и требовалось, что все граждане должны любить свою страну. Но очень давнее и глубоко российское представление состоит в том, что любить – значит не критиковать и не обижаться на власть, иными словами, любить Россию – значит любить ее власть, иначе ты плохой гражданин и власть вправе обижаться на тебя. В семидесятых-восьмидесятых годах власть считала всех евреев неблагонадежными из-за потенциальной возможности их эмиграции. Советская власть всегда была обидчива и мстительна. Она (власть) мстила тем своим гражданам, кто в силу разных причин ее не любил. Мстила она советским евреям сначала за независимую от СССР политику Израиля, потом за эмиграцию, – мстила всем, а не только выезжавшим.

У меня есть много претензий к нынешнему российскому руководству и его политике, но в одном у меня к нему претензий нет: оно не поддерживает антисемитизм. Теперь (надолго ли) это удел ксенофобов-активистов – отдельных злобствующих политиков, журналистов, писателей, ученых или просто шовинистов, – такого рода активисты имеются и во многих других странах. Не имеет значения, сколько евреев проживает в стране – пока жив хоть один еврей, жив и антисемитизм: таков реальный мир, и такова судьба данного народа.

Лояльность коренной нации своей стране (не режиму) абсолютно естественна. Евреи как народ не имели своей страны с начала первого тысячелетия вплоть до 1948 года, а жили внутри других этнических групп. Их лояльность прямо зависела от отношений между ними и титульной этнической или религиозной группой. Поэтому исторически лояльность евреев России, также как и по отношению к другим странам, где они жили, менялась с уровнем антисемитизма власти и народа: чем он меньше, тем более лояльны евреи. Вот примеры:

– Во время арабского господства в Испании (Кордовский Халифат в десятом веке) евреи Испании находились под покровительством просвещенного халифа Абдуррахмана III. Еврейские ученые часто выдвигались на посты министров и советников, а Испания достигла процветания;

– Царствование польского короля Казимира Великого в 14-м веке отличалось хорошим его отношением к живущим там евреям, которым предоставлялось право владеть землей и брать ее в аренду, а личность и имущество еврея были объявлены неприкосновенными. При Казимире Польша значительно укрепила свое политическое и экономическое положение, и польские евреи принимали в этом большое участие;

– Российский Император Александр II относился к евреям сравнительно хорошо, и они искренне восторгались им;

– Императоры Александр III и Николай II попустительствовали погромам и были настроены против евреев, и огромное их число эмигрировало из России;

– Большевики двадцатых-тридцатых годов осуждали антисемитизм, отменили черту оседлости и позволили евреям занимать ведущие позиции в разных отраслях народного хозяйства, и евреи искренне служили этой власти, поверив в равенство с другими национальностями;

– Коммунистические вожди 1940-х – 1980-х годов сначала открыто, а затем скрытно притесняли евреев, организовав их репрессии, травлю и преследования, а позднее ограничив их доступ к образованию и продвижению по работе, и евреи постепенно начали терять лояльность к советским властям, а массовая их эмиграция началась, как только это стало возможным;

– Сейчас Россия не притесняет и не унижает евреев на государственном уровне: начала восстанавливаться национальная культура, нет ограничений на образование и продвижение, и еврейская эмиграция резко сократилась;

– В Соединенных Штатах всегда хорошо принимали и относились к евреям (как и ко всем другим легальным иммигрантам), и евреи так много сделали для благополучия этой страны, что невозможно и перечислить.

Был ли неизбежен исход евреев из Советского Союза и его республик? Объективно – да, поскольку антисемитизм был частью государственной политики. Другое дело, что не все евреи хотели воспользоваться такой возможностью по разным причинам. После крушения советской империи и прекращения притеснения евреев объективные предпосылки к отъезду уже потеряли свою значимость, а продолжавшаяся эмиграция скорее определялась факторами экономического и социального характера.

Итак, то, что мы видим из истории – это вполне объяснимое отношение евреев к стране проживания: лояльность в обмен на равные права и отсутствие притеснения. Справедливо? По-моему, да!

В суете нашей жизни мы нечасто задумываемся над тем, кто мы. Сиюминутные вопросы, о которых завтра уже и не вспомним, почему-то представляются нам наиболее важными. Разве тут до кризиса идентичности? – может сказать кто-то из моих соплеменников. И то правда, можно совсем не думать об этом. Но иногда, очень редко, когда все сиюминутные вопросы решены и уж совсем нечего делать, можно подумать о том, кто ты, с кем ты и зачем ты. И ответы эти будут самыми важными для тех, кто об этом задумался.

Вместо эпилога

Когда-нибудь, лет через пятьсот или тысячу, когда века ретроспективно спрессуют события, история русских евреев двадцатого века, для нас долгая и полная судьбоносных и тектонических событий, уместится всего в несколько строчек. Какими они будут, эти строчки? Может быть вот такими?

Ограничивались в правах и местах проживания…

Подвергались погромам…

Помогали совершиться русским революциям…

Участвовали в терроре большевистской диктатуры…

Помогали строить политический режим, оказавшийся худшим из всех…

Прославили Россию произведениями искусства, литературы, науки, открытиями, изобретениями…

Подвергались расстрелам, сожжениям, отравлению газом, умерщвлению палачами Холокоста…

Преследовались за «нелояльность, космополитизм, еврейский национализм»…

Обвинялись в предательстве коммунистических идей и власти…

Обвинялись в сотворении коммунистических идей и власти после ее крушения…

Подвергались антисемитизму со стороны государства и народа…

Большинство эмигрировало из России, рассеялось среди других стран и народов.

И это судьба одного народа в одном веке…

«Что движет вами? Почему вы не похожи на все другие народы, почему вам всегда больше других надо и почему вокруг вас всегда что-то происходит?» – спросит иной человек, недолюбливающий евреев. Ответа он не получит, потому как простого ответа на этот вопрос нет. Ну как ему объяснишь, что события, которые никогда бы не произошли там, где нас нет, происходят только там, где мы есть?

Content

Лео Певзнер
Там, где мы есть. Записки вечного еврея

Предисловие к русскому изданию

Предисловие к американскому изданию

Введение

I. Исход двадцатого века

Такие же или другие?

Пятый пункт

Ехать или не ехать?

II. НЕ СОВСЕМ ОБЫЧНАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

III. История одного племени

Стародуб. Черта оседлости

Катастрофа

Американская родня

Поколение космополитов

Поколение икс

IV. В стране исхода

Аргументы двадцатого века

Путешествие за железный занавес

Портреты соцреализма

Коммунальная жизнь

Блат и блатмейстеры

«Лишние» мозги

В оттепели и перестройке

В оттепели

В перестройке

Во время путча и после

Почему Россия не любит Америку? Взгляд со стороны

V. В стране прихода

Евреи и Америка

Брайтон советский

Идеальный иммигрант

Вызовы нового американца

11 Сентября 2001, Нью-Йорк

Уже не русские, еще не американцы

Америка, которую я не хочу потерять

VI. Еврейская идентичность и лояльность

Кризис идентичности

О парадоксах новой национальной идентичности

Кому лоялен вечный еврей?

Вместо эпилога