Нина Бёртон

Шесть граней жизни. Повесть о чутком доме и о природе, полной множества языковNina Burton

Livets tunna väggar

En essäberättelse om ett lyhört hus och en natur full av språk

Albert Bonniers Förlag

Перевод: Нина Фёдорова

Дизайн: Анна Сухова

Иллюстрации:

Таня Твердохлебова

The cost of this translation was defrayed by a subsidy from the Swedish Arts Council, gratefully acknowledged.

Copyright © Nina Burton, 2020

First published by Albert Bonniers Förlag, Stockholm, Sweden

Published in the Russian language by arrangement with Bonnier Rights, Stockholm, Sweden and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2022

В глубины природы

Незримая и роскошная, воюющая и любящая – вся жизнь Земли бурлила вокруг меня. Еще ребенком я вписала себя в бытие – имя и адрес с уточнением: Земля, чтобы пошире раздвинуть стены, окружающие центр, то бишь меня. Вопросы начали возникать, когда я сообразила, что все остальные тоже считали себя центром мира. Мало того, эти множественные центры были не только людьми – в природе они кишели повсюду.

А что такое природа? Так называли и окружающую среду, и загородную резиденцию, и врожденные задатки, но одновременно речь словно бы шла о бесконечном рождении, ведь слово «природа» сродни слову «рождаться». Короче говоря, это беспрерывная жизнь с миллиардами разных центров, рассыпающих искры значений. Все они двигались в собственном временнóм ритме и перспективе, и потому объять их все разом было совершенно невозможно.

На гуманитарном отделении гимназии я выбрала в качестве факультатива биологию и вот тогда поняла, что мы тоже часть природы, поскольку Линней и Дарвин отнесли нас к животным. Позднее я изучала в университете литературу и философию, полагая, что такое сочетание даст ответы на вопросы о жизни. Но литература затрагивала главным образом разных людей, а философия занималась абстракциями. И я обратилась к древнейшим философам Греции, которые поднимали вопросы о природе. Демокрит писал об атомах и звездах, Фалес знал всё о воде, Анаксимандр благодаря окаменелостям догадался о нашем отдаленном родстве с рыбами, а Гераклит заметил, что всему свойственна изменчивая природа речных потоков.

Следом за ними явился Аристотель, которого увлекали все стороны жизни, от физики и метеорологии до языка и поэзии. Его интересы соединились в двух греческих словах: bios – «жизнь» и logos – «слово» или «разум». Оба они могли создать взаимосвязь, что и произошло, когда их скомбинировали в «биологию». Аристотель не хотел жить одними только теориями и на год удалился на остров Лесбос, чтобы исследовать природу более конкретно. В то время как его ученик Теофраст выяснял зависимость растений от окружающей среды, сам он занимался животными. И описал их анатомию и развитие настолько точно, что не просто заложил основы зоологии. Во многих случаях его выводы не устарели по сей день.

Начав с «животного, которое знакомо нам лучше всего», то есть с человека, Аристотель перешел к иным видам, ведь наше величие не повод умалять других животных: певчих птиц и голубей, ворон и дятлов, муравьев и пчел, головоногих и китов, лисиц и иных четвероногих. Он описал жизненный цикл цикады и увидел, как спариваются змеи, обвиваясь одна вокруг другой. Препарировал оплодотворенные яйца, где у эмбрионов уже были глаза, сосуды и бьющееся сердце. Размышлял о наследственности и полагал ее основой то, чему он дал название eidos, что по-гречески значит «форма». Для него она походила на последовательность букв в слове, и здесь он близко подошел к объяснению наследственности цепочками ДНК.

Что двигало всей этой жизнью? Аристотель думал, что всякое существо при жизни имеет некую душу, которая одухотворяет материю и направляет по телу питательные вещества. Природа для него обладала уникальной способностью формировать всё более сложные организмы, а поскольку им надлежало приспособиться к своей окружающей среде, в конечном счете она-то и играла решающую роль. Вроде как в домашнем хозяйстве, где случаются ссоры, но люди всё равно сотрудничают. Точь-в-точь как Солнце, Луна и звезды во Вселенной, каждый компонент в доме имел свое место, границы которого нарушать нельзя. В совокупности возникала взаимосвязь с заданными соотношениями, примерно как стены в доме. Греческое слово oikos, «дом», стало затем составной частью слова «экология».

Я была не чужда природы, хоть и выросла в городе. Собственного летнего домика мы никогда не имели, но в летние каникулы мама непременно снимала дачу где-нибудь за городом, и эта традиция продолжалась, когда сестра вышла замуж и уехала за границу. Она унимала свою тоску по родине, арендуя шведские летние домики, где вместе с нею и детьми жила и я, пока не приезжал в отпуск ее муж.

К тому же меня саму три десятка лет связывали близкие отношения с мужчинами, жившими на природе. Мои интересы поочередно распределялись между ними, ведь один, писатель, знал, как слова могут расширить мир, а другой, биолог, знал природные взаимосвязи. Животные питали к нему доверие, как к доктору Дулиттлу; ему даже удалось погладить глухаря, которому вдруг понравилась его веранда. Сама я с животными встречалась главным образом в богатой библиотеке биолога.

В общем, я часто гостила на природе. Но больше чем гостьей стала лишь после смерти мамы, потому что тогда мы поменяли ее квартиру на летний домик. Как и сама жизнь, он был наследием, подарившим нечто новое, и, подобно жизни, каждый трактовал его по-своему. Для сестры он означал возможность проводить отпуск с детьми и внуками, а для меня мог стать местом, куда бы я приезжала со своими рукописями. Ведь я хотела писать о природе и о жизни. Вдруг этот летний домик предоставит мне такой шанс?

Большой природный участок дышал атмосферой жизни. С южной стороны среди сосен и дубов поднималась мшистая горка, а с западной угадывались в черничнике таинственные тропки. На севере участок круто обрывался; внизу на фоне сверкающего пролива лежали общинные земли. Четких, отмеченных изгородями границ не существовало, всё было разом и уединенно, и открыто.

Если участок казался большим, то сам домик, понятно, совсем маленьким. Как обычно, одно-единственное помещение, построенное кое-как и таким же манером расширенное. Стеклянные стены веранды заменили дощатыми, чтобы разместить там две кровати, потом соорудили пристройку – кухоньку и ванную. Дальнейшим расширениям воспрепятствовала топография.

Зато в каждом углу участка стояли сараюшки. В одном – бывшая уборная, превращенная в сарай для инструментов, в другом – столярная мастерская и склад материалов под навесом. Расположенный в третьем углу маленький садовый домишко служил детям для игр, а в четвертом находилась спальная хибарка, которую я втихомолку выбрала себе – для писательства.

Недостатков тут, без сомнения, предостаточно, не зря же в договоре купли-продажи был пункт об исключении ответственности продавца за состояние дома. Плотник, который осматривал дом, высказался в том смысле, что лучше бы построить новый. Я возмутилась. Неужели он не увидел идиллии? Что же он тогда вообще видел?

Впрочем, кое-какой ремонт явно требовался. Я искренне радовалась, что буду командовать ремонтными рабочими, ведь и мои книги чем-то похожи на строительство. Поскольку чертежи-наброски всегда новые, я действую методом проб и ошибок, и добиться нужного соотношения разных материалов весьма непросто. Потому-то за письменным столом я ежедневно сталкиваюсь с ремесленными проблемами.

Здесь, на участке, мне предстояло завершить парочку проектов, а уж потом можно будет заняться жизнью и природой. Один проект был посвящен рекам, несущим свои воды по местам, где природа соединена с культурой, второй касался слияния гуманитарных и естественных наук в гуманизме эпохи Возрождения. Моим героем был Эразм Роттердамский, возродивший жанр эссеистики, но восхищал меня и великий швейцарский энциклопедист XVI века Конрад Геснер. Подобно Аристотелю, Геснер занимался полудюжиной дисциплин, от зоологии до языковедения. Он писал о тысячах растений и тысячах авторов, а соотношение между видами животных вдохновило его на исследование родства между сотнями языков.

Я всегда симпатизировала идее энциклопедизма. Для нее большое и малое одинаково важны, ибо при отсутствии главных действующих лиц она показывает мир с разных сторон. Для меня Геснерова перспектива отвечала размаху жизни. В моей книге о Возрождении я отведу ему лишь одну из глав, но мне нравилась его манера объединять животных и языки, растения и литературу.

Масштабность его семидесяти книг, разумеется, нипочем не втиснуть в крохотную писательскую хижину на здешнем участке, да и видов животных вокруг куда меньше. И вообще, сумею ли я понять их сообщения? Ведь свои знания о жизни Земли я почерпнула через человеческий алфавит. А существа, что летали и ползали, лазали и плавали вокруг меня, наверняка имеют собственные языки, под стать своей природе. Они то были буквально близки к земле, то окрыленно легки, то двигались вперед ощупью, как корни. Так как же мне понять животных с их дописьменными языками? Обыкновенно различия воздвигают стены меж непохожими мирами.

Но, как часто бывает, жизнь сама разрешит эти проблемы.

Голубой cвод

Можно сказать, с домом я знакомилась сверху. Первым делом ремонтники увидели крышу, а там надо было заменить толь и восстановить изоляцию. Когда они, стоя в комнате, направили камеру тепловизора вверх, экран стал лавандово-голубым, как февральская ночь, что указывало на проникающий внутрь холод. Кое-где среди голубизны виднелись желтые пятнышки, а поскольку желтый означал тепло, это, вероятно, были остатки изоляции. Увиденное заставило меня призадуматься. Вокруг дома тут и там валялись клочья изоляции, похожие на маленькие облачка. Как они там очутились? Не ветром же их выдуло?

Ремонтники должны были вернуться в конце марта, и, чтобы утром встретить их на участке, я приехала заранее и впервые ночевала в доме. Когда я вошла, там было по-зимнему холодно, и, включив обогреватель, я пошла прогуляться по окрестностям. Свет четко прорисовывал контур и тень малейшей песчинки на голой земле, где всё готовилось одеться жизнью. Большая синица вывела несколько звонких коленцев, а многое другое покуда еще формировалось в почках и набухших семенами шишках. Казалось, будто здесь ожидают тысячи открытий.

По возвращении в дом я добавила тепла, включив плитку. И пока закипала вода для спагетти, немного порылась в картонных коробках с вещами из маминой квартиры. Много чего предстояло привести в порядок, но этим вечером я ничего делать не собиралась, рассчитывала просто почитать. Тишина навевала покой и была вполне под стать книге, которую я прихватила с собой. Речь в ней шла о космическом пространстве.

Ведь именно там однажды родились составные части жизни – в космосе, что был не больше сжатого кулака. Непостижимое мгновение он крепко сжимал будущие галактики и беспредельное грядущее. А затем грянуло бесконечное крещендо. Из малого начала явилась исполинская ширь звезд, которые за несколько миллиардов лет произвели углерод и кислород, серебро и золото и все прочие ингредиенты, необходимые для жизни. Протоны и электроны моего собственного тела и те некогда были космической материей или излучением. В общем, меня можно назвать остаточным продуктом умерших звезд или, скорее, комплектом звездного сырья. В нем недостатка нет, ведь до сих пор на Землю выпадают миллионы тонн космической материи.

Я закрыла глаза и задумалась. По мысли этой книги, Земля участвует в грандиозном круговороте элементарных частиц, которые комбинируются и в камень, и в воду, и в растения, и в животных. А пока мимо мелькают наши летучие формы, Солнечная система совершает очередной оборот вокруг центра Млечного Пути. Полный оборот занимает двести миллионов лет и называется космическим годом.

Звезды и планеты движутся в космосе, как части исполинского часового механизма. Подобно всем хронометрам, он порой нуждается в регулировке, а то ведь Луна потихоньку удаляется от нас. Правда, сейчас это мало что меняет, потому что удаляется она всего на четыре сантиметра в год.

По мере того как масштабы увеличивались, пространство расширяло стены дома. Ведь книжный астроном включил в великую панораму и самое малое. Если, например, поместить на расстоянии метра от глаза монетку в одну крону, за нею окажутся сотни тысяч галактик, а каждая галактика, в свою очередь, состоит из миллиардов звезд. В нашем Млечном Пути они рассыпаны по столь огромному пространству, что свет иных находился в пути миллионы лет. За это время сами звезды успели умереть, но их свет еще жил, – примерно вот так же в старых звукозаписях живет музыка умершего музыканта.

Куда направлялся свет? В космосе нет центра. Во всех направлениях он кажется одинаковым. Я с грустью подумала о зонде, на котором в космос отправили изображения двух людей. Не дерзко ли считать это важнейшей информацией о Земле? И если в космосе вообще есть языки, они, определенно, совсем другие, отличные от нашего. Подход к такому миру обеспечивает скорее математика, нежели слова.

Более удачной презентацией могла бы стать сделанная НАСА запись электромагнитных колебаний Земли. Их преобразовали в звук, и, когда мне однажды довелось услышать эту пульсирующую гармонию без начала и конца, я была как-то по-особенному взволнована. Вот так люди представляли себе музыку сфер? Кеплер верил в собственные умозаключения, что Сатурн и Юпитер – басы, Земля и Венера – альты, Марс – тенор, Меркурий же – дискант. Как они звучат на самом деле, я не знаю, но песнь Земли в записи НАСА создала у меня ощущение красивых и нежных жизненных вариаций планеты.

А видны ли нынче звезды? Я отложила книгу и, накинув куртку, вышла за порог. В книге, которую я читала, говорится, что девяносто процентов населения Западной Европы уже не видят настоящего звездного неба из-за нашего искусственного освещения. Конечно, в космосе царит мрак, но коль скоро мы состоим из вещества звезд, взглянуть на них, пожалуй, все-таки любопытно. Лишь Полярная звезда, тускло мерцая, светила сквозь атмосферу.

Однако краем глаза я заметила, как совсем близко что-то мелькнуло. Вроде бы какая-то тень? Может, на участке есть летучие мыши? У меня к ним двойственное отношение. Это единственные млекопитающие, которым удалось завладеть воздухом, и полет их виртуозен. В отличие от птиц, у них нет оперения, их крылья – голая кожистая перепонка, растянутая между большим и четырьмя остальными пальцами рук и продолжающаяся до ножной кости, что придает им большой размах. И это не просто изумительно. Их крылатые руки маневрируют в воздухе быстрее, чем мои пальцы на клавиатуре компьютера.

Для связи они пользуются быстрыми ультразвуковыми сигналами, которые пронизывают темноту, где прячутся ночные мотыльки. Для более приватного контакта характерны физическая близость и звуки слышимого диапазона. Например, однажды наблюдали самочку летучей мыши, которая помогала рожающей родственнице, показав ей сперва, какую надо принять позу, чтобы детенышу было легче появиться на свет, а затем приняв роды. Прямо как человек. Так почему же покрытые шерсткой, теплые летучие мыши кажутся такими чужими? Оттого, что они связаны с ночью, когда мы уединяемся и наши чувства спят?

Немного погодя я ушла в дом и легла на одну из кроватей на бывшей веранде. Кровать была узкая, но тем не менее создавала ощущение уютной защищенности, словно там лежал кто-то еще. Теплые тела оберегают от пустоты и безмолвия космоса.

Вдруг совсем рядом послышался какой-то звук. Кажется, кто-то ходит надо мной по крыше? Вряд ли это летучая мышь, но кто тогда? Поскольку было слишком темно, снаружи ничего не разглядишь, и я попыталась заснуть, хотя прямо-таки мечтала об утреннем свете.

А когда рассвело, проснулась не одна я. Звуки над головой послышались снова – будто легкие шаги. Может, птица? Я тихонько прокралась на улицу и посмотрела, но крыша была пуста. Зато я кое-что обнаружила на задней стене дома. В сетке между крышей и стеной виднелась большая дыра. Вроде как вход.

Пытаясь навести порядок среди коробок на кухне, я все время размышляла об этом входе и строила фантастические домыслы. А около полудня обошла вокруг дома и наконец-то увидела неведомого обитателя чердака. Он врастяжку лежал на сетке у стены и дремал, вроде как соблюдая сиесту. Судя по зубкам, грызун, и при беглом взгляде его можно было принять за крысу. Но пушистый хвост говорил о другом.

Кусочки пазла разом легли на свои места. Это же белка, та самая, которая выбрасывала теплоизоляцию, чтобы расширить себе жизненное пространство, и в этом она определенно преуспела. Картинка тепловизора показывала, что наверху располагалась просторная беличья квартира.

Мои чувства пришли в полное смятение. Вот он, оккупант, который распоряжался в доме, как в своей вотчине. С другой стороны, белки мне всегда нравились, я кое-что о них читала, а сейчас могла разглядеть чувствительные волоски на передних лапках и рудиментарные большие пальчики, которые делают эти лапки очень похожими на руки. Я смотрела на пышный хвост, который при прыжках с дерева на дерево становится рулем, а ночью служит одеялом. Даже на вид он казался необычайно мягким.

Судя по гениталиям, это самочка, а жизнь у одиноких самочек весьма нелегкая. После весеннего спаривания они изгоняют самца со своей территории и сами растят всех детенышей. Насколько это трудно, я поняла в тот раз, когда мой друг-биолог нашел бельчонка, выпавшего из гнезда. Я быстренько прочитала, что должны делать белки-матери, и работенки у них оказалось много. Каждые три часа детенышей необходимо кормить, потом надо вылизать или помассировать им животики, чтобы запустить переваривание пищи. Потом всех по очереди надо ненадолго вынести из жилья, чтобы оно не превратилось в туалет. Занятий хватит на полный рабочий день, так что мы испытали двойное облегчение, когда белка-мать разыскала своего малыша. Наверно, он выпал из гнезда, пока она между делом пыталась найти еду для себя. И вряд ли ей станет легче, когда детеныши начнут скакать вокруг, как легкая добыча для ястребов и кошек, однако самки белок настолько ответственны, что даже заботятся об осиротевших малышах, если те из их родни.

Я начала поддаваться сантиментам. На протяжении почти всей истории белки были объектом охоты. Их приносили в жертву на германских весенних и зимних празднествах; беднякам эти маленькие зверьки служили пропитанием и обеспечивали небольшой доход от продажи шкурок. В XVI веке из одного только Стокгольма за год экспортировали до тридцати тысяч беличьих шкурок. В последнее время у европейских рыжих белок появились конкуренты – серые сородичи, которых в начале ХХ века завезли сюда из США. Серые белки переносят вирус, против которого лишь у них самих выработался иммунитет, и порой объединяются в дерзкие разбойничьи шайки, которые могут напасть даже на собак и детей и искусать их.

Но рыжая ночная проказница всё же заслуживала защиты. Я осторожно отошла подальше, вернулась в дом и села за чтение.

Сосредоточиться на книге оказалось трудновато, потому что мысли упорно кружили вокруг соседки на крыше. Каково это – жить вместе с белками? Фактически раньше такое бывало. И в Античности, и в эпоху Возрождения дамы охотно держали их как декоративных питомцев-компаньонов. Едва ли они участвовали в развлечениях аристократического общества, хотя в XVIII веке некий английский джентльмен хвастался музыкальностью своих ручных белок. Вокал их не интересовал, но, слыша камерную музыку, они в своей клетке энергично отбивали такт. Одна белка целых десять минут держала ритм аллегро, а после паузы перешла к другому ритму. В остальном их домашняя жизнь особого восторга не вызывала, особенно если вспомнить о беличьих колесах, которые устанавливали в их клетках.

В конце концов снова настал вечер. Тут уж я действительно не могла не думать о белке, ведь она всё время шастала по потолку. В первую очередь меня удивляло, что нас разделяли всего-навсего несколько досок. Оттого, что я слышала ее передвижения, возникало ощущение близости, и я поняла, как летучие мыши чувствуют невидимое.

Но мало-помалу то, что ее было слышно, стало помехой. Только я уснула, как она опять принялась шебуршать. Очевидно, ей не спалось, и мне теперь тоже. В комнате как бы находился капризный ребенок. Каждое движение – словно жалобное хныканье: что-то лежит не так или, может, просто слишком жарко. «Да спи ты!» – ворчала я, а она всё возилась там, наверху. Белки отнюдь не славятся талантом в обустройстве жилья, но она, вероятно, раздергивала последние остатки теплоизоляции. И если устроила из нее подстилку, то ей наверняка слишком жарко. Обычно белки выстилают гнездо травой и мхом, а минеральная вата может раздражать дыхательные пути. Иначе говоря, попросту вредит здоровью?

Белка шумно чесалась. Похоже, ее вдобавок донимали блохи. В беличьих гнездах обычно довольно много насекомых-паразитов. В этом плане у меня был кое-какой неприятный опыт, потому что однажды мою квартиру заполонили птичьи блохи. Они попали ко мне от голубей на чердаке, через вентиляцию над кроватью, и, вероятно, так может случиться и с беличьими блохами.

Она опять сновала по потолку. Белки метят свою территорию: топчутся по собственной моче и влажными лапками обозначают границу. Может, наверху происходит нечто подобное? И, судя по звукам, она, кажется, что-то грызет? Ведь, как и всем грызунам, белкам необходимо ежедневно стачивать растущие резцы.

Спала я урывками и около семи утра услышала наверху шорох. Так-так, белка проснулась. Выйдя на кухню, я увидела, что она заглядывает в окно: вероятно, отправилась завтракать.

Пока пила кофе, я заодно достала из коробок с вещами бинокль, чтобы издали наблюдать за ней. С близкого расстояния не понаблюдаешь, потому что началось цирковое представление. Отталкиваясь, словно кенгуру, задними лапами, белка солнечным зайчиком металась во всех направлениях: вправо-влево, вверх-вниз. Я следила за нею, и у меня кружилась голова. Иной раз белки прыгали на пять метров, а иной раз и падали. Но в их прыжках не было ни страха, ни дерзости. Они прыгали без разбега, одним плавным движением.

В конце концов белочка замерла на ветке, и я сумела отрегулировать фокусировку. Она нашла на завтрак шишку. Передние лапки безостановочно и равномерно поворачивали ее, так что каждую четвертую секунду наземь летела чешуйка. С шишкой она справилась за семь минут.

Потом она исчезла из виду, а я тем временем оделась и навела порядок. Позднее, когда наши пути пересеклись возле угла дома, она приветствовала меня, раздраженно дернув хвостом. Я даже слегка обиделась, поскольку отнеслась к ней с пониманием, но она, по-видимому, привыкла жить вовсе без помех. Однако так будет недолго. Ночью я решила стать неприятной соседкой. Как и у всех белок, у нее наверняка не одно гнездо, вот пусть и выберет себе другое. В следующий раз, услышав ее над головой, я громко постучала в потолок. Наверху всё стихло – вероятно, она поняла намек.

Так или иначе, с жизнью природы мне хотелось встретиться отнюдь не в доме. Совершая обход участка, я услыхала барабанную дробь дятла, что звучало весьма многообещающе. Говорят, дятлы любят леса с биологическим многообразием.

Не скажу, чтобы я охотилась за редкостями. Даже насвистывающая большая синица – создание удивительное. Считать ее просто милой маленькой пискушкой никак нельзя, ведь с тех пор, как выяснилось, что большие синицы используют орудия труда и строят планы, по уму их сравнивают с шимпанзе. С помощью зажатых в клюве веточек они извлекают личинок из щелок в коре, а кроме того, зорко примечают, где прячут еду другие птицы, и могут ее украсть. Чтобы разогнать конкурентов у кормушки, они могут поднять ложную тревогу: мол, рядом хищник! – а испытывая сильный голод, способны убивать других мелких птичек или спящих летучих мышей. Впрочем, есть, конечно, и вполне мирные особи, так что большие синицы стали в Швеции одним из самых распространенных видов птиц, пожалуй, не только благодаря своей изобретательности.

Вдруг послышался куда более неожиданный звук. Возможно ли, чтобы здесь?.. Честное слово, я услышала самую обычную на свете птицу, численностью втрое превышающую народонаселение Земли. По окрестностям разносилось кукареканье петуха, а значит, кто-то из соседей держит кур на свободном выгуле. Сущая идиллия, прямо как в детской книжке.

Сейчас большинство кур живет вдали от природы. Фабричных несушек содержат в отдельных клетках, тогда как те, что появляются на свет в инкубаторах, теснятся среди пятидесяти тысяч других цыплят, на всякий случай напичканных антибиотиками. А глубине джунглей Южной Азии их дикие предки еще шныряют мелкими пугливыми стайками под сенью деревьев; они настолько впечатлительны, что при поимке могут умереть от страха, как сотнями тысяч умирают по дороге на бойню фабричные куры.

В Индии диких кур одомашнили очень давно; еще Александр Великий вывез их оттуда, возвращаясь из военного похода. Для него это был практичный походный провиант, который не только давал яйца и мясо, но вдобавок размножался. Позднее в Греции и Риме кур использовали главным образом для предсказаний, поскольку в их манере клевать корм и взлетать усматривали особые знаки, которые можно истолковать. А вот петухам нашли иное применение. Если двух агрессивных петухов помещали на арену, откуда не было выхода, они поневоле бились не на жизнь, а на смерть. Такие петушиные бои, бывшие очень популярными, устраивали в Англии вплоть до XIX века, и с тех пор в боксе сохранился термин bantamweight – «вес петуха», то есть легчайший.

Куры вне фабрик тоже способны внушить уважение. Я убедилась в этом, однажды летом сняв «писательский домик» возле курятника, поскольку днем его обитатели гуляли на воле. Всё время опасаясь наступить на большущие, с венскую булочку, кучки помета, я начала разбираться в куриной иерархии, от главной курицы до маленького цыпленка. Модель была вполне узнаваемой. Кроме того, я поняла, что в их кудахтанье насчитывается до трех десятков разных сигналов, в том числе предупреждающих об опасности с воздуха или с земли.

Куры были крупные, они даже сумели отразить нападение лисицы; правда, тогда к ним присоединился и петух. После этого им приобрели молодого петуха, который поначалу до смерти боялся своего богатырского гарема. Младший сынишка хозяина тоже боялся кур, так как слышал, что птицы ведут свое происхождение от динозавров. Кто бы сомневался, глядя на тех огромных кур.

Первым такую догадку высказал биолог Томас Генри Гексли. В 1868 году, когда он работал со скелетом динозавра, ему однажды вечером подали на ужин жареную индюшку, вот тогда-то его и поразило сходство индюшачей ножки на тарелке и ноги в лаборатории. Генетические анализы впоследствии подтвердили его правоту. Куры и индейки действительно ближайшие родичи динозавров. Вероятно, превращение началось с того, что мелкие динозавры стали прятаться на деревьях от крупных хищников. Куры ведь до сих пор ночуют, взлетев на насест.

Горластый петух вскоре умолк, и потом слышно было только голубя на общинном выгоне да ворону на верхушке ели. Признаться, об этих птицах я придерживалась невысокого мнения. Голуби стали эмблемой мира, любви и Святого Духа, но в реальности производят иное впечатление. Именно они когда-то напустили на меня птичьих блох. А как насчет их связи со Святым Духом? Говорят, они в родстве с вымершим дронтом, который по-португальски зовется doudo, что значит «глупый», ведь маленькая голова на крупном теле производила, пожалуй, не слишком приятное впечатление. Вот так же и с голубями, которые едва обращают внимание на собственные яйца в своих кое-как построенных гнездах. Но благодаря недавним опытам мое представление о голубях изменилось. Дженнифер Акерман, например, собрала солидную документацию, подтверждающую ум этих птиц.

Как и куры, голуби живут рядом с человеком дольше других птиц, и распространились они благодаря нам. Птенчики голубей на вкус очень нежные, поэтому голубей-клинтухов одомашнили еще десять тысяч лет назад, приблизительно в одно время с курами. Поскольку людям хотелось, чтобы численность голубей быстро росла, они отбирали самцов, постоянно готовых к спариванию, и самочек, у которых было много птенцов. Жить рядом с людьми этим птицам не составляло труда, и города полностью их устраивали, потому что карнизы и балконы очень напоминали скальные уступы в их естественной среде обитания.

В XVI веке могольский император Индии Акбар Великий владел более чем десятью тысячами голубей и скрещивал их, чтобы усилить полезные свойства. Позднее такого рода скрещиванием занимались во многих местах Европы, что опять-таки подтолкнуло Дарвина к созданию теории эволюции. Если генетика способна развивать у голубей различные признаки, то уж природа наверняка могла делать повсюду то же самое.

Превыше всего голубятники XIX века ценили уже не мясо голубей, а их феноменальную способность ориентироваться. Почтальонами они стали еще в Древнем Египте и в Риме и продолжали доставлять депеши вплоть до появления телеграфа. Целой сетью голубятен владели не только такие крупные компании, как новостное агентство «Рейтер» и банк Ротшильда. Голубей использовали для передачи актуальных вестей и в меньших масштабах: например, в Швеции во время парусных регат XIX века результаты передавали через почтового голубя в типографию стокгольмской газеты «Дагбладет», где их распечатывали и вывешивали в витрине.

Доверяли голубям и более серьезные задачи. Исследовательские экспедиции, шпионы и военные посылали их на задания, которые могли бы стать материалом для увлекательных романов с потрясающими крылатыми героями. В 1850 году, к примеру, голубь одолел четыре тысячи километров, чтобы доставить весточку от полярной экспедиции; правда, само сообщение, к несчастью, было в пути утеряно. Во время Первой и Второй мировых войн все сражающиеся стороны использовали почтовых голубей, и, поскольку птицы участвовали в войне, некоторые из них даже удостоились медалей за отвагу. Один английский голубь стоически выполнил свою задачу, хотя ему отстрелили часть крыла. Немецким голубям приходилось не легче, так как против них использовали и стрелковое оружие, и соколов-сапсанов.

И голуби отличаются не только храбростью. Они также быстры и внимательны. На скорости восемьдесят километров в час они преодолевают тысячи миль над незнакомым ландшафтом, и в наблюдательности им нет равных. Когда голубям показывали серию последовательных аэрофотоснимков местности, они примечали различия, упущенные людьми. Поэтому американская береговая охрана натренировала их отыскивать крапинки цвета спасательных жилетов, а затем вертолеты брали птиц на борт и облетали акваторию, где произошло кораблекрушение. Голуби замечали людей даже среди высоких волн.

Столь же наглядно их визуальные таланты проявились и в более художественных экспериментах. После небольшой тренировки они различали работы Пикассо и Моне, могли даже отличить кубистов вроде Брака от импрессионистов, например от Ренуара. Посредством особых сигналов для цвета, узора и текстуры их обучили также оценивать картины как красивые или некрасивые.

Перечень их умений этим не исчерпывается. Как выяснилось, голуби очень неплохо считают и могут расположить картинки с девятью предметами в надлежащем порядке. К тому же у них совершенно исключительная память: за год они запоминали тысячи картинок, узнавая их даже в негативном изображении и в перевернутом виде.

После всего этого презирать голубей просто стыдно. Мы же сами виноваты, что они так быстро размножались и так охотно селились рядом с нами, ведь именно мы и развили в них такие качества. Вообще весьма заметно, что они издавна живут поблизости от нас. Эти птицы узнают отдельных особей не только в собственных стаях: как оказалось, они отличают отдельных людей и могут определить на фотографиях разных людей эмоциональные выражения, например гнев и печаль.

Это вовсе не объясняется эмпатией. Вероятно, умение считывать эмоции играет определенную роль в выживании. По едва заметным знакам птицы угадывают грозящее нападение и сплачиваются. Достаточно взгляда, позы или встопорщенных перышек. Мы ведь тоже неосознанно читаем в других людях, поскольку интонация и мимика бывают честнее слов, да и вообще слова составляют лишь примерно семь процентов всего, что мы сообщаем. Может статься, искусство читать между строк лежит в основе всей коммуникации?

Тут я, понятно, увидела и проблему. Легко читать эмоции других или делать из них шаблоны. Голуби, например, стали исключительно символом кротости, тогда как зоркость осталась за ястребами. В свою очередь, каркающая ворона стала антиподом воркующего голубя, и когда Тед Хьюз в конце концов воспел ее в стихах[1], то сделал антигероем. Меж тем как ласточка летала в аромате фиалок, ворона клевала в прибрежном мусоре выброшенную палочку от мороженого.

Ну разве могут горластые вороны вдохновить на лирические излияния? А то, что они включены в один отряд с певчими птицами, было мне столь же малопонятно, как и то, что дело тут в форме лап. Не менее загадочным казалось родство с райскими птицами. Черно-серый их сюртук вполне подобает похоронных дел мастеру, да и карканье отнюдь не вызывает восторга.

Однако впечатления, как я уже говорила, бывают обманчивы. Римляне ценили изысканность вороньей песни, трактуя «кар-кар» как cras, что по-латыни означает «завтра». Для их слуха карканье, стало быть, выражало вечную надежду. Да я и сама знала, что вороны вообще-то не особенно мрачны.

Как-то раз в выходные я отправилась на небольшом катере во внешние шхеры. Мне составили компанию двое племянников, а капитанша прихватила с собой ручную ворону. Она заранее спросила, не боимся ли мы ворон, – наверно, привыкла, что люди относятся к ним недоверчиво.

Во время плавания ворона большей частью стояла на палубе, широко расставив лапы, как матрос. Капитанша управляла катером, ворона же, судя по всему, считала своим долгом присматривать за пассажирами – украдкой, на шпионский манер. В ту пору мои племянники курили и буквально не выпускали сигареты из рук, чем возбудили у вороны интерес.

На островке, где мы остановились, надо было выбрать место ночлега: либо разделить береговую хижину с капитаншей и вороной, либо устроиться в койках на катере. Мы выбрали катер, чтобы покачаться на волнах, а кроме того, не очень-то привыкли ночевать в компании вороны. Она явно имела обыкновение сидеть ночь напролет на открытой двери и держать всё под присмотром.

После ночи без надзора один из парней поднялся на палубу выкурить первую утреннюю сигарету. Но едва он ее достал, как от хижины стремглав прилетела ворона и плюхнулась ему на плечо, чтобы тщательно изучить процесс курения. Сигареты подходили к концу.

В полдень табачники, по-братски бросив жребий, благоговейно раскурили последнюю сигарету, как вдруг опять словно из ниоткуда возникла ворона. Спикировала прямо к ним, в ходе акробатического маневра выхватила сигарету, улетела на крышу хижины и издевательски уселась там с желанной вещицей в клюве. Всё было ясно. Ничуть она не угрюмая. Наоборот, насмешница.

Впоследствии я видела огромное количество сообщений о проделках ворон. Они играли в прятки друг с дружкой и в салки с собаками. Дразнили кошек. На лету ловили палки. Съезжали с заснеженных крыш на крышках от банок, а спустившись вниз, брали крышку в клюв, взлетали наверх и съезжали снова.

Вероятно, игривость – сестра творчества, и вороны превосходно ее демонстрировали. В одной из своих старых басен Эзоп рассказывает, как ворона, которой хотелось пить, исхитрилась достать воду со дна кувшина. Она просто притаскивала мелкие камешки и бросала в кувшин, повышая таким манером уровень воды. Так же поступали вороны в экспериментах, в которых они решали и другие проблемы, требовавшие использования инструментов.

Фактически вороны обладают множеством качеств, которые обычно связывают с разумом. Они явно не чужды чувства юмора, любопытны, умеют планировать и приспосабливаться, но вместе с тем индивидуалистичны. Еще в Античности их привлекали возможности городов, хотя одомашниванию они не поддались. Вдобавок, как говорят, развитию умственных способностей благоприятствуют долгое детство при наставниках-родителях и социальная жизнь. Этим вороны тоже не обделены. Аристотель заметил, что они присматривали за своими птенцами дольше других птиц и позднее поддерживали контакт с членами семьи. Теперь известно, что они общаются посредством множества звуков, с помощью которых различают не только виды, но и отдельных особей. К тому же у всех у них как будто бы есть собственные идентификационные звуки, известные другим в стае. Они понимают даже телесный язык человека, например смотрят в ту сторону, куда показываешь. Шимпанзе так не умеют.

Подобно сорокам, вороны часто собираются вокруг мертвых сородичей, хотя неизвестно, констатируют ли они смерть или выказывают верность. Память у них, во всяком случае, хорошая. Если играть с ними в «Мемори», они ловко соединяют одинаковые картинки. Они прекрасно различают человеческие лица, поэтому американские военные пытались даже подключить их к охоте за Усамой бен Ладеном. Особенно хорошо они распознают людей, которые плохо с ними обращались, и даже учат других ворон издалека примечать мерзавцев. Вообще они внимательно следят за всем вокруг, и лучше их, пожалуй, никто не знает, что происходит на участке.

Как-то даже неловко, что зоркие обитатели деревьев видели меня куда лучше, чем я их. Хотя, наверно, всё правильно. На деревьях они сливались с природой.

Белка была исключением. Она, конечно, хотела, чтобы ее оставили в покое в выбранном ею жилье, но отнюдь не робела. Когда она опять прискакала, я как раз ела яблоко и бросила ей на землю кусочек. По обыкновению она спешила, однако все-таки чуть задержалась и посмотрела на меня. Не снизошла до угощения, нет, просто села на задние лапки, чтобы получше меня разглядеть. Глаза большие, как у ребенка, беззащитное белое брюшко. На сей раз никакого раздраженного помахивания хвостом. Вот тогда-то я и решила соорудить беличью кормушку с орехами в качестве компенсации за отнятое жилье под крышей.

Внечеловеческое общение может быть чрезвычайно спокойным и приятным. В психологическом плане пазл отношений не особенно сложен. Он свободен от таких понятий, как «почему», «вина» и «прощение». Я могла подробно объяснить всё насчет толя и теплоизоляции и насчет того, что крыша в доме – самое важное. Могла рассказать, что бы случилось, останься она под крышей. Но какой смысл? В мире белки грамматика проще, чем в моем, там нет закавык вроде сослагательного наклонения «случилось бы». Она не вдавалась в причины и следствия. Прошлое было памятью о конкретных зернышках, связанных с особыми местами, хотя порой она и это забывала. Из притяжательных местоимений хватало одного – «мой».

Поскольку белка, по всей видимости, примирилась с выселением, казалось, будто одна из проблем с кровельными работами решена. И хорошо, потому что уже после обеда пришли плотник с помощниками. Они хотели сразу оторвать кусок кровельного толя и глянуть, что там под ним. Принесли и установили лестницу, и двое влезли наверх.

Вот тогда-то выяснилось, что белка отнюдь не была согласна. Наоборот, она сочла это возмутительным вторжением в ее владения, а споры за территорию способны вызвать весьма сильные эмоции. Она примчалась по соснам, словно Тарзан на тропе войны, и в несколько прыжков очутилась на крыше. Там она встала на задние лапки, вытянулась во весь рост и разразилась очередью цокающих проклятий. Серьезность свою она подчеркнула, притопывая лапкой. Плотники смотрели на нее с восхищением и страхом, потом нагнулись и оторвали толь.

Признаться, она вызвала у меня симпатию. Какая независимость, какое мужество! И всё же она проиграла схватку за территорию: выселение было неизбежно. Теперь ее жилье под крышей санируют, и на время домом завладеют плотники. Собрав вещи и напоследок обойдя дом, я отдала им ключ.

Когда новый толь и теплоизоляция водворились на свои места, весна продвинулась еще немного вперед, а кровельные работы подошли к новому этапу. Настала пора установить новые лотки с водосточными трубами, и жестянщик хотел знать, надо ли их прилаживать к бочкам для дождевой воды.

Ясное дело, надо, ведь бочки для дождевой воды и практичны, и вызывают приятные ассоциации. Через интернет я нашла подержанные железные бочки подходящего зеленого цвета, а продавец согласился доставить их на участок. Короче говоря, от меня требовалось только быть на месте и получить их. В это время я надеялась также встретить возвращение перелетных птиц, которые летом жили на участке. В качестве маленького приветственного подарка я купила скворечник, а заодно приобрела дождемер для не слишком больших количеств воды.

На той неделе, когда я приехала, работники отдыхали, но с участка всё равно доносился энергичный стук. Дятел. Видимо, его вдохновили плотники и вешнее солнце. Такое впечатление, будто дятлы каждую весну выдалбливают новые дупла, где можно вывести и сообща выкормить птенцов. Хотя они справедливо делят родительские обязанности, особо общительными их не назовешь, однако барабанный перестук объединяет их и передает необходимую информацию. В экспериментах дятлы даже научились просить разные вещи, варьируя число ударов клювом. Как барабанщики они сущие виртуозы, да еще и меняют высоту тона, стуча по разной древесине.

Клюв действует не только как долото: он еще и молоток, и подъемный рычаг, и зубило, и детектор насекомых – всё в одном. И дятел охотно это демонстрирует. Легкие зондирующие постукивания по дереву локализуют личинок, после чего он поднимает кору, чтобы извлечь лакомство, а затем вполне может использовать клюв как бур для строительства нового жилья. Интересно, сколько дупел он уже наделал на участке. В одном из них, например, жил поползень, который на всякий случай прикрыл вход с помощью глины, чтобы дятел не взял с него плату, съев птенцов.

Как и все дома, птичьи жилища кое-что говорят о своих обитателях: если дятел, к примеру, выстилал дупло стружкой, то поползень – кусочками коры. Гнездо черного дрозда, упавшее возле навеса, было поистине произведением искусства. Переплетенные еловые веточки снаружи законопачены мхом и полосками бересты, внутренность же выровнена глиной и выстлана мягкой травой. А почему бы птицам не ценить красоту и добрую ручную работу? Некоторые экзотические виды постоянно украшают свои жилища свежими цветами, другие же собирают вещицы определенного цвета и сооружают из них инсталляции, посреди которых танцуют для своих дам.

Благодаря привезенному скворечнику я чувствовала себя немножко причастной к устройству птичьих жилищ. А поскольку лазать по деревьям не люблю, выбрала модель, которую можно повесить на ветку, – красный домик, похожий на наш; только вот крепление было не очень удачным, при сильном ветре возможна сильная качка. Впрочем, зимой шаткий домишко, пожалуй, сойдет за кормушку.

Подвесив скворечник, я некоторое время занималась устройством собственного жилья. Места было не так уж много, но лампу и мамины занавески с узором из полевых цветов я пристроила. Потом снова вышла на воздух и, к собственному удивлению, увидела, как синичка-лазоревка нырнула прямиком в мой нескладный скворечник, хоть он и качался. Легкий хлопок – и ее тельце проскочило в отверстие.

Я знала: что касается жилья, лазоревки неприхотливы, ведь в Стокгольме одна из них жила у меня в кухонной вентиляции. Высунувшись из окна, я иной раз видела в щелках вентиляционного вывода темные глазки. Относились мы друг к другу с известным любопытством. В первый раз, когда синичка прилетела и обнаружила меня за кухонным окном, она поспешно вернулась на лужайку соседнего двора, где клевала личинок. Как только я отошла в глубь комнаты, она прилетела снова, но стоило мне приблизиться к окну, всё повторилось. И неоднократно. Лазоревка прилетала и тотчас улетала, завидев в окне мой силуэт, я отходила – и она возвращалась. Прямо как туры танца. Мало-помалу она осмелела. Из квартиры я видела, как она села на подоконник, чтобы последить за мной. А то, что она, подобно всем птицам, воспринимала мир несколько иначе, нежели я, еще усиливало ее интерес. Формы и расстояния она отчасти оценивает посредством теней, а чтобы высматривать насекомых, ее глаза как бы их увеличивают. Вероятно, я представлялась ей чем-то загадочным.

Наше знакомство стало и более безопасным, и более странным оттого, что нас разделяло стекло. Писатель Бьёрн фон Розен писал, как поползень перелетал с одного окна на другое, следя за его передвижениями в доме. Их контакт начался с того, что птицу кормили с подоконника, и постепенно она стала подлетать к фон Розену и вне дома. У нас с лазоревкой такие отношения не сложились, хотя порой я перехватывала взгляд, говоривший о любопытстве и робости.

Она была из тех, кто сменил сокращающиеся лиственные леса на город, где условия совсем иные. Для птиц это означало не только строительство гнезд в домах, а не на деревьях. Большим синицам пришлось петь на более высоких частотах, чтобы перекрыть уличный шум, а черным дроздам – ускорить темп развития. В городе больше света, поэтому они просыпались раньше, и биологические часы у них тоже шли быстрее, так что они скорее становились половозрелыми. Их словно бы заразил городской стресс. Растущая урбанизация захватила многих живых существ, и с моего балкона я могла видеть с десяток разных видов птиц. Однажды мимо меня на тротуар даже посыпались перья. Ястреб-перепелятник разорил голубиное гнездо, ведь за одним видом неизбежно последовал и другой.

Но все-таки птицы ассоциируются у меня не с городскими стенами, а с вольным полетом. Когда за письменным столом меня охватывала сходная легкость, я всегда думала о множестве птичьих перьев, что окунались в чернила. Тысячелетиями в них жила давняя мечта о возможности свободно летать, подобно Икару и ангелам, ведь, пусть даже тело было тяжелым, слова и мысли легко парили в эмпиреях.

Леонардо да Винчи заполнил целые книги наблюдениями за полетом птиц. Он понял, что воздух ведет себя примерно так же, как вода, и показал, как он течет над и под крыльями. Благодаря его исследованиям братья Райт впоследствии смогли сконструировать самолет. Например, они сообразили, что хвостовое оперение птиц важно для маневренности полета.

Однако по сей день ни один пилот не может соперничать с птицами. Меня их полет просто ошеломляет. Некоторые на скорости шестьдесят километров в час могут резко затормозить и опуститься на качающуюся ветку, некоторые способны спать или спариваться на лету. Перья стали чуть ли не дополнительным органом чувств, так как у своего основания они передают кожным нервным окончаниям напор скорости ветра. При движении крыльев вверх опахала перьев растопыриваются, а когда крылья толкают воздух вниз, особые крючочки не дают им растопыриться. Совершенно одинаковых перьев не существует, и ни одно в полете не может обойтись без других.

Во время своих долгих миграций перелетные птицы держатся вместе. Они послушны тем же законам, каким подчиняется столь многое под солнцем, ведь движение Земли вокруг светила воздействует на жизнь всей планеты. К счастью, никто не замечает, что движется она со скоростью сто восемь тысяч километров в час, и в этом движении сеть меридианов влечет над Землей пятьдесят миллиардов перелетных птиц. Чтобы оказаться ближе к солнцу, одни без остановки одолевают тысячи миль, другие даже перелетают через Гималаи. Они могут прихватить с собой семена, прицепившиеся к оперению, а заодно и насекомых, которые, стало быть, тоже путешествуют. Крылья заставляют воздух трепетать, словно от упоения. Там, в вышине, миллионы птичьих сердец стучат в десять раз быстрее моего собственного сердца, обеспечивая птичьи тела энергией и теплом.

Что движет перелетными птицами? Без сомнения, они чувствуют температурные различия, ибо в связи с изменением климата миллионы перелетных птиц сократили свои путешествия; многие попросту остаются на всё более теплом Севере. Белки и те порой реагировали на изменение температуры. Со времен Средневековья в Финляндии бытуют рассказы о том, как по-настоящему лютые зимы гнали их на восток. Тогда они передвигались многомильным фронтом, хотя все маркировали свою самостоятельность, держась друг от друга на расстоянии. В Швеции видели похожую миграцию белок холодной снежной зимой 1955 года. Однако наиболее драматична история из Сибири. Там стаи белок отправлялись в безумные странствия, и ни горы, ни реки их не останавливали. Многих находили в полном изнеможении, с гнойными ранами на лапках, иногда парализованными, но все, кто мог, продолжали поход. В студеном 1847 году тысячи белок переплыли Енисей и на другом берегу вторглись в город Красноярск, где их убивали во множестве.

Этот феномен побудил меня снова задуматься о белках. Ведь они одиночки, зверьки, охраняющие свою территорию, так что же гнало их всем скопом на восток? Может быть, несмотря ни на что, они воздействовали друг на друга, или какой-то внутренний барометр подсказывал им, что близится резкий температурный перепад?

В свою очередь, перелетные птицы как будто бы обладают и внутренним барометром, и датчиком освещенности. Осенью, как только свет начинает меркнуть, миллиарды птиц вдруг снимаются с места и летят на юг, словно исполинская толпа чартерных туристов. Подобно всем воздушным путешественникам, они должны избегать избыточного веса, так что им следует с точностью до грамма знать, сколько пищи можно запасти в теле. Во многих случаях количества калорий, содержащихся в одном орехе, достаточно для перелета в Африку. Но тело нуждается и в другом весе: грудные мышцы, необходимые для движения крыльев, быстро растут, как и клетки мозга, помогающие им в этом. А вот мочевой пузырь – это балласт, каким ограничилась эволюция, потому что во время перелета земля примет все отходы.

Расписание давным-давно заучено, и отстать никто не желает. Аист с раненым крылом, которого в 1933 году лечили на немецкой орнитологической станции, был охвачен таким беспокойством, что пустился в дорогу. Лететь он не мог, но за шесть осенних недель прошагал пешком сто пятьдесят километров в том же направлении, в каком улетели его сородичи. Курс он, вероятно, знал с детства, поскольку даже те, кто совершает перелет впервые, должны добраться до цели. Подобное же беспокойство овладевает скворцами, запертыми в клетке. Обратясь к югу, они весь перелетный период упорно бьются о решетку.

Ведь у перелетных птиц есть также внутренние карты. Они обеспечивают их не только картиной земли, но и точечными звездными письменами. Птенцы морских ласточек еще в гнезде смотрят на небо и через несколько недель запоминают положение солнца и различных звезд. Полярная звезда – это для них север. Перед отлетом они специально делают круг над гнездом, чтобы запомнить географию родных мест. За время путешествия географический образ бесконечно расширится.

В «Чудесном путешествии Нильса Хольгерссона по Швеции с дикими гусями» именно движение перелетных птиц оживляет географию. Книга была задумана как хрестоматия для народной школы, и издатели любезно снабдили Сельму Лагерлёф кучей сухих сведений из багажа знаний старшего учителя. Прочитав всё это, она приуныла. Как оживить факты? Как вдохнуть жизнь в топографические желто-зеленые поля и записки о климате и флоре? Решение нашлось: она наполнила ландшафт животными – и густые кусты разом зашевелились, а в кронах деревьев грянули песни.

На мысль о том, чтобы сделать животных носителями действия, ее навела «Книга джунглей» Киплинга, где мальчик перенял у животных язык и мораль. Киплинговскому волку-вожаку Акеле у нее соответствует гусыня-вожак Акка, а тигр Шер-Хан сродни лису Смирре. Природа джунглей не похожа на природу Швеции, и в книге Сельмы Лагерлёф действуют лоси, утки-кряквы, лебеди и орлы. Ведут они себя примерно так, как обыкновенно ведут себя в своей среде, и, хотя наделены речью, не очеловечены, как в старых сказках или в мире будущих диснеевских мультипликаций. Они лишь показывают, что человек не есть мера всего.

У Лагерлёф лис Смирре преследует стаю гусей через всю Швецию, и это, конечно, абсурд, но лис стал красной нитью, обеспечившей весьма путаному путешествию диких гусей причину и драматизм. Нельзя сказать, что Лагерлёф была незнакома с жизнью природы. Еще в детстве она узнала, что домашний гусь может улететь вместе с дикими гусями, а потом вернуться со своими гусятами, а касательно повадок диких гусей она консультировалась со специалистом по перелетным птицам. Вместе с тем природа у нее ожила именно в языке, и позднее писатель Мишель Турнье поставит «Чудесное путешествие Нильса Хольгерссона» в один ряд с такими классическими произведениями, как басни Лафонтена и «Маленький принц» Сент-Экзюпери.

Лично я считаю, что крылатые друзья Нильса Хольгерссона оттесняют наиболее неправдоподобные выдумки саги на задний план. Они и в реальности сказочны. Непостижимые органы чувств позволяют им, легким, словно письма, преодолевать штормовые моря и огромные континенты и попадать в точности куда надо.

Как-то раз мне захотелось посмотреть на их отлет с близкого расстояния, и прохладным сентябрьским вечером я села на последний автобус в районе Вемменхёга, где начал свое путешествие Нильс Хольгерссон. С собой я захватила маленькую горную палатку и зонтик с изображением звездного неба, чтобы участвовать в птичьем ориентировании. Целью было побережье Фальстербу, где они пролетят. На конечной остановке уже царила тьма, но благодаря маяку я нашла место, поросшее низкой травой, где горизонт казался совсем близким. Когда я устроилась на покой, над палаткой послышался слабый шорох. На картинках я видела, как миллионы перелетных птиц покрывают на экране радара всю береговую линию, так что она словно бы цветет и стекает в море. Сейчас летучая береговая линия была надо мной.

Я лежала в мягком спальнике, и этот шорох накрывал меня, словно гусиное крыло. Я представляла себе, как озера, реки и горы вливаются в память летящих птиц быстрее, чем у иных школьников. Ведь им надо повсюду увязывать широту с долготой. Их органы чувств вбирают всё вокруг, а поскольку глаза у них расположены по бокам, поле зрения у них широкое. Над морем добавляется инфразвук движений волн, но самое главное – чувство Земли. В невероятных ее глубинах течет расплавленное железо, создавая магнитные токи, по которым птицы ориентируются, подобно железным опилкам. Это обеспечивает им ощущение направления, помехой которому является только электромагнетизм городской электроаппаратуры. Ведь они живут в куда более интенсивном контакте с движениями Земли и Солнца, нежели мы.

Выглянув на рассвете из палатки, я пребывала еще на пограничье меж полетом во сне и реальностью. В траве белело сказочное яйцо. Его внимательное рассмотрение лишь подтвердило, насколько птичья способность ориентироваться превосходит мою, потому что яйцо оказалось мячиком, а место моей ночной стоянки – полем для гольфа. Но, упаковывая палатку, я подумала о том, что птичье яйцо уже содержит все предпосылки для кругосветного путешествия.

Яйцо – исходный мир птицы, и, если хочешь создать себе связь с маленькой жизнью внутри скорлупки, начинать надо с него. Так поступил Конрад Лоренц, изучая серых гусей. Они пленили его еще в детстве, когда однажды на берегу Дуная он услышал пролет стаи диких гусей. Мальчик знать не знал, куда они летят, но ему отчаянно захотелось присоединиться к ним. Впоследствии, пытаясь выразить свои ощущения в картинах, он на всех изображал гусей.

Позднее, уже став зоологом, Лоренц следил за их жизнью другим манером. В его доме тогда было полным-полно аквариумных рыбок, собак, обезьян, грызунов, попугаев и галок, но с серыми гусями, которых он растил сам, у него сложились особые отношения. Чтобы увидеть, как они вылупляются, он подложил несколько яиц под домашнюю гусыню, которая высиживала их, пока птенцам не подошло время проклюнуться. Тогда он поместил одно яйцо в инкубатор, где мог наблюдать за вылуплением. Приложив к яйцу ухо, он слышал внутри писк, постукивание и ворочание. Потом в скорлупе появилась дырочка, высунулся клюв, а немного погодя на него посмотрел глаз. Затем послышался контактный сигнал серых гусей, тихий, словно шепот, и он ответил так же. После этой приветственной церемонии он стал родителем гусенка, так как птенец запечатлел его в своей памяти.

К тому, что произошло дальше, Лоренц вовсе не стремился, но с той минуты он не мог оставить птенца буквально ни на минуту. Каждый раз, когда он порывался отойти, тот издавал душераздирающий писк, и ему пришлось целыми днями носить гусенка с собой в корзинке, а ночью брать его в постель. Через равные промежутки времени раздавался контактный сигнал – короткое вопросительное «пи-пи-пи-пи». В «Чудесном путешествии Нильса Хольгерссона» Сельма Лагерлёф толковала этот звук как «Я здесь, а где ты?» – и Лоренц тоже считал, что смысл именно таков. Пока птенец подрастал, ему приходилось беспрерывно поддерживать этот коротенький обмен репликами, потому что беспомощные птенцы требуют постоянного контакта. Когда гусенок и его братья-сестры подросли, Лоренц ходил с ними на луга, где они щипали зеленую травку, или к озерам, где они вместе плавали, а когда птенцы стали на крыло, бежал под ними, раскинув руки. Чтобы птицы приземлились, достаточно было просто нагнуться.

Но гусям также необходимо общаться между собой, особенно во время продолжительных перелетов. Громко перекликаясь, они не упускают друг друга из виду и держатся вместе, словно велосипедисты на соревнованиях. Как и журавли, они летят клином, так что крылья каждого гуся создают воздушный вихрь, поддерживающий птиц, следующих наискось сзади.

Другие птицы группируются в полете иначе. Южнее я видела десятки тысяч скворцов, образовывавших тучи, которые волшебно переливались, соединяясь и разъединяясь, точно клубы дыма или абстрактные фигуры, живые и изменчивые. Будто на одном дыхании, они поднимались и опускались у горизонта, где попеременно то сгущались, то редели, то как бы создавали в воздухе отпечаток пальца, то казались разреженной дымкой. Такое явление называется мурмурацией. Мне нравится это слово. В нем есть что-то от бормотания, журчания и шороха, ведь тут сплавляются воедино отдельные голоса.

Но как возникают подобные птичьи стаи? По крайней мере, теперь ученые начали понимать, каким образом все индивиды в них наблюдают друг за другом. Поскольку поле зрения у птиц шире и восприятие быстрее, чем у нас, каждая птица наблюдает за семью другими. И всё же их молниеносная координация – загадка. Даже когда сотни тысяч птиц летят очень близко друг к другу, они никогда не сталкиваются. Не сбавляя скорости, они могут изменить направление за семидесятую долю секунды, а при такой быстроте обычная коммуникация невозможна. К тому же каждая птица по отдельности реагирует медленнее. Может быть, они поддерживают какой-то незримый прямой контакт?

Так и оказалось. В 1990-е годы в мозгу были открыты особые нервные клетки, которые возбуждают поведение, наблюдаемое у других. Их назвали зеркальными нейронами, и именно благодаря им мы заражаемся друг от друга смехом, жестикуляцией или зевотой. С их помощью в птичьих стаях распространяются малозаметные движения, поскольку в социальных группах необходимо быстро «вживаться» в обстановку.

Значит, реакции у всех членов стаи просто взаимоусиливаются? Мне вспомнился феномен, который после исследования обезьян на Японских островах назвали «сотая обезьяна». Ученые кормили обезьян сладким картофелем, и в один прекрасный день одну из молодых обезьян осенило. Чтобы удалить грязь с корнеплода, она стала мыть бататы в море, и постепенно остальные начали ей подражать. А потом вдруг случилось нечто странное. Скажем, после того, как эту модель поведения переняла сотня обезьян. На близлежащих островах обезьяны тоже начали мыть бататы.

Примерно тогда же нечто подобное заметили и у птиц. В 1950-е годы молочные бутылки в Англии закупоривали тонкой алюминиевой фольгой. Утром молоко ставили у дверей каждого дома, и лондонские синицы-лазоревки быстро смекнули, что могут проклюнуть крышку и добраться до верхнего слоя сливок. А очень скоро все английские лазоревки овладели этим трюком.

Создавалось впечатление, будто по достижении определенного уровня группы способны расти быстрее и менять характер, как бы преодолев некий критический порог. В книге «Масса и власть» Элиас Канетти описал, как группа людей внезапно может превратиться в неуправляемую толпу. Таким же образом их увлекают идеи и культурные движения. Я сама видела, как поэты сообща, точно скворцы, могли изменить курс, несмотря на то что поэзия сугубо индивидуальна. Я даже написала об этом книгу.

Что-то в психологии групп и привлекало меня, и настораживало. Напоминало два сна из моего детства. В одном я свободно летала, раскинув руки и ноги, как в архетипической полетной фантазии. В другом сне я, напротив, видела, как некие космические существа кололи людям вакцину единообразия. Все, кому сделали укол, старались внушить мне, что преображение чудесно, но явное единообразие было для меня кошмаром. Я не знала, что меня пугало: унификация или утраченный контроль. Знала только, что, подобно белке, хочу быть независимой и, подобно птицам, летать свободно.

Хотя вопрос в том, насколько они свободны.

Между свободой и объединением, одиночеством и общностью существует динамика, и у птиц она проявляется весьма ярко. В своем крылатом бытии они отмечены воздействием смен времен года, влиянием окружающей среды и генами, накопленными многими поколениями. Кроме того, они ищут друг в друге и проводников, и защитников. На птичьем базаре острова Стура-Карлсё я видела тысячи кайр, теснившихся вплотную друг к дружке, поскольку тогда риск стать добычей хищных птиц уменьшался, а соседи, нырявшие в море, показывали, где есть рыба.

Одновременно все они были уникальны, и каждая птица находила свое яйцо среди четырнадцати тысяч других. Каждый только что вылупившийся птенец опять-таки узнавал в оглушительном гаме голоса родителей. Он слышал их еще в яйце, сквозь скорлупу, и различал среди тысяч других.

Сходным образом дело обстоит повсюду. Еле заметные нюансы отличают уникальные яйца, уникальных птиц и уникальных певцов, ведь жизнь состоит из миллиардов существ с судьбами, не поддающимися никакой классификации. В осенних формациях перелетных птиц это не проявляется, но зато весьма заметно, когда они весной возвращаются обратно. Тогда групповое ощущение, царившее во время осеннего перелета, как ветром сдувает, и коммуникация меняет характер. В том же воздухе, что прежде нес слитные птичьи стаи, теперь разносятся пограничные песни, которые будут держать на расстоянии самцов того же вида.

Ведь песня сообщает не только о принадлежности к определенному виду. Она комбинирует «я» и «мы», словно имя и фамилию, и «я» раскрывается в тончайших своих оттенках, которые и заставляют самочку выбрать из многих именно этого певца. Впоследствии его своеобычность обеспечит всему виду еще больше вариаций.

Мне казалось, в этом птичьем хоре, где все являют свое крохотное «я», сквозит легкая трогательность. Запоздалая трель лазоревки и та претендовала на центральное место. Хотя почему бы и нет? Бесконечное крещендо Большого взрыва началось с крохотного средоточия всех возможностей. Пожалуй, и несколько простых нот тоже могут иметь значение.

Песня говорит нечто большее, чем «я здесь». Я заучивала птичьи песни с помощью словесных цепочек. В таких птичьих разговорниках пеночка говорила: «Милая мама, мне можно в кино?» – а овсянка говорила по-английски: A bit of bread and no cheese. Эти цепочки сообщали ритм, но не смысл, а сочетания букв не передавали звуков, какие пытались изобразить. Песня черного дрозда решительно не «тру-тру-трули-тру-тит-тит».

Птицы общаются музыкальными тонами, мы же относимся к сравнительно музыкально-глухому виду. Мы не слышим ни обертонов, ни семисот пятидесяти тонов, какие за минуту способен издать крапивник. Песенка зяблика и та имеет тонкости, которые мы слышим, только если замедлить ее в десять раз.

Кроме того, горло у птиц не такое, как у нас, их голосовой орган – сиринкс – может воспроизводить разом несколько тонов. В греческой мифологии Сиринга (Syrinx) – нимфа, спасшаяся от любвеобильного бога Пана, превратившись в тростник. Когда он разочарованно дохнул на стебли, тростник запел, и Пан сделал из него флейту-сирингу, которая выпевала разом несколько тонов. В сиринксе птиц на одном дыхании без слышимой паузы формируются невероятно быстрые, сложные звуки, так как их воздушный мешок занимает треть тела и они делают в секунду два десятка вдохов.

Похоже, птицам важна и красота. Когда они поют особенно удачно, тело даже получает химическое вознаграждение в виде дофамина и окситоцина. Так происходит в особенности осенью, когда песня не маркирует территорию и не приманивает самочек, а просто поется, и всё.

И наслаждаются звуками не только они сами. Когда около ста тысяч лет назад мои собственные пращуры обзавелись гортанью, им захотелось подражать птицам. Древнейшие найденные музыкальные инструменты – это флейты, зачастую сделанные из птичьих косточек. Позднее, когда возникли слова, только поэзия могла создать что-то сродни песенной интонации, ритмам и звукам, ибо лирика уходит корнями в музыку. Греческую поэзию первоначально декламировали нараспев, и Аристотель полагал, что восходящий тон ямбов подходит для танцев.

О чем же думал Аристотель, гуляя по Лесбосу и слушая птиц? Думал ли он, что они отчасти угадывают то, о чем он писал: поэзию, небо, душу и быстротечность жизни? Может быть, он сравнивал птичьи песни с собственной поэтикой, как бы в грамматике музыкальных тонов?

Я бы охотно обсудила с ним всё это. Его бы наверняка заинтересовало, что ученые выяснили о воздействии музыкальных звуков. Возгласы, какие слышишь как от собачников, так и от родителей маленьких детей, могут, например, двумя тонами выразить разные вещи. Короткие звуки, если понижаются, предостерегают и выражают неодобрение («Фу-фу!»), а если повышаются, становятся приказом («Ко мне!»). Длинные звуки, когда они понижаются, ощущаются как более мягкие и успокаивают («Тс-с! Тс-с!»), а повышаясь, подбадривают («Хорошая девочка!»). Носитель эмоции – интонация, которую воспринимают даже те, кто не понимает слов. Может быть, ритм бессознательно напоминает биение сердца матери, услышанное в утробе? Если она была спокойна, сердце билось медленно, а если возбуждена или напряжена – быстро.

Аристотель действительно хотел понять мир птиц. Меж тем как его ученик Теофраст с головой ушел в лилии и майоран, сам он вникал в особенности ста сорока видов птиц, начиная от формы и функции клювов и кончая яйцами и тонкостями яичного желтка. Но прежде всего ему хотелось разобраться в жизни птиц. Он первым попытался объяснить их ежегодные миграции, собрал на удивление много наблюдений, связанных с птичьим пением, и обобщил их.

Например, он заметил, что птенец, только что вылупившийся из яйца, петь не умеет: пению надо учиться. Когда птенцы в гнезде слушают своего поющего отца, в их мозгу разрастаются сети нервных клеток. При отсутствии учителя песня станет неузнаваема. Мелодии тоже необходимо отрабатывать десятки тысяч раз, сравнивая с воспоминанием о песне отца. И все-таки результат будет иметь небольшие индивидуальные отличия.

Люди тоже учили птенцов петь. В XIX веке немецкие лесничие выкрадывали птенцов из гнезд снегирей и, когда кормили их, насвистывали простенькие мелодии. Как ни странно, птенцы подхватывали мелодии, хотя это могли быть фрагменты народных песен или что-нибудь из классики, а снегири вообще-то петь не мастера. Скворцы достигли в подражании мелодиям куда большего; так, в свое время у Моцарта был ручной скворец, который научился высвистывать небольшую тему из одной его фортепианной сонаты.

Однако лучшие имитаторы – попугаи. В дикой природе это птицы общественные и коммуникабельные, а находясь среди людей, они могут подражать как мелодиям и инструментам, так и интонациям и фразам. Аристотель действительно как будто бы немножко с ними разговаривал, поскольку указывал, что от алкоголя они становились весьма дерзкими. Может, на Лесбосе он разделил с попугаем бокальчик рецины? И пусть обмена мнениями, как в афинской Академии, не получилось, но он справедливо предположил, что и другие виды могут иметь свой язык. Здесь он тоже был первопроходцем.

Наиболее ярко дар речи проявляется у серых попугаев жако, ведь, согласно Книге рекордов Гиннесса, один из них обладал словарным запасом в восемьсот слов. Но самым знаменитым стал серый жако по кличке Алекс. Исследовательница Айрин Пепперберг обучила его начаткам английского по совершенно особой причине. Она хотела показать, что птицы понимают абстрактные понятия и сложные вопросы.

Поскольку губ у птиц нет, Алексу было трудно произнести звук п, но мало-помалу он овладел сотней слов, с помощью которых его и тестировали. Он без труда идентифицировал пятьдесят предметов, семь цветов, пять форм и разные материалы. Понимал цифры от одного до шести, а кроме того ноль, или ничто. Различал такие понятия, как «больше» и «меньше», «одинаковые» и «разные». Умел он выражать и свои эмоции и, когда чего-нибудь не желал, решительно говорил «нет». Если ему чего-то хотелось, он порой использовал слова весьма творчески. Яблоко, apple, он называл banerry, потому что вкусом оно напоминало банан, banana, а выглядело как вишня, cherry. Пирожное он именовал yummy-bread, то бишь «вкусный хлеб».

Слова он заучивал, наблюдая за двумя ассистентами, которые сидели перед ним и просили друг у друга разные предметы. Чтобы ему было легче идентифицировать себя с ними, они пытались принимать птичьи позы, но Алекс подхватывал и их реплики, обращенные друг к другу, и применял их как надо. Хотя человеческие слова для птиц не характерны, они позволили проникнуть в чуткий мозг Алекса. Этот случай доказал, что птицы способны понимать как абстрактные понятия, так и сложные вопросы.

Касательно ментального мира птиц люди явно во многом ошибались. Недооценивали их интеллект, а равно и коммуникацию. Мало того что множество тонов ускользают от нашего слуха, но и внутренний порядок звуков тоже имеет значение. Американские буроголовые гаички разными способами комбинируют шесть нот, примерно как слоги разных слов.

Сравнимо ли птичье пение с нашей речью? И Аристотель, и Дарвин были готовы это признать. И, как выяснилось, связь действительно существует, хотя кроется глубоко в мозгу птиц. Пока ученые занимались обмером черепов, птицы угодили в самый низ интеллектуальной шкалы. Когда же биологи стали вникать в устройство нервных клеток мозга, то оказалось, что и у нас, и у птиц они связаны между собой сходным образом, а вдобавок обучение происходило примерно в одних и тех же участках мозга. Разница лишь в том, что птичьи нейроны плотно насыщены быстрыми связями, поскольку объем мозга меньше.

И это еще не всё. За сходствами обнаружилась и общая генетика. В 1998 году был открыт ген, получивший заковыристое наименование Forkhead box protein P2, сокращенно FOXP2. В обиходе его называют геном речи, поскольку его мутации могут вызывать речевые затруднения, а возможно, и аутизм. Но этот ген есть не только у нас. Его нашли также и у других животных, когда мутации создавали аналогичные проблемы; так, например, у птиц его мутации вели к заиканию или к трудностям с подражанием.

Высоко надо мной на верхушке сосны распевал черный дрозд, ничуть не заикаясь. Нейроны соединялись молниеносно, и если песня действительно речь, то черный дрозд – лингвистический гений. В целом он не хитроумнее монотонно воркующего голубя или нечленораздельно каркающей вороны, ведь бывает и молчаливый ум, а речь имеет несчетные варианты. Но птичье пение среди них, пожалуй, наиболее красиво. Поскольку начинается оно весной, а потом смолкает, в нем сосредоточена яркость мимолетного. Как и в наших песнях, речь там, наверно, идет о всё той же древней любви, и тем не менее все птицы умудряются сделать свою версию чуточку личной. Вот так жизнь и поэзия продолжают свою вековечную тему.

Перелетных птиц я встретила не так уж много, потому что большинство, кажется, зимовали на участке. Наконец прибыли железные бочки, которые будут собирать дождевую воду с крыши. Когда их с грохотом подкатили к углам дома, я пригласила продавца на чашечку кофе, а после того как поблагодарила его за доставку, он рассказал, что бочки объездили чуть не полмира. Сперва из какой-то экзотической страны в них привезли сок в гавань Роттердама, а оттуда они отправились к какому-то смоландскому оптовику. Мысленно я ассоциировала их путешествия с миграцией перелетных птиц. Птицы следовали за жарким солнцем, а бочки с золотисто-желтым соком составляли им компанию. Когда вдали, у пролива, загалдели чайки, мне даже показалось, будто я почуяла атмосферу транзитной гавани этих бочек.

В таком вот настроении я, оставшись одна, собиралась пообедать. Пока разогревалась привезенная из города рыбная запеканка, я отмыла садовый стол, унаследованный от прежних хозяев. Какая-то птица, понятия не имеющая о застольных манерах, оставила там свою визитную карточку, и, прежде чем принести запеканку, я постелила скатерку. Запеканка соблазнительно пахла, и для полного удовольствия недоставало лишь холодного пива. Чтобы сходить за ним, мне потребовалось полминуты, но внимательной птице этого хватило. Когда я вернулась, посреди запеканки стояла сизая чайка.

Молниеносная атака с ясного неба. Я вообще не видела ни одной чайки, а они учуяли запах рыбы еще с пролива. И сейчас чайка с перепачканными соусом лапами спокойно взлетела. Рыбное филе было уже съедено.

В юности я любила чаек за их парящий полет над морем. В ту пору я знала о них не особенно много и в своей непросвещенной любви, вероятно, была далеко не одинока, ведь в 1970-е годы миллионным тиражом вышла повесть о чайке по имени Джонатан Ливингстон, которую затем экранизировали. Речь там шла о птице– философе, которая в одиночестве парила высоко над материальными склоками группы. С настоящими чайками у Джонатана было мало общего, ведь они очень общественные птицы. Когда в 1950-е годы нидерландский зоолог Нико Тинберген начал их изучать, перед ним открылся целый социум. Все телодвижения и все голосовые модуляции рассказывали о пище и опасностях, злости и подчинении, сотрудничестве и образовании пар, птенцах и подходящем жилье.

Подобно очень многим птицам, чайки перебрались теперь в населенные людьми места, где помойки и рестораны всегда обеспечивают их пищей. Крыши домов в качестве жилья надежнее прибрежных скал, и из окна своей стокгольмской квартиры я следила за всеми жизненными перипетиями семейства чаек, обитавшего на соседней крыше. Видела, как птенцы учились летать и как, когда один птенец упал с крыши, чайка-мать пикировала с воздуха на всех, кто приближался к нему по тротуару.

С той же легкостью, с какой перемещаются в воздухе, чайки передвигаются в любой среде. Пить они могут как соленую воду, так и пресную, а их меню простирается от рыбы до мелких грызунов и всего съедобного, что люди разбрасывают вокруг себя. Вдобавок они изобретательны: к примеру, энергично топая лапой по земле и имитируя дождь, выманивают дождевых червей. Даже видели, как они подманивают к себе золотых рыбок в прудах, держа в клюве кусочек хлеба. Смышленая чайка найдет тысячу способов пообедать. И с какой стати ей различать морскую рыбу и фабричную рыбную запеканку? Во всяком случае, пиво у меня осталось, и я могла добавить к нему бутерброд.

По-прежнему стоял светлый вечер. По-прежнему черный дрозд распевал надо мной свои песни с бесконечными вариациями, ведь в небесах нет границ. Высоко над землей они полнятся жизнью, так что, пока мой обед переваривался меж парящих крыльев, я чувствовала, что при каждом вдохе разделяю воздух с тысячами других существ.

В том числе с белкой, которая как раз скакала по крыше, где недавно устроила сцену. Сейчас она опять казалась вполне довольной жизнью, чем порадовала и меня. Хотя странно, что она вдруг исчезла с крыши. Подойдя к дому, я почувствовала: кое-что повторяется. Крыша была пуста, а новая сетка, которую плотники натянули между кровлей и стеной, была по-весеннему зеленой и свежей. Но вот ведь какая штука: в том углу, где у белки был старый вход, только что прогрызли новую дыру.

Жужжание у двери

Весна выдалась суматошная не только для птиц. До начала лета и мне, и рабочим надо было еще много чего сделать в доме, так что мои визиты туда участились. Белке я мешала до такой степени, что в доме ей разонравилось, а в этом отчасти и состояло мое намерение. Но на участок я приезжала с удовольствием, ведь как раз сейчас год открывался жизни. Пели птицы, набухали почки, просыпались мелкие насекомые. Их крылышки поблескивали скромно, неброско и всё же ярко.

Уже в марте в окно билась заспанная муха. Выгоняя ее на улицу, я думала о великом множестве насекомых, необходимых семейству большой синицы. Если муха сумеет найти партнера прежде, чем ее съедят, в течение месяца можно твердо рассчитывать на сотню тысяч новых мух, так что пусть летит искать партнера!

Немногим позже я помогла только что проснувшейся бабочке-лимоннице выбраться из дождемера. Это был солнечно-желтый самец, который, наверно, спешил покинуть свое зимовье, чтобы подготовиться к пробуждению самочек. Судя по всему, весенние эмоции завладели не только птицами. У бабочек тоже есть сердце, которое от запаха возможного партнера бьется быстрее, а у лимонниц, как мне показалось, страсть была особенно сильна. Спаривание может продолжаться неделю, и самец в самом деле отдаст самочке всё, в том числе питательные вещества и гормоны, которые повысят темп откладывания яиц. Стало быть, скоро на определенных листьях можно будет увидеть крохотные яйца лимонницы.

Прежде чем я сообразила, что жаждущим насекомым требуется мисочка с водой, маленький дождемер нечаянно стал для них ловушкой. Следующим в нем искупался крупный шмель. К тому времени, когда я выудила его из воды, он вконец выбился из сил, поэтому я сходила за ложкой сахарной воды. Спасательная операция явно получила достойную оценку. Когда он окунул в ложку свой хоботок, мне показалось, что его недовольство улетучилось. Шерстку он распушил с помощью лапок, демонстрируя акробатическую ловкость, и, когда она заблестела на солнце, мне захотелось погладить ее пальцем.

Я знала, какая мягкая у шмеля шерстка, потому что однажды мне довелось ощутить ее прикосновения. Как-то раз я в летний зной ехала в автобусе, и вокруг меня упорно кружил шмель. Возможно, от меня пахло цветочными духами, но его внимание было настолько назойливым, что мой сосед галантно вознамерился прогнать его, однако сумел только загнать его мне в вырез. Достать летуна оттуда галантность не позволяла, и шмель остался под блузкой.

Когда он там ползал, я чувствовала мягкую щекотку. Он меня не ужалил, поскольку я наклонилась, чтобы не придавить его, а может, вдобавок это был самец. Поскольку жало развилось из яйцеклада, обладают им только самки, да и те без необходимости его не используют. Обычно они сперва предостерегающе поднимают лапку или испускают неприятный запах масляной кислоты.

Тот шмель постепенно успокоился, и я тоже. Будь он уховерткой, я бы наверняка реагировала иначе. Несправедливо, конечно, но скелет у насекомых располагается поверх тела, и голый скелет вызывает неприятные ассоциации. Другое дело, когда у них яркие надкрылья, как у божьих коровок, или шерстка, как у шмелей. Ведь шмели по-настоящему пушистые: американские ученые насчитали на шмеле три миллиона тоненьких волосков – столько же, сколько у белки. Мне казалось, это неправдоподобно много, но, как бы то ни было, у меня они вызвали ощущение доверительной мягкости. В той долгой поездке, когда шмель отдыхал на моей коже, я решила выяснить о своем попутчике как можно больше.

Мой любительский интерес к биологии со временем изменился. В детстве меня завораживали экзотические млекопитающие вроде робкого окапи. Это странное животное выглядит как помесь жирафа, зебры и антилопы; мало того, у него есть еще и сходство с хамелеоном: глаза могут двигаться независимо друг от друга. Вплоть до XIX века эта живая сказка была науке неизвестна, так как пряталась в вековых джунглях Конго.

Но мало-помалу я поняла, что сказка может находиться совсем рядом. И необязательно среди млекопитающих, хотя с ними сопоставлять себя легче всего. Куда больше и древнее была совсем другая группа животных, и читать о ней – сущая научная фантастика.

Оказывается, есть существа, у которых пять тысяч глаз, уши в коленном суставе, вкус в лапах и трехмерное обоняние. Их речь, возможно, состоит из химии или вибраций и по-настоящему сложна. Уже двести миллионов лет назад они образовывали группу высокоорганизованных организмов, которая со временем стала чрезвычайно успешной. Сейчас они в совокупности весят втрое больше, чем все млекопитающие, рыбы, пресмыкающиеся и птицы, вместе взятые. Они насчитывают больше видов, чем все прочие животные, а на индивидуальном уровне в сто миллионов раз многочисленнее людей.

Короче говоря, насекомые – это полноправные представители биоразнообразия.

Воздушное пространство они завоевали задолго до того, как мелкие динозавры опробовали свои новенькие крылья. Стрекозы летали еще триста миллионов лет назад, а возраст самого древнего из найденных ископаемых мотыльков составляет двести пятьдесят миллионов лет. Поскольку насекомые малы размером и многочисленны, растут быстро и рано начинают спариваться, среди них возникает множество вариаций, а поскольку они обходятся малым количеством пищи, они успешнее других пережили земные катастрофы. Огромные динозавры вымерли, но пчелы, муравьи, жуки, кузнечики и вши сравнительно быстро оправились от неприятностей. Одновременно другие виды, в особенности птицы, развившиеся из динозавров, и цветы, возникшие из семян, упавших на выжженную землю, попали от них в зависимость. В итоге насекомые настолько вплелись в окружающую среду, что без них ее не станет.

К сожалению, мы не слишком их жалуем. Они кажутся крайне инородными, да и поставить себя на место исчезающе малой жизни отнюдь не легко. О тех, кто действительно совсем рядом с нами, например о комарах и блохах, никто вообще слышать не хочет. Потому-то насекомые были и остаются миром для увлеченных знатоков. Сама я не из их числа, но охотно слушаю тех, кто стремится передать другим свой энтузиазм. И я давно поняла, что исключительно благодаря насекомым весна полнится птичьим щебетом и цветами.

Пока что земля большей частью покрыта прошлогодней листвой и ветками, сорванными вешними бурями. Чтобы пробилась зелень, участок надо немного расчистить. Бывшие хозяева оставили в сарае инструмент для всякого времени года, от секаторов до ледобура, так что, разыскивая грабли, я могла заодно разобраться в этих сокровищах.

Однако нашлось там и кое-что другое. Возле кувалды валялось несколько заброшенных осиных гнезд. Я подняла их – до чего же легкие, словно сделаны из пылинок и крошечных крылышек, а ведь там помещалась растущая семья. Как эти невесомые жилища могли быть такими прочными?

Чтобы поближе рассмотреть конструкцию, я забрала гнезда в дом, который, кстати сказать, тоже послужил источником стройматериала. Возможно, осы обгрызали древесину возле двери на южной стене, где краска облупилась. Хотя едва ли можно счесть это повреждением, ведь при минимальном расходе материала результат был выдающийся. Недаром осы – первые на Земле производители бумаги. Из тончайшей бумаги – в жизни такой не видела! – были сделаны как бы округлые фонарики. Я осторожно положила их на кухонный стол и сняла верхний слой. Внутри сферы находился искусный плафон, полный шестиугольных ячеек. Некоторые были пусты, но в иных еще лежали мертвые осиные детки. Если бы они выросли, то приобрели бы индивидуальные отличия и все родились бы с талантом изготовлять бумагу, которую наполнили бы собственной жизнью. Ну чем не поэзия?

Лежа в одинаковых ячейках, полувзрослые осы выглядели невинно юными. Может, они бы посвятили внуков моей сестры в историю с цветами и пчелами? Хотя сами они не имели к этому прямого отношения: история была связана с их длинным генеалогическим древом. Ведь примерно сто сорок миллионов лет назад часть их насекомоядных предков устала охотиться на летучую добычу и начала добывать протеин из пыльцы. И это постепенно преобразило и их, и цветы.

Укорененным в земле растениям приходилось реализовать свое стремление к продолжению рода через посредников; до тех пор пыльцу с тычинок на пестики переносил ветер. Однако ветер капризен и ненадежен, так что пыльцы требовалось огромное количество. Собирающие пыльцу насекомые были куда лучшими курьерами. Поскольку среди динозавров мелкие цветки обнаружить трудно, на помощь пришли магнолии и водяные лилии, окружившие свои соцветия венчиком из лепестков. Другие цветы последовали их примеру и одновременно начали привлекать насекомых еще и нектаром, против которого те не могли устоять.

Тогда-то изменились и новоявленные вегетарианцы, которыми стали предки ос. Их верхняя губа и нижняя челюсть срослись в трубочку, через которую нектар всасывать легче, – вот так они превратились в пчел. С тех пор на протяжении ста тридцати миллионов лет цветы и пчелы осторожно старались удовлетворять обоюдные потребности: цветы – своей сладостью, пчелы – своим полетом. Мне подумалось, что это напоминает любовь; во всяком случае, именно это создало эдемский сад, где позднее появились мы.

Вклад ос в этот сад, пожалуй, менее очевиден, но ведь без них не было бы пчел. А поскольку они тоже любят нектар, то фактически могут участвовать в опылении; к тому же своих личинок осы кормят насекомыми, которых мы считаем вредителями. Яд в их жале считается менее сильным, нежели пчелиный. Так почему они не пользуются популярностью? Потому что не такие пушистые?

Многое в жизни может висеть на волоске, особенно для пчел, потому что пыльцу они переносят как раз на волосках. Кроме того, они превосходно взаимодействуют с цветами. На лету каждый ветвистый волосок приобретает положительный электрический заряд, тогда как заряд цветов на земле слабо отрицателен. То есть между ними возникает небольшое силовое поле, обеспечивающее более тесный контакт. Они в самом деле взаимно электризуются.

Что шерстка вдобавок греет, пчелам в тропическом климате не давало никаких преимуществ, а вот для шмелей обстоятельства сложились иначе. Когда сорок миллионов лет назад они появились в Гималайском регионе, температура там резко упала, так что шерстка оказалась весьма полезна. Благодаря ей шмели стали такими выносливыми, что их по-прежнему можно встретить у ледников. Медоносные пчелы обычно не вылетают при температуре ниже плюс шестнадцати градусов, тогда как шмели покидают гнезда уже при нескольких градусах тепла. Шмелиная матка способна даже перезимовать в земле под снегом благодаря своей шерстке и растворенному в крови глицерину, который не дает ей замерзнуть.

Обычно матка зарывается в почву где-нибудь на северном склоне, чтобы не проснуться слишком рано. Ждет, когда весеннее солнце прогреет почву и на северной стороне успеют появиться кой-какие цветы. Первый завтрак в году традиционно происходит на вербах, чьи мохнатые цветки чем-то похожи на нее. Женские цветки дают богатый энергией нектар, мужские – питательную пыльцу, а это необходимо для развития яиц, которые она носит после прошлогоднего спаривания. Хотя прежде ей надо найти для потомства надежное жилье.

Я заметила, что шмелиные матки уже успели проснуться. После встречи с той, что угодила в дождемер, я видела много шмелей, которые летали на участке, явно подыскивая себе жилье.

Привлекали их не вполне очевидные места. Мечта земляного шмеля – пустая мышиная норка с сохранившейся травяной изоляцией, а порой матка готова даже сразиться с мышью. Древесный шмель, напротив, ищет себе квартиру повыше, например в старой стене дома с воздушной изоляцией.

Так и есть. Пока я срезала сухие стебли мяты возле угла дома, рядом послышалось басовитое жужжание. Потом всё стихло. Через минуту-другую жужжание возобновилось, и внизу у стены появился шмель. Красноватый, как спасенный из дождемера, так что, возможно, та же самая особь.

Может, он меня запомнил? Как ни странно, шмели умеют распознавать людей. Или он смутно узнал место? Поскольку шмель был древесный, он в принципе мог родиться там годом раньше. И сейчас опять выполз из-под дощатой обшивки, чтобы побыть на воздухе. Происходило всё как раз возле скамейки, где я думала расположиться со своими бумагами, поскольку летом люблю работать под открытым небом. Солнце заряжает меня, как батарейку, а насекомые жужжат, словно динамомашина. Если шмель намерен поселиться на углу дома, мы могли бы в тишине составить друг другу компанию.

Так или иначе, он явно будет жить по соседству вместе со своей семьей, так что не мешало бы разузнать о нем побольше. Теперь я была вдвойне благодарна ученым, изучавшим поведение шмелей. Энтузиаст Дейв Гоулсон даже прикреплял к ним крохотные передатчики, которые регистрировали их полет, и вместе с другими исследователями детально разобрался в том, что происходило в их жилищах. В итоге я имела известное представление о весенней жизни в стене.

В отличие от некоторых белок, шмелю много места не требуется. Достаточно горсточки теплоизоляции. Из «утвари» есть только кувшинчики, которые шмелиха делает из воска, выделяемого железой на брюшке. Сформировав кувшинчики с помощью жвал и лапок, она мало-помалу наполняет их урожаем, собранным с разных цветов. Один кувшинчик – нектаром: он пригодится в те дни, когда она не сможет вылетать. В других хранится пыльца, смешанная с нектаром, а сверху она откладывает яйца. Проверив и запечатав кувшинчики, матка ложится сверху, словно наседка.

На брюшке шерстка у нее редкая, как на наседных пятнах у птиц, так что шмелиная матка находится в близком контакте с яйцами. Им требуется тридцать градусов тепла, и она чутко ощущает температуру. Если шерстки недостаточно, шмелиха разогревает тело, вибрируя крылышками. Таким же образом она повышает температуру и в полете, так что в принципе она теплокровна.

Несколько дней насиживания – и из яиц выходят личинки; они досыта наедаются пыльцой из кувшинчиков и закутываются в коконы, где за несколько недель превращаются в блеклых шмелей. Выбравшись из коконов, они сразу ползут к кувшинчику с нектаром, чтобы запастись энергией, после чего ползут к своей теплой матери, чтобы обсушить еще обвислые крылышки. Первая шмелиная детва немногочисленна и мала ростом, поскольку ресурсы покуда минимальны, но матери-шмелихе срочно нужны помощники. Отныне она посвятит себя только откладыванию яиц, и уже через несколько недель численность шмелиной молоди достигнет нескольких сотен.

Мне тоже пора составить план для семьи, ведь, хотя в доме можно жить посменно, в нем должны разместиться два поколения. К кроватям, стало быть, добавился раскладной диван, который сделал столяр, я же соорудила у обрывов на краю участка небольшие заграждения из веток. Надеюсь, они уберегут младших ребятишек от опасных вылазок.

А вот шмелиная детва, покинув дом, будет совершенно беззащитна. Они останутся в гнезде на несколько дней, заботясь о новых куколках и охраняя вход, но потом им неизбежно придется вылетать, чтобы добывать пищу. Для молодого шмеля это сложная задача. Снаружи караулят большие синицы, наловчившиеся обламывать шмелиные жала о ветки, а цветов, которые можно посетить, весной совсем немного. В сухую погоду нектара у них может оказаться маловато, да и вообще попробуй найди его, цветок-то.

Первый вылет начинается с небольших ориентировочных кругов вокруг гнезда. Чтобы вернуться домой, необходимо зрительно запечатлеть в памяти все окрестные приметы. Если в окружении жилища возникает какое-то изменение, оно сбивает шмелей с толку. Например, поставишь там стул – и им придется совершать новые зондирующие облеты, чтобы уточнить свою внутреннюю карту, а уберешь стул – они впадут в не меньшее смятение и повторят ту же процедуру. Невольно я подумала, что не стоит особо менять что-либо на углу дома.

Вообще шмели, кажется, примечают всё и вся. Ведь чтобы обеспечить личинкам сбалансированное питание, им нужно собирать пыльцу с разных цветов и постоянно летать туда и обратно. Благодаря способности различать мелкие детали они охватывают взглядом очень большие территории. Тысячи фасеток их глаз расположены под чуть разными углами и в совокупности в полете информируют о расстоянии, скорости и маршруте. Дороги, водные артерии и поля служат им наземными ориентирами. Усики-антенны постоянно воспринимают электромагнитное поле Земли, а кроме того, реагируют на малейшее изменение влажности, температуры и ветра. Вдобавок они улавливают все запахи и примечают, идут ли те справа или слева. В тот миг, когда надо с точностью до миллиметра опуститься на цветок, усики регистрируют внешний рисунок венчика.

Так разве можно считать шмелей спокойными сибаритами? Это же результативные суперпилоты с навигационной оснасткой, какой не могут похвастаться современные самолеты. Благодаря ей они способны лететь прямым курсом со скоростью двадцать пять километров в час даже при сильном боковом ветре. Мало того, из всех жужжащих они самые прилежные и успевают сделать за день семь вылетов, посетив каждый раз четыре сотни цветков. А поскольку они вылетают также в прохладную утреннюю и вечернюю пору, их рабочий день зачастую продолжается восемнадцать часов.

Результативность основана на испытанных методах. Шмели запоминают полудюжину разных мест с растениями и время, когда цветы дают больше всего нектара. И свои визиты совершают именно в это время, рационально выстраивая маршруты. Если на цветке недавно кто-то побывал, они летят мимо, как только ощутят такой след. Последовательность действий при каждом приземлении одна и та же. Нектар засасывается в особую полость тела, а крупинки пыльцы, прилипшие к шерстке, счесываются в особые мешочки на задних лапках. Важно распределить содержимое равномерно, чтобы не летать кругами, ведь груз может весить почти столько же, сколько тело самого шмеля.

Лишь когда дневной свет начинает меркнуть, они заканчивают свой рабочий день. Еще утром, когда они покидали жилище, три простых глазка на голове шмеля рассчитали по интенсивности освещения позицию солнца, и на обратном пути они снова ее контролируют. В результате они знают, сколько минуло времени и под каким углом к солнцу надо теперь лететь. Отмечены случаи, когда шмель отыскивал жилье, находящееся в десяти километрах, – правда, на обратный путь уходило два дня. Пропорционально его размеру это соответствует полету человека на Луну и обратно.

Так откуда же взялось странное утверждение, что шмели вообще-то не должны летать? Вероятно, их сравнивали со стрекозами или с планерами. Но крылья шмеля движутся скорее как лопасти вертолета или гребущие весла. Когда края передних крыльев при полете отворачиваются вверх, возникает воздушный вихрь, создающий подъемную силу. Недостаток летательной технологии шмелей заключается в том, что частота движения их крыльев почти соответствует числу оборотов колеса мчащегося мотоцикла, – иными словами, это энергоемкая техника. Часть собранного нектара обычно используется как топливо уже во время полета, поэтому нектара шмелям нужно много.

Цветы на нашем участке шмелям отлично подходят, и им это известно. Они любят цветы черники, брусники и вереска, смородины и малины, любят деревенские растения и пряные травы вроде мяты или мелиссы – всё, что растет возле жилища древесного шмеля. А еще одуванчики. Шмелям нравится сидеть в желтом венчике, где солнце прогревает нектар, и я охотно садилась рядом, чтобы послушать гудение их крылышек.

Всё тельце шмеля способно стать музыкальным инструментом. Мускулы крылышек вибрируют, как струны гитары, и от каждого их импульса крылышки успевают сделать двадцать взмахов. В общей сложности двести взмахов в секунду. Когда гудение крыльев смешивается с вибрациями спинных пластинок и оболочек дыхательной трубки, слышен певучий звук.

Я заметила в нем ритм, описывающий движение. Звук понижался, когда шмель тормозил у цветка, после чего следовала короткая пауза для набора нектара. Затем дополнительные взмахи для подъема – и звук вновь менялся.

Меня завораживало, что движения жизни создают звуки. У всех насекомых свои частоты, от баса шмеля до пронзительного дисканта комаров. Высоту тона определяет головокружительная быстрота взмахов крылышек. Крылья осы машут сто раз в секунду, пчелы – двести, мухи – триста, а комара – шестьсот. Когда певица Габи Стенберг записала звуки насекомых, у нее получилась полная до-мажорная гамма, включая полутоны. Овод – до. Оса – до-диез и ре. Крупный шмель – ре-диез и ми. Пчела – фа. Другая оса – фа-диез. Маленький шмель – соль, соль-диез и ля. Цветочная муха – ля-диез и си. Маленькая пчела – до следующей октавы. В совокупности целая музыкальная азбука из взмахов крылышек.

Шмели слышат музыку крылышек лучше меня, хотя ушей у них нет. Они слышат шерсткой, так как волосоподобные органы улавливают малейшую вибрацию воздуха. С помощью волосков насекомые воспринимают гораздо более высокие звуковые частоты, нежели мы; они буквально ощущают, как воздух трепещет от звуковых волн. Именно звуком крылышек комариные самки приманивают самцов, причем крылышки у них на всякий случай снабжены усилителями звука. Неудивительно, что их так хорошо слышно летними ночами. По крайней мере, для самцов это приятная музыка, и они тотчас настраивают собственные крылышки на ту же частоту. Ведь только когда самец настроен на самку, возможно спаривание.

Гудение шмелиных крылышек вскоре стало восприниматься по-домашнему уютным, однако жужжание раздавалось и в более неожиданных местах. Однажды, найдя в столярке красную краску, я надумала подновить облезлую южную стену дома. И только собралась красить, как передо мной возникло несколько пчел. Я немного отступила, чтобы посмотреть, откуда они взялись, а они устремились к двери, будто хотели попасть внутрь. Но немного погодя я сообразила, что входы у нас разные. Они жили в дверной коробке.

Так-так, стало быть, в южной стене жили и шмели, и пчелы. Я что же, намерена покрасить своего рода пчелиный улей? Мне встречались фотографии словенских ульев, разрисованных на манер старинных крестьянских шкафов. Рисунки были яркие, чтобы их было видно сквозь пчелиный рой, и часто изображали пчеловодческие сценки или библейский Эдемский сад. Подобные рисунки указывали на владельца и одновременно хвастались его пчелиным богатством. Но у меня здесь, в конце концов, не улей, поскольку в дверной коробке обитали дикие пчелы-одиночки. Этот вид называется рыжая стенная осмия, и шерстка у этих пчел красноватая, как у древесного шмеля. Всё под цвет дома.

Рыжие осмии жили здесь, должно быть, с прошлого лета, когда одинокая самка пробралась в стену, чтобы тихо-спокойно отложить яйца, – точь-в-точь как древесный шмель. Дальше ее материнство протекало иначе. Она оставила каждое яйцо в отдельной маленькой ячейке с солидным запасом пыльцы, прежде всего кленовой и дубовой. Затем запечатала детскую и улетела. И хотя ей самой пережить зиму не дано, детва в теплой южной стене могла справиться самостоятельно. Так оно и вышло. Шли месяцы, плотники сновали туда-сюда через дверь, а похожие на маленькие запятушки детки ждали и не спеша развивались, питаясь прошлогодней древесной пыльцой. Мне казалось, они утепляли дом собственной жизнью.

Как говорят, это мирный, не враждебный даже к детям вид пчел, и действительно, в целом пчелыодиночки менее агрессивны, чем те, что обороняют общее жилище. Возможно, некоторые из пчел, живших в двери, вылупились, еще когда зацвела верба, ведь загадочным образом обычно у них всё согласовано. Самцы располагаются ближе к выходу, чтобы вылететь побыстрее. К следующему году должны быть новые пчелы, а потому необходимо спариться как можно скорее. И всё же грубыми и настырными их не назовешь: эти одиночки относятся к партнерам весьма деликатно. Самцы осторожно ласкают усики самочек, пока не получат оживленное «да», и потом они долго не расстаются. Возможно, позднее дверная коробка опять станет детской, хотя никто в доме не заметит растущую детву, пока она не вылетит весной.

А вот в шмелином жилье летом разворачивается бурная семейная жизнь – бок о бок с комбинированной спальней-гостиной нашего дома. Сами по себе они, наверно, довольно спокойные соседи. Добродушных шмелей любят как авторы детских книг, так и поэты, и их жизнь ознаменована женской заботливостью. Брутальные альфа-самцы в мире насекомых вообще редкость, ведь откладывающие яйца самки, как правило, крупнее всех, а вдобавок в шмелиной семье царит матриархат. Хотя у них нет этакого старого матриарха-вождя, как у слонов, поскольку шмелиха-матка занята родами. Дочери, стало быть, заботятся и о себе, и о младших детках и до конца лета действуют в гармоничном сестринском согласии. Но затем происходят драматические события, не уступающие греческой трагедии.

В разгар лета еще господствует идиллия. Жаркими полуднями все спят, а если температура в норке превышает тридцать градусов, несколько шмелей располагаются у входа и, трепеща крылышками, загоняют внутрь воздух. В середине жилища на новых яйцах лежит матка, которую кормят дочери.

Однако со временем с их гормонами что-то происходит. Шмелиха-матка стареет, так что на будущее требуются силы помоложе. Поэтому дочери начинают особенно тщательно заботиться о некоторых яйцах, из которых вылупятся новые матки. Но их, конечно, должен оплодотворить самец.

До тех пор все яйца оплодотворялись спермой, которую шмелиха-царица сохранила после прошлогоднего спаривания. С одной хромосомой от трутня получаются самки, без нее – самцы. И теперь матка начинает откладывать неоплодотворенные яйца с одной хромосомой.

Сразу же заметно, что шмели, которые рождаются из них, другие. Их мордочки как бы опушены бородкой и бакенбардами, и чего они хотят, тоже сразу ясно. За пределами жилища они окружают себя соблазнительными запахами, в особенности запахом цветов липы, который несколько пьянит шмелей. Облетая кусты и деревья, они всюду оставляют свой аромат.

Новорожденные матки, разумеется, быстро клюют на похотливых самцов. Во время спаривания они с чисто шмелиной предусмотрительностью следят, как бы не уколоть партнера жалом, а когда их сцепленные тела опускаются к земле, будущие царицы уже полны новой жизни. Чтобы у этой жизни был шанс, им самим необходимо перед зимовкой накопить сил, поэтому матки никогда не возвращаются в жилище к своим сестрам.

Между тем жизнь тоже исподволь меняется. Цветы дают всё меньше нектара, и отношения между дочерьми и шмелихой-маткой всё больше портятся. Заметив, что матка откладывает неоплодотворенные яйца, дочери начинают делать то же самое, потому что на всё семейство действуют гормоны. Но добрую шмелиху-матку злит, что ее дочери откладывают яйца, – может, потому, что это не вяжется со шмелиным обществом, или потому, что генетически она ближе к сыновьям, чем к дочерям. Так или иначе, она кусает своих откладывающих яйца дочерей и поедает их яйца. То, что это ее внуки, роли не играет. Дочери в ответ жалят матку и поедают ее яйца, из которых должны появиться самцы. Им тоже наплевать, что это их братья.

Дело тут в биологических моделях поведения, однако конец печален. Всё более слабая и худая шмелиха-матка пытается подавить мятеж, но уже слишком поздно. Как в классической трагедии, дочери в итоге убивают ее и пожирают или оставляют умирать с голоду в разрушающемся жилище.

В живых остаются только оплодотворенные молодые матки, уже покинувшие гнездо. Конечно, большинство из них тоже умрет с голоду или будет съедено, если не заплесневеет в каком-нибудь сыром зимовище. Однако некоторые всё же проснутся с появлением первых вешних цветов.

Да, каких только драм не случается в семье… Однако пчелы-одиночки в дверной коробке этого избежали. У них вообще меньше поводов конфликтовать, ведь их детва будет справляться с трудностями самостоятельно. Поскольку им не нужно защищать ни новое поколение, ни какое-либо общее жилище, у них не развилось и социальное поведение.

Тем не менее пчелы-одиночки, как и шмели, фактически лучшие опылители, чем медоносные пчелы, а поскольку надеются только на себя, бывают весьма хитроумны. Например, однажды видели, как пчела-одиночка сама выбросила гвоздь из своего будущего жилища. Сообща пчелы-одиночки способны справляться и с трудными заданиями. В колонии же с разделением труда их репертуар как бы сокращается, примерно как когда ремесленники становятся фабричными работниками.

У пчел жизнь тоже может развиваться по-разному, ведь одинокая жизнь и семейная имеют разные преимущества. Но одинокая преобладает. Среди трехсот с лишним видов шведских пчел большинство одиночки, за исключением медоносной пчелы и четырех десятков видов шмелей. Да и шмелиное общество начинается с одинокой матки, хотя затем в гнезде остаются ее дочери. Почему же они так поступают? Почему не образуют собственные маленькие семьи или не выбирают самостоятельную жизнь, как пчелы-одиночки?

Бездетность шмелиных дочерей не столь уж удивительна, ведь большинство животных умирает, не оставив потомства. Нет, важно другое: помощницы-дочери могут служить основой сообщества. Они показывают, что жизнь не обязательно управляется сверху. У пчел она, напротив, базируется на скромном сестричестве, которое, пожалуй, и впрямь похоже на любовь.

Сотрудничество наиболее отчетливо выражено у медоносных пчел. Аристотель считал его образцом, хотя и не разглядел в нем матриархат – ведь пчелы вооружены жалом. Только в XVII веке благодаря появлению микроскопа выяснилось, что пчелиный царь вообще-то царица, а праздные трутни – самцы. И все-таки царица не правила, а раз так, то что же создавало порядок, который объединял всех в органичное сообщество? Число особей или что-то иное, более загадочное?

Удивительным образом улей объединяет два совершенно разных мира. Один построен на общности. Прикасаясь к царице, все пчелы получают вещества, стимулирующие инстинкты заботливости и строительства. Их тела попросту приспосабливаются к различным потребностям улья. Самые младшие опекают сестер на стадии личинки, поэтому они выделяют богатый протеинами секрет, которым кормят личинок. Их следующая рабочая задача – готовить нектар, принесенный другими пчелами, и тогда их тела вырабатывают энзим, необходимый для этого процесса. Еще через несколько недель они вылетят за пищей, и с этой целью вырабатываются гормоны, которые разовьют из них рабочих пчел. То есть в их телах уже имеется всё, что требуется для помощи тысячам их сестер. Вся структура улья подчинена общности.

Все пчелы развиваются в одинаковых восковых ячейках. Ячейка-сота с шестью стенками представляет собой геометрическое чудо. Шестигранник – эту фигуру химики используют, чтобы показать, как составлены из атомов органические молекулы и как затем эти молекулы комбинируются в более крупные структуры. В пчелиных сотах шесть граней ячейки дают практическое преимущество. Каждая сота делит свои стенки с соседними, поэтому расход материала минимален, а вес распределяется равномерно. Пчелы, построившие соты, как будто бы тоже это понимают. Замечено, что они не только перестраивают слабые секции, но одновременно укрепляют и другие части. Соты должны быть прочными, ведь растущие в них личинки могут утысячерить свой вес.

Так как же пчелы пришли к гениальной шестигранной конструкции? Самое примечательное, что шесть граней возникают в совместной работе пчел как бы сами собой. В отличие от восковых кувшинчиков шмелей соты не строятся каждая по отдельности: множество пчел одновременно моделируют свой воск. Все работают настолько близко одна к другой, что воск вокруг каждой плавится от тепла ее тельца и соединяется с воском соседок. А поскольку пчелы держатся на определенном расстоянии друг от друга, возникает шесть одинаковых стенок. Сота – символ сотрудничества.

Но соты наполнятся не только новыми сестрами. Там поместится кое-что еще, что собирают вовне, и, чтобы отыскать это, каждая пчела должна самостоятельно вылетать в мир, совершенно отличный от внутреннего мира улья. В улье тесно, темно и размеренно, а внешний мир безграничен, светел и бесконечно изменчив. Как же в нем ориентироваться?

Подобно шмелям, пчелы прекрасно знают территорию радиусом в несколько сотен метров вокруг гнезда. Затем им приходится лететь в точку пересечения времени и пространства. О времени сообщает небо. Уже в улье пчелы изучили его посредством узкой полоски поляризованного света и таким образом умеют различать шесть временны́х частей дня. Всё, что выходит за эти рамки, – это всегда. Но они также имеют представление о том, что нет ничего, угрожающего жизни всего улья.

Далее определение времени надо соединить с ориентирами в ландшафте и с путеводными нитями органов чувств, а это требует гибкости. Ветры и погода меняются постоянно, да и растительность может измениться в течение недели. Одновременно вылетевшие наружу пчелы ведут непрерывный диалог с сестрами в улье, ведь если общие ресурсы иссякают, то надо посещать и цветы с меньшим количеством пыльцы. В этом постоянном развитии пчелам необходимо научиться распознавать различные виды цветов, понимать, какие в данном случае дадут больше всего пыльцы, и найти их. Стало быть, они должны извлекать уроки из опыта и принимать самостоятельные решения.

В улье собирается добыча всех вылетов. Там обрабатывают нектар и сортируют разноцветную пыльцу. Там же готовят и замазку для починки трещин в сотах и для защиты гнезда. Материал извлекают прежде всего из клейких почек лиственных деревьев и из смолы хвойных, причем он представляет собой этакий жизненный эликсир. Среди сотен ингредиентов есть даже толика серебра и золота. Замазка убивает как грибки, так и вирусы и бактерии, и когда какой-нибудь агрессор умирает в улье, его тоже обмазывают дезинфицирующей замазкой. Это чудодейственное средство защиты гнезда называется прополис, что на латыни означает «для общества».

Но важнее всего в улье кое-что другое – отливающая золотом сладкая субстанция, которая собирается в сотах и гарантирует будущее пчелиной семьи. Мед. Его цвет может варьировать от белого до янтарного и бронзового, потому что окраску и аромат меда определяют цветы, из которых он произведен. Мед начала лета светлее, осенний – темнее. Клевер придает мягкий вкус, липовый цвет – свежую нотку, а вереск усиливает аромат.

И все-таки ни один цветок не определяет мед полностью, поскольку тот, как и прополис, состоит из сотен ингредиентов. Кроме минералов, витаминов, антиоксидантов, молочнокислых бактерий, аминокислот и муравьиной кислоты в нем присутствуют особые энзимы, добавляемые пчелами. Нектар переходит в улье из уст в уста, так что молекула сахара успевает пройти через разных пчел, прежде чем окажется в соте. Стало быть, мед не понять вне отдельных пчел или цветов. Он рождается во взаимодействии различных видов, особей и времени.

Не потому ли мед всегда казался чем-то особенным? Он изображен на пещерных рисунках и на вавилонских табличках. Он фигурирует в ветхозаветном описании земли обетованной, где реки текут молоком и медом, и в райском видении Корана. В Египте, где пчел называли слезами бога солнца, считали, что мед дарует долголетие. Он и сам живет долго. Утверждают, что мед, найденный в египетской гробнице трехтысячелетней давности, по-прежнему съедобен.

Влился в культуру и воск, хранящий мед. Он подарил искусству цветные мелки и литейные формы для скульптур. Тексты римских табличек процарапывались на восковом слое, который можно было размягчить и разгладить, а потом писать снова. Воск герметизировал морские корабли и делал одежду водонепроницаемой. Из воска вылепили ушные затычки, спасшие спутников Одиссея от опасных песен сирен; воск скреплял крылья Икара, хотя он забыл, что вблизи солнца воск расплавится. А ночь на протяжении тысячелетий освещали восковыми свечами.

Говорят, в берберском языке есть особое слово для чего-то, что рождается, когда на соту падает луч солнца. Похоже на символический образ, только вот образ чего? Квинтэссенции тысяч цветов и множества путей к ним?

Когда я увидела соту, она напомнила мне фасеточные глаза пчелы, ведь они тоже состоят из шестиугольников. Каждая часть имеет собственный угол зрения, и их совокупное взаимодействие позволяет пчелам находить дорогу к цветам. Зрительная область коры головного мозга тоже состоит из подобных частей, хотя тут речь идет о нервных клетках, позволяющих пчелам видеть и реагировать. В крошечном мозгу пчелы таких нервных клеток девятьсот тысяч, и все тянутся одна к другой, потому что и они могут уловить сигналы окружающего мира только сообща.

На любом уровне за медом стоит сотрудничество. Одинокая пчела за три недели способна набрать максимум четверть чайной ложки меда, после чего остается без сил. Чтобы наполнить банку, нужно посетить два миллиона цветков.

Так зачем же такой каторжный труд? Подобно древним богам Греции, пчелы очень любят нектар. Даже пьянеют от него, потому что, если он забродит, содержание алкоголя достигает десяти процентов. Пьяных пчел даже изучали, чтобы разобраться в злоупотреблении алкоголем. В результате выяснилось, что алкоголь прибавлял пчелам смелости. Брат Карла Линнея Самуэль кормил своих пчел медом с вином, когда пчелы-разбойницы крали у них собранную пыльцу и нектар, – кормил для того, чтобы они лучше защищались. С другой стороны, пьяные пчелы порой не добираются до родного улья, а если и добираются, пчелы-сторожа не пускают их внутрь, иной раз даже откусывают запойным пьяницам лапки. Нектар не должен быть наркотическим средством. Он должен лишь давать энергию для сбора еще большего количества пыльцы и нектара. И мало-помалу всё превратится в нечто такое, что превыше времени и пространства, а это предполагает совместный труд, который, в свой черед, требует кой-чего еще. Коммуникации, языка.

Аристотель заметил, что пчелы танцуют, но минуло еще две тысячи лет, пока сообразили, что этот танец имеет смысл. В середине XX века Карлу фон Фришу удалось расшифровать его, и он понял, что это самостоятельный сложный язык.

Вена, где вырос фон Фриш, кипела интеллектуальной жизнью. Сам он происходил из семьи потомственных профессоров, считавших важные вопросы вполне естественными, а когда вместе с братьями организовал струнный квартет, понял и значение слаженной игры.

Но ему хотелось общаться разными способами. Собеседником ему служил попугай. Обычно птица сидела у него на плече, грызла его ручки и спала возле его кровати, и утром фон Фриш первым делом пытался поговорить с попугаем. Кроме него он держал еще этак с сотню других животных, а потому неудивительно, что изучал он зоологию.

Начал фон Фриш с исследования рыб и постепенно перешел к пчелам. В обоих случаях первые его открытия касались органов чувств животных. У рыб, как оказалось, важнейшую роль играли вкус и слух, а для медоносных пчел первоочередное значение имели обоняние и зрение. По запахам они добираются до цветков, распознавая их вблизи по окраске и форме. Особенно хорошо они видят отличия между четкими и размытыми контурами предметов.

Исследовательская группа фон Фриша заметила также, что пчелы прекрасно воспринимают время. Если в определенный час они регулярно получали сахарную воду, то начинают появляться там именно в нужное время. Стало быть, они, как и мы, умеют приспосабливаться к новым обстоятельствам. И было ясно, что у пчел существует собственный язык. Фон Фриш старался его расшифровать.

Но пока его исследования продвигались вперед, человеческое общество шло навстречу одной из величайших катастроф в своей истории. В Германии набирал силу нацизм, приведший к мировой войне и геноциду. Фон Фриш был тогда профессором Мюнхенского университета и настолько погрузился в исследования, что события в мире оставались на периферии его восприятия, пока в Институт зоологии не пришло письмо со штемпелем-свастикой. В нем профессора коротко информировали, что, поскольку он на четверть еврей, то он будет уволен из университета.

Удар был вдвойне смертельным. Если его уволят, исследования прекратятся как раз на пороге прорыва. В исследовательской группе сотрудничество имело не менее важное значение, чем у пчел, и многие видные коллеги ходатайствовали за него, однако тщетно.

На выручку пришли немецкие пчелы. В ту пору среди них свирепствовали полчища кишечных паразитов Nosema apis, которые буквально пожирали насекомых изнутри. Их беспощадное нашествие было не менее опустошительно, чем нацизм в Европе. Двадцать пять миллиардов пчел уже погибли.

Пчелы – экологически ключевой вид: значительная часть всей человеческой пищи зависит от производимого ими опыления. Из-за войны Германия 1940-х годов уже испытывала нехватку продовольствия, и теперь положение стало очень серьезным. Одновременно пошли слухи, что в Советском Союзе начали работу по повышению эффективности пчел. Не стоит ли Германии заняться тем же? Ведь маленькие пчелы – образцово самоотверженные граждане сообщества. С точки зрения Третьего рейха, фундаментальные исследования фон Фриша, касающиеся языка пчел, интереса не представляли, однако исследования, способные в итоге обеспечить больше продовольствия, были как раз на руку. Может быть, фон Фриш решит проблему с паразитами? В надежде на это его увольнение отложили, и покуда он мог продолжать свою работу.

Парадоксальная ситуация. Пока шифровальщики пытались прочитать закодированные вражеские депеши, фон Фриш искал нечеловеческий язык в лучшем смысле этого слова.

Изучение новых языков требует времени, в особенности когда они совершенно не такие, как твой собственный. Но фон Фриш и его сотрудники мало-помалу сумели разобраться во внутриульевой системе коммуникации.

Речь идет прежде всего о цветах. Ароматы, рассказывающие о них, летучи, и другие виды тоже способны их уловить. Цветочный же язык пчел представляет собой сложный код с элементами искусства.

Он описывает качество и количество нектара и пыльцы цветов, а также путь к ним. Всё вытанцовывается на сотах улья, образуя своего рода карту символов. Простые круги сообщают, что цветы находятся близко; символы бесконечности, или восьмерки, – что цветы далеко. Продолжительность танца указывает расстояние или время и энергию, требуемые на полет. Если надо лететь против ветра, расход энергии, например, увеличивается. Направление указывается на центральной линии кругов. Если пчела бежит по соте вверх, лететь надо в сторону солнца, если вниз, то противоположным курсом. Если танец идет наискось вправо, то и направление полета тоже идет наискось вправо от солнца, под тем же углом, что и танец относительно вертикали.

Виляющее брюшко пчелы тоже дает указания о направлении, продолжительности полета и медоносах. Чем энергичнее виляния, тем лучше нектар и пыльца. Одновременно медоносы сравниваются с ресурсами улья. Если запасы пищи скудны, танец учитывает и менее богатые цветы. И хотя танец всегда про расстояния, он отличается филигранной проработкой деталей.

Он рассказывает о богатствах в мире света, но исполняется в темноте, а потому воспринимается благодаря вибрациям. К движениям на соте добавляются вибрации летательной мускулатуры пчел, ведь они могут, не расправляя крылышек, жужжать на той частоте, с какой крылышки работают во время полета. Это дает дополнительные сведения о полете, а одновременно образует еще один язык. Вибрации с тридцатью звуковыми импульсами в секунду могут посредством пауз и изменений высоты звука стать особой азбукой Морзе. Так несколько языков переплетаются друг с другом.

Речь может идти не только о дороге к медоносам. Если, например, улей слишком разогрелся, его надо охладить, и тогда пчелы должны приносить не нектар и пыльцу, а капли воды. Другие пчелы в улье машут крылышками над водой, кондиционируя воздух. Если требуется пополнить запас воды, можно станцевать и дорогу к какому-нибудь водоемчику.

Танец способен передать информацию чуть ли не обо всей окружающей среде. В частности, так происходит во время роения, когда старой царице надо основать новую колонию с половиной пчел улья. Поскольку пчелы действуют планомерно, сначала они высылают разведчиков, которые обследуют местность по соседству. Их рапорты о находках должны описывать множество подробностей. Как велико возможное жилище? Сухо ли там и свободно ли оно от других насекомых? Есть ли там старые соты от какого-либо давнего пчелиного сообщества? Как выглядит вход? Как далеко до цветов-медоносов и до воды? Обо всем этом должен сообщить танец.

Размер жилища настолько важен, что пчела-разведчица может минут сорок потратить на методичное обследование стен. Она тщательно контролирует переменные соотношения между углами и, запоминая расстояние между ними, способна составить поперечное сечение. Таким же манером замеряется расположение входного отверстия. Существенно также, чтобы поблизости была вода, но если надо перелетать через какой-либо водоем, то пчелы, которые знакомы с местностью и в состоянии оценить расположение предполагаемого жилища, могут его и отсоветовать.

Итак, во время роения танец описывает не цветы, а нечто совершенно иное. Описание каждого места и его окрестностей обязательно должно быть точным, ведь разведчиков было несколько, поэтому все предложения надо сравнить и только потом сделать выбор. Впрочем, до прямого состязания дело не доходит, поскольку все, так сказать, критично относятся друг к другу. В итоге те, кто получил в улье наибольшую поддержку, все вместе отправляются в рекомендованное место.

Выходит, у пчел своего рода демократия существовала задолго до того, как греки придумали соответствующее слово. В пчелином сообществе решает не одиночка – решают все, то есть никакого царя‑властелина там нет, это выдумка. На самом деле коммуникация – своеобразный диалог, поскольку разведчикам нужна активная публика, и речь при этом идет только о важных вопросах. Когда улей располагает всем необходимым, танца нет. Он не развлечение, а обсуждение условий жизни.

Танцы возникли почти повсюду на свете, но с разными целями. Они вошли в брачные игры и в религиозные ритуалы, создавали общность или становились видом искусства. Кое-что из всего этого сквозит и в танце пчел. Как и в брачных играх, их танец связан с размножением, и, как и в религиозных ритуалах, – с загадочной объединяющей субстанцией. В нем есть хореография с определенными фигурами, но, подобно народным танцам и диалектам, он может иметь местные варианты.

Прежде всего, это изощренный язык, вполне под стать способности пчел трактовать движения всеми органами чувств. Для меня быстрые движения крылышек насекомого выглядят как вихрь, а пчелы различают, как крылышки движутся вверх-вниз, даже когда они совершают двести взмахов в секунду. Если монтировать фильм для пчел, то двадцати четырех кадров в секунду будет недостаточно. Чтобы создать у них ощущение непрерывного движения, кадров потребуется в десять раз больше.

В некотором смысле пчелы – реалисты. Их органы чувств до такой степени настроены на природу, что абстрактные фигуры вроде треугольников и квадратов не имеют для них смысла, а потому они не всегда их замечают. Впрочем, ученые сумели научить пчел отличать картины Пикассо от работ Моне, как в свое время научили голубей. Но пчелы, скорее всего, просто видели разницу между четкими и размытыми контурами, ведь именно так они различают цветы.

Кроме того, формы цветов связаны для пчел с запахами, поскольку их усики воспринимают и то, и другое. Прикасаясь в темноте улья к танцующей пчеле, они чувствуют и запах цветов, о которых рассказывает танец. Но это еще не всё. Описания цветов и пути к ним производят глубинное воздействие. Круглые объекты воспринимаются не так, как угловатые, ведь мягкие и жесткие формы подают разные ароматические сигналы. Таким образом, в танце оживает ландшафт переменчивых форм, создавая чувственно трехмерный мир.

Это одновременно ароматический и математический язык, как бы соединение лирики и землемерия. В математике всё сугубо абстрактно и точно, но в лирике многое основано на чувственных ассоциациях и подразумеваемых словах. Там невысказанное создает между словами вибрирующее напряжение, как в отношениях между цветами и пчелами. Танец пчел – целостное описание природы, охватывающее всё, от внутренности цветов до ветров в этой местности и режима погоды. Всё можно передать другим посредством поэтической и точной карты.

Словом, речь идет об общем мире. Если отдельная пчела хочет попросить о помощи или подбодрить, она может сделать это напрямую посредством особых ароматических веществ, или феромонов. Нередко как раз подобные непосредственные импульсы и являлись зачатками языка. Так что же его затем формирует? Он развивается при определенной численности индивидов или в общем жилище? Или язык возникает благодаря совместной задаче, касающейся чего-то за пределами нынешнего момента, к примеру сбора меда? Наверно, всё сразу. По крайней мере, пчелы показали, как можно создать совершенно особый, изумительный язык.

Открытие языка пчел было сенсацией, и в 1973 году фон Фриш получил за это Нобелевскую премию. Он разделил ее с Конрадом Лоренцем и Николасом Тинбергеном, которые также изучали поведение животных. Биология долго занималась определением видов, но теперь пчелам отвели место не только в коллекциях насекомых. Их танец вошел в лингвистические теории.

То, что насекомые, оказывается, имеют сложную систему коммуникации, факт революционный, хотя и вызвавший затруднительные вопросы. Ведь считалось, что именно язык возвышает нас над другими видами. А выходит, не одни мы стоим так высоко?

Пока фон Фриш исследовал язык пчел, вопрос о высокостоящих видах успели изрядно дискредитировать. Нацистское разделение рас на высшие и низшие противоречило как морали, так и разуму и имело глубочайшие последствия. С другой стороны, вообще было не очень приятно видеть высокий уровень развития у других видов, пусть даже они имели не слишком развитый язык. Иначе говоря, этот вопрос замалчивали.

На самом деле ситуация для пчел как раз тогда всерьез ухудшилась. Они привыкли двигаться средь диких цветов в мелкомасштабном мире полей и межевых канав, но в послевоенные годы мелкие крестьянские хозяйства стали уступать место крупным сельскохозяйственным предприятиям с несчетными вариантами пестицидов. Зачастую последствия их использования были непредсказуемы, так что противогрибковое средство могло, например, вдвое усилить воздействие инсектицида. Вредные насекомые быстро приобретали устойчивость к ядам, но от отравы стали погибать насекомоядные птицы. Сходным образом дело обстояло и с пчелами. Хотя ДДТ давно исчез с рынка, он по-прежнему содержался в почве и попадал в пыльцу, которую собирали пчелы.

Разумеется, ценность пчел понимали, и их тоже начали разводить в промышленном масштабе. Сейчас фабрики производят миллионы пчелиных роев; объектом промышленного разведения стали и шмели. Они опыляют в теплицах томаты и ягодные растения, меж тем как пчел загружают в огромные контейнеры и транспортируют через целые континенты. Огромные поля монокультур обеспечивают им однообразное питание, вдобавок сдобренное новехонькими инсектицидами, так что, пожалуй, неудивительно, что иммунитет у пчел резко ухудшился. К кишечному паразиту Nosema apis присоединился опасный клещ Varroa, который поражает и диких пчел, вдобавок сами пчелы начинают с трудом находить дорогу с полей домой. Что еще хуже – численность пчел и шмелей в Европе сократилась на семьдесят пять процентов, а в США исчезло девяносто процентов шмелей. Если пчел-опылителей не станет, нам тоже грозит катастрофа.

Что здесь виновато: пестициды, монокультуры или утомительные перевозки? Влияют ли на ориентацию пчел мачты мобильной связи и имеют ли значение изменения климата? Вероятно, виновато всё в совокупности, ведь крупномасштабные замыслы, похоже, не берут в расчет мелкомасштабную жизнь.

Поскольку в городах пестицидов меньше, кое-где ставят ульи на крышах домов, в том числе на соборах вроде парижского Нотр-Дама. Но шмели и дикие пчелы схоронились в основном в частных владениях, где их теперь больше, чем на всё более редких пастбищах. На маленьких лесных участках их не вынуждают постоянно спариваться под лампами дневного света, как на фабрике, и они сами выбирают себе друзей и подруг.

Возле двери пчелы-одиночки мало-помалу пропали – наверно, после игр на весеннем солнце их пути разошлись. Если, в отличие от медоносных пчел, они не создали свой особый язык, то просто потому, что им было незачем делиться с другими информацией. Но, как и у других пчел, у них, разумеется, есть собственный внутренний мир цветов, поисков и воспоминаний. По всей вероятности, они хорошо представляли себе окружающий ландшафт, ведь из дверной обшивки вылетали вполне целеустремленно. И службу опылителей выполняли превосходно, хоть и не сообщали друг дружке, что одуванчики цветут на востоке. Достаточно, что они сами знали, где находятся цветы.

У древесных шмелей первый выводок появился в мае. Пищи для роста они имели не так много и выглядели трогательно маленькими, зато были чрезвычайно энергичны. Перед домом к двери вела метровой ширины полоса травы, и, когда я собралась постричь ее с помощью доставшейся в наследство электрокосилки, из стены мигом явился возмущенный патруль. Ведь косилка неприятно вибрировала рядом с их гнездом, а их территория явно захватывала и часть наружного пространства.

Они наверняка уже составили себе внутренние карты участка. Себя-то я там узнáю? Органы чувств у нас все-таки разные. Хотя нам нравятся одни и те же цветы, я не могла проникнуть в их ландшафт слабых или сильных ароматов, которые порой складывались в аккорды. Поскольку запахи входили в их способ коммуникации, они тоже оставляли свои запахи на цветах, с которыми жили.

Цветовой спектр у нас опять-таки несколько различен. Они не воспринимают красный, поэтому их мир окрашен в голубоватые тона, но в противоположность нам они видят ультрафиолет, и в их глазах он создает яркие узоры нектарных знаков и придает амаранту голубовато-зеленый оттенок.

В остальном у нас как будто бы сходная картина мира, хотя они в тысячи раз меньше меня. Поразительно, ведь они даже узнаю´т людей, а вот исследователям шмелей пришлось прикреплять к насекомым маленькие таблички с номерами, чтобы различать особей. Я что же, запечатлена теперь в шмелином мозгу? Он не больше кристаллика соли, но тем не менее вмещает карту километрового пространства, созданную сотнями тысяч нервных клеток, которые регистрируют малейшие вариации запахов, звуков и света. Именно такое соединение близи и простора встречается в поэзии. Может, я, в сущности, искала шмелиную перспективу? Из-за маленького шрама на правом ухе мне кажется, будто возле него всё время трепещут крылышки насекомого, словно там находится крошечный лоцман. Эта мысль мне по сердцу.

В шмелиной чуткости угадывается эмоциональность, которая подтвердилась экспериментально. Оказывается, в замкнутом пространстве пчелы способны испытывать страх. Если их не выпустить, в крови у них накапливается столько химических веществ, что они могут умереть от паники. Когда в других экспериментах их подвергали резкой тряске, они теряли силы, изнемогали. В глубине души я сознавала, что дальние перевозки в тесных ящиках идут вразрез с их природой. В итоге ученые сделали вывод, что всё происходящее с пчелами вызывает у них эмоциональную реакцию.

И наконец, через полвека после открытия у пчел развитого языка признали, что у них есть и сознание. В 2012 году ведущие эксперты в области нейробиологии и исследований познавательной способности торжественно подписали так называемую Кембриджскую декларацию о сознании (Cambridge Declaration of Consciousness). В научно строгом духе она гласит: «Совпадающие данные свидетельствуют, что сознанием обладают не только люди; другие животные также имеют нейроанатомический, нейрохимический и нейрофизиологический субстрат для генерации сознания вкупе со способностью демонстрировать намеренное поведение». Стало быть, мы не уникальны. Сознание присуще и другим существам.

Собственно, это еще более грандиозная революция, нежели открытие языка пчел. Сознание считалось уникально человеческим свойством, теперь же в наши представления о мире внесена серьезная поправка. В поисках физического генератора сознания ученые углубились в очень далекое прошлое, вплоть до общего предка членистоногих. Он жил пятьсот сорок миллионов лет назад и, вероятно, был первым на Земле организмом, который обладал сознанием.

Разумеется, одновременно появилось и научное разъяснение. В любой центральной нервной системе должен присутствовать тот или иной мозг, и как у позвоночных, так и у насекомых он принял форму увеличенного нервного узла. В нем обрабатывались и упорядочивались чувственные впечатления, чтобы особи могли ориентироваться и учиться на своем опыте. Субъективный опыт был совершенно необходим, чтобы справиться со всеми жизненными переменами. Стало быть, все животные с нервной системой в принципе могут чувствовать страх, гнев, защищенность и близость.

Я взяла кофейную чашку с лавочки, мимо которой только что пролетели несколько жужжащих соседей. Возможно, они отправились в седьмой рейс, к двухтысячному цветку. Я никогда не узнаю, что именно происходит в их маленьких, с миллиметр, головках, но всё же недооценивать их нельзя. Как выяснилось в ходе экспериментов, шмели могут решать проблемы, с которыми раньше никогда не сталкивались, – например, как снять крышку с источника нектара – и быстро учатся друг у друга. Если их вознаграждали нектаром, они даже выполняли задачи, крайне далекие от своей обычной жизни, к примеру ловко катили большие шарики к определенной цели. Ученый, подвергший их психологическому тесту, в результате пришел к выводу, что по уровню интеллекта они не уступают одаренному пятилетнему ребенку. Сперва я кивнула, но потом задумалась о том, насколько исследователь, собственно, проник в жизнь шмелей. Тесты на интеллект у животных по-прежнему проводятся в лабораториях, далеко от их нормальной жизни. Знал ли этот ученый вообще о точной навигации шмелей и их умении планировать, чтобы оптимально охватить разные медоносы, когда нектара больше всего? Понимал ли он организацию их весьма маленького сообщества и их способность справляться с взыскательной жизнью? Ведь в таком случае пятилетний ребенок, с которым он их сравнивал, был гением. Любопытно, какой человек прошел бы тест на интеллект, подготовленный шмелями.

Вечером, когда я вошла в дом, в южной стене слышалось гудение. Шмели задействовали свою крылатую вентиляционно-обогревательную систему, или тут что-то другое? Они хотя и не танцевали у себя в гнезде, но общались между собой. Желая привлечь внимание сородичей к тем или иным особенным цветам, приносили домой пробы нектара, а если домашние ресурсы скудели, то посредством феромонов, приглашающих толчков и жужжания побуждали других последовать за ними в полезные места.

Так или иначе, в стене происходила какая-то возня. Они что же, никогда не отдыхают? Их гудящий разговор продолжался весь вечер, как неясный напев рядом со мной. Хотела бы я знать, о чем они беседуют, ведь любая их тема для меня удивительна. Летом рождение и смерть, идиллия и катастрофа следуют друг за другом, точно в коротком эпосе. И хотя их гнездо куда меньше улья, в нем тоже есть мед. Он жидкий, как сок, и сохранить его трудно, ведь рассчитан он всего на одно лето. Потом почти вся шмелиная семья исчезнет. Но тем не менее в стене хранились крохотные кувшинчики с медом. И они, хотя и предназначенные не для меня, всё равно кажутся сущим кладом.

Пока шмели гудели в своей душистой кладовой, я ела на кухне вечерний бутерброд. В шкафу действительно нашлась баночка жидкого меда. Сестра, как знаток садоводства, посоветовала мне смазывать им надломы на ветках – почему бы и нет? Ведь мед – одна из наиболее питательных субстанций на свете, причем состоящая из растительных ингредиентов.

Когда я немного полила хрустящий хлебец медом, он стек в дырочки. Это напомнило мне пчелиные соты – наверно, потому, что я всё еще думала о них. Что-то связанное с шестью стенками сотов по-прежнему занимало мои мысли, и ассоциации протянулись к другим стенам. Дом, по которому я ходила, и тот имел шесть граней, хотя образовывали они куб, как бы игральную кость.

В моем детстве свободные вечера часто коротали за настольными играми. Сама я не слишком ими увлекалась, но, поскольку было приятно собраться всем вместе, тоже охотно участвовала. За столом сидела фактически матриархальная группа в лице моей мамы, ее сестры, моей сестры и меня. Остальные унаследовали от маминого отца чуть ли не математический интерес к игре, и, пока они делали свои ходы, я часто размышляла о другом. Игральная кость, например, весьма интересная штука. Хотя шесть граней помечены разными цифрами, все они двигали игру вперед. Если у меня выпадала единица или двойка, я думала о значении малого. Набравшись терпения, можно продвигаться вперед и маленькими шажками. Если выпадала тройка или четверка, я думала о средних значениях. Пылких реакций они не вызывали, но служили основой статистики, которая указывала на нечто всеобщее. Пятерка давала возможность сделать сразу много шагов вперед, а уж если выпадала шестерка и мои фишки прямо-таки летели по доске, причем в качестве бонуса полагался еще и дополнительный ход, то я думала о попутном ветре. Однако ты сам был над этим не властен, и удача могла быстро изменить. Иными словами, за игрой я размышляла о жизни.

Археологи нашли вырезанные из костей животных игральные кубики пятитысячелетней давности, так что и до меня многих наверняка завораживала их конструкция. Каждая грань имеет уникальное достоинство, и всё же все они составляют единство. Сумма цифр на противоположных гранях одинакова. Один и шесть равно семи, четыре и три равно семи, пять и два тоже равно семи. Семь – число нечетное и встречается во многих контекстах. Люди плавали за семь морей, в мире было семь чудес; радуга состоит из семи цветов, а неделя – из семи дней. Насчитывали семь добродетелей и семь смертных грехов, а божью коровку с семью пятнышками поверье связывает с ключами от Царства Небесного, принадлежащими Деве Марии. В природе многие птицы как будто бы тоже умеют считать до семи. Так, может быть, мозг легко оперирует именно этим числом?

У медоносных пчел кубик, вероятно, вызывает скорее визуальные ассоциации. Точка-единица, наверно, напоминает вход в жилище, а симметричные ряды шестерки походят на шестигранники сот. Но ведь пчелы и считать умеют только до шести, поскольку за день учитывают ровно столько временны́х отрезков. Всё, что больше, это всегда, вмещающее у них много разных жизней. Началом была одинокая царица, а из нее затем вырастало сообщество. У шмелей оно проживало одно лето, тогда как пчелиное сообщество в улье, благодаря собранному всеми меду, сохранялось и когда мир становился холод– ным и голым.

Взаимодействие может начаться с объединения вокруг чего-то с виду простого. Вполне достаточно игральной кости. В нашей семье к настольным играм постепенно добавились более изощренные развлечения, которые опять-таки могли собрать нас вместе. Музыке, танцам и поэзии тоже свойственны черты объединяющих языков. И кое-что из всего этого я, как мне казалось, находила у пчел.

Со своим медовым бутербродом я вышла на вечерний свет, где жизнь гудела-жужжала во всем диапазоне крылышек насекомых. Вероятно, эти звуки слагались в мелодии, которых я не улавливала, потому что слышались они в разных местах и исходили от почти незримых тел. Но они были. Следовало только поискать и приспособиться к другому масштабу.

Муравьиная стена

Легко понять, почему пчелы ассоциировались с богом солнца. Стихия их жизни – свет, питаются они нектаром, а в полете их крылышки производят звуки. Они владеют языком танца, символы которого соединяют содержимое цветов с разными сторонами света, и таким образом создают субстанцию из миллионов насыщенных секунд. Всё вокруг их жизни дышит поэзией. Подобно поэтам, они порой бывают одиночками, порой живут в довольно больших сообществах и в любом случае демонстрируют преимущества.

Более отдаленные их родственники, напротив, выбрали весьма приземленную коллективную жизнь, лишенную всего, что вызывает легкомысленные ассоциации. У них нет крыльев, нет красок, нет разговоров с цветами, нет шерстки, к которой может прилипнуть пыльца. Они редко отправляются в долгие одинокие путешествия и вместо того, чтобы летать или танцевать, маршируют. Можно ли полюбить и их? Во всяком случае, я сделала всё возможное, чтобы их понять.

Весной я, разумеется, замечала муравьев. Проснувшись от зимней спячки, они испытывали огромную потребность чем-нибудь подкрепиться, и березового сока явно было недостаточно. Сквозь стены дома они сумели учуять запах из кладовки, где заползли в открытую упаковку сока. Я чуть их не проглотила. Потом я обнаружила их в сахаре, хотя он лежал в металлической коробке. Они вправду норовили влезть повсюду.

Чтобы избавиться от муравьиных караванов на кухне, я насыпала сахару в плошку и поставила ее подальше от дома. Мне совершенно не хотелось делить кухню с муравьями, хоть они и чистоплотны. Другое дело, что плошка потом загадочным образом исчезла, но к этому они вряд ли причастны.

Почему я относилась к муравьям не так, как к шмелям? Ведь происходят они фактически от одной и той же насекомоядной осы, хотя пути развития ее потомков разошлись: меж тем как пчелы приспосабливались к разным условиям, муравьи строго держались коллективной, несколько аскетичной жизни в и на земле. Шмели передвигаются словно древесные белки, а муравьи, как голые землекопы, живут подземными колониями.

Жизнь под землей обеспечивает хорошую защиту. Однако успешность муравьев объясняется прежде всего их количеством и сплоченностью. Чем больше их становилось, тем успешнее они существовали. Сейчас известно четырнадцать тысяч видов муравьев, и наверняка имеется столько же неизвестных. Поскольку каждый вид выбрал собственную модель жилища, они приспособились к разному окружению и живут во всех достаточно теплых уголках земного шара. В совокупности их численность сейчас больше, чем число секунд, прошедших после Большого взрыва.

Пчелы находятся под угрозой исчезновения, но для муравьев опасности как будто бы нет. В интернете я встречала их упоминания главным образом в рубрике «Борьба с вредителями». Наиболее безобидные советы рекомендовали прибегнуть к корице, перцу, чесноку и питьевой соде: муравьи их не любят, так что, разложенные у них на пути, эти вещества становятся барьером. Наверно, стоит опробовать на кухне. Более радикальным решением был «антицимекс» – маленькие баночки с приятной на вкус отравой, которую муравьи-альтруисты, ни о чем не подозревая, отнесут своей царице. Она поест и умрет, а без нее всё муравьиное сообщество автоматически развалится. Это я записала на случай, если муравьи станут очень обременительными соседями.

В их экспансии было что-то раздражающе знакомое. Может, они как бы отражали наше собственное распространение по планете и всё более урбанистический образ жизни? Ведь пчелы живут в мелком сельском масштабе, словно бы в деревнях, а жилища муравьев напоминают крупные города. В соотношении с размером самих насекомых их поселения даже больше Лондона и Нью-Йорка. Я не могла видеть объем их подземного города на участке, но под ногами у меня наверняка обитали десятки тысяч муравьев.

Их организованная подземная жизнь весьма кипуча, так что там, внизу, несчетное множество муравьев сновало по коридорам разных этажей с общими залами, кладовыми и спальнями. На верхнем этаже, вероятно, располагалась детская с яйцами и куколками, которым требуется больше тепла. Впрочем, муравьи вообще не любят холод и после зимней спячки один за другим спешат к вешнему солнышку, чтобы прогреть замерзшие члены. Одновременно они приносят немного тепла внутрь. Теперь на ногах уже всё население муравейника, готовое к новому расширению колонии.

Сходство муравьев с пчелами отчетливо заметно, когда приходит время основывать сообщества-спутники. Муравьи тоже высылают разведчиков на поиски подходящих мест, куда прокладывают пахучие следы, а затем проводят сравнение всех предлагаемых вариантов. Как в точности это происходит, не очень понятно, однако это свидетельствует о демократическом обществе.

Впрочем, мне было ясно, какие новые места они присмотрели себе на моем участке. Одним из них была территория вокруг септика. Когда я подняла деревянную крышку, вокруг резервуара кишели муравьи с яйцами и куколками. И крышку, и ее раму нужно было промазать льняным маслом, и несколько минут я стояла, размышляя, как решить возникшую проблему. Зато муравьи времени не теряли. Они тотчас принялись выносить яйца и куколок, чтобы убрать их с яркого света, и общими усилиями сумели полностью поднять весь питомник на верх деревянной рамы, где всё и попрятали. Через полчаса не осталось ни одного муравья.

Как ловко всё разрешилось! Я с облегчением опустила крышку. Однако, когда подняла ее в следующий раз, муравьи опять заполняли всё пространство. Куколки и яйца аккуратно лежали на прежних местах, пока туда не хлынул свет. И вновь повторилась вся процедура.

Скоординированная организованность муравьев поражала воображение: они действовали как единый организм. И тут мне пришло в голову, что эти два слова родственны. Организм – это система, способная к самоорганизации.

Благоговения перед организованностью муравьев у меня поубавилось, когда я обнаружила, что они оккупировали и мою писательскую хижину. Заметила я их поздно, поскольку они захватили укромный угол, но уж там ползли сплошным потоком от пола до потолка. Со стороны это зрелище чем-то напоминало китайские иероглифы. Вообще-то, наверно, все алфавиты – это мелкие закорючки, стремящиеся передать более крупное содержание. Я не претендую на знание всех алфавитов, но меня раздражало, что я не способна расшифровать то, о чем муравьи сообщали в писательской хижине, где я намеревалась работать с языком. Представление о танце пчел тут не помогало, ведь у муравьев своя, особая коммуникация.

Чем они, собственно, занимаются в моей хижине? На вид вроде бы просто идут гуськом. Возможно, близорукие создания, которые видят всего на несколько сантиметров впереди себя и к тому же воспринимают движение лучше, чем формы, при таком построении чувствуют себя увереннее. Впрочем, муравьи и в одиночку вполне справляются. Поскольку их мускулы помнят, как они двигались от одного места к другому, они всегда добираются до дома, ориентируясь по солнцу. Вдобавок они могут пометить дорогу феромонами – пахучими секретами особых желез.

Феромоны есть у всех организмов, и пчелы тоже их используют, чтобы позвать на помощь или подбодрить сородичей. Но у муравьев они, похоже, развились чуть ли не в особый язык. Оттого что каждый феромон производит специфическое воздействие, они могут комбинироваться в еще большее число значений, а когда выбросы следуют с определенным интервалом, напоминают азбуку Морзе. Один ученый, дешифровавший около двух десятков феромоновых «слов», предположил даже наличие некоего синтаксиса, или структуры предложений.

Кроме того, простые феромоновые послания могут передавать разное грамматическое время и обладать разной интенсивностью – смотря сколько времени проходит после их выброса. Одни – это быстро улетучивающиеся возгласы, другие – долговременные ориентиры, которым присуща особая хитрость. Возвращаясь с места той или иной находки, муравьи оставляют пахучие следы, только когда что-то с собой приносят. Если же след не оставлен, значит, там больше ничего нет.

Обстоятельства и интенсивность запаха также могут модифицировать значения феромонов. Предупреждающий сигнал вблизи жилища вызывает агрессию, но на большем расстоянии становится призывом к бегству. Слабый сигнал просит о подмоге, сильный – поднимает тревогу, оповещая о нападении. Если молекулярная структура меняется, сообщения могут стать шифровками, понятными только своему сообществу.

Кроме того, язык феромонов способен комбинироваться со звуками и движениями. Часть муравьев издают скрипучий звук, потирая волнистое брюшко, другие ритмично раскачиваются, третьи щелкают челюстями, или мандибулами. Чтобы подчеркнуть важность чего-нибудь, они могут легонько касаться других муравьев усиками-антеннами, а при нападении на гнездо быстро поднимают всеобщую тревогу, гулко ударяя по чему-либо головой.

И это далеко не всё. Восприятие сигналов тоже происходит весьма сложно. Феромоны улавливаются усиками, каждый членик которых различает разные запахи. Один членик воспринимает запах родного дома, другой – запах муравьиных троп, третий считывает возраст встречных муравьев, а четвертый настроен на запах царицы, который обеспечивает идентичность муравьиного сообщества. Дом, чужие тропы, характер встречных и собственная идентичность – всё это одновременно, как аккорд.

Точь-в-точь как у пчел, усики у муравьев и обоняют, и осязают. Действуя разом, обоняние и осязание создают почти трехмерную сцену – рельефный ландшафт длинных или коротких, плотных или размытых форм. Муравьям без этого не обойтись, потому что они передвигаются на местности, представляющей собой обширную карту запахов. Там есть запахи разных бактерий и грибов, запахи насекомых, каждое из которых может быть охотником или добычей. Зрение также служит подспорьем в ориентировании. Ученые, например, заметили, как пожилой муравей в компании более молодого порой останавливался по дороге, чтобы его неопытный спутник запомнил ориентиры – скажем, маленькие сосновые побеги или тень под кустом.

Облака феромонов, в которых двигаются муравьи, вовсе не пустяковые речевые пузыри комиксов, так что рядом со мной мог происходить обмен весьма важной информацией. Муравьи наверняка описывали хижину по-иному, непривычно для меня. Ведь картину мира формируют именно ощущения. Пока мой взгляд следил за муравьиными караванами на стене, я поняла, до какой степени мой язык определяется зрением и слухом. Он основан на визуальных знаках и слышимых звуках, однако осязательные, вкусовые и обонятельные ощущения способен передать лишь посредством довольно невнятных ассоциаций. Духи´ характеризуют через образы дерзких, элегантных или цветущих женщин, а вина описывают, используя несколько натужные ассоциации – от отточенных карандашей до конюшен.

Муравьям легче. Они различают столько же запахов, сколько их присутствует в наших духáх и винах, а так как им не нужно пользоваться словами-посредниками, у них всё точно. Когда я сравнила свой алфавит с феромоновым языком муравьев, он показался мне несколько сконструированным и абстрактным, – и ведь он в самом деле таков.

Итак, передо мной был ярко выраженный язык ощущений, для меня недоступный. Может быть, только что передние лапки муравьев уловили несколько легких вибраций? Ведь в коленных суставах у них что-то вроде органов слуха. Мне вспомнилась глухая перкуссионистка-виртуоз Эвелин Гленни, которая в концертах выступает босиком, чтобы чувствовать звуковые волны ногами. Сама я, понятно, ничего не воспринимала.

Возможно, настенные караваны привлекал некий вкус. Муравьи здороваются рот в рот, так что одновременно могут поделиться запасом пищи и сообщить, что сумели найти. Называть это щедрое приветствие столкновением, по-моему, неправильно. У меня оно ассоциировалось с зачатком поцелуя. Согласно одной из теорий, изначально матери кормили потомство пережеванной пищей изо рта в рот; из этого способа кормления и развился поцелуй, впоследствии превратившийся в интимное приветствие. Как бы то ни было, муравьиное приветствие стало способом поделиться едой и информацией. В самом деле, у одного вида муравьев это вылилось в символ: они передают информацию о находке пищи, покачивая открытыми челюстями и как бы желая поделиться пищей.

Не трогательно ли, что они здороваются тем же способом, каким кормят потомство? Разве это не говорит об их заботе друг о друге? Иногда они даже пытаются ухаживать за умершими собратьями, пока не почуют запах тления. Тогда умершего спешно уносят прочь, в кучу отходов, расположенную в стороне. Когда один ученый перенес запах трупа на живых муравьев, их тоже быстро утащили вон из гнезда, хотя они оказывали активное сопротивление. Главное, что запах сигнализировал о смерти, ведь в мире муравьев запахи говорят правду.

Тем не менее муравьи способны использовать язык феромонов, чтобы сознательно вводить в заблуждение. Как и мы, они умеют лгать. Эти хитрецы, например, пробираются в чужие жилища и подают сигнал: «Выходите и нападайте!» Когда гнездо в результате пустеет, обманщики без помех крадут личинки, из которых затем выкармливают рабов.

Ложь – противоречащий правилам, но изощренный способ применения языка, ведь она показывает, что, точно зная реакцию других, можно ими манипулировать. Даже когда лгут по эгоистичным причинам, выходят за пределы собственной сферы мышления. Ложь, стало быть, указывает, что муравьи понимают, как могут думать другие особи.

Чем больше я размышляла об элементарном языке муравьев, тем отчетливее видела его многосторонность. Он может указывать дорогу и предостерегать, может информировать о пище и свидетельствовать о тождестве, может вникать в окружающую среду и сообщать о ролях в группе. Вдобавок еще и ложь, и кодирование секретных сведений. Африканские бродячие муравьи в своих опустошительных походах велят авангарду оставлять пахучие следы, извещающие, когда главным силам надо выжидать, выдвигаться или окружать жертву. И словно этого мало, некоторые ученые пришли к выводу, что муравьиный язык может использоваться как своего рода математика. Дело в том, что один из видов муравьев, кажется, комбинирует свой язык с числом пи, чтобы измерять поверхности.

Снаружи лил дождь; сквозь шум капель доносились удары молотка. Один из плотников продолжал обшивать рейками хибарку, где будет спальня моей сестры. Хорошо иной раз послушать его рассуждения об обрешетке, шпунтованных досках и прочих вещах, из которых создавались конкретные комнаты. Я сама порой тоже чередовала свое писательство с разборкой сарая, где прежние хозяева щедро оставили всё, что там хранилось. Инструмент прямо-таки просил, чтобы его рассортировали, ведь каждый имел точное название и назначение. Долота, зубила, стамески, клещи, напильники, дрели, сверла, гвозди и шурупы всех размеров надо было разложить по порядку, после чего я с удовольствием выбрасывала старые электрические провода, банки с высохшей краской и всё прочее, нарушавшее систему. Во мне издавна живет стремление держать суматоху жизни под контролем, и сарай с инструментами как бы заместительно эту тягу удовлетворял.

Слова, говорящие о жизни, отличаются от других. У них смазанные границы, противоречивые ассоциации и много слоев, так что трудно соорудить из них что-то по-настоящему стабильное. Нынешние философы разрешают эту проблему, делая язык абстрактным, но таким образом они отбрасывают саму жизнь. Конечно, чтобы получить целостную картину, всё же требуется определенная дистанция. Вот так обстоит дело и для меня: чтобы писать о масштабных взаимосвязях, мне нужно быть одной, не отвлекаться на общественные пласты языка. Потому-то я часто уезжала в укромные писательские хижины.

Дальше всего я забралась в романтической юности, когда твердо верила, что жизненные проблемы можно решить за одно лето. Вдобавок я считала, что люблю острова, и искала самые что ни на есть уединенные. Увидев рекламу туристического бюро, которое предлагало «недели Робинзона Крузо» на западном побережье, я тотчас с ним связалась. Турбюро обеспечивало палатку, провиант и перевозку морем на необитаемый островок в тамошних шхерах, где меня на неделю оставят в одиночестве. Мне казалось, что именно туда я и стремлюсь – на скалистый островок средь вольных горизонтов.

На катере я узнала, что «неделю Робинзона Крузо» проведу в полном смысле слова одна. До сих пор на это решился лишь какой-то бывший военный корреспондент, и в шхерах он не выдержал, потому что там как раз бушевали грозы.

Когда катер ушел, я осмотрела снаряжение, которым меня снабдили. Кроме палатки и канистры с водой там был бесформенный моряцкий мешок, где, судя по всему, лежали в основном консервы. Подсказка, дающая представление насчет удовольствий предстоящей недели. По причине неподъемной тяжести я оставила всё на берегу и пошла знакомиться с островом.

Действительно полная противоположность обществу: сиротливый клочок ничейной земли. Деревья, больше напоминавшие кусты, согнулись перед стихиями, а из ревущих валов прибоя выныривали вдруг змеи водорослей, острые камни и обрывы. У воды валялись тонкие косточки птичьих скелетов да переломанные лодочные доски, похожие на крылья. Сколько же хрупкого превратилось тут в щепки. Казалось, с исхлестанным ветрами островом произошло что-то невообразимое. Посредине высилась расколотая гора, исполосованная копотью, словно от удара молнии. Туда я затащила свое снаряжение и установила палатку на маленькой лужайке посреди ущелья.

И что же мне было делать? Размышлять о жизни казалось не в меру умозрительным, и за неимением иного занятия я начала с простого обеда из консервов. Среди консервных банок в мешке нашелся походный примус, который я поставила на каменный бугорок. Разжечь его оказалось непросто, а когда все-таки удалось, язычок пламени появился лишь на миг и тотчас потух. А по камню и по моим рукам потекла струйка с едким запахом. Примус протекал.

Разочарованная, я пошла к берегу помыть руки, но на полдороге остановилась. На прибрежных камнях лежали тюлени. Жались друг к другу, как люди на пляже, и в ленивой расслабленности настороженно повернулись к воде, готовые при малейшей опасности исчезнуть. Чтобы не тревожить их, я молча пошла обратно.

Было еще тепло, хотя, когда я сошла с катера, уже собирались тучи. Едва я успела еще раз обойти остров, как начался дождь. Я забралась в палатку, но и там капало. Палатка тоже протекала.

Снаружи быстро стемнело, тучи накрыли остров. Потом всё вдруг ярко осветилось, и раскат грома смешался с воплями чаек. Похоже, молния ударила в воду. Но, как выяснилось, это была лишь прелюдия, и вскоре вой ветра соперничал со всё новыми ударами грома.

Раньше я никогда не боялась грозы. Наоборот, любила стоять у окна в загородном доме моего друга, наблюдая за буйством стихий. Но здесь было иначе. На сыром лугу, в небе над которым то и дело вспыхивали молнии, палаточные застежки-молнии звякали, словно будильник, ударяясь о каркас палатки. Меня окружали металлы, я чувствовала во рту их вкус. Капли, падающие сквозь ткань палатки, отмеряли время, точно водяные часы с бесконечными минутами. Гроза вроде как искала что-то на островке.

Через час во рту появились язвы, под глазами возникла колющая боль. Что такое жизнь? Слабые электрические импульсы, что подстегивают сердцебиение и движение мышц в телах, которые электричество же может и уничтожить. Меня знобило. Я искала свободы, а оказалась брошенной на произвол стихий.

Когда ночью гроза вернулась, я отчаянно мечтала о домишках маленького поселка на побережье. На протяжении всей истории Земли защищенность возникала, когда ты был вместе с другими, входил в группу. Возможно, вокруг островка играл сверкающий косяк сельдей, теснившихся друг к другу, как капли в волне, но мне составлял компанию лишь одинокий муравей, случайно забредший в палатку.

Я тогда ощутила именно то, что позднее подтвердилось: насекомые тоже могут испытывать страх. Вероятно, это чувство переполняло муравья, оставшегося без защиты своего сообщества.

Едва ли мы сумели бы успокоить друг друга. Я привыкла понимать других существ по голосу, а если они не говорили, то хотя бы могли петь, мурлыкать, урчать, выть или шипеть. Еще я могла прочесть эмоции по взгляду, выражению лица или морды либо по позе. С муравьем всё это не проходило, ведь он был совершенно иной. Даже инопланетянам в научной фантастике и тем свойственны человеческие пропорции и черты. У них две руки, две ноги, два глаза и несколько ушей вокруг носа и рта. Общаются они речевыми звуками и воспринимают нас примерно так же, как мы их. Маленькие земные существа со странной внешностью, напротив, могут ощущаться слишком чуждыми для подлинного знакомства.

Тело у муравья было действительно своеобразное. Голый хитиновый скелет металлически влажно блестел; глаза были не только маленькими, но состояли из фасеток, так что встретиться с ним взглядом я не могла. Все знания о муравьях я почерпнула из книг и научных занятий. Энтомолог Карл Линдрот, например, написал детскую книжку о муравье по имени Эмма, основанную на фактах из жизни муравьев; мой учитель биологии читал ее нам вслух. Отважная Эмма встречалась там с муравьиным львом, с муравьями-разбойниками и с осами-паразитами, а в конце концов даже заблудилась. Дело в том, что один членик ее усика отломился, когда при рождении муравей-нянька несколько небрежно вытащил ее из кокона. Может, что-нибудь этакое случилось и с муравьем в палатке? Что он чувствовал? Несколько лет спустя мне довелось увидеть увеличенные рентгеновские снимки мозга муравья, где разные области были окрашены в разные цвета. Они светились, как церковные витражи. А в рентгеновском фильме я видела, как бьется сердце насекомого. Оно не походило на мое, но точно так же пульсировало жизнью.

Муравей как парализованный сидел в углу непостижимой палатки. Под темным небом он был так же мал, как я, и стал для меня тогда воплощением совершенно одинокого существования. И как раз то, что оба мы были замкнуты в собственных переживаниях, обеспечивало нам некую общность. Мы были одиноки рядом друг с другом. Одновременно я всё же чувствовала своим беспокойным сердцем, что мы не острова, вообще никто не остров. Я приехала из города, раскинувшегося на островах, соединенных мостами, и именно взаимосвязи создавали целостность. Именно они были жизнью и простирались даже через границы видов.

Вовсе не новость, что писатели соединяют муравьев с экзистенциальными вопросами. Благодаря своей малости муравьи могут иллюстрировать беззащитность в огромном космосе, а несметное их количество подчеркивает незначительность индивида. Только запах царицы способен поддерживать их жизнь. И это выдвигает величайший экзистенциальный вопрос: с нами тоже так? Мы придумали богов, правящих нашими жизнями?

Подобные вопросы занимали бельгийского писателя Мориса Метерлинка, получившего в 1911 году Нобелевскую премию по литературе. В моем литературно-историческом прошлом я сравнивала его пьесу «Слепые» с «В ожидании Годо» Сэмюэла Беккета, которого Метерлинк, возможно, вдохновил. В обоих случаях речь шла о вечном, тщетном ожидании провожатого, и в пьесе Метерлинка он был особенно необходим. Ведь его ожидали слепые. И они не могли видеть, что поводырь среди них. Только он мертв.

Метерлинк известен прежде всего своими символистскими драмами, но он писал также превосходные эссе о биологии. Первую такую книгу он посвятил пчелам, потому что был увлеченным пчеловодом. В 1920‑е годы, когда его попросили написать киносценарий, он, к ужасу продюсера, попытался сделать героиней пчелу. И всё же в своей книге он весьма пренебрежительно отзывался о пчелах-одиночках. По его мнению, им надо совершить скачок от ограниченного эгоизма к братству. Я немного задержалась на его выборе слов, поскольку ни «ограниченный эгоизм», ни «братство» к пчелам не подходят, но поняла, что он просто высоко оценивал жизнь в улье.

В еще большей степени он идеализировал муравьев и в 1930 году написал книгу эссе и об их жизни. Писатель-символист, он мог в одной-единственной муравьиной куче усмотреть образ нашей собственной судьбы. Ведь о тайне жизни нам известно не больше, чем муравьям. Впрочем, подчеркнутым символизмом книга не страдала, зато была полна захватывающих фактов, и я невольно заинтересовалась муравьями.

Их жизнь Метерлинк описывал очень красиво. Всё начиналось с маленьких, почти невидимых яиц; муравьи старательно их облизывали, тем самым подкармливая. Возможно, организованность муравьиного общества возникла как раз благодаря необходимости непрерывно заботиться о потомстве, размышлял он. Ведь нечто подобное говорили и о нашем обществе, и в личинках, появлявшихся из яиц, ему виделись чуть ли не человеческие формы. Под микроскопом они напоминали угрюмых младенцев с насмешливым выражением лица, а порой мумий в капюшонах, лежащих в сикоморовых саркофагах. Все яйца походили одно на другое, кроме того, из которого вылупится царица.

Когда ей помогли выбраться из кокона, по бокам у нее висело что-то вроде покрывала. Это были крылья. Когда я вдумалась, у меня даже голова закружилась, ведь крылья были напоминанием о крылатой праматери муравьев. Благодаря им миллионы лет приземленной жизни на один день, на решающие мгновения упразднялись. За несколько минут кружения высоко над будничными муравьиными тропами каждая крошечная особь могла стать началом нового.

Так случается ежегодно в совершенно особенный вечер, между пятью и восемью часами. После дождя, разрыхлившего почву, светит солнце, воздух насыщен семидесятипроцентной влажностью. Как муравьи узнают об этом, непонятно, но ошибок никогда не бывает. Начиная с полудня муравейник буквально кипит, когда молодых муравьиных цариц препровождают на поверхность.

О небе они ничего не знают, но крылья уносят их в полет. Они не одиноки. Каждая новорожденная царица в округе взмывает ввысь, и то же самое делают крылатые муравьиные царевичи, которые их оплодотворят. Кажется, будто все они действуют согласованно, чтобы перемешать муравьиные сообщества и уменьшить близкородственное спаривание.

Кто дает сигнал? Никто, лишь древнее ощущение, что пришла пора и погода подходящая. Целые тучи крылатых муравьев поднимаются в небо, а над ними кружат голодные птицы. Словно дым от незримого костра, муравьи летают до вечера, когда появляются летучие мыши, чтобы съесть уцелевших. Лишь считаные особи из тысяч муравьиных цариц переживут этот день; но с самцами дело обстоит еще хуже. Те, что не станут добычей птиц, после спаривания упадут на землю, где муравьи-рабочие из того же гнезда могут их убить, ведь за единственный день жизни самцы сполна внесли свой вклад в муравьиное сообщество. В жарком возбуждении жизнь получила шанс тысячекратно умножиться, но, чтобы она не задохнулась от собственной многочисленности, по пятам идет смерть, как ночь следует за днем.

Я понимала, что брачный полет завораживал Метерлинка. То была своего рода экзистенциальная точка накала, бок о бок с рождением и смертью. У медоносных пчел брачный полет столь же интенсивен, хоть и не имеет отношения к роению. Царицы испытывают трутней, всё более дерзко поднимаясь в небо. Они летят намного выше обычной высоты пчелиного полета, так что невооруженным взглядом их не разглядеть. Этот миг – причина того, что зрение у трутней намного острее, чем у всех остальных пчел. Им нельзя упускать свою царицу из виду, ведь лишь тот, кто сможет последовать за ней в небесную высь, сможет спариться, хоть и ценой собственной жизни. В ходе спаривания в вышине внутренности трутня выпадают наружу, и, меж тем как царица наполняется жизнью, он замертво падает на землю.

У муравьев брачный полет – это и проба сил, и драматический контраст с их приземленной повседневной жизнью. Метерлинк описывал его как сельскую свадьбу, и когда затем крылья у царицы отпадали, она как бы снимала свадебное платье. Идеализированная картина, потому что никакого праздника далее не следует. Царица должна поскорее спасти себя и будущие жизни, для чего зарывается в сырую рыхлую землю. На самом деле она роет себе тюрьму. Там, в темной земле, она будет лежать без движения все годы, какие ей остается прожить.

Начинает она с откладывания горстки яиц, которые тщательно облизывает питательной антибиотической слюной, чтобы их не инфицировали никакие земляные бактерии. Но силы ее на исходе, и, чтобы продолжать, она вынуждена поедать яйца, за которыми так тщательно ухаживала. В ее теле хранятся еще миллионы спермиев, и отныне ее жизненная задача – регулярно, в ритме сердца, откладывать всё новые и новые оплодотворенные яйца.

Миллионы хранимых спермиев… Я подсчитала в уме. Муравьиная царица живет около двадцати лет, и даже если малая толика спермиев оплодотворит ее яйца, то на свет появятся сотни тысяч новых муравьев. Неудивительно, что муравьи кишат повсюду. Девяносто девять процентов всех цариц, участвующих в брачном полете, погибают, но уцелевших достаточно, чтобы жизнь муравьиного сообщества не прерывалась. Поскольку молодь постоянно находится под таким же тщательным присмотром и защитой, как наши дети, она справляется с опасной фазой роста, когда у других видов смертность велика.

В восхищенных глазах Метерлинка муравьиный матриархат был той идеальной республикой, какую нам самим создать не удалось, а вот им удалось – быть может, потому, что все действительно были сестрами. Он видел в муравьях самых благородных, самых храбрых, самых радушных и самых преданных существ на свете, движимых общим альтруизмом. Если ктонибудь присвоит себе больше общих ресурсов, могут пострадать все, поэтому среди муравьев царили солидарность и миролюбие. Если они встречались с другими муравьиными сообществами, то исключительно для проведения дружеских соревнований и игр.

Вот примерно здесь я поняла, что Метерлинк идеализировал муравьев. Внутри сообществ мир был необходим, однако вовне обычно заявляет о себе территориальный инстинкт. То, что Метерлинк считал играми и безобидными спортивными соревнованиями, ученые-энтомологи описывали как показательную схватку за территорию. Это столкновение действительно так ритуализовано, что именуется турниром, в котором сотни муравьев изо всех сил стремятся произвести впечатление на других. Они вытягивают лапки, словно ходули, и охотно влезают на какой-нибудь камешек, чтобы выглядеть еще выше. Однако это не просто игра. Если малая колония противостоит большей, надо поскорее отступить в свое гнездо и охранять входы. Как только одна из сторон окажется сильнее, борьба обернется истреблением, в результате которого более слабая колония будет порабощена, а ее царица – убита.

Между сообществом муравьев и нашим, человеческим, тут и там просматривалось сходство, и меня это несколько раздражало. Отраженный образ, представленный их лилипутским миром, умалял нас. Успех наших цивилизаций объяснялся гортанью, которая дала нам речь, и руками, создавшими орудия труда. А у муравьев нет ни гортани, ни рук, и тем не менее они вели организованную общественную жизнь за миллионы лет до нас. Их коммуникация посредством запахов, вкусов и вибраций, без сомнения, функционирует отлично, и их челюсти действуют в точности как руки. С помощью челюстей они перетаскивают грузы в двадцать раз тяжелее себя, а когда помогают друг другу, они впрямь похожи на работающие сообща пальцы руки. Муравьи наиболее ярко демонстрируют, как взаимодействие может создать продвинутые сообщества.

Каждый вид муравьев иллюстрирует это на свой лад. Муравьи-портные рода Oecophylla, например, строят гнездо, сшивая листья. В одиночку муравей способен свернуть один лист, ухватив один его край челюстями, а другой – задними лапками. Но чтобы соединить два листа, требуется командная работа. Тогда какой-нибудь муравей хватается за лист, второй держит заднюю часть его тела, третий – заднюю часть второго и так далее, пока цепочка не достанет до второго листа. Между листьями обычно создается множество таких муравьиных гирлянд, которые порой чуть ли не переплетаются. Когда же края двух листьев наконец сведены вместе, возникает другая проблема: их надо соединить. Эту проблему решают так: приносят личинку, которая намеревается свить кокон. Один из муравьев держит в жвалах личинку и водит ею меж краями листьев туда-сюда, словно челноком, а личинка выделяет липкую паутину. Таким образом недоразвитая куколка становится живым орудием труда. Работа продолжается, пока не получается гнездо, похожее на огромный шелковый кокон из сшитых листьев.

Муравьиные тельца способны также служить своего рода строительным материалом. Огненные муравьи сбиваются в компактную массу, создавая таким образом герметичные плоты. Тропические армейские муравьи-солдаты сцепляются в большущие шатры, которые защищают царицу, а также регулируют уровень тепла и влажности вокруг нее. Кроме того, муравьи могут заимствовать материал из окружающей среды. Так, например, муравьи рода Aphaenogaster используют пористые листья как губку для транспортировки жидкой пищи. Иначе говоря, муравьи оказались и изготовителями орудий труда.

Итак, даже сантиметровые ползучие насекомые образовывали продвинутые сообщества, причем задолго до нас. К моменту, когда мы около десяти тысяч лет назад начали обрабатывать землю, муравьи уже занимались земледелием пятьдесят миллионов лет, а также в связи с этим выполняли ряд других работ.

В Техасе так называемые муравьи-сеятели питаются, например, особым видом травы, которую выращивают, выпалывая другие растения. По муравьиным меркам крошечная травинка – уже целое дерево, так что они способны даже стать лесорубами в ландшафте, где крупинки гравия становятся сущими скалами. Еще более изобретательны муравьи-листорезы рода Atta. Их пищу составляет грибок, на подкормку которого уходит столько листьев, что собирать и обрабатывать их приходится в огромном количестве. Ежедневно тысячи рабочих отправляются в разные места, чтобы среза́ть листья и делить их на небольшие куски. Благодаря своей численности и организации муравьи могут буквально за день оголить целое дерево, после чего стройными колоннами транспортируют урожай на грибные плантации. Кусочки листьев размером больше муравьев, и со стороны кажется, будто ручейки зеленых пятнышек плывут сами собой, поскольку особые муравьи-дорожники постоянно очищают километровые муравьиные тропы. Муравьи помельче иногда ездят на листьях, словно дети на возах сена, но это очень серьезные сторожа, защищающие груз от паразитов.

Всё происходит как на конвейере. В колонии кусочки листьев разносят по сотням подземных камер, которые в самом деле напоминают фабрики. Эти помещения даже снабжены сложной системой вентиляции, ведь именно там, внизу, выращивают грибы, а они выделяют двуокись углерода, опасную для муравьев, пережевывающих кусочки листьев в субстрат для грибов. Если те или иные листья опрысканы химическими веществами и могут повредить грибам, муравьям-сборщикам приказывают немедля сменить участок сбора. Муравьи в подземных камерах чрезвычайно наблюдательны и регулярно удаляют чужеродные грибы, оставляя только свой любимый вид. Вдобавок они не только удобряют почву своими экскрементами, но и обеспечивают грибы гормонами роста и своего рода антибиотиками, защищающими от микроорганизмов, – то и другое выделяют их собственные тела. Возможные отходы на финише убирают рабочие постарше, которым скоро умирать. Всё организовано как на промышленном предприятии.

Миллионы лет муравьи занимались не только земледелием. Задолго до нас они освоили и своего рода скотоводство, хотя скот у них, конечно, очень мелкий. Это тля, которая, насосавшись сока растений, выделяет богатые энергией, сладкие экскременты. Им дали красивое название: медвяная роса, хотя это отнюдь не муравьиный мед, а весьма непоэтичные отходы тли. Эту медвяную росу муравьи старательно выдаивают, поглаживая тлей усиками, и собирают ее в количествах, сравнимых с удоями молочной фермы. Муравьи, несомненно, считают тлю своей собственностью, ведь, когда ею норовят полакомиться божьи коровки, их атакуют как хищников, а когда у тли появляются крылья, их отгрызают, наподобие того как подрезают крылья домашней птице. Черные муравьи даже хранят яйца тли в своем гнезде, чтобы весной определить их на какое-нибудь подходящее «пастбище».

Медвяную росу производят и гусеницы бабочки-голубянки рода Phengaris, так что определенные виды муравьев переносят их к себе в муравейник, где кормят собственными яйцами в обмен на сладкие выделения. Зимой гусеницы закукливаются в муравейнике, а весной муравьи, которые давали им приют, рыцарски выводят юных бабочек наружу.

Ради медвяной росы муравьи явно готовы зайти весьма далеко. Однако сами они едят очень мало и могут обходиться без пищи месяцами, а то и целый год, лишь бы в земле присутствовало немного влаги. Выделения тли они собирают в особые кармашки на теле и относят личинкам муравьиного сообщества, которые съедают за лето до десяти килограммов медвяной росы. Потребность личинок в протеинах покрывают различные насекомые, которых муравьи притаскивают в гнездо. Мухи, комары, бабочки и жуки, черви, пауки или тысяченожки – у них у всех есть личинки, которыми можно кормить молодых муравьев, и в муравейнике ежегодно исчезают миллионы насекомых. Если жертвы сопротивляются, порция муравьиной кислоты быстро их усмиряет. Муравьиная кислота настолько эффективна, что ее применяют и пчеловоды, и птицы, последние – против клещей и иных паразитов. Скворцы просто-напросто приземляются в муравейник, чтобы муравьи опрыскали их кислотой, а иной раз берут в клюв несколько муравьев и водят ими по оперению. Помимо всего прочего, муравьиная куча – одна из природных аптек.

В самом деле, муравьи во всех сферах демонстрируют хорошо организованную общественную жизнь, и суммарные выводы для нас довольно неприятны. Нас еще и в помине не было, а муравьи уже миллионы лет занимались земледелием и скотоводством, изготовляли инструменты и сообща трудились в промышленности. Стало быть, первые на Земле цивилизации создали не мы. Их создали муравьи.

Продвинутые сообщества, конечно, имеют свою цену. Например, их необходимо защищать, и пятнадцать процентов особей муравьиной колонии – это солдаты. Их легко распознать по более мощному телосложению и более острым челюстям, нежели у других. Но даже обыкновенные муравьи-рабочие участвуют в сражениях, когда нужно сообща окружить врага. Несмотря на то что зачастую это уже старые самки, дерутся они как отчаянные амазонки. Овидий писал, что боги превратили муравьев в особенно воинственное людское племя – в мирмидонян. И муравьи вправду демонстрируют поразительно разнообразную военную стратегию. Они практикуют просачивание и партизанскую войну, блокады и осады, штурмовые атаки и подлинно истребительную войну; у них даже есть самоубийцы-бомбардировщики, которые умеют взрываться, заливая противника ядовитой жижей.

В целом всё это казалось страшно знакомым и заставило меня призадуматься. Территориальные войны муравьев редко приводили к устойчивым результатам, поэтому энтомолог Карл Линдрот решил рассмотреть их в большей перспективе. Поскольку серьезных врагов у муравьев нет, они, вероятно, вынуждены сами держать друг друга в разумных границах. В глобальном плане войны можно считать тормозом их безмерной мощи.

Да, тут есть над чем подумать. Ведь с точки зрения общественного устройства муравьи больше всех других представителей животного мира похожи на нас. Мы тоже не имеем врагов, которые могли бы нас сдерживать, так как мы истребили всякую угрозу своему мировому господству и находимся на вершине иерархии хищников. Выходит, мы продолжаем уничтожать друг друга и самих себя всё более губительным оружием для обеспечения некого биологического баланса?

Эти аналогии побудили биолога Э. О. Уилсона свести муравьев и людей в отмеченной Пулитцеровской премией книге «Муравейник». Подобно самому Уилсону, главный герой Рафф еще в детстве во время одиноких прогулок увлекся муравьями, которые позднее стали главным объектом его исследований. Уилсона к этому подтолкнул несчастный случай. Ребенком он во время одной из одиноких рыбалок повредил крючком глаз, а поскольку побоялся идти к врачу, вдаль с тех пор видел плохо. Однако он сумел обратить несчастье себе на пользу и стал ведущим экспертом по муравьям. Именно он описал роль феромонов в их коммуникации.

Коммуникация имела важное значение и для самого Уилсона, а потому, даже будучи почтенным профессором Гарварда, он считал недостаточным информировать о своих исследованиях только академические круги. Ему хотелось рассказать о жизни муравьев всем. Вот так же и герой «Муравейника» Рафф превращает свой трактат в поистине гомеровский эпос о взлете и падении нескольких муравьиных царств.

Начинается хроника со смерти царицы одного из муравьиных сообществ, которое таким образом оказывается на грани распада. Когда чужая колония вызывает оставшихся без царицы муравьев на турнир, они терпят поражение и вынуждены спешно забаррикадироваться в своем муравейнике. Во время осады им приходится поедать собственных личинок, а когда завоеватели проникают в гнездо, то разрушают побежденное царство, как римляне разрушили Карфаген. Те немногие муравьи, которым удалось бежать, выживают в одиночку лишь несколько часов или дней.

Но никакое царство не существует бесконечно, и победители тоже будут побеждены. По соседству возникает колония, которая в силу генетической мутации потеряла восприимчивость к пограничным территориальным запахам. Даже запах своей царицы они воспринимают настолько слабо, что малые царицы обосновываются во всё более широкой округе. Беспардонно игнорируя ритуальные территориальные турниры, это огромное царство вскоре вторгается в пределы своих соседей и захватывает их владения. Другие муравьи не в силах обуздать суперколонию, так что к гибели ее приводит собственная чрезмерность. Они держат полчища тли, высасывающей все силы из растительности, а сами распугивают насекомых-опылителей, поедая их личинок. Муравьев намного больше, чем способен выдержать ареал; они попросту разрушают его.

Теперь в историю вмешиваются высшие (с муравьиной точки зрения) силы. Эти существа одаривали муравьев оставшейся после пикника пищей, но способны и уничтожить их. На сей раз они уничтожают исполинскую колонию, обработав ее территорию химикатами.

В основе всех деталей книги Уилсона лежали его мирмекологические исследования, хотя параллель с человеческими цивилизациями очевидна. Например, главный герой Рафф усматривает сходство между растущей сложностью муравьиного сообщества и гарвардским калейдоскопом специалистов. Вставной муравьиный эпос весьма напоминает наши исторические хроники, а одновременно рисует пугающую перспективу будущего. Во введении Уилсон заявляет, что его история многослойна. Речь идет о мирах муравьев и людей, но касается также биосферы и Земли, где каждый вид должен иметь разумные пропорции.

По стене писательской хижины по-прежнему тянулся караван муравьев. В их спаянности сквозило что-то незаурядное. Она стала настолько необходима, что одинокие муравьи были обречены на смерть; казалось, сообща они образовывали прямо-таки единый организм.

Наверно, стоит смотреть на них именно так? Метерлинк полагал, что муравейник действительно можно рассматривать как единое существо. И фактически оказалось, что за долгие годы своего существования колония муравьев меняет характер точно так же, как индивид. Молодые колонии легко подпадают под чужое влияние и импульсивны, словно подростки, тогда как колониям постарше свойственна бóльшая уравновешенность. То, что каждый муравей живет всего‑навсего год, роли не играет: все они происходят от одной царицы, и сообщество отражает ее возраст. Стало быть, они сотрудничают не просто как лояльные сограждане и сестры, но как клетки одного тела. Пусть ежедневно погибает десять процентов обитателей муравейника – ничего не меняется, потому что сотни тысяч остаются и постоянно рождаются новые жизни, которые сохраняют целостность.

Не так ли происходит и в моем теле? Миллионы клеток непрерывно умирают, и непрерывно образуются новые. В совокупности во мне теснятся тридцать семь триллионов клеток, и все они – живые крошечные детали, хотя и сотрудничают, подобно муравьям. Поэтому, в точности как у муравьев, у них должны быть химическая коммуникация и разделение труда.

Усмотреть параллели с муравьиным сообществом не так уж сложно. Муравьи-солдаты, пожалуй, соответствуют клеткам иммунной защиты, которые изгоняют всё чуждое, а муравьиную царицу можно сравнить с эндокринной системой, координирующей размножение, питание и кровообращение. Не отдавая приказов, она увязывает работу клеток и постоянно рождает будущее.

Невольно я глянула в зеркало на стене писательской хижины. Стало быть, то, что я увидела, было огромной колонией социальных клеток. Из них построены мои органы чувств и мой мозг, который воспринимает окружающий мир и в котором мысли удивляются сами себе. Хотя тысячи нейронов со всеми их связями ежедневно отмирают, я остаюсь всё той же. Чем же я пытаюсь сформировать отчетливое «я» – словами?

Ведь в моем теле происходит много такого, в чем я не отдаю себе отчета (это мое «я»?). Всё существует не совсем так, как я вижу. В тонких кровеносных сосудах, которыми в совокупности можно обвить всю Землю, текут целые реки, а в мозгу бушуют крошечные электрические бури, когда коммуницирующие нейроны лихорадочно ищут в мире образцы. Во всей этой незримой микрожизни присутствует такая парадоксальная мощь, что я поневоле подумала о космосе. Нейронов, сплетавших вместе впечатления, импульсы и представления, было так же много, как звезд в Млечном Пути. И между собой их опять-таки соединяли десятки тысяч связей, образовывавших единую сеть из всего, что я слышала, чувствовала и видела (это мое «я»?). Каждая отдельная клетка мозга была столь же ограниченной, как и ее соседки, но одновременно они сплетали сеть, выходящую далеко за пределы их собственной достижимости.

Примерно так же обстояло дело с клетками каждого органа. Открыв глаза, я вновь запускала огромную систему взаимодействий. Каждую секунду сто двадцать пять миллионов светочувствительных клеток моей сетчатки посылали в мозг новые импульсы. А там десять миллиардов мозговых клеток складывали из этих фрагментов пазл и в свою очередь посылали импульсы к моим шестистам сорока мускулам.

Повсюду астрономические цифры. В чем суть этих несчетных количеств? Ведь они должны иметь какой-то смысл. К тому же микроскопические частицы состоят из еще меньших миров, поскольку клетки построены из атомов. Однако самое непостижимое – тот факт, что всё это большей частью состоит из пустоты, как и космос. Если сжать электроны моих клеток, остаток меня будет размером примерно с муравья.

Каким же образом все неисчислимые крохотные частицы со своим внутренним пространством создают картину мира? Может, муравьи подскажут? Они по-прежнему ползли по стене, а я взвешивала на ладони маленькую флешку. На ней были записаны полуготовые рукописи нескольких книг и множество фактов. Если микрочипы вмещают столько информации, то нечто подобное, возможно, существует и в муравьиных мозгах?

Конечно, тут есть важные отличия. В противоположность компьютерному миру химия муравьев, как и химия всякой жизни, основана на углероде. Взаимодействие муравьев программируется отнюдь не извне, но возникает внутри них самих, и их связи протягиваются к другим жизням. Тем не менее компьютерщики начали использовать общественных насекомых как модели самоорганизующихся систем. Ведь и в информатике ничего не говорящие единицы и нули сообща создают быструю и сложную информацию.

Объяснение заключено в своего рода запрограммированных способах решения, или алгоритмах. Наверно, подобным же образом дело обстоит в моем мозгу и уж наверняка в муравьином обществе. Там каждая особь принимает простое решение, не имея представления о проблеме в целом. Зачастую оно принимается с учетом поведения соседей: например, если от источника пищи идет много муравьев, то этот источник, по всей видимости, богатый. Если множество мелких локальных решений суммируется, результат получается намного больше каждого отдельного вклада. Ограниченность каждого муравья, по сути, оказывается преимуществом, ведь если кто-либо станет вести себя своенравно, он подвергнет риску всё общество.

В подобном стайном разуме не требуется централизованное принятие решений. В точности как клетки, муравьи демонстрируют, что нечто сложное создается взаимодействием мелких деталей. Подобно тому как тысяча больше десятка, множество ценно само по себе, поскольку общая сумма может образовывать статистическую модель.

Среди тех, кто изучал этот феномен, был кузен Дарвина – Фрэнсис Гальтон. Он любил собирать информацию из таких разных областей, как антропология и статистика, и порой усматривал там любопытные взаимосвязи. В 1906 году он отметил, что восемьсот посетителей рынка сообща сумели угадать вес быка, хотя по отдельности никто даже близко не подошел к фактической цифре. Одни слишком завышали ее, другие слишком занижали, однако среднее арифметическое дало искомую цифру. Будь их меньше, ничего бы не вышло.

Значит, новые качества могут создаваться посредством количеств и масс? Осмыслить трудновато. Я принадлежу к индивидуалистической культуре и не один год посвятила изучению новаторских личностей Возрождения. С другой стороны, я писала и книги об условиях творчества и потому знаю, что никакое новшество невозможно без миллионов муравьиных шажков, сделанных тысячами других людей. Нередко как раз множество анонимных взносов создавало новые обстоятельства. И примерно так же мои мозговые клетки сообща создают картину мира. Когда достаточно много фрагментов пазла лежит на своих местах, угадывается рисунок. Это может произойти внезапно, и тогда в искусстве и науке результат обычно связывают с теми, кто заметил это первым. Но основу долго закладывали несчетные безымянные индивиды. Вместе они создали предпосылки для новшества, которое лишь ожидало, когда всё сведется воедино.

Впрочем, и вышесказанное, по сути, не новость. Еще Аристотель заметил, что сложные модели могут формироваться в ходе координации простых структур или значений. Теперь это свойство называется эмергентностью и считается основополагающим для жизни. Атомы сообща образуют молекулы; белковые молекулы, определенным образом упорядоченные, образуют живые клетки; клетки, определенным образом упорядоченные, образуют органы; органы, в свою очередь упорядоченные, образуют организмы, а организмы образуют общества. Так продолжается повсюду в сфере жизни, где все части соединены друг с другом и сообща постоянно образуют новые модели. Строительство идет снизу или изнутри, но не сверху.

Перестук молотков, доносившийся из второй хибарки, умолк. На сегодня плотники закончили работу, а сама я устала от попыток понять, что муравьи хотят мне сообщить. Я проголодалась, если не сказать, что проголодались мои клетки всем скопом. Да и не всё ли равно? Просто пора поесть. Уже шестой час, но, когда я вышла из писательской хижины, солнце еще пригревало, а воздух после дождя дышал свежестью. Может, поесть на улице?

Как раз когда я приготовила на кухне салат, я заметила на оконном стекле крылатое существо. О, муравьиная царица! Вспомнив, как изящно Метерлинк описывал брачный полет, я осторожно выпустила ее наружу. Но тут появилась еще одна, а когда я выпустила и ее, появился третий крылатый муравей. Странно. Как они оказались в доме? Я огляделась и заметила на западной стене нескольких муравьев. Похоже, они выползли из темной полосы на стыке потолка и стены. Я встревоженно подошла ближе и остолбенела. Темная полоса состояла из кишащих муравьев. Они вовсе не пришли в дом – наоборот, старались выйти наружу. Казалось, будто через стык вываливается вся внутренность стены.

Осознание пришло молниеносно. Муравьи разом превратились в сверкающие броней армии, которые, нарушив границы стен, бросили вызов всем моим территориальным инстинктам. Раздумывать некогда. Вместе с ситуацией мгновенно изменилась и я. Какое оружие есть под рукой? Пылесос. Когда я поднесла трубку к темной полосе на стене, муравьи запаниковали. Тревожные депеши рассылались во всех направлениях, чтобы найти спасение от катастрофы, ведь происходящее выглядело как истребительная война. Но я не знала пощады. Точно фурия, высасывала пылесосом муравьев из каждого уголка, отправляя их во мрак пылесборника.

Затем меня сразил шок. Полчища муравьев на пути в комнату – совсем не то же самое, что пчелы-одиночки или шмели снаружи. Это вторжение. И как же вышло, что муравьи жили в стене? Им ведь требуется влажность земли. Стена отсырела? Еще не легче.

Я выдвинула стул и села, пытаясь осмыслить ситуацию. Пусть даже муравьи в пылесосе умрут, на будущий год родятся новые царицы для новых брачных полетов, и так может продолжаться снова и снова. Посреди дома постоянная рождаемость будет напоминать о себе существами, которые старше всего человечества. Стена – граница внешнего мира, а если в ней есть своя жизнь, граница ненадежна.

Аппетит у меня пропал, но я все-таки попыталась съесть салат. На стене, где объявились муравьи, висела репродукция картины, на которой был изображен завтрак. Лето, свет играет на фарфоре и стекле, на заднем плане – стена зелени. Стол выставили на воздух, чтобы находиться по-настоящему вблизи природы. Но на самом деле природа и в доме могла быть совсем рядом. Стены кухни вдруг показались мне такими же тонкими, как бумажный постер, и за ними определенно шла куда более бурная жизнь, нежели на картине.

Тут мне вспомнился Харри Мартинсон: в одном эссе о природе он рассказывал, что раньше в стены домов засыпали, бывало, целые муравейники, поскольку хвоя и сурик служили дешевой изоляцией, которая, как считалось, вдобавок отпугивала паразитов. В большом усадебном доме могли находиться два десятка муравейников. Каково это – жить в домах, где стены заполнены муравейниками? Люди наверняка видели в них только изоляцию. Но познания Харри Мартинсона о жизни муравейников этим не исчерпывались. Он ведь был поэтом и живо представлял себе, как крошечные муравьи притаскивали каждую хвоинку и аккуратно укладывали куда надо. Вдобавок муравейник виделся ему совершенно самостоятельным царством с бесконечной традицией. В долгой хронологии муравьев это было, возможно, тысяча пятьдесят девятое царство в шестнадцатитысячной группе, а каждая группа охватывала две тысячи государственных воспроизведений. В мире муравьев у времени совершенно иные масштабы – оттого, что муравьи очень малы, и оттого, что они невообразимо древние. При мысли о незначительном, но бесконечном числе царств во времени у Мартинсона голова шла кругом, как при виде множества небесных звезд.

Мне стало стыдно. Сгоряча я потеряла чувство меры. Крошечные черные муравьи вообще-то существа безобидные, ведь, в отличие от муравьев-древоточцев, они не буравят древесину. Наверняка их сообщества жили на участке целую вечность, как писал Мартинсон. Малый размер отнюдь не ущемляет их достоинство. Среди земных существ размер у них самый обыкновенный.

Размер вообще понятие относительное. И Метерлинк, и Мартинсон указывали, что муравьиные тельца состоят из атомов с их электронами, напоминающими планеты, кружащие вокруг звезд. С такой точки зрения как муравьи, так и люди находятся между непостижимо малым и непостижимо огромным. Фактически мы в одинаковых условиях, вроде тех, на необитаемом острове, когда я делила одиночество с муравьем.

Вспомнив о нем, я еще больше расчувствовалась. Должно быть, собирая материал для общего жилища, он в грозу отбился от своих. Они прекрасно обойдутся без него, но ему без них не выжить. Он был всего‑навсего незначительной частицей большого общества, которое придавало смысл его жизни. «Муравьишка», – пробормотала я.

В этот самый миг мне вспомнилось, что когда-то так называли и меня. Я отчетливо видела то место, потому что оно было частью моей жизни. В научном зале Нобелевской библиотеки, где я много лет сидела и писала, всегда царило приглушенное освещение. Располагался он ниже уровня земли, и средневековые своды создавали у меня ощущение глубин времени, где я была исчезающе малой частью чего-то большого. Надо мной на нескольких уровнях шла жизнь, хотя я ее не слышала, а за окнами виднелись ноги людей, спешивших к другим целям.

Обыкновенно в зале было несколько женщин, и, даже не вступая в разговоры, мы чувствовали некую общность, при том что каждая стремилась к собственной цели. Сама я в ту пору часто работала с книгами на иностранных языках и медленно одолевала рассуждения и запутанные сноски. Близоруко пробиралась сквозь дебри слов, в совокупности составлявших фразы, и фраз, что в совокупности могли подсказать взаимосвязи. Учуяв какой-нибудь интересный след, я знала: это начало не менее трудоемких «раскопок», а значит, нужны терпение и выдержка.

В конце дня мимо проходил испанец-служитель со стопками книг на скрипучей тележке. Он знал, что я занималась и испанскими материалами, так что порой мы перекидывались словечком-другим. А поскольку под вечер я часто сидела в зале одна, он прозвал меня Hormiguita, Муравьишка. «Погасишь свет перед уходом, Hormiguita?» – говорил он и вез свою тележку с книгами дальше. Каждый на свой лад, мы оба протягивали соломинку к муравейнику, ведь то, с чем мы работали, как и очень многое в жизни, требовало действий многих участников. Других было видно не всегда, и всё же они подразумевались.

Муравьи на кухне пропали. Наверняка орудовали где-то в стене, хотя я их не замечала. Незримая жизнь – дело самое что ни на есть обычное, ведь практически за всем прячутся миллионы анонимных существ – и в обществе, и в книгах. Мимоходом вполне можно назвать человека Муравьишкой, и, если вдуматься, это, пожалуй, похвала.

Вид с веранды на воду

Странно сознавать, что в стене суетятся муравьи, но к началу лета всё прочее в доме большей частью было под контролем. Осталась покраска, но с ней придется подождать до послеотпускных времен, потому что теперь, во время каникул, рабочих наконец-то сменили члены семьи. И жизнь разом стала совершенно иной.

Любопытные внуки моей сестры немедля расширили мир участка. В первые же дни они спустились к проливу на рыбалку. Потом маленькую рыбешку поделили на всех и торжественно чокнулись соком: почин сделан!

– Я чувствую, что наконец бросил якорь, – пробормотал один из моих племянников, когда мы вечером шли по участку.

Бросил якорь… Эти слова слегка расшевелили мои мысли. У нас были прекрасные общие воспоминания о съемных летних домиках, которые часто располагались у моря. Один даже на острове, и за пресной водой мы ездили на лодке. Я подозревала, что моя сестра по-прежнему мечтает о таких побережьях, хотя теперь у нее болит спина. В нашем английском наследии живет давняя морская романтика. Деда растил морской биолог, бабушку – морской офицер, а сами они познакомились в Атлантическом океане, когда дедушка был судовым врачом. Такое, пожалуй, оставляет генетические следы.

В свою очередь, я на чем только не плавала – от яликов до шхун, однако поняла, что моряк из меня никудышный. Грозовые сутки на голом островке тоже несколько охладили мою любовь к морю, и, хотя вода всё еще завораживала меня, исследовала я ее куда сдержаннее.

Сейчас я писала о реках. И со временем поладила с ними лучше, чем с морскими глубинами: реки упорно стремятся к морю, но несут свои воды среди лугов, деревьев и городов. На своем извилистом пути они успевали рождать цивилизации, поить посевы, служить движущей силой и проводить границы – короче говоря, формировали историю, так что исследование их требовало времени. Поэтому во время отпуска я отправилась в новые речные экспедиции.

Когда я в конце концов причалила к берегу, лето уже кончилось и последние члены семьи покинули домик. Сама я рассчитывала, когда рабочие закончат покраску, изредка наведываться на участок и еще поработать с тем, что дали мне реки. Но, как выяснилось, у жизни были несколько иные планы, тоже связанные с водой. Едва начали покраску, как бригадир позвонил мне, и голос у него звучал озабоченно. Плохие новости. Когда они собрались красить северную стену, выходящую на пролив, оказалось, что она сильно повреждена водой. Настолько прогнила, что ее необходимо заменить.

Одно дело – вода в реке, но вода в доме, считай, катастрофа. Муравьи в стене – сущий пустяк по сравнению с грибком, от которого древесина гнила. Рабочие и те были в шоке, ведь полгода назад они чинили крышу, находившуюся в весьма плачевном состоянии. А теперь вот надо убирать прогнившую стену, и обсуждению это определенно не подлежало. Вообще говоря, снос надо продолжать, пока не обнаружится безусловно сухое дерево. «Хотя на это вам не хватит средств», – добавил бригадир.

Чтобы разобраться в ситуации, я спешно поехала на участок. Рабочих я уже не застала, а обломки северной стены печальной грудой лежали у торца дома. Вероятно, стена сдалась без особого сопротивления.

Я вошла внутрь: кровати вынесены, а там, где раньше была стена с окнами, колыхался синий, как море, брезент. Просто в голове не укладывается. Дом с тремя стенами уже не дом. Не то навес, как на автобусной остановке, не то открытый сарай. Во всяком случае, отнюдь не жилое помещение.

На кухне нашлась бутылка коньяка, привезенная одним из племянников. Я плеснула коньяку в стакан и забрала с собой в бывшую комнату вместе со стулом.

Вот ведь какая ирония. Я рассчитывала поработать здесь со своими фактами о воде, а теперь вода стала одной из сторон дома – по крайней мере, была ею, пока не снесли прогнившую стену. Я откинула брезент; снаружи кротко искрился пролив, будто морские ветры с дождем никакой сырости в дом не приносили. Я уныло села на стул, размышляя о перспективах.

Уровень коньяка в стакане мало-помалу понижался, и дурное настроение потихоньку отступало. Я сидела ни внутри, ни снаружи, а как бы на веранде, на рубеже между внешним и внутренним. Парадоксальным образом взгляд на пролив даже слегка успокаивал, чуть ли не утешал. Прежде чем начать свои путешествия по рекам, я читала, как вода пробралась в мировоззрения. В Индии реки священны, а в китайской философии воды, проникавшие во всё и вся, сравнивались с дао, истоком всего сущего. Среди древнегреческих натурфилософов Фалес считал воду первостихией жизни, и был прав. Каждая капля существовала с самого зарождения жизни. Три тысячи миллионолетий они в вечном круговороте странствовали через моря, облака и горные породы, а затем через растения и животных, и в итоге через растительность текло столько же воды, сколько в земных реках.

По проливу медленно шла парусная лодка, и мне вспомнились суда, на которых я плавала в юности – летом, на каникулах. Считаные годы, но они казались эпохой, когда моя жизнь близко соседствовала с водой. В первую очередь я имею в виду довольно большие боты, некогда уносившие меня в морской простор и служившие ногам прочной опорой.

Отчетливее всего я помню «собачью» вахту[2] на старом учебном судне со шхунным парусным вооружением, где проходила морскую выучку. Ночь клонилась к рассвету, пробило семь склянок. На восьми склянках, когда песочные часы переворачиваются, вахта левого борта сменится, потому что смена происходит каждые четыре часа. Подо мной в кубрике спала вахта правого борта, а надо мной мерцали мириады звезд.

Свечение моря. Пена. Страны света обитали в нактоузе, где компас беседовал с земным магнетизмом. Под непромокаемой робой на мне была тельняшка, а на поясе болтался рыбацкий нож в самодельных ножнах из просмоленной ткани. Парусами занимались другие, так что сама я наблюдала за звездами и морем.

Тут, где границы зыбки, как на акварелях, были свои особенности. Переменчивые нюансы – блестящие или матовые, светлые или темные – говорили о ветре и погоде. Течения несли с собой тепло отдаленных побережий, а солнце на горизонте могло взойти как раскаленный остров и зайти как золотая Атлантида. Приливы и отливы соответствовали фазам старушки Луны, ведь, судя по всему, она оторвалась от Земли при столкновении с другим небесным телом и теперь, тоскуя, кружила вокруг нас. Вода до сих пор общалась с сухими лавовыми морями, хоть и на расстоянии.

Волны разговаривали и с ветрами. Порой волнение было настолько сильным, что подвесные столы в кают-компании раскачивались, как маятники, вместе с едой и посудой. Многие из-за этого теряли аппетит, и почти нетронутый бифштекс поднимали потом на мачту, где его охлаждали свежие ветры.

На берега волны приносили дары дальних стран. При высадке на один из островов я набрала на пляже гладких разноцветных камешков. Они поведали мне, как море миллионами лет билось о кручи и скалы и как песок шлифовал унесенные течениями каменные обломки. Точно таким же образом и самые острые стекляшки становились округлыми овалами света.

Песчинки, младшие сестры гальки, тоже издавна связаны с морем. Оно непрестанно перемалывало горы в гальку, а гальку в песок, и каждую секунду возникал миллиард новых песчинок. Их общие отложения рассказывали об исчезнувших ландшафтах, и тем не менее все они уникальны, поскольку, странствуя в воде, формировались по-разному. Когда в XVII веке Антони ван Левенгук поместил песчинку под свой новый микроскоп, он увидел фантастические формы. Ему они напомнили руины храма с коленопреклоненными фигурами. Позднее, когда песчинки сумели увеличить еще в сто раз, они показались скорее планетами с хаотичным ландшафтом.

Размер обеспечивал песчинкам разные судьбы. Самым мелким выпало измерять время в песочных часах или сушить чернила в старинных рукописях. Из других тибетские монахи создавали священные мандалы, которые ссыпали обратно в море. Из песчинок покрупнее дети строили на пляже свои маленькие за́мки.

И не песок ли хорошо иллюстрирует масштабы жизни? Философ Гераклит сравнивал время с рекой, а в ту пору история была всего лишь ребенком, строящим песочные за́мки. Дети сооружают их с помощью воды. Астрономы, в свою очередь, сравнивали земной шар с крохотной песчинкой в космическом пространстве. В таком масштабе Солнце должно иметь диаметр в один дециметр и располагаться в одиннадцати метрах от нас. Расстояние до ближайшей звезды составит тогда три тысячи километров, а звезд в пространстве больше, чем песчинок на всех берегах и во всех пустынях Земли. К тому же постоянно образуются новые. Из этого непостижимого космоса пришли земное вещество и вода.

У моря легко рождались размышления о жизни, потому что Земля, собственно говоря, водный шар. Мало того что две трети ее покрыты океаном. Учитывая его протяженность и глубину, вода составляет девяносто восемь процентов сферы Земли. Так почему же нам, живущим на двух оставшихся процентах, море представляется чуждым миром? Со своими морскими звездами, тучами планктона и летучими рыбами, оно совершенно особый космос.

Там всё пребывает в вечном движении. Весной, когда стаи перелетных птиц тянутся по небу, море как бы в отражении пересекают сверкающие косяки рыб. Лососи и угри переплывают океаны, чтобы играть в ручьях своего детства. Их ведут туда земной магнетизм, феромоны и разный вкус течений, вдобавок они улавливают малейшее изменение температуры и давления. Столь же неустанно морские черепахи проделывают свои кругосветные путешествия к берегам, где некогда родились и где сами затем отложат яйца. Словно древние животные, ведомые памятью.

И все-таки жизнь моря нечто иное, нежели отражение воздушной жизни. Там другие условия, требующие других органов чувств. Свет, например, в воде распространяется медленнее, чем в воздухе, и быстро тускнеет, так что в глубине многие рыбы сами излучают свет. Звук, напротив, распространяется в воде быстрее и дальше, хотя над поверхностью его не слышно. Две разные стихии будто разделяет незримая стена. Если опустить весло вертикально в воду и приложить ухо к древку, услышишь звуки там, внизу. Так поступали рыбаки Тихого океана и Западной Африки, а в XV веке этот способ открыл и Леонардо. Но только в 1940-х годах ученые начали слушать подводные звуки и поразились услышанному. Они даже не умели толком их описать. Это были скрипы, бульканье, треск, сипение и постукивание. Там шумело, завывало, гоготало, хныкало, свистело и пыхтело. Иные звуки напоминали скворчанье бифштекса на сковороде, визг пил или лязг тяжелых цепей. Как возникали эти звуки? Одни рыбы стучали зубами, другие с шумом выдували воздух, третьи с помощью особых мускулов постукивали по своим плавательным пузырям. Косяк сельди издавал настолько странные звуки, что шведский военный флот однажды преследовал их, решив, что это подводная лодка.

Записанные звуки рыб, которые мне довелось слышать, тоже вызывали изумление. То они походили на эхо колокольного звона, то на звяканье серебряной ложечки в стаканчике, то на жужжание игрушечной юлы. Словно голоса из отдаленного и одновременно родственного мира. Казалось, все, начиная с мельчайшей креветки, общались друг с другом. Уже высота тона, наверно, о чем-то говорила, ведь рыбы постарше и покрупнее звучали басовитее тех, что помоложе и помельче. Влюбленная треска глухо урчала, а пикша гремела.

Аристотель подозревал, что рыбы разговаривают, и, судя по всему, не ошибся. Один исследователь, например, научился различать рыбьи звуки, означающие «досада», «предупреждение» и «готовность к бою». Сюда добавляются и все оттенки языка тела, когда плавники принимают другое положение или тело меняет окраску и узор. Некоторые рыбы обладают также электрическими полями, которые сообщают возможному партнеру об их виде, возрасте, половой зрелости и личности.

Стало быть, мы проглядели коммуникацию девяноста восьми процентов живой сферы Земли. Лишь тонкая поверхность воды отделяла этот мир от нас, и под нею всё полнилось волнами звуков. В них было всё – от сольного пения до дуэтов и хоров. Подобно птицам, рыбы как будто бы любят петь для своих самок на рассвете и в вечерних сумерках, а бычки-бубыри, которыми кормится молодая треска, даже спариться не могут, пока самочки не услышат их пения. К сожалению, теперь его часто заглушает рев прогулочных катеров, так что треска пропала не только по причине хищнического лова.

На старом учебном судне разговоры шли о песнях китов. Звонкий щебет белух, за который их прозвали морскими канарейками, проникал сквозь корабельную обшивку. Песни горбачей, наоборот, звучали глухо и могли продолжаться часами, причем некоторые пассажи повторялись как общий рефрен. Сейчас считают, что память их опирается на что-то вроде рифм, ведь даже если в песне сотни элементов, по пути к месту размножения все ее вспоминают. Но мало-помалу время вмешивается в песню, вставляет новые партии в более быстром темпе. Через восемь лет вся песня уже переделана, репертуар обновился.

Мне казалось, что изменение в песне китов – красивое мерило времени. На учебном судне звонил колокол, когда переворачивались песочные часы и сменялись вахты, а мы одолевали одну морскую милю за другой. Песня кита длилась примерно так же долго, как одна склянка на судне, а потом начиналась сначала.

Как и у птиц, песня у китов, по-видимому, была и выражением чувств, и средством общения. И почему бы морским обитателям тоже не создавать красоту? Ученые видели, как маленькая рыба-шар чертит плавниками на песчаном дне красивые цветочные формы. На заключительном этапе она декорировала большой песочный цветок ракушками, которые приносила во рту, ведь завершенное произведение искусства могло привлечь самочку. Вот такое же творческое стремление определенно свойственно и китам.

У кашалотов голоса более скрипучие, с примесью легкого пощелкивания, и слышно их на многие километры. Для человеческого уха – сплошной треск, однако сами киты наверняка различают малейшие нюансы, поскольку эти звуки служат подтверждением идентификации, призывом к сбору и предупреждениями. Точно так же они могут быть и чувственной эхолокацией, помогающей достигать тысячеметровых глубин.

У кашалота самый большой на свете мозг. Для чего же он используется? О чем киты думают? Неизвестно. Единственные китообразные, с которыми люди пытались установить контакт, это пойманные дельфины, но пойманные не затем, чтобы побольше о них узнать. Люди пытались научить их человеческим словам, хотя у дельфинов отсутствует гортань. На языке знаков они, во всяком случае, усвоили примерно шесть десятков сигналов, соответствующих нашим существительным и глаголам, и с их помощью понимали этак с тысячу фраз. Главным образом типа «дотронься хвостом до мяча, а потом перепрыгни через него».

Я видела это в дельфинарии и задним числом расстроилась. Антропоцентризм делает людей весьма узколобыми. Свободная жизнь дельфинов требует куда большего интеллекта, чем показательные фокусы, и их коммуникация определенно коренным образом отличается от нашей. Она приспособлена к среде с иными условиями, так что нам никогда не овладеть их языком. Дельфин испускает за секунду семьсот звуковых импульсов, чтобы с помощью эхолокации составить представление о том, что находится в нескольких сотнях метров. Причем он не только различает материалы вроде меди и алюминия, но прежде всего чувствует, живое ли перед ним существо и если да, то дружелюбно оно или враждебно.

Между собой дельфины общаются свистом. И кажется, у всех есть собственный сигнальный тон, наподобие имени; к тому же одна исследовательница выделила сто восемьдесят шесть видов свиста, которые разделила на двадцать классов соответственно разным действиям. Похоже, это действительно особый язык.

При близком общении дельфины переходят на жесты или прикосновения, причем распространяют их и на другие виды, поскольку социальный характер этих китообразных не ограничен собственным видом. Аристотель описывал, как мальчишки плавали верхом на дельфинах, и сама я, путешествуя по Греции, видела, как они игриво выпрыгивают из воды перед кораблем, словно буксируют его. Они играли с нами и молниеносно следовали нашему курсу, будто знали его заранее. Греческие моряки охотно рассказывали легенду: Аполлон якобы принял вид дельфина, когда отправился на сушу посоветоваться с оракулом, после чего в честь дельфина оракул и назвали Дельфийским, а поселение – Дельфами.

Может, у дельфинов просто существует некая древняя память о нашем родстве? Фактически у нас один предок, хотя впоследствии родственные связи сложнейшим образом разветвились. Пятьдесят миллионов лет назад киты были в родстве также с парнокопытными и вели амфибиотический образ жизни в прибрежной зоне. Так почему же они вернулись в море? Из лояльности или из предусмотрительности?

А почему меня саму тянуло к морю и почему я сейчас смотрела на пролив? Море завораживало меня, и в этом я отнюдь не одинока: оно манило многих писателей. Поэты любили делать из него символ, тогда как романисты наполняли его фантазиями. В XIX веке тех же китов, на которых охотились ради ворвани для промышленных станков, описывали как морских чудовищ со старинных карт.

Классическое описание китовой охоты дает Мелвилл в «Моби Дике», и эта книга стояла на полке учебного судна. Перелистывая ее, я освежила в памяти описания корабельной жизни, ведь Мелвилл опирался на собственный опыт, приобретенный на различных китобойцах, и тонко чувствовал сходство текучей воды с жизнью. Кроме того, он прочитал всё, что сумел найти, о биологии китов и вдохновлялся реальной историей.

Лет за тридцать до публикации «Моби Дика» китобойное судно «Эссекс» протаранил разъяренный кашалот, на глазах у которого гарпунировали его семью. Сначала он ударил судно хвостом, потом головой, а под конец всей мощью своего пятидесятитонного тела. Прежде чем судно пошло ко дну, команда успела перебраться на несколько вельботов, захватив с собой навигационный инструмент и провиант, но вскоре люди оказались столь же беззащитными, как киты, на которых недавно охотились. Возможно, даже более беззащитными, поскольку находились в чужой стихии. Пятнадцатиметровые волны захлестывали лодки, а когда соленая вода пропитала сухари, жажда стала нестерпимой. Вокруг была вода, но лишь один процент земной воды приходится на пресную воду, которую пьют млекопитающие.

Вдобавок они боялись людей. На ближайших островах могли обитать каннибалы, для которых они сами были желанной добычей. Временным пристанищем стал пустынный островок, но они так быстро очистили его от всего мало-мальски съедобного, что скоро поневоле опять вышли в море. А там в конце концов стали поедать друг друга.

При обсуждении «Моби Дика» наибольший интерес вызывали, понятно, не проблемы китобойного промысла, а символика книги. Для капитана Ахава белый кит был злобным чудовищем вроде ветхозаветного Левиафана, так как ранее при встрече с ним он потерял ногу. Но сам Мелвилл, пожалуй, смотрел на это иначе. Некоторые толкователи, напротив, видели в капитане Ахаве символ беспощадной хищнической охоты, которая ведет нас к гибели.

Вообще многие авторы XIX века писали романы с морскими мотивами, хотя и основанные не на лично пережитом. Морская романтика была знамением эпохи, а о морских животных люди покуда оставались практически в неведении, так что можно было свободно строить о них домыслы. Виктор Гюго в «Тружениках моря» описал атакующего спрута как чудовище из иного мира, а у Жюля Верна в «Двадцати тысячах лье под водой» спрут, нападающий на подводную лодку капитана Немо, выглядит как типичный персонаж из научной фантастики.

Странное дело, но и в отчетах биологов фантазию более всего возбуждали опять-таки спруты, то есть осьминоги, головоногие моллюски. Там они действительно воплощали иной мир, и меня это заинтересовало, ведь инаковость способна обеспечить новые подходы. Эти животные опять-таки свидетельствуют об истории жизни на Земле.

Сотни видов головоногих моллюсков имеют свои особенности. Самый крупный достигает в длину четырнадцати метров, а самый древний – маленький жемчужный кораблик, или наутилус, – практически не претерпев изменений, плавает в океане уже пятьсот миллионов лет, словно этакая древняя подводная лодка. Некоторые виды умеют сливаться с окружающей средой, внезапно принимая форму камбалы, змеи или куска коралла.

Но самое удивительное из этих созданий – осьминог. У него три сердца и благородная голубая кровь, девять мозгов и восемь исследующих щупалец – или, если угодно, шесть рук и две так называемые ноги. Каждое щупальце – в известном смысле автономный мир со зрительными и осязательными клетками, тонким обонянием и чувством вкуса, а также своего рода кратковременной памятью, так что головоногие несколько расширяют понятие особи.

Без сомнения, они обладают разносторонними способностями. В аквариумах они с помощью щупалец собирают пазлы, открывают завинчивающиеся крышки и вытаскивают пробки из бутылок, с любопытством изучают предметы, специально для них опущенные в воду. Они наблюдательны и легко перенимают у других осьминогов способы решать проблемы, и память у них хорошая, так что они запоминают, кто из людей плохо с ними обращался, а кто их кормил. Поскольку они чувствуют, когда за ними наблюдают, посетители аквариума их раздражают, поэтому одни осьминоги возводили небольшие баррикады из камней, а другие притаскивали кокосовую скорлупу, чтобы спрятаться под ней. Некоторые сообразили, что, если обдать водой расположенные над ними точечные светильники, получится короткое замыкание и наступит приятная темнота. Один осьминог бросал камни в стекло аквариума, другому же в самом деле удалось сбежать, использовав как смекалку, так и физическую ловкость. Сначала он сжал свое бескостное тело и протиснулся сквозь щель в потолке аквариума. Потом сполз на пол, добрался до водостока и через дренажные трубы вернулся в море. Вскоре его примеру последовали другие беглецы. Несколько осьминогов ночами выбирались из своих водных контейнеров, ползли по полу и ныряли в аквариумы с крабами. Там они от души пировали, после чего возвращались на свои места. Персонал недоумевал, пока не установил скрытую камеру.

Стало быть, осьминоги способны выйти за пределы сиюминутности, комбинируя воспоминания с планами и сложными действиями. Меня это увлекло еще сильнее, чем иные фильмы ужасов, ведь означенные факты свидетельствовали об изрядном уме.

И всё же осьминоги вообще не вписываются в наши теории разума, которые, по сути, представляют собой описание наших собственных способностей. Во многих случаях их услужливо подтверждают киты, однако головоногие самым гнусным образом их бойкотируют. Разум обычно объясняют долгим воспитанием подрастающего потомства, продолжительной собственной социальной жизнью и способностью приспосабливаться к разным жизненным средам. Осьминоги не соответствуют ни одному из этих параметров. Живут они недолго и умирают от голода, заботливо охраняя сотни тысяч своих яиц, так что не имеют ни малейшей возможности чему-то научить подрастающее потомство. Кроме того, они асоциальны, и каждый вид держится в привычной среде. Однако самое неприятное, что всеми этими талантами обладают моллюски. Фактически, как говорят, мы состоим в более близком родстве с морскими огурцами (голотуриями), чем с головоногими. Очевидно, разумность в ходе эволюции развивалась в разных направлениях и у разных видов в разных стихиях. Подобно тому как эхолокация возникла и у дельфинов, и у летучих мышей, смекалку проявляют и осьминоги, и вороны. Развитие, стало быть, не имеет определенного направления или вершины, только ответвления вроде осьминожьих щупалец, и все они указывают на нечто примечательное в жизни.

Внезапный порыв ветра швырнул синий брезент в дом. Хлопок был как от паруса учебного судна, который множество рук должно быстро зарифить, ведь парус был величиной с палубу, а судно соперничало размером с наиболее крупными морскими животными. Гидростатическая сила не только позволяет строить огромные суда – именно благодаря ей синий кит-полосатик стал крупнейшим из когда-либо живших млекопитающих.

Меня очень интересовал этот колосс. Правда, я начала думать, заслуживает ли размер такого интереса. Синий кит выращивает свои сто пятьдесят тонн, питаясь мельчайшими морскими организмами, и пусть они не столь харизматичны, как киты, но океан без них был бы мертв. Значит, маленькая жизнь способна уравновешивать огромную и не менее важна.

Пищей синему киту служит планктон, дрейфующий с течениями. Животный планктон – это личинки рыб, крабов, ракушек, морских звезд или балянусов, но самый распространенный – криль. Синий кит только за один день съедает четыре миллиона этих рачков – вот какие невообразимые количества ему необходимы, а многомильные стаи криля огромнее иных стай птиц и роев насекомых. Книга рекордов Гиннесса называет их величайшими на Земле скоплениями животных, ведь их видно даже из космоса. Стая криля может состоять из такого же количества особей, сколько клеток в моем теле.

Можно ли рассматривать такие стаи как своего рода сверхорганизмы? Криль – название собирательное, поскольку в их компактной массе отдельные особи трудноразличимы. Когда они сообща дрейфуют в океане, их крошечные ножки двигаются в едином ритме, как на одном дыхании. И всё же один изучавший их ученый неожиданно заметил, как один крохотный рачок отделился от стаи, чтобы рассмотреть его. Он был длиной всего-навсего несколько сантиметров, но темные глазки и вытянутые вперед усики производили впечатление любопытства. Глаза в глаза два представителя разных видов смотрели друг на друга, и размер не имел никакого значения.

Мой собственный близкий контакт с крилем ограничился едой. Рыбак, который его продавал, сказал, что на вкус эти рачки примерно как креветки с оттенком краба. Но больше всего мне запомнился не вкус. Вечером, когда предстояло их съесть, я поняла, почему их называют светящимися креветками. В сумрачной комнате они начали фосфоресцировать, создавая ощущение морских глубин.

Ведь в темных глубинах криль прекрасно защищен. Подобно снежинкам, туда опускаются лишь фрагменты мертвых морских животных. Только в сумерках криль поднимается к поверхности, чтобы поесть, а пища его – еще более мелкий планктон, порой до того мелкий, что в столовой ложке помещается несколько миллионов его представителей. Это растительный планктон, но поскольку ни корней, ни листьев у него нет, то он, собственно, и не растение. Он относится к огромному царству водорослей.

Странная штука с этими водорослями. Хотя к их числу принадлежат сотни тысяч видов, в большинстве они не изучены и бывают очень разные. Одни микроскопические, другие достигают шестидесятиметровой длины, третьи участвуют в свечении моря, четвертые, как фукус пузырчатый, в июньское полнолуние разбрасывают яйца и спермии. Некоторые передают свою красную окраску ракообразным и кораллам или обеспечивают рыб жирными кислотами омега-3, а иные, когда их срывают, выделяют яд. Многие живут и за пределами моря – повсюду, от влажной земли до источников и озер.

Биолог, давний спутник моей жизни, был специалистом по пресноводным водорослям, и мне случалось выезжать с ним на озера. Миролюбивая противоположность охоте на китов и морской романтике. Мы спокойно скользили по глади вод, высматривая подле цветущих берегов зеленую основу жизни. Под мелкой рыбешкой угадывалось дно, а когда с весел падали сверкающие капли, по поверхности разбегались круги. Время замирало. Биолог ложился на нос лодки и, вооружившись специальным биноклем, всматривался в глубину, а я садилась на весла. По его спине я видела, как он с надеждой, словно кладоискатель, напрягался, когда якорь-кошка поднимался из воды со своей смешанной добычей. Мало-помалу маленькие баночки на лодочной скамье наполнялись пробами, а когда позднее эти пробы изучали под микроскопом, выяснялось, что многие водоросли вправду очень красивы, прямо как драгоценные украшения.

Вот так выглядели первые дети воды? Ведь водоросли не просто основа морской пищевой цепочки, они относятся к древнейшей жизни на Земле. Миллионы лет, спокойно питаясь солнечным светом, они разлагали углекислый газ на углерод и кислород и таким образом создали наш нынешний воздух.

Поскольку жизнь возникла приблизительно четыре миллиарда лет назад, не очень понятно, как это произошло. Возможно, энергия удара молнии превратила водород, аммиак и метан в органические вещества, которые вступили в реакцию друг с другом, а возможно, так случилось при извержении подводного вулкана. По крайней мере, большинство считает, что произошло это в море, в горячих подводных источниках или в теплом океане. Вода – это предпосылка.

В античных водяных часах время отсчитывали капли воды, и, по-моему, это правильно. Дайте только время – и капли источат камень и наполнят целые океаны. Опять-таки среди капель формировалась жизнь, когда энергия и влага оказались в окружении микроскопических мембран. Там присутствовала слабая электрическая сила, и таким образом возникли клетки, ставшие квинтэссенцией всего живого.

Хотя размер их составлял тысячные доли миллиметра, они вмещали всё, что требуется жизни: обмен веществ, подвижность и коммуникацию. Звучит знакомо. Разве не то же происходит по сей день в каждом доме? Прием пищи для обмена веществ, движение для выполнения разных задач, коммуникация друг с другом или глядение в окно. Ведь и мы здесь, в летнем домике, занимались тем же. Я вдруг усмотрела своеобразную ободряющую параллель между домом и клетками. В точности как этот дом, клетки были «однокомнатными» помещениями с пористыми стенами, и как раз в силу своей негерметичности стенки пропустили внутрь кое-что важное. Сквозь них проникла другая, более простая клетка – судя по всему, бактерия. Но она оказалась хорошей жиличкой, помогала производить энергию, и в результате клетки постепенно смогли расширить свое помещение.

Едва ли нечто подобное произойдет с этим домом, поскольку в мире клеток преображение заняло весьма продолжительное время. Однако пробитая стенка клетки открыла новую главу развития жизни – смогли возникнуть растения.

Но клетки соединялись и другими способами, один из которых по-прежнему можно наблюдать у пористых донных губок – тех, что после смерти становятся губками для мытья. Если пропустить живую губку сквозь сито, получатся крошки, но положите их в воду – и мало-помалу они сами собой соберутся в такую же губку, какую мы недавно измельчили. Даже отрезанные кусочки способны образовать новые живые губки. То есть они определенно обладают собственной самоорганизующейся системой.

Где-то в этой головоломке развилась жизнь. Клетки, оказывается, по природе столь же общественны, как и муравьи. Сквозь свои мембраны они могут обмениваться веществами и коммуницировать с помощью протеинов. Именно эта коммуникация меня и взволновала, ведь она поддерживает мою жизнь. Как и всё живое, я состою из клеток. У них есть язык, записанный в воде, и этот язык разделяют все существа на Земле. Поэтому мы все носим в себе частицу зачатка жизни.

На импровизированной веранде становилось прохладно, и я пошла на кухню и заварила себе чашку чая. Кастрюлька исходила паром, а я размышляла о том, с какой последовательностью вода совершала круговорот между морем и облаками, дождем и льдом. Ведь она повсюду – во всем живом и во всем съестном, даже в сухих хрустящих хлебцах. Если что и можно назвать основой жизни, то действительно воду.

Я забрала чай с собой в писательскую хижину и закрыла дверь, чтобы было теплее. Четыре стены окружали меня, будто маленькая клетка, – а почему бы и нет? Ведь жизнь записана в клетках. Но как описать ее саму? Вряд ли у нее простая история. Рассказчики обычно стараются избегать разветвлений, но в жизни о них-то и идет речь. Клетки коммуницируют во всех направлениях и перемешивают самые разные алфавиты. В одном сто семь знаков для химических элементов, в другом – все клеточные хромосомы, в третьем – четыре основы спирали ДНК с их бесконечными комбинациями. Мне нипочем не уложить подобный диапазон в линейные строчки алфавита.

Но я все-таки хочу понять историю, записанную жизнью. Допустим, началась она за три-четыре миллиарда лет до моего рождения. Дальше следует целый ряд глав, каждая продолжительностью в несколько миллионов лет. Некоторые из них были богаче событиями, чем другие, и я мысленно долистала до кембрия – примерно пятьсот сорок миллионов лет назад.

В ту пору подвижки континентальных плит сделали то место, где я сижу, теплым мелководным морем, украшенным коралловыми рифами. Кораллы – это внешний скелет похожих на цветы крошечных полипов, черпающих окраску и энергию из симбиоза с водорослями. Раз в год в полнолуние они выпускают спермии и яйца, так что скелеты новых полипов увеличивают коралловый риф, а в некоторых местах они образовали величайшие постройки Земли, где нашла приют четвертая часть всех видов, живущих в море.

Не меньшее наследие оставили трилобиты. Они очень походили на мокриц и, хотя выглядели не слишком презентабельно, были, вероятно, первыми существами, увидевшими мир, ведь глаза тогда были новшеством. У трилобитов они состояли из шестиугольных сегментов, в точности как появившиеся впоследствии фасеточные глаза насекомых, а поскольку хрусталики представляли собой кристаллические известковые призмы, они сохранились.

Не то чтобы трилобиты заметили воду. Чтобы обрести перспективу, необходимы сравнения и дистанция. Но туманная надводная панорама, которую видели трилобиты, оставалась доминантной на протяжении трехсот миллионов лет, пока в океане преобладали тысячи видов этих существ. Как и все индивиды, они умирали и вместе со своими известковыми глазами падали на дно, присоединяясь к ракушкам и кораллам. За миллионы лет они уплотнились в известняк, который в течение одной секунды в истории Земли стал пирамидами, соборами, дорогами, искусственными удобрениями и зубной пастой. Сохранились в нем и несколько первых глаз жизни.

Я отставила чайную чашку на подоконник, где на блюде с фоссилиями перемешались морская история и летние воспоминания. Рядом с окаменевшими кораллами и головоногими лежало несколько ракушек помоложе, с гофрированными слоистыми поверхностями, которые, словно декоративные календари, отражали годы их жизни. Ракушка-башенка напоминала спиральные формы, какими я в детстве любовалась на мраморе кухонной лестницы, истертой за долгие годы хождения. Но мраморные спирали были ортоцератитами – моллюсками, жившими четыреста миллионов лет назад.

Приблизительно тогда в море появились рыбы. Они тоже принесли важное новшество: у них был скелет, защищавший легкоранимые нервные волокна между мозгом и телом. От рыб произошли затем все пресмыкающиеся, птицы и млекопитающие. Греческий натурфилософ Анаксимандр предполагал эту взаимосвязь, когда несколько тысяч лет назад изучал окаменелости. Вот и у меня перед глазами тоже была окаменелость, когда я размышляла о жизни. Возле письменного стола висела крохотная рыбка, сохранившаяся в камне. Один из моих предков.

Ближе к вечеру именно рыба утолила и мой растущий голод. Я так спешила добраться до прогнившей стены, что впопыхах забыла взять с собой еду, но в кладовке на кухне нашлись кой-какие консервы, в том числе сардины и банка селедки. Отлично. То и другое – моя любимая рыба, и, насколько мне известно, мои вкусы разделяют многие, ведь сардины и селедка вошли в историю культуры.

Соленая селедка тысячи лет служила северянам базовой пищей и на суше, и в море. Для викингов она была дорожным провиантом, а для Ганзы позднее стала настолько важным товаром, что этот торговый союз потерпел крах, когда селедка ушла к другим берегам. В последние десятилетия косяки сельди встречаются куда реже, хотя теперь, пожалуй, по вине промышленного рыболовства, которое опустошает моря. Так что лучше я возьму сардины.

Сардины, вкупе с их упаковкой, относятся к истории южноевропейской культуры. В Античности сардины засаливали в амфорах, а после падения Римской империи – в прочных деревянных бочках. Позднее бочки сменились банками, и причиной тому Наполеоновские войны, ведь сотням тысяч солдат императора требовался удобный для перевозки полевой провиант. Сначала пробовали консервировать сардины в стеклянных банках, которые погружали в кипяток, потом заменили их железными коробками с запаянными свинцом крышками. Но они были тяжелыми и плохо открывались, а потому их заменили оловянными банками с ключиками для открывания, что обеспечило полный успех. Отправляясь в кругосветку, суда тоже брали на борт банки с сардинами для экипажа, так что сардины в банках проделывали куда более долгие путешествия, чем иные рыбы.

Шло время, на океанах всё больше господствовали англичане, а они кормили матросов выловленной селедкой. Наполеоновские войны продолжались чуть ли не из-за этой мелкой рыбы. Впрочем, сардины и сельди не слишком отличаются друг от друга. Конрад Геснер в XVI веке здорово попотел, выясняя разницу между ними, ведь сардины тоже принадлежат к семейству сельдевых. Сама я усвоила, что балтийская сельдь называется салакой и мельче североморской, но сейчас те и другие в морях перемешиваются. К тому же в силу изменения климата сардины начали заплывать в высокие широты Северного моря, так что виды, по-видимому, тоже перемешиваются. Что и подтвердилось, когда я внимательнее взглянула на банку с сардинами. Изготовитель указал, что фактически там килька. Выбор между селедкой и сардинами разрешился сам собой.

Выложив сардины-кильки на хрустящий хлебец, я попыталась представить себе этих рыбок живьем. По размеру они находятся между крилем и рыбами немного покрупнее, а в воде собираются в сверкающие серебром эллипсы, похожие на километровые существа. Говорят, они прямо-таки сливаются с морем, ведь каждая рыбка отражает его тысячами своих чешуек. Их светлые брюшки мерцают синхронно с бликами на поверхности воды, а темные спинки сливаются с мраком морских глубин. Поскольку рыбки в авангарде косяка ближе к еде и к хищной рыбе, авангард постоянно меняется. Кроме того, вместе легче найти планктон и обнаружить опасность вроде китов, тюленей, морских птиц или крупной рыбы. Все в косяке чувствуют друг друга, и если кого-то ловят, то частота сердцебиения у соседей возрастает – как бы из отзывчивости. Пожалуй, в косяке лишь одна сардина на десять тысяч становится взрослой, но те, кому это удалось, могут дожить до пятнадцати лет, а среди сельдей попадаются даже двадцатипятилетние. Стало быть, банка сардин вмещала разные судьбы.

Пока я отмывала тарелку от якобы сардинного масла, по моим рукам бежала вода, вызывая во мне некий отклик. Как и рыбы, я на шестьдесят пять процентов состою из воды. А поскольку ее запас необходимо постоянно пополнять, важнейшей точкой на участке, собственно, был колодец. Но моя телесная влага родом из моря. Свидетельством тому соленый вкус слез, пота и слизи, и околоплодные воды, где я находилась первоначально, тоже соленые.

Наверно, мне хотелось там остаться. Плод должен повернуться головой к шейке матки, но я упорно лежала наоборот. Лежала там, как старомодная телефонная трубка, слушая внешние звуки. Они были резче, нежели я привыкла в своем маленьком древнем море. Беременная мама из-за меня так отяжелела, что однажды мы проломили трухлявую пристань. Море явно притягивало меня.

Выбравшись наконец на воздух, я вдруг потеряла всякое доверие к воде. Норматив по плаванию сдала, только когда этого потребовали занятия парусным спортом, причем здорово натерпелась страху. В испытания входил обязательный прыжок в воду. На пружинящей вышке у меня закружилась голова, и отпустить поручень оказалось не легче, чем некогда покинуть околоплодные воды. Млекопитающие вроде меня могут утонуть. Когда в конце концов мое тело пронзило поверхность воды, я чувствовала себя так, будто проходила экзистенциальное испытание. То была встреча со стихией, которая даровала и жизнь, и смерть.

Мои предки-рыбы тоже долго колебались, прежде чем отправиться в другую стихию. Пока они расселялись в море, иные формы жизни уже начали выбираться на сушу. Водоросли и тут были первыми и мало-помалу придали земле зеленый оттенок надежды. Затем содержание кислорода в воздухе повысилось благодаря папоротникам и плаунам девонского периода. Одновременно улучшилась и почва благодаря грибам с их закаленными пищевыми привычками, ведь они могли поедать камень. Их кислоты разрыхляли наружный слой скал, а нити мицелия высасывали минералы.

В точности как морские кораллы, сухопутные грибы объединились с водорослями, которые делились с ними своей солнечной энергией. В результате возникла новая группа растений – лишайники. Они тоже прибегали к помощи размягчающих кислот, так что постепенно создали почвенные карманы, где могли произрастать мхи. Суша мало-помалу становилась всё более пригодной для жизни. Кистеперые и двоякодышащие рыбы осторожно выползали из воды за компанию с мелкими клещами и паукообразными.

Проходили миллионы лет, климат менялся, уровень моря то поднимался, то опускался. Среди новых хвойных деревьев каменноугольного периода, гигантских стрекоз и метровых многоножек возникли болота с гниющими растениями.

В пермский период землетрясения и долгие засухи привели к массовому вымиранию, когда исчезли девяносто процентов всех морских видов, в том числе и трилобиты. А среди уцелевших было несколько видов толстокожих пресмыкающихся. От одного из них разовьются предки млекопитающих. От другого вида произошли динозавры, которые затем господствовали на Земле сто пятьдесят миллионов лет, то есть так же долго, как трилобиты царили в море. Тем временем мои предки-млекопитающие стали пугливыми существами размером с бурозубку, выходившими наружу только по ночам, когда динозавры спали.

Поворотный момент настал шестьдесят пять миллионов лет назад, когда на Землю упал огромный метеорит. Пыль от удара на многие месяцы затмила солнце, и более половины всех видов погибли, в том числе динозавры. Но один оперенный их вид уцелел, как и мои похожие на бурозубок маленькие предки, наконец-то рискнувшие выйти из норок.

На кухонном окне плел свои тенета девонский паук. А снаружи один из потомков динозавров долбил дерево. Я вышла пройтись под мудрыми старыми соснами, среди папоротников и лишайников. Под ними покоились морские отложения и фрагменты давно исчезнувших гор. Во мху ползали микроскопические тихоходки, точно незримые работяги заводов Мишлена на восьми ногах. Они выжили в пяти массовых вымираниях, потому что стойко выдерживают сушь, экстремальные температуры, вакуум, высокое давление и радиоактивное излучение. Среди всей бренности существовала упорная жизненная сила.

Откуда берется эта жизненная сила? Ее обеспечивает нечто гораздо меньшее, чем крошечные тихоходки, ибо находится оно внутри молекул ДНК. Там воспоминания и будущее сплетаются в двойную спираль, которая, если ее развернуть, достигает двухметровой длины и хранит летопись истории жизни. Мельчайшие ее части существуют в ДНК с самого начала.

Всё записывается микроскопическим «почерком». Например, описание меня самой умещалось в миллиметровой оплодотворенной яйцеклетке, и тем не менее содержащаяся там информация, если изложить ее словами, потребует двадцать пять кубометров справочников. Писательская хижина не вместила бы и трети этого объема. Затем каждая новая клетка получала полную копию всего. Одни клетки станут моим сердцем, другие – мозгом, третьи – позвоночником. Внутри них происходили тысячи химических реакций, и чудесным образом все клетки оказались на назначенных им местах. Эту задачу облегчало то, что, подобно фрагментам пазла, поверхность клеток слегка различалась и все задатки уже были заложены в хромосомы клеточного ядра. Ведь я была частью долгой истории, насчитывающей пятьсот миллионов лет, хотя каждый раз она слегка варьировалась.

На стадии эмбриона я в ускоренном темпе прошла всю эволюцию. Как только оплодотворенная яйцеклетка разделилась, всё замелькало, как в калейдоскопе. Вскоре я уже походила на лягушку, точнее на головастика. У меня был хвост, который потом исчез, и жаберные дуги, превратившиеся в среднее ухо, гортань и часть нижней челюсти. Клетки всё время добавляли или убирали разные детали. Моя рука смахивала на улитку с пятью отростками, между которыми образовалась перепонка, но скоро отмерла, чтобы сформировались пальцы. И так происходило в моем теле повсюду. В совокупности клетки знали, когда им пора развиваться, делиться или отмирать, ведь они были чутко взаимонастроены. Под конец умерло почти девяносто процентов всех клеток эмбриональной стадии моего развития. Ведь только раковые клетки, мечтающие о вечной жизни, игнорируют других и бесконечно продолжают делиться. Поэтому я вдвойне благодарна всем тем, что погибли. Их наследие и их смерть сформировали мое «я».

Поскольку минувшее казалось таким близким, я вздрогнула от испуга, когда в писательской хижине раздался жужжащий сигнал мобильника. Звонил прораб; он сказал, что им пришлось прервать работу, но завтра они придут снова. Разом придвинулось настоящее. Я же приехала в летний домик, чтобы обсудить проблемы, возникшие из-за гнилой стены.

Тем не менее я обрадовалась, что мне достался день одиночества, когда можно взглянуть на ситуацию с разных сторон, не только с чисто практических. Расширенная временнáя перспектива может показать масштабы, которые ставят человеческую незначительность на место. Катастрофы, постигшие Землю, безусловно, имели иные масштабы, чем прогнившая стена, и зачастую прокладывали путь чему-то новому, хотя на это и потребовалось время. Дождь всемирного потопа и тот, по мнению геологов, мог продолжаться миллионы лет.

Вообще истории жизни присущи такие масштабы, что охватить ее взглядом можно, только если сжать до недели. Коль скоро раскаленный земной шар сформировался воскресной ночью, то первая жизнь возникла примерно во вторник. Это были цианобактерии, которые полностью владели планетой до субботы, когда появились морские животные. Зато последнее воскресенье прошло как в лихорадке. Утром на сушу выползли первые растения, через несколько часов за ними последовали амфибии и насекомые. После полудня Землей завладели огромные рептилии, а через полчаса появились и млекопитающие, хотя четыре часа им пришлось жить в тени динозавров. Птицы появились примерно в полдень. Ближе к полуночи по деревьям лазали человекообразные обезьяны, а за тридцать секунд до полуночи Homo sapiens начал ходить на двух ногах. Вся человеческая история вместилась в долю секунды.

Итак, в последнюю минуту мы присоединились к коллективному жизненному путешествию, которое было не только нашим. Оно наполнено историями о несчетных видах, родах и особях. Без них наша история стала бы иной, ведь другие тоже внесли в нее свой вклад.

Охота на туров была очень нелегка, но когда восемь тысяч лет назад это мускулистое животное удалось покорить, его потомки стали молочными коровами и тягловым скотом. Они трудились на первых наших полях, и, поскольку поселение было обеспечено едой, люди могли заняться чем-нибудь другим, а не охотой ради пропитания. Могло расти и население, а с ним росла потребность в организованном обществе. В обществе же так много зависело от драгоценных животных и растений, что шумеры создали письменность и стали вести им счет. Лошади расширили связи и военные завоевания, а торговля овечьей шерстью породила рыночную экономику, где богатства могли расти как за счет сельди и ворвани, так и за счет пурпурниц, шелковичных гусениц и слоновой кости.

Наиболее драматическое изменение произошло, когда лошадиные силы заменило ископаемое топливо. В нем крылась память о древней жизни Земли, потому что уголь – это истлевшие растения каменноугольного периода, а сырая нефть – триллионы водорослей, планктона и животных, спрессованных на давнем морском дне. Когда их стали сжигать, миллионы лет, минувшие с тех пор, словно вырвались на свободу в могучем взрыве, который мгновенно преобразил весь мир. Сельскохозяйственное общество сделалось промышленным, морские шхуны стали контейнеровозами и танкерами, а нефть, питавшую промышленное общество, качали из всё более глубоких скважин. Сейчас сотни тысяч тонн добывают и в море, где всё началось.

Я видела всё это с близкого расстояния, а со мной еще несколько старых товарищей по учебному судну. В результате утечки какой-то танкер выпустил в Балтику столько нефти, что для очистки требовались дополнительные рабочие руки, и мы тоже решили помочь. Как готовые к бою солдаты, сидели в военном вертолете, который должен был доставить нас во внешние шхеры. За иллюминаторами мы видели, как по морю внизу плывут радужные пятна, так непохожие на краски, какие обычно видны среди волн.

В шхерах, где приземлился вертолет, скалы были покрыты черной как смоль жижей. Нам велели сгребать ее в мешки, но сколько мы ни орудовали лопатами, она упорно не поддавалась. Проникала в трещины, липла к цветам, а мы знали, что морские птицы с их выводками погибнут от малейшего пятна нефти на оперении.

Шел 1980 год, и для геологической эпохи, в которой мы жили, как раз придумали новое название. Старое название – голоцен – было образовано от греческого слова «целостность». Согласно новой идее, его заменит название «антропоцен», от греческого «человек». Перемена названия связана вовсе не с похвальбой. До тех пор земные катастрофы вызывались собственными катаклизмами планеты или внешними силами вроде губительных метеоритов. Теперь же мы сами стали виновниками гигантского ускоряющегося переворота, чьи последствия захватывают всё – от экосистем до климата.

Стоя на черном каменном островке, я видела, как будущее омрачила тень. Когда писала стихи об океане, я пока что восхищалась каплями, сотворившими жизнь, и рыбами, которых так загадочно влекло в Саргассово море. Но под поверхностью шныряли еще и подводные лодки, а на дне лежало отработанное ядерное топливо, что сохранит свою опасность для жизни еще сотни тысяч лет. Временнáя перспектива погибла под этим раковым наростом.

Через несколько десятков лет после того дня в черных скалах всё, о чем тогда предостерегали, уже стало неоспоримым фактом. Казалось, что история Земли совершила поворот, когда истлевшие организмы были извлечены из черного царства смерти. С тех пор как нефть стала пластиком, каждую минуту пятнадцать тонн его попадают в море, где он убивает миллионы морских птиц, тысячи китов, черепах и тюленей, а его фрагменты через посредство рыб поднимаются всё выше по пищевой цепочке. С тех пор как нефть стала энергией, каждую минуту сжигаются десять миллионов ее литров, а углекислый газ в атмосфере всё усиливает парниковый эффект, и температура поднимается. Вдруг пошли разговоры, что трети населения Земли угрожает нехватка пресной воды. Одновременно заговорили о том, что из-за таяния ледников уровень моря поднимается, создавая угрозу побережьям. И биологические виды исчезают теперь в тысячу раз быстрее прежнего, так что мы на пути к седьмому всепланетному вымиранию. Став господствующим видом, мы увидели, как наш прометеевский огонь начал оборачиваться против нас самих. Куда это ведет, заметно по рекам, породившим наши цивилизации. Они предупреждают о потопе.

Смеркалось, и на проливе зажглись лодочные огни. Проходя по участку, я заметила огонек, плывущий по небу. Наверно, один из спутников, что кружат теперь вокруг Земли, ведя наблюдение или транслируя звуки и картинки. На иных были подневольные пассажиры вроде собаки-космонавта Лайки в ее раскаленной космической капсуле. С тех пор на спутниках запускали тысячи животных – слизней, жуков, бабочек, сверчков, ос, пауков, мух, рыб, лягушек, черепах, мышей, обезьян и кошек. Ученые хотели посмотреть, сумеют ли земные существа выжить в космосе, когда Земля станет непригодной для жизни.

На кухне я отыскала карманный фонарик – темно ведь. Где-то под навесом лежит спальный мешок, неизменно сопровождавший меня на море и на суше. Он оказался в самом дальнем ящике, и я порадовалась, что взяла фонарик, потому что краем глаза заметила какое-то движение. Наверно, одно из животных, которые выходят только ночью, когда люди спят.

Поднялся ветер, и в доме с тремя стенами захлопал синий брезент, словно вздумал отправиться в плавание. Когда я вернулась в писательскую хижину и улеглась в постель, мне опять вспомнилось давнее учебное судно. Я будто снова находилась в пути, и в каком-то смысле так и было. Ведь в широком смысле каждое существо – это поток, текущий от того, что было, к тому, что ждет впереди.

Но пока я ворочалась в тесном спальнике, перспектива все-таки начала сужаться. И правильно, ведь завтра утром вернутся рабочие. Удастся ли улучшить ситуацию, заменив сломанную стену? Жизнь-то возникла как раз благодаря негерметичной стенке клетки.

Вероятно, мой угол зрения за день расширился, потому что теперь я могла повернуть проблему и посмотреть на дом с несколько иной стороны. Старый дом стоял под углом к кухонной пристройке. Угол составляли две стены, и, если дополнить их еще одной стеной и потолком, получится комната. Стен в ней будет только три, но этого достаточно.

Ведь нам здесь как раз и недоставало вида на воду? Из дома откроется более широкая панорама, чем при четырех стенах. В море жили существа с другим восприятием, с другими песнями. Совершенно особенными, но на свой лад не менее примечательными, нежели наши. Миллиарды песчинок свидетельствовали об исчезнувших ландшафтах, ведь если история жизни глубока, как Марианская впадина, то наше собственное время – всего лишь пена на поверхности. И тем не менее мы успели стать для жизни такой серьезной угрозой, что должны поскорее направить развитие к другим временам. Или поворот наступает только через катастрофы?

Сквозь тиканье будильника долетал вой ветра на проливе. Он говорил о бурливых волнах в морском царстве, из которого я вышла и которое по-прежнему ношу в себе.

Сила дикого края

Замена стены потребовала времени. Как-никак все стороны дома взаимосвязаны, поэтому пришлось убрать также часть пола. Кроме того, под ним надо было протянуть кабель к электрическим розеткам на новой стене, а заодно электрики могли подвести электричество и к остальным постройкам на участке.

Поначалу они трудились в потемках и в тесноте, то бишь в подполе, лежа на земле, и голоса их доносились оттуда глухо. А когда рослые парни наконец выбрались из подпола, им пришлось заползти в метровой высоты насосную, чтобы установить щиток для других построек. Они, конечно, знали, что надо будет тянуть кабель по участку, но именно это оказалось самой трудной частью работы. Учитывая рельеф, копать жесткую лесную землю можно только вручную, а на такое электрики не подписывались. И удовольствовались тем, что проложили кабель поверху, в трубах. И кому потом прикажете их закапывать? Первый же работник, к которому я обратилась, посмотрел на участок и наотрез отказался. Пожалуй, и на это дело потребуется время.

Однако электричество – та примета современности, которая наконец-то дотянется и до маленьких строений. И небольшой фонарь на участке тоже не помешает, ведь темнота ощущалась как остаток неведомого за пределом цивилизации. Вот почему в некоторых домах всю ночь не гасили свет, хотя из-за этого не видно звезд. Люди и за городом предпочитали городское освещение.

И я тоже? Вообще-то я мечтала не о совсем уж диких краях. Мое отношение к дикости было двойственным. Как писатель я искала понятных, разъясняющих слов, но знала, что незапланированные оттенки могут вдохнуть в них жизнь, примерно как в саге Карла Юнаса Луве Альмквиста «Ормузд и Ариман». Бог Ормузд любил порядок и ежедневно всё организовывал по плану, Ариман же был богом непредсказуемым и по ночам менял то, что запланировал Ормузд. Результат становился тревожным, иным и прекрасным.

Дикое уже как понятие расплывчато. Порой его описывают как нечто привольное или безлюдно-пустынное, порой – как непокорное или буйное. В других языках ассоциации иные, как во французском sauvage. Это слово может относиться и к диким видам, и к отшельникам, хотя, пожалуй, они сродни друг другу, поскольку дикие животные обычно ведут очень обособленный образ жизни.

Наверно, Торо искал подобной дистанции, когда строил себе уединенный дом в лесу близ Уолдена. Место едва ли было безлюдное, поскольку ближайший населенный пункт находился на расстоянии пешей прогулки, но располагалось все-таки вне общества. В тишине он мог сосредоточиться на своих размышлениях и близко соседствовал с животными, что жили на свободе. Всё, что находил, он запечатлевал с помощью инструмента, в создании которого лично участвовал. Это был механический карандаш, разработанный на карандашной фабрике его отца. Все удивились, когда он покинул процветающее предприятие и поселился в лесу, но ленился он так же мало, как и животные, с которыми общался. Подобно им, он ежедневно ходил на одинокую охоту, требовавшую от него максимального внимания. Типичная писательская жизнь.

Поскольку обещал прийти землекоп, я со своими бумагами задержалась на участке. Шли дни, но он не объявлялся: вероятно, что-то ему мешало. Я с пониманием отношусь к непредвиденному, ведь оно может вмешаться и в мое писательство. Порой этот неведомый икс бывает попросту центром происходящего.

На участке нежданное, видимо, расположилось по-хозяйски, как и в доме. Блюдце с сахарной водой, которое я весной выставила на улицу, чтобы отвадить от кухни муравьев, однажды ночью таинственным образом исчезло. Та же участь постигла маленькую керамическую птичку и пару ботинок, оставленных у двери. Кто их взял? Забора у нас, правда, не было, но можно ведь уважать и необозначенные границы. И когда я осталась одна, мне всё равно казалось, что кто-то бродит вокруг дома.

Однажды я заметила на горе незнакомца. «Алло!» – окликнула я и поспешила к нему. Он слегка смутился и объяснил, что гостит у соседа и не знал, где проходит граница участка. Сейчас он шел по едва заметной тропинке, которую показал и мне.

– Она была здесь раньше, – добавил он. – Вы или ваши предшественники построили дом прямо на звериных тропах.

Конечно же, он был прав. Территория – это совсем другое и куда более давнее, чем граница участка. Это перекресток времени и пространства, где местность маркирована памятными следами. Настоящими хозяевами участка были дикие животные, которые жили здесь и знали его во всех подробностях.

Именно они держали всё под контролем. Громкие территориальные маркировки птиц – от них не спрячешься, а поскольку адресованы они лишь собственному виду, участок совмещал несколько птичьих территорий. Поползни, точно фотоэлементы, реагировали на любое движение, и их песня слышалась часто. Наверняка здесь есть и четвероногие. Я, например, видела самца косули, который гнался по горе за самочкой.

И мне ли не знать, как сильно развито чувство территории у белки. Она-то однажды вечером и привлекла мое внимание к чему-то, прошмыгнувшему неподалеку. Я сидела на недостроенной веранде и писала, когда грянуло сердитое цоканье. Белка сидела на березе, дергая хвостом и повернувшись к северу; я посмотрела в ту сторону и успела заметить рыже-коричневый хвост, исчезнувший в направлении выгона. Этот пушистый хвост принадлежал лисице.

Тут я наконец сообразила, кто таскал вещи с участка. Лисица, разумеется, не делает разницы между «моим» и «твоим», всё пригодное она считает своим, примерно как и мы сами в природе. Вдобавок участок явно входил в лисью территорию, так что мы были соседями.

С этой минуты мои мысли начали помаленьку кружить вокруг нее. И, судя по всему, она разделяла мое любопытство. Территориальные метки с пятнами черники появились на пнях и камнях вокруг дома и, по-моему, подступали всё ближе.

Поскольку землекоп, который вызвался зарыть кабель, так и не пришел, я собрала вещи и решила уехать. Последний вечер выдался прохладный, и я опять устроилась писать под крышей, на веранде. Мысли мои были далеко-далеко, когда я краем глаза заметила чье-то приближение. Подняла голову – и выронила ручку. По траве шла лисица. Крупная, в серых подпалинах, как волк. Когда наши взгляды встретились, она сделала шаг прямо ко мне. На полуоткрытой пасти словно играла усмешка.

Я обомлела, аж кровь в ушах зашумела. Обычно дикие животные не подходят к людям, а избегают их. В смятении я взмахнула рукой, как бы защищаясь, и лисица, точно в сверхускоренной съемке, кинулась наутек.

Когда я уже за полночь улеглась в спальник, с выгона донеслось лисье тявканье. Хриплое, отчаянное. Наутро я обнаружила у двери лисью визитную карточку.

Вместе с лисицей передо мной встал вопрос о дикости. Она была не только в природе. Ребенком я связывала ее с играми в Дикий Запад, хотя понятия не имела ни почему индейцы и белые враждовали, ни кто такие сиу. Четверть века спустя я и мой тогдашний друг поехали в Америку, собираясь написать серию репортажей об индейцах.

Со времен американских первопоселенцев XIX века, когда земли к западу от Миссисипи называли Диким Западом, многое изменилось. Пока эти территории не были присоединены к Соединенным Штатам, переселившиеся в Америку иммигранты считали их просто диким краем, который надо завоевать, и, когда в 1890 году регион вошел в состав США, эра Дикого Запада миновала. Ее конец ознаменовала жестокая расправа американской армии над индейцами при Вундед-Ни.

Коренное население считало землю такой же общей, как воздух, поэтому владеть ею было нельзя. Индейцы из племен сиу, называвшие себя оглала, свободно кочевали по прерии, где огромные стада бизонов давали им пищу, а также шкуры, из которых сооружали типи и шили одежду. Поэтому бизоны были для них квинтэссенцией мира. Но когда в XIX веке через прерию провели границы и проложили железные дороги, земли, где странствовали индейцы, раздробились. За несколько лет солдаты, строители железных дорог и белые охотники истребили шесть миллионов бизонов. Просторы, на которых жили индейцы, исчезли, вместо них устроили индейские резервации в районах, где землю полагали непригодной для сельского хозяйства. А когда оказалось, что там есть руды металлов, были нарушены и эти договоренности.

История индейских резерваций в США не уникальна. Белые колонизаторы порабощали аборигенные культуры еще со времен Колумба, и подобные события происходили повсюду на земном шаре, в том числе и со шведскими саамами. Разница лишь в том, что они не стали материалом для поп-культуры.

В 1970-е годы новое поколение индейцев в США вновь подняло протест и против исторической несправедливости, и против коррумпированного Бюро по делам индейцев. Оглала демонстративно заняли Вундед-Ни, где некогда произошла кровавая резня, а затем беспорядки продолжились в их резервации Пайн-Ридж. Вот туда-то и направлялись я и мой друг-писатель.

Когда мы вышли на конечной остановке местного автобуса, шофер предупредил:

– Будьте осторожны. Эти индейцы не любят чужих, на границе резервации случались перестрелки.

Мы скинули рюкзаки и вопросительно переглянулись. Это что же, возрождение Дикого Запада? Но, похоже, сторонники беззакония большей частью обнаруживались за пределами резервации, так что мы решили продолжить путь.

Пришли мы туда, как раз когда представители народа оглала собирались на большой совет, и мужчины, вышедшие нам навстречу, смотрели на нас с подозрением. Кто мы такие? Антропологи? Пограничный контроль заключался в долгом испытующем взгляде. Нас приняли. Мы даже завоевали их дружбу и однажды вечером удостоились чести присутствовать на их религиозной церемонии.

Помещение являло собой полную противоположность разукрашенным церквам. Скромная комната, рольставни опущены, поскольку в ту пору еще боролись с индейскими религиями. Все расположились прямо на полу вокруг дощечки с песком, которая символизировала Землю. На ней скрученные жгутом пачки из-под табака маркировали разными цветами стороны света: восток и запад, север и юг, небо и землю. Собственно, на алтарь следовало положить и священное мясо бизона, но его пришлось заменить мясом луговой собачки.

Бедность помещения, как оказалось, значения не имела, ведь вся жизнь Земли зарождается в темноте. Когда погасили свет, несколько минут гремел шаманский барабан, затем нараспев вступили голоса молящихся. Они молились за «весь наш род», но молитва относилась не к отдельному племени. Предки оглала получали имена в честь бизонов, лосей и орлов, потому что задолго до Дарвина понимали свое родство с другими животными Земли. С таким же достоинством молитвы называли животных, которые обычно служили пищей. Великое родство исподволь раздвигало стены помещения, словно прерия вновь ширилась, а время удлинялось. У меня вскоре затекли ноги, но сама я двигалась в мире, который составлял безграничную целостность. Ведь там, во тьме, я осознала, что такие слова, как «целостность» и «святость», неразрывно связаны. Главное в том, что всё взаимосвязано и равноценно.

Потом запахло шалфеем, по кругу пустили чашу с очистительной водой, и всем надлежало отпить глоток. Настало время для священной трубки. Ее передали и мне, и я ее приняла. Втягивая дым, я думала, что к мундштуку прикасались губы всех тех, кто молился в темноте. И теперь я тоже одна из них, из тех, кто молился за великое племя жизни?

Церемония оглала долго жила во мне как нечто более глубокое, нежели экзотическое воспоминание. Она была исполнена духа, какой я находила во многих индейских культурах. Легенда индейцев с калифорнийской Пит-ривер повествует, например, о долгом странствии, в ходе которого отец Медведь, мать Антилопа, сын Лисица и дочь Куропатка встречают целый ряд других зверей из своей большой родни. Один из них – старый лекарь дед Койот – в сыне-сорванце Лисице видит своего сородича.

Койот в индейских легендах зачастую трикстер, тот, кто выпадает за пределы упорядоченного мира. Подобно джокеру, он способен внезапно перевернуть в жизни все правила игры, но он не зол. В индейской мифологии мир создан не каким-то царственным, вершащим правосудие богом, а животными, полными загадочной дикости. Там и лисица может быть трикстером, и в иных племенах ее почитали. Торо это понимал. Для него лисица, как и коренное население Америки, воплощала жизнь более естественную, нежели белое общество. Лиса, с его точки зрения, сохранила свободу и олицетворяет неприрученного человека.

Осенью я оставила участок на произвол судьбы, но, когда в январе ударил мороз, забеспокоилась, как там дом и животные, и поехала туда с пакетом птичьего корма.

Снег на участке был сплошь в узорах следов. Легкие следочки белок перемежались отпечатками лисьих лап и копыт косуль. Подобно помету и обглоданным веткам, следы – это знаки, которые можно истолковать, так что я стояла, разглядывая недавнее прошлое. Где-то я читала, что косули, резко меняющие курс, выделяют растопыренными копытцами некий секрет. Таким способом они предупреждают родичей о том, что видели. Может, и здесь в путанице следов тоже прячутся пахучие сообщения?

Конечно, следов на участке полным-полно круглый год, хотя я впервые увидела их только на снегу. Под ним наверняка тянутся ходы лесных мышей, один из которых явно ведет к дому, где я обнаружила под мойкой мышиный помет. Он был собран в углу неподалеку от половой тряпки, вероятно служившей мыши матрасом, так что туалет и спальня аккуратно располагались в разных местах. Если мышь отыскала какую-нибудь другую еду, кроме старой губки для мытья посуды, наверняка для нее тоже нашлось отдельное местечко. У моего первого друга домовые мыши собирали кусочки сахара в диван, и, когда однажды я застала в кладовке большеглазую мышку, та перед транспортировкой сахара как раз подкреплялась кусочком горгонзолы. Она была очаровательна, но на кухне все-таки поставили мышеловку.

Поскольку мышам постоянно нужно есть, пища должна быть в непосредственной близости. Потому-то их тянет в изобильные дома и сараи, хотя людям это всегда не нравилось. Мне вспомнилась байка о том, как за один день в зерновом амбаре были убиты семьдесят тысяч мышей, – это яркая иллюстрация нашего к ним отношения.

А ведь некогда наши собственные предки-млекопитающие тоже были мышеподобными существами. Мало того, восемьдесят процентов наших генов совпадают с мышиными; мы разделяем с ними даже кой-какие качества. Например, мыши очень социальны и, когда не общаются с помощью ультразвука, считывают эмоции друг друга по мимике и запахам. В одном жестоком эксперименте, когда мыши видели страдания других мышей, они выказывали явное сочувствие.

Мы сами, конечно, не воспринимаем ни ультразвук, ни субтильную мимику, но если звук снизить до частоты, слышимой для людей, то он якобы напоминает птичий щебет. Мыши-самцы, как и птицы, привлекают своим пением самочек; видели даже, как некоторые исполняли сообща весьма сложные дуэты. Видимо, способность петь у них врожденная, поскольку ею управляет так называемый ген FOXP2, лежащий в основе птичьего пения и нашей речи. Когда этот речевой ген мутирует, мышиные самцы поют куда более простые песни, не привлекающие самочек.

Когда-то мне довелось жить поблизости от этого маленького мира, поскольку в детстве у нас с сестрой было несколько японских танцующих мышек. Мы считали их чуть ли не членами семьи, и, чтобы им было по-домашнему уютно, один из знакомых соорудил из картона мышиный домик. Подняв крышу, можно было видеть, как они расположились там среди газетной бумаги, изгрызенной в непонятные нам иероглифические фигуры. А они совершенно не понимали нас. В их глазах мы, наверно, были этакими грозными властелинами, которые могли нежданно-негаданно протянуть руку и вытащить их из беличьего колеса. Я всё же пыталась приласкать их, поглаживая пальцем шерстку.

Самое отчетливое воспоминание – день, когда мы, заглянув в домик, не могли потом поставить крышу на место. Как я ни нажимала, что-то мешало. Оказалось, шея мышки попала между твердой картонной стенкой и крышей. Я положила мертвую мышку на ладонь и увидела маленькие углубления, возникающие на белой шерстке. Они походили на звездные вихри, какие Ван Гог писал в конце жизни, но были моими слезинками. Да, у мышей и людей всегда были сложные отношения.

Танцующая мышка живет, понятно, не такой жизнью, как лесная. Она – домашний питомец для детей или подопытное животное для ученых, тогда как лесные мыши живут на воле. С другой стороны, их поедают другие животные, например лисы, так что и их существование весьма нервозно. Когда я наполняла автоматическую кормушку на березе и немного зерна просыпала наземь, я подумала, что мыши вполне заслуживают подкормки.

Себе я на сон грядущий сварила суп, чтобы согреться в промерзшем доме. Немного почитала, потом погасила свет и слушала тишину, или, пожалуй, то, что называла тишиной. Снаружи было великое множество сигналов, которых я не улавливала.

Около полуночи меня разбудил крик. Донесся он вроде бы с выгона и звучал пугающе дико. Затем послышалось жалобное поскуливанье. Я села в кровати. Что происходило там, в темноте? Где-то определенно разыгрывалась одна из драм, когда разные жизни сталкиваются, как в романе о рождении и смерти. Кто же столкнулся там сейчас? Пожалуй, одним из участников была лисица, а кто еще? Неопределенность вынудила мою фантазию рисовать жуткие картины, когда снова воцарилось то, что я называла тишиной.

По возвращении в Стокгольм я решила почитать про лисиц. Если пойму их лучше, то, наверно, выясню и ускользающую природу дикости. Однако при чтении меня в первую очередь поразил наш собственный взгляд на лис. Поклеп на лисиц возводили не только сказки, басни и мифы. Еще в библейской Песни Песней призывали ловить лисиц, портящих виноградники, ведь изначально они лакомились виноградом, а не рябиной. Лисиц все всегда звали хитрыми, даже Аристотель, который обычно ценил ум. Почему же? Хитрости присущ оттенок коварства, но лисицы-то никогда не притворялись, что им нужна еда. Похоже, наибольшее неодобрение вызывала непокоренная, дикая жизнь, которая не поддавалась нашему контролю.

Лисицам, конечно же, было необходимо перехитрить нас. Иначе как бы они выжили? Несчетные охоты на лисиц научили их делать в норах запасные выходы и сбивать преследователей с толку, возвращаясь на собственный след или прыгая в воду. Возможно, охота даже обострила их способность находить выход из любого положения. Во всяком случае, сейчас они живут по всему миру, от скудных пустынь до высоких гор.

Во многих ситуациях им на помощь приходят физические навыки. Подкапываясь или карабкаясь, они ловко обходят препятствия, а на неровной местности чувствительные вибриссы на лапках действуют как сенсоры. Когда их преследуют охотники, лисы способны быстро и долго бежать, а то и ускользать молниеносными бросками в сторону. Они любят ловить грызунов с помощью приема, известного как мышкование, когда лиса в течение нескольких секунд прислушивается к мышиным передвижениям под землей, а затем подпрыгивает на метр в воздух. Используя хвост в качестве руля, она может приземлиться аккурат над грызуном; похоже, лисы прокладывают точный курс, используя земной магнетизм.

Но главное для лисицы качество, пожалуй, адаптивность, или приспособляемость. Что до пищевого поведения, ее считают неразборчивой. И это тоже не вызывает доверия. Но почему бы не взглянуть на это как на творческое отношение к изменчивым условиям? Лисы, понятно, не прочь отведать упитанных курочек, но вряд ли курочки для них повседневная пища. Так что надо пользоваться всяким удобным случаем и, если есть возможность, припрятывать запас на будущее. Обычный их корм – мелкие грызуны, а при их отсутствии всегда хватает червей, насекомых, падали, яиц и низколетающих птиц, черники и ежевики. На худой конец, сгодятся и грибы, корешки и кой-какие травы, ведь лисицам подходит и животная, и растительная пища.

Разносторонность обеспечивает им ряд преимуществ. Волкам, например, для групповой охоты на крупную добычу требуются обширные территории, и, когда застройка вторглась в дикие регионы, волкам пришлось уйти. Лисицы от этого выиграли вдвойне, ведь волки их убивали, а среди домов для них открылась масса возможностей. Чтобы найти пищу в скудном еловом лесу, лисам нужно обследовать несколько квадратных километров, и в городских кварталах они благоденствуют. Помойки в изобилии обеспечивают их пропитанием, поскольку люди выбрасывают много еды. В пригородных садах имеются компостные кучи, фрукты и ягоды, и пестицидов там применяют значительно меньше, чем в деревне. Вдобавок в застроенных районах запретили охоту, да и горожане относятся к лисицам не слишком враждебно.

В ходе урбанизации 1930-х годов заметили, что лисицы стали проникать в английские города. К концу ХХ века в Европе обитали сотни тысяч городских лисиц. Повсюду создавалась человеческая среда, где немного природы существовало лишь вкраплениями, и многие животные научились жить в темных закоулках городской застройки. На окраинах всё чаще видели косуль, зайцев, лосей, бобров и кабанов; словом, половина видов Северного полушария перебралась в города и поселки.

Не то чтобы они нас вытесняли. Тысячу лет назад мы и наш скот составляли два процента всех млекопитающих на Земле, но с тех пор соотношение изменилось. Поскольку наша собственная численность через равные промежутки времени удваивалась, теперь мы и наши домашние животные составляем более девяноста процентов мировых млекопитающих. Помимо нас самих, это прежде всего миллиарды коров и свиней, а вдобавок полмиллиарда собак и полмиллиарда кошек. А вот львов, которых называли царями зверей, осталось около двадцати тысяч, ибо примерно половина всех диких животных за короткое время исчезла.

Вот почему движение, именуемое Rewilding («Восстановление плейстоценовой мегафауны»), намерено с помощью Всемирного фонда дикой природы отчасти «вернуть диких животных» в Европу. Необходимо облегчить рыбам странствие в потоках, а диким животным предоставить бывшие сельскохозяйственные территории. Собственно, каждый квадратный километр города требует в сотни раз большей природной площади, где могут расти пищевые продукты и очищаться отходы, так что в наших общих интересах обеспечить природе больше места.

Всё это мне было известно. Но как я сама могу предоставить диким животных больше пространства? Возможно ли рассматривать лисицу как более свободный вариант собаки? Вообще-то она всего лишь требовала, чтобы ее оставили в покое на ее территории. Может, это и есть, так сказать, нужный путь? Лисицы ведь знают природу, с которой так сжились, и, учитывая все возможности, как бы угадывают путь прежде, чем он возникает.

В апреле я опять поехала на участок. Меня одолевало весеннее беспокойство, которое лучше всего лечится на природе; вдобавок, возможно, все-таки придет землекоп. В ожидании его я рассчитывала немного навести порядок в вещах, оставшихся от мамы и от прежних владельцев.

Я же видела, как дом с тремя стенами отличается от четырехстенных. Помещение открыто, и, похоже, кое-кто не устоял перед искушением туда наведаться. На шкафу лежало разграбленное птичье гнездо, а в старом мамином диване возле спинки торчала из дыры набивка. Виновница того и другого, скорее всего, кошка. Когда я переставила прислоненную к стене картину, за ней обнаружилось полдюжины маленьких колбасок. Кошка решила таким манером соблюдать чистоту?

Чтобы предотвратить дальнейшее разорение дивана, я положила на него складной шезлонг как этакую сердитую маркировку территории. Но когда вернулась на другой день, меня ожидало нечто неслыханное. Поверх шезлонга красовалась другая метка – столь же сердитый ответ. Бурый, вонючий.

Я остолбенело смотрела на дерзкую кучку. Ну, это уж чересчур! И о чем это говорит? Метка была лисья. Выходит, открытый дом делят лисица и кошка?

Если вдуматься, между ними, бесспорно, есть сходство. Обе они – одинокие ночные охотники с чувствительными усами, шершавым языком и вертикальными зрачками, позволяющими им видеть при слабом свете. Обе умеют бесшумно подкрадываться и выгибать спинку, обе любят укрываться хвостом, когда сидят или спят. Обе умеют ловить лапой рыбу и играть пойманными полевками или мышами, обе умеют карабкаться; серые лисицы даже умеют втягивать когти, чтобы они не тупились, точь-в-точь как кошки. Хотя лисы принадлежат к собачьим, они приспособились к сходной с кошачьей экологической нише.

Тем не менее кошки и лисы живут в совершенно разных мирах. Кошки – первые животные, которых люди одомашнили ради удовольствия. Хотя они ловили мышей, но, в отличие от собак, не годились для охоты, охраны или пастьбы овец и всегда отчасти оставались дикими. В доме они могут изодрать мебельную обивку, а вне дома убивают десятки тысяч птиц, однако же мы всё кошкам прощаем. После ночной охоты им позволено отдыхать на подушках и на коленях и угощаться лакомствами.

Лисицы – совсем другое дело, хотя и они ловят мышей. Представление о том, насколько охота на них неспортивна, дает английская загоновая охота с тремя десятками специально натренированных собак. По-моему, она отвратительна. И противоречит доброй английской традиции: ты на стороне неудачника. Девиз гласит: You go with the underdog. Если underdog – лисица, то я на ее стороне.

Но моя лисица поистине уготовила мне испытания. Выйдя из-под складского навеса, я заметила кое-что, на что до сих пор не обращала внимания. Между столярным сараем и горой росла старая сосна, которую сильные ветры давно вынудили скрючиться и склониться к земле. На лежачем стволе мало-помалу вырос мох и даже маленькая елочка, а под этим мезальянсом сосна смущенно скрещивала свои корни. В них-то я и обнаружила большую дыру.

Классическое лисье логово. Обыкновенно лисицы роют норы под деревьями на косогорах, а здесь был бесплатный резервный выход в сарайное укрытие. Кроме того, рядом сокровища под навесом, – словом, для лисицы это место наверняка имело массу преимуществ.

А вот с моей точки зрения место – хуже не придумаешь. Мало того, что нора могла свалить сосну. Она располагалась у дверей столярки, а кому охота, чтобы дикие звери путались под ногами, когда идешь за инструментом. Я хоть и ждала землекопа, но не такого! Конечно, пусть лисица живет на участке, но не лучше ли все-таки чуть подальше? Необходимо заткнуть эту дыру, когда вечером лисица выйдет из норы. Впрочем, ей не грозила опасность оказаться взаперти, поскольку у нее есть резервный выход.

Уже потихоньку смеркалось, когда я вернулась, чтобы наметить план выселения. Издалека я заметила возле навеса какое-то движение и подумала: интересно, кто там – кошка или лиса? Но когда подошла ближе, оттуда в разные стороны метнулись два темных клубочка. Один исчез в углу столярки, второй нырнул в нору. Это были лисята.

Встреча вызвала у них разную реакцию. Один лисенок с любопытством выглядывал из своего угла, тогда как другой пугливо отсиживался в укрытии. Сама я попятилась обратно к дому, потому что действовала так же спонтанно, как они.

У Антуана де Сент-Экзюпери в сказке «Маленький принц» Лис рассказывает о дружбе. В дружбе никто не командует, надо лишь мало-помалу завоевать доверие друг друга. Если Принц каждый день будет осторожно садиться чуть ближе, Лиса можно приручить.

Дружба между людьми и лисицами определенно существовала. В начале 2000-х годов на Ближнем Востоке нашли захоронение шестнадцатитысячелетней давности, где рядом лежали мужчина и лисица. Археологи были ошеломлены. Захоронения, где вместе с людьми нашли собак, были на четыре тысячи лет моложе. Может быть, задолго до этого лисица значила так много, что стала спутницей в смерти? Потому что тогда мы – собиратели и охотники – вели такую же дикую жизнь, как лисицы?

Приручать лисицу на участке я не собиралась. Когда узнала, что ее подкармливали соседи, я поняла, почему она не боится людей, но самой мне не хотелось ни кормить ее, ни давать ей имя. Меня интересовала лисья самостоятельность. Она ведь не искала себе хозяев, просто подчинялась собственной воле и воле жизни.

Несколько миллионов лет назад семейство собачьих разделилось на похожих на волков Canis и на похожих на лис Vulpes. Прирученная собака происходила от похожего на волков рода Canis. Возможно, всё началось с того, что нескольких волков привлекли остатки убоины возле человеческого жилья и те, кто не струсил, получили больше пищи, а затем и больше потомства. В свою очередь, они привыкли видеть в человеке ресурс, и мало-помалу их потомков удалось приручить. Поскольку волки охотятся стаями, у них имеет место жесткая иерархия, где главенство альфа-самца сомнению не подлежит, поэтому и человек может занять при одиноком волке позицию лидера. Когда именно так и случилось, стали возникать несчетные породы Canis. Сенбернары и пудели, охотничьи и сторожевые псы, ищейки и овчарки – все они, вплоть до маленьких комнатных собачек, имеют гены волков.

Лисицы же кормятся большей частью мелкими грызунами, за которыми стаей охотиться невозможно, да и вообще мелкота, какую способна поймать внимательная лисица, группе не годится. Может быть, лисиц не сумели приручить по этой причине? Такой вопрос задал себе в 1950-е годы русский ученый Дмитрий Беляев и задумал эксперимент. Он хотел посмотреть, нельзя ли повторить одомашнивание волка на сибирских чернобурых лисицах.

Эксперимент проводился на звероферме, где в гулком металлическом ангаре стояло около тысячи клеток с чернобурыми лисицами. Неудивительно, что звери стали агрессивны, и, чтобы к ним приблизиться, нужно было надевать толстые защитные перчатки. План Беляева заключался вот в чем: он поручил своей помощнице Людмиле Трут скрестить друг с другом наименее агрессивных лисиц, а затем их самых спокойных детенышей. Когда таким образом у лисят купировали определенные качества, преображение пошло быстро.

Ментальное изменение у чернобурых лисиц действительно произошло на удивление быстро. Через шесть поколений лисята при появлении Людмилы начали вилять хвостом. Они даже ложились на спинку, чтобы она трепала их по брюшку, и лизали ей руки. В восьмом поколении не только сохранились щенячье поведение и игривость, но лисята приобрели даже ряд внешних щенячьих признаков. Мордочки стали менее острыми, ушки слегка повисли, а хвосты чуть закручивались колечком.

Кроме того, появилось гормональное отличие. Анализы крови показывали, что у экспериментальных лисиц уровень серотонина выше, чем у лисиц в неодомашненной контрольной группе, а это доказывало, что агрессивность уменьшилась. Изменение было генетическим, что затем подтвердил менее приятный эксперимент. Эмбрионы спокойных самок пересадили агрессивным, и родившихся детенышей тянуло к людям, хотя неприрученные приемные матери их наказывали.

Далее решили посмотреть, сможет ли самый спокойный лисенок жить у Людмилы дома. То есть попытались сделать очередной шаг к завоеванию доверия лис. В случае успеха будет достигнута доместикация. Слово это происходит от латинского domus, «дом», – иными словами, речь идет о домашних животных, обитающих в человеческом жилище или в загоне. Лисенок, которого Людмила взяла в дом, поначалу был отнюдь не в восторге. С тех пор как его разлучили с сестрами и братьями и закрыли в доме, он словно потерял радость жизни и даже от еды отказывался. А когда в конце концов смирился, искал укрытия в кровати своей хозяйки.

Так путем отбора одомашнили чернобурых лис. Позднее их продали по тысяче долларов за штуку, поскольку многим казалось весьма соблазнительным держать дома необычное животное. Их учили садиться по команде, мыли шампунем и сушили шерстку феном, а они ложились на спину, подставляя брюшко, и виляли хвостом. Но кое-что по-прежнему отличало их от домашних собак. Они сохранили достаточно самостоятельности, и общение с ними совсем уж легким не назовешь.

Были ли доместицированные лисицы счастливее своих предков? Оставаясь вечными щенками, они более не отвечали за свою жизнь, да и риски, сопровождавшие их в природе, исчезли. Но, пожалуй, они утратили и кое-что еще.

Однажды я видела, как через площадь вели лисицу, а она неловко вертелась в шлейке, припадая к земле и стараясь спрятаться от взглядов. В ней еще жила боязливость обитателя дикой природы. Видела я и ручных лисиц, которых снимали на пленку в гостиной, где они носились, точно гиперактивные дети, ведь в домах они лишены не только свободы: там недостает рисков и изменчивых впечатлений, какими изобилует лисья жизнь в лесу. Мы сами ищем риск в спорте, играх и прочих сильных ощущениях, но диким животным скука незнакома, потому что они постоянно рискуют жизнью. И делают всё, чтобы выжить. Однако ж ныне люди тратят всё больше средств на антидепрессанты для домашних животных.

Встреча с лисятами разом изменила мое отношение к норе возле столярки. Теперь она стала апогеем семейной саги, которую я задним числом могла себе представить. Лисицы спариваются зимой, так что потомство появляется по весне; у постоянных пар зимой тоже начинаются заигрывания. Самочка призывно ложится на спину или подталкивает самца задом, а в следующий миг, к его досаде, она уже далеко. Когда в конце концов она выражает готовность к близости, они долгое время остаются неразделимы, а любовь сопровождается таким шумом, что их визгливые вопли нередко истолковывают как признак драки. Значит, январской ночью я слышала дикие брачные крики, и, пока мне представлялись ужасные драмы, лисицы любовно жались друг к другу.

Не расстаются они и позднее, хотя каждый охотится сам по себе; кроме того, лисицы делят между собой родительские обязанности. Самка устраивает нору, где приносит потомство, и остается рядом с ним, ведь жизнь лисят полна опасностей. Поскольку они зависят от материнского молока, тепла и защиты, самец приносит добычу к норе, но внутрь его не пускают. Если он опаздывает, самка сердито лает на него, так что и ему приходится несладко.

Короче говоря, лисьему семейству без норы нельзя; пусть там и живут. К тому же пока им никто не помешает, ведь землекоп и на сей раз не явился, но теперь я даже обрадовалась этому. Мне пора было в Стокгольм, так что вернулась я на участок лишь через некоторое время.

На сей раз я старалась держаться как можно осторожнее. Говорят, лисицы слышат тиканье часов за тридцать метров, поэтому вечером я высматривала лисье семейство из окна. В приглушенном весеннем освещении среди сосен белел торфяной мох, и мало-помалу меня охватило задумчивое настроение. Лисиц я не видела, но во мне запечатлелась природа, среди которой они жили. Наверно, увидеть дикое – всё равно что открыться чему-то нежданному, примерно как в лирике? С этой мыслью я уснула.

На рассвете меня разбудил стук. Глянув в окно, я увидела косулю: она щипала листья с куста смородины, и ветки стучали по стене. Я тихонько вышла на крыльцо и замерла. Прямо передо мной стояла лисица, не замечавшая ни меня, ни косули. Она высматривала птиц на березе.

Это зрелище совершенно меня смутило. Птицы в полете – добыча явно нелегкая, к тому же я полагала, что здешняя лисица крупная, в серых подпалинах. А эта была маленькая, рыжая. Это оказался самец, что опять-таки перевернуло мои представления о лисах, ведь самцы у лисиц обычно крупнее. Если кто и подходит под описание «то, не знаю что», так именно лисицы. Они то немного кошки, то немного собаки и всегда непредсказуемы.

Теперь лисы появлялись и в неурочное время, чтобы успеть накормить все голодные рты. Во второй половине дня я вдруг увидела самочку, которая что-то искала на горе. В ее сосредоточенности угадывался успешный охотник, ведь ее шаги перетекали один в другой, словно она уже приняла в расчет всё ожидание. Нечто похожее я ощутила, когда косуля у дороги прыгнула прямо меж двумя натянутыми проволоками металлической ограды. Пространство, в которое должно было проскочить ее тело, она рассчитала за долю секунды. В дикой жизни каждый миг словно бы вмещал целый мир.

Лисятам предстояло многому научиться, и на свой лад они уже начали обучение. Когда я тихонько пробралась в сарай за отверткой, то услышала, как они, повизгивая, возились с чем-то в норе. Подо мной сообщал о себе совершенно иной образ жизни, тогда как я стояла среди разложенных по порядку инструментов. Там шла игривая проверка возможностей мира.

Столярка с навесом и та стала игровой площадкой, поскольку кой-какие веревки, наверно, использовались в игре «кто кого перетянет», если лисята не хотели просто поглядеть, насколько они длинные. Скоро они осмелели, стали отходить дальше от норы, и однажды вечером я услышала их в подполе под домом. А немного погодя они уже играли прямо под окном.

Сперва их было только двое. Число лисят, как говорят, адаптируется к ожидаемой весной численности полевок, хотя каким образом лисье естество может угадывать такое, выше моего разумения. Но прогноз насчет полевок был, пожалуй, недурен, потому что в конце концов появился и третий лисенок. Сообща они отрабатывали на жуках мышкующий прыжок и обшаривали траву, словно повсюду их ожидали сокровища. Иногда они что-то подталкивали, иногда что-то поедали. Вероятно, червяков. Говорят, лисята быстрее всего растут в сырых местах, где дождевые черви часто выползают на поверхность.

Пасти служили лисятам не только для того, чтобы есть, кусать или цапать друг дружку. Они еще и скалились немного друг на друга, будто хотели что-то сказать, и, наверно, действительно говорили. Полуоткрытая лисья пасть, как и слегка прижатые уши и изогнутый хвост, приглашают к игре.

Иерархия среди них соответствовала их характерам. Тот, что дольше всех пробыл в норе, вероятно, маленькая самочка, ведь лисьи дочки порой остаются при матерях и помогают им с малышами нового помета. Позднее территория семьи может перейти к ним. Теперь же на расстоянии дежурил миниатюрный отец, наблюдая за играми детенышей, пока мамаша добывала еду. Неужели она вправду лучший охотник? В следующий раз я увидела лисье семейство, когда мать решила преподать малышам небольшой урок охоты. Для начала подъем на компостную кучу и спуск с нее, причем дочка следовала за мамой по пятам. Как только лисица останавливалась, малышка подбегала к ней, а если мать оборачивалась, сразу же перекатывалась на спинку. Зато самый самостоятельный лисенок норовил совершать индивидуальные исследовательские походы, поэтому мне было интересно, как пройдет урок.

Лисица-мать обладала поразительным терпением, и ее общение с детенышами было весьма красноречиво. Некоторые из сорока лисьих звуков, идентифицированных биологами, используют только матери. В норе они издают ласковое урчащее пофыркиванье, а вне норы тихонько подзывают детенышей мяукающим мурлыканьем, тогда как низкий покашливающий лай предостерегает их и загоняет обратно в нору. Замечено также, что они могут общаться индивидуально и отзываются, словно их окликнули по имени.

Так как же звучит лисий язык? Как и человеческие языки, словами его описать невозможно. Лисицы то тявкают, словно косули, то ухают, словно филины, то щебечут, словно дрозды-рябинники, а повизгивание детенышей звучит словно писк морских птиц. Они будто нарочно собрали все звуки дикого мира, чтобы перехитрить всякое простое описание.

Но надолго лисье семейство по соседству не задержалось. Молодой садовник, который взялся кое-что посадить на участке, героически вызвался также закопать электрокабель. И лисье семейство перебралось в более спокойное место – вероятно, на другую сторону горы, где я позднее видела семенящие силуэты лисят. А что участок по-прежнему был охотничьим угодьем, я поняла как-то вечером, когда лисица-мать промчалась с бельчонком в зубах. После этого я завалила вход в нору толстыми поленьями.

Однако заваленная дыра продолжала привлекать жизнь. Как-то раз дрова оказались раскиданы, а возле сосны валялись кучки подстилки из норы. Белые и мягкие. Нора была выстлана шерстью, которую лисица-мать выщипывает у себя на животе, чтобы обнажить соски и устроить лежанку для детенышей. Когда я взяла в руки клочок шерсти, от него повеяло огромной нежностью. Земля в норах сырая, шершавая, и лисица выстлала ее пушистым теплом. И, наверно, добавила немного диванной набивки.

Что же случилось с норой после лисьего «переезда»? В шерсти виднелись лапки насекомых. Вроде бы шмелиные, а значит, нору заняли земляные шмели, которым шерсть нравится. Но кто затем раскидал поленья и выгреб подстилку? Явно кто-то, кому хотелось добраться до шмелиного жилья. А кто любит мед и не боится укусов обороняющихся шмелей? Ну конечно, барсук.

Как же я сразу-то не догадалась? Вовсе не лисица рылась в земле и оставляла скорлупки от съеденных виноградных улиток. Конечно, и лисы, и барсуки питаются наземной живностью, но ведут они себя по-разному. Не обладая ловкостью лисиц, барсуки компенсируют ее отсутствие основательностью. Грызунов они выкапывают точно так же, как корешки, и в ночном походе за едой их нос опущен к земле и близоруко движется из стороны в сторону, словно детектор. Дождевых червей барсуки с наслаждением засасывают, как спагетти, но вообще они поедают всё съедобное: липких слизней, ядовитых жаб или злющих ос и шмелей.

По книгам – так сказать, на расстоянии – я была немножко знакома с жизнью барсуков. И в одной из летних радиопрограмм даже воспроизводила запись их бубнящих брачных «песен». Как и лисицы, барсуки коммуницируют звуками, которые мы ассоциируем с другими животными: в зависимости от ситуации они кудахчут, хрюкают, трещат, урчат, тявкают, фыркают, шипят, кричат или жалобно скулят. Со своими детенышами они мурлычут, как кошки, щебечут, как мелкие птички, или воркуют, как голуби. Перепуганный или раненый барсук скрежещет, воет и душераздирающе хнычет.

Несмотря на обширный репертуар, по натуре барсуки весьма необщительны. Подобно лисицам, они ищут еду поодиночке, а когда встречаются, обычно плюются друг на друга или рычат. Между доминантными особями легко возникают конфликты, тогда самцы кусают друг друга за кормовую часть, а самки норовят вцепиться друг дружке в морду. И тем не менее они упорно живут вместе, ведь общая нора дает определенные преимущества.

Я знала, где в окрестностях живут барсуки. Их нора располагалась немного дальше, под кучей камней возле дороги, и в зарослях шиповника по соседству я однажды слышала шипение и рычанье. Было неожиданностью услышать такое среди шиповника, но, судя по звуку, мне там отнюдь не обрадовались.

Считалось, что в этой норе живут восемь барсуков, то есть она средней величины. В других норах барсуки иной раз жили на протяжении нескольких сотен лет, и там насчитывалось до сорока подземных помещений, соединенных туннелями. Общие спальни требуются только на время зимней спячки, когда необходимо согревать друг друга. В теплую пору года каждый хочет иметь отдельную «комнату», как в доме на несколько семей. По сравнению с простенькими лисьими норами барсучьи логовища роскошные.

Зажиточное барсучье жилище, какое представлял себе Кеннет Грэм, когда писал «Ветер в ивах», по-настоящему комфортабельно. Любезный Барсук принимал у себя друзей – Водяную Крысу и Крота, угощал их плотными обедами, укладывал на превосходные гостевые кровати, а среди множества комнат была гостиная с жарко горящим камином. Идиллия детской книжки вообще-то не очень вяжется с дикой жизнью барсуков.

Конечно, в норе нужен известный комфорт, ведь барсуки проводят там три четверти своей жизни. Но за отсутствием каминов холодные стены норы выстланы мхом и листьями, а иной раз якобы даже подобранными пакетами. Земля, понятно, отнюдь не стерильна, и барсуки регулярно меняют как травяные подстилки, так и сами спальни, а весной устраивают генеральную уборку. Те, кто возглавляет норную иерархию, выкатывают наружу килограммы травы, меж тем как остальные выносят остатки еды. Затем пол застилают свежей травой и папоротником, а если попадается пахучая черемша, то еще лучше: она на время прогоняет паразитов. Если за зиму кто-то из барсуков умер, вокруг него быстро возводят земляные стены: получается вроде как отдельная могила. Общие отхожие места располагаются неподалеку, за пределами норы, обычно на границе территории, чтобы ядреные запахи сообщали, кто входит в группу.

В общем, надо сказать, барсуки стремятся быть опрятными. Однако они не могут избавиться от всех подземных паразитов, которые гнездятся в густой шерсти, так что важная часть их жизни – чесание. Поскольку собратья на помощь не приходят, каждый поневоле совершает чудеса акробатики, которая разогревает тело перед ночными странствиями и задает перцу нежелательным гостям.

Некоторые особенности близких к земле барсуков вызывали у меня нежность. Линней относил их к медвежьим; позднее думали, что они в родстве со скунсами. Однако принадлежат барсуки к семейству куньих. Они не обладают проворством ласки и не ведут водный образ жизни, как выдры, но, если надо, могут и карабкаться, и плавать, хотя их мир – в земле. Их стихия – земля, как воздух – стихия птиц, а вода – стихия рыб. В их жилищах корни висят, словно рваная электропроводка, ибо главная их защита – темнота. Поскольку по мере того, как всюду расселялись мы, люди, дикие пространства сокращались, скрыться от нас становилось всё труднее, и всё большее число животных стало прятаться в темноте. Калифорнийские койоты, аляскинские бурые медведи, леопарды Габона и львы Танзании – все стали ночными животными, даже кенийские слоны, хотя они плохо видят в темноте. Ночь становится последним прибежищем дикой жизни.

В ночи таится пугающая загадочность. Когда опускается тьма, мы зажигаем лампы и запираем двери, отгораживаясь от того, что начинается снаружи. Глаза хищных животных горят среди теней и звуков, нам непонятных. Похожие на первобытных животных летучие мыши облетают сокрытые миры, а дышащие жабрами мокрицы выползают, чтобы превращать увядшее в почву. Все они чувствуют себя как дома в ночном мраке, которого мы бежим. Они – часть жизни, и рано или поздно можно с ними столкнуться.

Летним ночам присущ неуловимый лиризм. Когда земля остывает, виноградные улитки ползут к зеленым листьям или к своим сородичам, чтобы присоединиться к нежным брачным играм. В затихающих ветрах, обвевающих усики ночных мотыльков, сохраняются ароматы. Следом за сумерками бесшумно вылетают козодои; звучат трели соловьев. В такие ночи люди охотно выходят на воздух.

Садовник как раз закопал электрокабель, по которому под землей пойдет ток. Сама я со своими бумагами осталась в доме, чтобы не поддаться поэзии начала лета. Что-то во мне, пожалуй, откликалось на зов дикой жизни, ведь за пределами общественного гула мои чувства обострялись. Я писала и одновременно вроде бы слышала не то шум крыльев, не то негромкий шорох. Я подняла голову от бумаг. Что происходит там, снаружи?

Спокойный свет выгнал меня за порог, и на крыльце меня встретил абрикосовый месяц. Потом я заметила под ногами какое-то мерцание. Нагнулась – и на ладони оказалась самочка светлячка. Она как раз зажгла свой изумрудный фонарик, который послужит путеводной звездой самцу.

Луна и огонек светлячка… Вечер наполнился волшебством. Камни и те словно ожили, потому что один из них не спеша двигался за кустиками черники. Но это был не камень, а что-то наподобие маски африканского колдуна.

Я замерла – скорее от удивления, чем от испуга. Грань света и тьмы напоминала тот временной стык, когда ночные животные сменяют дневных. Там-то мы сейчас и находились, барсук и я.

Полосы на барсучьей морде одни трактуют как камуфляж, позволяющий слиться с природой, другие видят в них способ напугать, потому что покорный барсук прячет морду. Биологи различают с десяток положений барсучьего тела, знаменующих опасность, оборону, приглашение или враждебность. Но барсук передо мной не поднимался на задние лапы и не жался к земле, а спокойно смотрел на меня.

Право слово, замечательное существо. На барсуков нещадно охотились, однако многое об их жизни по-прежнему неизвестно, и двуцветный окрас отражает парадоксальность их натуры. Они одиночки, хотя живут сообща. Они боязливы, хотя храбро защищают себя и своих. Они ночные животные, хотя видят плохо, поэтому возле автострад часто находят их окровавленные останки. Но сейчас вечер со мной разделял живой барсук.

Смотреть друг другу в глаза – для диких животных это вызов, дерзость. Мы же смотрели друг на друга с нескрываемым удивлением. Наверно, в лунном свете я тоже была загадочным явлением, или моя поза показывала, что я не успела испугаться, а просто удивилась. Порой встречи возможны, только когда забываешь о контроле, и именно так вышло с нами обоими. Лишь когда я шевельнулась, барсук тихонько попятился в камни и черничник. Грузные текучие движения стали частью спектакля.

Вообще-то мы бы всё равно обязательно встретились. Ведь теперь я понимала, что тропинки в черничнике протоптали именно барсуки. Подчиняясь привычке, они держатся старых тропок, – мало того, одна из них вела к писательской хижине, а оттуда в подпол. Мы даже не подозревали, что делим тропинку: днем она наша, а ночью их.

Но как-то поздним вечером, когда я засиделась над своими записями, временнáя граница снова была нарушена. Я задумчиво шла от писательской хижины к дому, как вдруг прямо передо мной возникли два барсучонка. Их скрывал угол дома и черничник, так что и для них, и для меня встреча оказалась неожиданностью.

Нежданные ситуации правилам не подчиняются. Зато могут вызвать маленький фейерверк импульсов, как у лисят при первой встрече со мной. Так произошло и теперь. Один детеныш, насколько позволяло его упитанное барсучье тельце, неуклюже попятился по узкой тропинке. Зато второй с близоруким любопытством приблизился. Он явно не усвоил пока ни серьезности жизни, ни склочности барсучьей натуры. Сама я тихонько отступила к писательской хижине, уверяя себя, что из осторожности. Мы ведь находились на их половине суток, и где-то неподалеку наверняка была барсучиха-мать, которая может всё истолковать превратно. Если б я пошла дальше, достаточно было бы слегка споткнуться, чтобы налететь на барсучонка, но я закрыла дверь и оставила ночь за порогом в покое.

Два ночных мотылька упрямо плясали на оконном стекле. В их глазах отражалась настольная лампа, так что вскоре я погасила свет и легла. Снаружи рылись в сокрытой жизни земли барсуки, но большинство остальных обитателей спало, потому что наша половина Земли отвернулась от Солнца. На деревьях дремали белки, в проливе спали рыбы. Словно в той давней индейской церемонии, разные жизни в темноте переплетались между собой.

Сны способны создавать внутренние спектакли у представителей самых разных животных царств. Тогда и банановые мушки, и спящие собаки дергают лапами. Один ученый, наблюдая, как спящий осьминог меняет окраску, подумал, что во сне он поймал краба. Ведь ночью разные миры могут встретиться и в извилинах мозга. Когда чувственные впечатления приглушены, дневные следы без помех объединяются, порождая игру видéний. Скользящие образы способны создавать особенные контакты в трехмерных слоях, далекие от логических связей меж А и Б. Нередко именно ночью ко мне приходят решения дневных проблем.

Сейчас мне хотелось погрузиться в безъязыкие глубины; я устала, устала думать словами, которые не давали уснуть. Где прячутся сны? Как их приманить? В темноте мне чудились шаги, но это стучал мой пульс, не умолкавший и ночью.

В конце концов я ненадолго задремала, пока не проснулась от глухого удара. Это был не стук сердца и не шум косули, щиплющей листья. Барсучата завершали свою дикую ночь схваткой возле дорожки. Когда я выглянула в окно, они притихли, и один принялся обнюхивать коврик возле двери.

Я улыбнулась. Писательская хижина с темными барсучьими коридорами весьма отчетливо смахивала на психоаналитический символ. Но мне хотелось разобраться отнюдь не в собственной психике, а в том, что роднит меня с другими. И с барсуками тоже. Хотя я жила в мире слов, моим мозгом управляли те же безмолвные процессы, что и дикой жизнью вовне. Проявления бессознательного называли то интуицией, то инстинктами, но они много больше, чем автоматические рефлексы. Они – нечто столь же древнее, как жизнь, и по-прежнему могут рождать новое.

Наверно, в самой глубине под творящей жизнью лежит нечто, соединяющее нас с животными ночи? Этому неуловимому базису свойственны лисья открытость всяческим возможностям и чуткость к любому мимолетному следу, а также поистине барсучья настойчивость поисков. У дикого множество граней. Робкое и дерзкое, упорное и игривое, оно находит отклик у ищущих людей. Ведь, несмотря ни на что, мы все дети Земли.

Дерево-хранитель

В конце концов одно я уразумела: тишина и покой на участке обманчивы. Там всегда была жизнь, были контакты, хотя бóльшая часть проходила мимо меня. Недаром животные вокруг дома встречались мне в чутком, настороженном одиночестве. Когда возобновлялся оживленный семейный быт, они прятались или оборачивались фоновым шумом.

Иное дело растения. Они постоянно находились среди нас, ведь именно в зелени мы черпали силы во время отпуска. На деревьях висели качели, а цветы мы приносили на кухонный стол и с удовольствием отмечали, что их становилось всё больше. Прежде чем закопать электрический кабель, садовник посадил всякие растения, которые теперь начали разрастаться. Возле крутого склона на севере защитной линией вытянулись кусты курильского чая и сирени, а по южной стороне карабкалась душистая жимолость. Высаженный куст малины захирел, зато разрослась сладкая дикая малина из долины, с общественного выгона. Примерно так же случилось с травой, посеянной вместо бездушной гравийной площадки. Те былинки, что кое-как пробились, росли за компанию с мхами, арникой и маленькими купами заячьей капусты, которые взошли там сами и подходили к здешней почве.

Как и растения, животные выказывали собственную волю. Подвешенную нами кормушку белки игнорировали, вероятно из чувства собственного достоинства. Та же судьба постигла и маленький улей возле южной стены. Дикие пчелы независимо пролетали мимо, зато расширили гнездо в дверной коробке и поселились еще и в оконной раме. На растительность они тоже смотрели по-своему и наверняка бы не одобрили однообразный травяной газон. Зато они были в восторге от заячьей капусты, которую энергично распространяли шмели.

Вообще-то однообразные газоны мне тоже не по вкусу. В XVIII веке они были статусной маркировкой дворцов, теперь же красуются возле каждого дома, а в США занимают втрое бóльшую площадь, чем все кукурузные поля континента. Уход за ними пожирает миллиарды долларов, миллионы килограммов пестицидов и львиную долю хозяйской воды.

По правде сказать, мысль, что участок позаботится о себе сам, внушала облегчение. С тех пор как Адама и Еву изгнали из Эдемского сада, их потомки мечтали о собственном саде, где трудились в поте лица. Сама я никогда не любила полоть, хотя прекрасно знаю, что в уходе за садом может таиться много любви. Именно сад, который моя сестра разбила возле своего дома, помог ей немножко укорениться в чужой стране.

Фруктовым деревьям на лесной почве нашего участка вряд ли понравится, однако здесь росли сосны, можжевельник, дубы и березы. Самые пышные березы стояли по сторонам дома: одна у крыльца, вторая у северо-восточного угла. Та, что на углу, росла так близко к строению, что одна ветка как бы пыталась обнять его, а корни кое-где приподняли каменные плитки. Ближе к осени садовнику надо будет немножко ее подрезать.

Деревья и дом всегда поддерживали между собой тесные отношения. Ведь в древесине стен, пола и крыши заключена память деревьев, а дрова приносят в комнаты уютное тепло. Раньше возле домов сажали и дерево-хранитель: оно должно было высасывать грунтовую влагу, а душа его охраняла дом. Может, береза считала себя таким хранителем?

Во всяком случае, собирались мы у березы, потому что она росла рядом с верандой. В жару приятно сидеть в тени, к тому же там стоял большой стол. Когда приезжала сестра с младшими детьми и внуками, вокруг него усаживались три поколения, а поскольку стен у веранды было только три, то присутствовала и природа.

Иногда она даже вмешивалась в наши дела. Раньше старшие кузены детей играли с виноградными улитками. Теперь они поймали кузнечика, окрестили его Фердинандом и временно поселили в выстланной мхом банке. Тут я вспомнила, что сестра, бывало, рассказывала истории про муравья с таким же именем. Один из ее сыновей тоже умел сочинять сказки. В моей любимой речь шла о тролле, который казался глуповатым, оттого что делал всё очень медленно, но стоило ему приложить ладони ко мху, как он тотчас получал ответы на все вопросы: ведь мох существовал изначально. Мне тролль казался умным, поскольку он понимал, что растения могут кое-что нам поведать.

На веранде время повторялось. Вечером наставал черед настольных игр, точь-в-точь как когда мы с сестрой были детьми, и во время одной партии в «Мемори» у меня возникло ощущение дежавю. Всё возобновлялось в иных версиях и в иных поколениях. Как с деревьями, у которых вырастают годичные кольца и новые побеги.

Каждую весну повторялось волшебство: деревья превращали солнце и воду в зелень, и всё равно я каждый раз удивлялась. Когда вешние чувства охватывали даже почтенные сосны, повсюду желтела пыльца. Я слыхала, что на одном-единственном квадратном метре могут находиться сотни миллионов крупинок пыльцы, и ничуть в этом не сомневалась. Даже те крупинки пыльцы, что угодили на крыши и подоконники, дышали верой в будущее.

Но самую большую весеннюю метель учиняли березы. Я понимала, почему их связывали с богиней любви Фрейей или с ее братом, богом Фрейром: ведь березовый сок, как говорят, даровал силу, а листва ассоциировалась с ритуалами плодородия середины лета, когда вешний карнавал достигал своей кульминации. Начинался он с листочков, похожих на блестки, а когда, словно волны, вспенивались цветы терновника, настоящее и прошедшее сливались в одну сдвоенную жизнь. Вот сейчас, сию секунду – и уже недавно. Скоро листва на свету потемнеет.

Растения знают всё об относительности и масштабах времени. Они умеют сжимать его в крошечные семена и растягивать до бесконечности. Сотнями миллионов лет они непрерывно увядали и рождались и по-прежнему составляют девяносто девять процентов живой биомассы. Пропорции заставили меня призадуматься. Выходит, мы сами и все прочие животные занимаем всего-навсего один процент живой среды. Без сомнения, наша планета в первую очередь планета растений.

Ведь растения почти во всем вокруг нас, хотя и преображенные в стены и тепло, в волокна одежды и инструменты, в лекарства и краски, и, по сути, они обеспечивают нас всем, что мы едим и пьем, поскольку мясные животные опять-таки питаются ими или травоядными. Кроме того, каждый наш вздох забирает кислород, который производят растения. Если уж стоит попытаться кого-то понять, так это их.

Начала я с поисков подхода к личности и формам растений через имена. Уже среди трав, которые называют ветроопыляемыми, мне открылся мир, бурлящий многообразием. Он хрупок и вместе с тем настолько силен, что возраст овсяницы может достигать тысячи лет. Для муравьев это, наверно, были леса, где бухарник походил на сосны, трясунка – на осину, а полевица – на березу.

Жили на земле и семена, возникшие в результате весенней встречи пыльцы и пестиков. Меня растрогала родительская забота, какой окружали их растения, ведь, прежде чем выпустить крошечные семена в большой мир, они снабжали их провиантом и инструкциями на разные случаи. Приключения, ожидающие семена, составили целую книгу биолога Тора Хэнсона.

Запас пропитания, каким природа снабжает семена, является, конечно, желанным для многих животных, но растения и тут приняли защитные меры. Одни семена получили твердую скорлупу, как, например, орехи, другие – отпугивающий вкус или яды. Дальше всем надлежит пробиваться в жизни самостоятельно. Некоторые семена находятся в сладких ягодах или фруктах, животные транспортируют их в своих желудках и оставляют в питательной кучке. Другие, вооруженные маленькими крючочками, перемещаются на шерсти животных или птичьих перьях. Но большинство имеет собственные крылышки, пропеллеры или парашюты. Благодаря этому деревья по меньшей мере помнят о полете.

Хотя многие семена задерживаются поблизости от родительского растения, ветры могут унести их очень далеко. В Гималаях семена находили гораздо выше границы лесов, а пушистые комки семян хлопчатника перебрались даже через Атлантику.

Далее нельзя не сказать о противоположности полета – покое, способности ждать. Сколько же грядущего заложено в семени? Когда во Вторую мировую войну разбомбили Британский музей, сквозь крышу лили дожди, и вдруг на листе гербария проросли некоторые семена трехсотлетней давности. Их родители жили в другое время и в другой части света, но сами они открылись новым возможностям. В семенах векá могут сжаться в мгновение. Именно так случилось с зернами, что по прошествии тысячелетий проросли в одном египетском захоронении.

Во время своего заколдованного сна они отчасти сознавали происходящее вокруг. Ждали сигналов о хороших условиях. В своем крошечном мирке они даже считывали времена года, поскольку могли пробудиться от пожара, как от вешнего тепла.

По-моему, семена окружены множеством тайн. Как они могут распознавать свет и тьму, тепло и влагу? Откуда им так много известно о Земле и времени? Каким образом они понимают, что надо делать зачаткам листьев и корней, когда приходит срок? Как вообще миллионолетний опыт может вместиться в маленькое семя?

Строго говоря, именно благодаря способности семян ждать мы сидим в доме и едим хлеб. Благодаря ей наши предки смогли стать планирующими земледельцами с собственными жилищами. Будучи собиратели, они жили бедно, и, даже став оседлыми, на первых порах сразу съедали всё, что находили. Выяснилось, что рацион раннесирийского поселения состоял из двухсот пятидесяти разных растений, поскольку люди жили в просторной зеленой кладовой. Она по сей день существует для того, кто ищет, и, когда мне в руки попала поваренная книга с блюдами из диких растений, я опробовала ее во время одного из летних отпусков с сестрой. С любопытством готовила тушеную заячью капусту, котлеты из лебеды и блинчики с подмаренником. Очень удобно иметь еду прямо возле дверей! Племянники ели с удивлением, к которому примешивался страх, и подозрительно косились на меня. Можно ли есть такое? Недоверие еще больше возросло, когда я сказала, что макароны и булки тоже делают из определенной травы, а мое сообщение, что карамельки произведены из трехметровой высоты сахарного тростника, они вообще восприняли как сказку.

Некоторые виды трав действительно прочно вошли в рацион земледельцев. Мало-помалу люди изменяли их, делали такими же оседлыми, как они сами. Благодаря этому люди начали вникать в их свойства, дополнять новыми растениями. Со временем число видов растений, употребляемых в пищу, сократилось, в итоге остались в основном хлебные злаки, турецкий горох и чечевица.

Примечательно, что так же дело обстояло и в других цивилизациях. Десять тысяч лет назад на плодородном полумесяце Ближнего Востока начали выращивать ячмень, пшеницу и рожь. Примерно тогда же в Китае занялись выращиванием риса, в Америке – кукурузы, а в Африке – дурро и проса. В конечном счете семьдесят процентов всех возделанных земель покрыты такими культурами, как рис, ячмень, кукуруза и пшеница. Генномодифицированная пшеница дает еще бóльшие урожаи, хотя требует больше пестицидов и искусственных удобрений.

Однако семена – это не только сам хлеб, но также приправы и лекарства. Ядреный вкус и ядовитые вещества, защищающие от насекомых, стали пользоваться у людей огромным спросом, ведь многое зависит от пропорций. В Индии пряные травы добавляли в еду и применяли в аюрведической медицине; точно так же ценили их в Месопотамии и Китае. А затем они триумфально шагнули в Европу. В Древней Греции черным перцем даже платили налоги, а в Риме валютой служил мускатный орех. С началом Нового времени корабли начали бороздить Мировой океан в поисках всё бóльших количеств пряностей. Колумб пересек Атлантику, чтобы найти новый путь к ним, а Васко да Гама искал более удобный маршрут до индийских пряностей. Охотились не только за вкусными семенами, но и за шафраном крокусов, за ванилью орхидей и корой коричного дерева. Барыши голландской Ост-Индской компании от торговли пряностями сравнимы с нынешней прибылью от нефти. И новооткрытые растения Южной Америки оказались куда ценнее, чем золото индейских царств, хотя поначалу к картофелю, клубнике, томатам и кукурузе относились скептически.

Вскоре не меньший интерес возник к диковинным цветам, а в результате спекуляции на турецких тюльпанах привели Голландию к биржевому краху. Вдобавок кое-где разведение экзотических растений было связано с растущей и весьма прибыльной работорговлей. Ведь африканцев именовали дикарями, а с дикарями можно поступать как заблагорассудится. И рабов, и растения переправляли на плантации по другую сторону океана. Хотя листья у сахарного тростника острые как бритва, со временем он стал самой распространенной в мире культурой. Столь же успешным оказался и хлопчатник, который вообще-то сродни гибискусу. В Южной Америке его выращивали и ацтеки, и инки, а в Европе хлопчатник, привезенный Александром Великим из Индии, распространился по берегам Средиземного моря. Но в южных штатах Северной Америки он был новинкой и благодаря рабам стал первым в мире товаром массового производства.

Зыбь от огромного переселения растений заметна и здесь, возле нашей веранды. Рядом пышно кустится турецкая сирень, а хлопковая целлюлоза присутствует не только в нашей одежде, но и в мороженом, маргарине, жевательной резинке и косметике. Подобно миллиардам других людей, мы каждый день пьем кофе, который стал теперь одним из ведущих товаров мировой торговли. Как и в случаях с чаем, шоколадом и табаком, богатства растут, понятно, в основном не там, где выращивают саму культуру, а растения требуют так много воды, что на одну чашку кофе приходится тратить сто сорок литров.

Нередко растения тесно связаны с историей и культурой. Кофеин побуждает нейроны мозга реагировать быстрее, поэтому считается, что кофе проложил дорогу Просвещению. Вольтер и Дидро, во всяком случае, выпивали ежедневно чашек по сорок в кофейнях, где велись столь же трезвые, сколь и бурные дискуссии. Да и в наши дни любой работодатель настойчиво угощает кофе.

Собственно, первоначально кофеин был для растений средством борьбы с различными насекомыми. Но ничто не абсолютно, и кофейные кусты тоже нуждаются в опылителях, так что небольшие дозы кофеина некоторых пчел привлекают, а не отпугивают. Мне кажется, они не прочь взбодриться в ходе своих прилежных трудов.

Экзотические растения, с которыми я имела дело, это в основном комнатные цветы. Взятые в дом, растения становятся этакими безмолвными домашними питомцами, но порой показывают, как они жили в родных краях. Герань, например, привыкла к африканскому засушливому климату, а кактус-декабрист в Северном полушарии цветет примерно в то же время, что и в Бразилии. Оттуда же родом маранта, которая вечером, когда в Бразилии наступает ночь, складывает свои красивые листья.

Однако у большинства деревьев здешние корни, и часто кажется, будто именно они создают ощущение общности с конкретным местом. Как фамилия Карла фон Линнея связана с липой из родной усадьбы, так целые леса других деревьев вросли в шведские фамилии. Это Бьёрк (береза) и Эк (дуб), Линд (липа) и Хэгг (черемуха), Рённблум (цветок рябины) и Лённблад (кленовый лист), Хассельгрен (ореховый прутик) и Альмквист (ветка вяза), Альстрём (ольховый ручей) и Асплунд (осинник), Фуруланд (сосняк) и Гранквист (еловая лапа). Разделяя имя с укорененными деревьями, наверно, и сам пускаешь крепкие корни. Возможно, сходное ощущение лежало и в основе идеи дерева-хранителя?

Собственный наш род, понятно, коренился глубже. Хотя семья жила разбросанно, то, что ты делишь память и особенности натуры со всеми, создавало ощущение надежности. Генеалогическое древо, которое я пробовала начертить для самых младших, пришлось изрядно ограничить, потому что ответвления быстро превращались в сущий лабиринт. Они разветвлялись на полдюжины стран, так что корни торчали во все стороны, через десятки лет взаимосвязей было уже сотни, а позднее – вообще тысячи. С древом биологического развития дело обстояло еще хуже, потому что там мы всего лишь один из видов одного из семейств в одном из отрядов одной из провинций одного из царств в домене большой родни.

И всё же наследие – часть идентичности. В то же время оно открыто переменам, ведь пусть одуванчик никогда не станет розой, но его задатки варьируются соответственно среде обитания. Каким образом возникали вариации, оставалось большой загадкой до середины XIX века. Именно тогда один человек начал сеять горох и наконец нашел объяснение.

Вообще-то Грегор Мендель не собирался посвящать себя земледелию, хотя его семья владела крестьянским наделом. Его интересовали в первую очередь вопросы жизни. Благодаря стипендиям и урокам он изучал философию, физику и математику, но для исследований требовалось состояние или меценат, а у него не было ни того, ни другого. Профессор посоветовал ему поступить в монастырь августинцев, поддерживавший естественнонаучные исследования.

Со времен Средневековья в монастырях выращивали лекарственные растения, и, когда Мендель вступил в орден, ему дали возможность дополнительно пройти несколько университетских курсов. Благодаря полученным знаниям, а также микроскопу он сумел взяться за вопрос, который не давал ему покоя.

Крестьяне с давних пор скрещивали разные виды, не понимая, как передаются свойства, да и в классификации Линнея тоже не нашлось места скрещиваниям, или гибридам. Вот почему Мендель хотел с этим разобраться путем экспериментов. Сперва он ставил опыты на пчелах, но потерпел неудачу, ведь пчелы спариваются в небе и генетика у них весьма особенная. Более многообещающими оказались опыты с разноцветными мхами, но их не одобрил аббат. Мхи никогда не вызывали радости, а уж в монастыре их размножение воспринимали поистине слишком бурно.

Иное дело растения. Горох мог заодно служить дополнением к рациону, и Мендель завел в монастырском саду собственную теплицу. Там он без помех растил своих питомцев на грядках и за восемь лет сумел с помощью кисточки опылить десятки тысяч растений гороха. Он скрещивал зеленый горох с желтым, сморщенный – с гладким, белоцветный – с фиолетовым, высокорослый – с низкорослым и благодаря математической подготовке составил таблицы развития. И удивился. Когда он скрещивал высокорослые экземпляры с низкорослыми, в результате получались не растения средней высоты, а высокорослые; а когда скрещивались белоцветные и фиолетовоцветные экземпляры, в результате получались только белоцветные. Однако свойства, не проявившиеся в первом поколении, могли проявиться позднее: они как бы всё время присутствовали, только скрыто. Родителей было двое, так что, должно быть, здесь имеют место доминантные и резервные свойства.

Мендель опубликовал свои таблицы в местном научном журнале и один из примерно сотни экземпляров послал Дарвину. Он читал немецкий перевод дарвиновского «Происхождения видов» и подробно его законспектировал. Но дарвиновский экземпляр останется непрочитан; столь же мало интереса выказали и другие современники Менделя. По сравнению с теориями Дарвина касательно наших животных предков «гороховые» таблицы Менделя выглядели весьма уныло. Поэтому его опытам пришлось, подобно семенам, дожидаться других времен; внимание они привлекли лишь после его кончины.

Когда теории Менделя наконец-то сделались объектом внимания, генетика превратилась в отдельную научную отрасль, хотя тайны в ней остались. Как из упорядоченных генов могло возникнуть огромное многообразие жизни? Разрешить эту проблему выпало другому человеку и другому растению.

Барбара Мак-Клинток родилась в самом начале ХХ века, когда законы Менделя уже приобрели известность. Ей тоже пришлось выбирать между замужеством и исследованием генетики, ведь замужних женщин из университета отчисляли. С другой стороны, у Мак-Клинток вряд ли было время завести семью. Ее исследования занимали шестнадцать часов в день, которые она делила между лабораторией и полем, где растила кукурузу. Для нее кукуруза была больше чем материалом исследований. Словно этакий Амур, она спешила от мужских цветков к женским, чтобы опылить их прежде, чем это сделает ветер. Двигаясь по делянкам, она почти исчезала, так как, несмотря на прозвище Биг-Мак, была намного ниже растений. И помещая клетки кукурузы под микроскоп, она тоже чувствовала себя исчезающе маленькой, хотя и на иной лад. В своей огромной увлеченности она прямо-таки сливалась воедино с тем, что видела, и потому различала больше других.

В своем микромире она занималась великими вопросами изменения и наследования жизни. В математических таблицах Менделя гены в хромосомах походили на аккуратно нанизанные бусы, но собственные ее результаты показывали нечто более необузданное, более нерегулярное. Некоторые гены непонятным образом прыгали вокруг.

Нерегулярное подчиняется иным законам, нежели регулярное, и ловить его нужно другими способами. Мак-Клинток делала это с такой тонкостью, что в итоге научилась отслеживать прыгающие гены, способные изменить наследственность. Однако интерес к ее открытию оказался столь же слабым, как некогда к таблицам Менделя. Ведь и на сей раз никто не поверил, что растения могут кое-что рассказать о нас самих. Лишь в 1970‑е годы другие ученые увидят в электронный микроскоп то, о чем Мак-Клинток заявила тридцатью годами ранее. Фрагменты хромосом могут перемещаться. Это объясняло многообразие форм во всех видах и в конце концов принесло ей Нобелевскую премию.

Между тем ее исследования успели внести вклад и в историю культуры. Кукуруза десять тысяч лет сопутствовала латиноамериканским индейцам, и временны́е маркировки, обозначенные исследовательницей в развитии хромосом кукурузы, совпадают со сменами индейских цивилизаций. Вот так клетки растения под микроскопом прояснили и извилистые пути наследственности, и культурную историю континента.

В общем и целом, пожалуй, вполне логично, что как раз растения дали объяснение наследственности, ведь она передается через древа родства. Вдобавок за всем этим стояло мировое древо, чьи корни объемлют всю Землю. Мировое древо есть в мифологии полинезийцев, сибирских якутов и оглала-сиу, как и в индийских Упанишадах. У вавилонян мировых древ было даже два: Древо истины и Древо жизни, что впоследствии переняли иудеи и христиане.

Согласно всем поверьям, в ветвях древа было заключено знание. Будда обрел просветление под индийским деревом Бодхи, а Зевс отвечал на вопросы жизни шелестом дубов греческой Додоны. Севернее послания дубов толковали ученые друиды, а викинги брутально беседовали со своими богами в жертвенных рощах.

Мировое древо подробно описано в древнескандинавской «Эдде», где его называют Иггдрасиль. У него три корня, погруженные каждый в свой источник. У первого источника сидели три норны, которые пряли, сучили или обрезали нити жизни. Они походили на богов творения, сохранения и разрушения из индийских Упанишад. Второй корень Иггдрасиля питался от источника Мимира, вода которого владела знанием обо всем, что было и что будет. Третий же корень был окружен холодным адом, где его непрестанно глодали дракон и змеи.

Трудно, конечно, представить себе мировое древо космических масштабов, тем паче что живешь в нем. Люди, жившие в средней части Иггдрасиля, то есть в Мидгарде, даже не понимали, что их дом в дереве. Их предки Аск и Эмбла (Ясень и Ольха), правда, были созданы из древесных стволов, а рунический алфавит, запечатлевавший события времени, вы́резали на коре. Но единственные, кто мог видеть Иггдрасиль сверху, были вóроны Одина Хýгин и Мýнин, то бишь Намерение и Память: они сидели наверху кроны. Своими ответвлениями и отростками древо вообще-то напоминало мозг со всеми его синапсами.

Утверждали, что Иггдрасиль – ясень, как и классическое дерево-хранитель, но до Линнея таксономия особой точностью не отличалась. Например, считали, что олени питаются хвоей; вот и один из моих коллег-писателей полагал, что на самом деле Иггдрасиль – тис. Мне же казалось, что он, скорее всего, береза, поскольку береза была первым деревом, появившимся на Севере после ледникового периода. Кое-что в описании Иггдрасиля представлялось мне знакомым. Связь меж кроной и корнями, например, поддерживала белка Рататоск, курьер меж небом и землей, в точности как белка на нашем дереве-хранителе. Подле древа якобы паслись олени, и, учитывая неустойчивые в прошлом названия видов, они вполне могли быть косулями, вроде тех, что заходили к нам на участок. У Иггдрасиля наверняка были и листья, ведь пчел якобы привлекала капающая медвяная роса, а ее производит тля, живущая на листьях. Поскольку же одно дает приют другому, на деревьях обитает всевозможная живность, от птиц на ветках до земляных шмелей, муравьев, лесных мышей и лисиц, живущих в мире корней.

С научной точки зрения образ Иггдрасиля как нашего исконного дома не лишен смысла. Приблизительно 3,2 миллиона лет назад одна из наших прародительниц упала, к примеру, с какого-то дерева. При необходимости она могла, более-менее выпрямившись, ходить по земле, хотя там, внизу, среди шустрых гиен и саблезубых кошек она была беспомощна. Дерево обеспечивало более надежный приют, и ее сильные руки с гибкими пальцами хорошо приспособились к лазанью. Недоставало ей только одного – легкости белки, сама-то она весила около сорока килограммов. Несмотря на относительно большой вес, она, по крайней мере однажды, вскарабкалась на двенадцатиметровую высоту – в раскачивающуюся крону. Интересно, что она там делала? Назвали ее Люси, потому что ученые как раз слушали песню «Битлз» Lucy in the Sky with Diamonds. Песня намекала на ЛСД, – так, может быть, на дереве был какой-то наркотический фрукт? Люси забралась вправду высоко? Так или иначе, она сорвалась с ветки. По причине веса скорость падения оказалось значительной. Она составила около шестидесяти километров в час, а это слишком много. Полученные Люси повреждения показали, что она успела вытянуть руки, чтобы смягчить удар, но это не помогло. Дерево уже не держало ее, и земля стала ее гибелью.

Почему деревья приобрели в мифах такое значение? Из-за давних воспоминаний? Дети ведь часто лазают по деревьям. Изящные ветви березы на участке не годятся для лазанья, но, склоняясь к земле, образуют почти что шалаш. И у меня самой действительно пробуждалась память о жизни в древесной кроне.

С тесного заднего двора вяз сумел добраться до моего стокгольмского балкончика. Год за годом я наблюдала, как он приближается, и, когда листва наконец достигла балкона, мне показалось, будто это древесное жилище на полпути к небесам. Вяз был сказочным компаньоном. Весной он делился своими маленькими плодами с круглыми крылышками; они походили на серебряные монетки и служили полезной добавкой к салатам. У них и название подходящее: манна. Потом лопались почки, появлялись листья, наполнялись разветвленными жилками. И тогда там происходило нечто особенное. Чтобы всем протянуться к солнцу, листья повели себя весьма демократично. Крона приняла форму лестницы, где самые нижние листья были чуть больше верхних, а также содержали больше пигмента, чтобы воспринять солнечный свет. По мысли дерева, ни одна ветка не должна иметь преимуществ перед другими.

Кстати, различий у этой сотни тысяч листьев тоже хватало. Помимо разного местоположения, они были сформированы генетической мозаикой. И всё же росли от одного ствола, а потому по-братски делили воду, которую давало им дерево. В жару они испаряли сотни литров влаги, шедшей на пользу всем окружающим. Ночами все листья впадали в расслабленный сон, слегка обвисали. Осенью некоторые держались чуть дольше других, и многие успевали исполнить отдельный танец, прежде чем все собирались на земле. Вместе они весили, наверно, как набитая дорожная сумка и месяцами совершали вместе с деревом и Землей путешествие вокруг Солнца.

Увы, однажды мои близкие отношения с вязом закончились. Некий инспектор счел, что корни могут повредить фундамент, и дерево решили спилить. Я помню, какой шум поднялся среди общественности, когда в 1970-е годы несколько стокгольмских вязов должны были уступить место выходу из метро. Протестующие сторонники вязов быстро забаррикадировались в гамаках и палатках среди деревьев и после ряда стычек сумели спасти их. Я такого успеха не добилась, и мой вяз спилили. Как оказалось позднее, совершенно напрасно, потому что фундаменту корни не угрожали. Но среди них обнаружилось кое-что еще. История вяза не завершилась. Пень пустил новые ростки, а я получила спил, рассказавший мне историю этого дерева.

Я всегда видела вяз сверху, в необычном ракурсе, теперь же увидела его изнутри. Ближе к середине была полость от давнего нападения гнили, которое дерево сумело отразить. Вокруг нее изгибались годичные кольца, повествующие о росте дерева. Со стороны, обращенной к дому, кольца были ýже, нежели с другой, где имелось больше пространства и света. Некоторые кольца вообще были тоньше – видимо, образовались они в более суровые годы. Когда я их пересчитала, оказалось, что вязу только что сравнялось сорок лет. Именно в этом возрасте вязы обычно цветут. В лучшем случае они могут дожить до пятисот лет, если древесина не понадобится для стола с красивой текстурой или для днища лодки.

Что может рассказать древесное нутро? Когда оно становится музыкальными инструментами, в них входит и история жизни дерева. Создатели народных скрипок выбирают для верхней деки ель, что медленно росла сквозь смены времен года, лучше всего в морозные зимы и при резких горных ветрах, которые придают волокнам древесины особую крепость. На обечайку и на нижнюю деку, напротив, непременно идет балканский клен, росший в других условиях. Чтобы разная древесина звучала гармонично, так называемый ус должен посредничать в их вибрациях, а чтобы никакие побочные тоны не нарушали резонанс, пропорции необходимо соблюсти до миллиметра. Поскольку материал живой, на инструменте надо постоянно играть.

Может, скрипки, гитары и деревянные духовые отчасти выражают сущность дерева? А что говорят сами живые деревья? Их анатомия совершенно отлична от нашей, так что они явно общаются другими способами. Когда-то я обсуждала этот вопрос с сестрой, которая у себя в саду обычно разговаривала с вишней. Но для себя я искала сугубо научных объяснений, и они начали появляться.

Деревья не настолько одиноки, как кажется с виду, ведь они вступили в партнерство с крупнейшими организмами Земли. С грибами, обладающими многокилометровой корневой системой. Еще на заре истории грибы снабжали зеленые растения минералами, которые высасывали из камней, а когда они обернули своей нитевидной грибницей корни деревьев, оба партнера оказались в выигрыше. Деревья делились с грибами полученной солнечной энергией, а те взамен обеспечивали им и питательные вещества, и доступ к сети грибницы. Благодаря этому деревья могли распространить химическую взаимосвязь своих внутренних частей на другие деревья. Получилась скрытая контактная сеть. Мало-помалу большинство растений стали взаимодействовать с помощью грибов, хотя те, что выведены путем селекции, вероятно, испытывают некоторые сложности с коммуникацией.

Так или иначе, деревья определенно небезразличны друг другу. Они узнают своих братьев-сестер и могут слегка приспособиться к их потребностям. Если какое-либо дерево поднимает тревогу по поводу нападения насекомых, соседи быстро мобилизуют собственную защиту. Дубы направляют в свои листья горькие дубильные вещества, а вербы вырабатывают горький салицин. Другие вещества могут приманивать врагов нападающих насекомых, которые помогают отразить атаку. Если же повреждение естественное, дерево просто производит целебные гормоны и других не беспокоит.

Коммуникация деревьев вызвала вопросы. Разумеется, контакт осуществлялся посредством молекул, но за всякой коммуникацией у обеих сторон, вероятно, стоит своего рода сознание. Что такое это сознание и где оно находится, к единому мнению так и не пришли. Однако неврологи и исследователи сознания установили, что все животные с нервной системой могут иметь субъективные переживания. Правда, речь шла о животных, а как же дело обстоит с растениями?

Этот вопрос регулярно возникал еще с Античности, и отвечали на него по-разному. Демокрит полагал растения перевернутыми людьми с мозгом в земле. Пифагор подозревал, что переселение душ включает и растения, и потому не ел бобы. Аристотель зациклился на неподвижности растений и считал, что душа у них низшего порядка.

Мнения множились. Так называемые панпсихисты усматривали сознание во всем живом, тогда как традиционалисты вроде Декарта видели во всем, кроме человека, бездушные машины. Дело в том, что Декарт пребывал под воздействием крупного изобретения XVII века – механических маятниковых часов, которые стали тогда настоящим символом эпохи. В XVIII веке механистический взгляд на природу решительно отмел Руссо, который в отличие от Декарта жил в природе и потому знал ее лучше. Позже Линней выяснил, что растения размножаются, а кроме того, спят, поскольку на ночь они принимают другое положение. Это предполагало наличие в бодрствующем состоянии некоего сознания. В XIX веке с аргументами против Декартова механистического взгляда на природу выступил и Дарвин. Для него существовало лишь уровневое различие между сознанием человека и других животных, и он был не чужд мысли, что растения тоже могут обладать определенным разумом.

Мало-помалу к дискуссии подключили технические эксперименты. Один из них произошел случайно и в несколько странных обстоятельствах. В 1966 году сотруднику ЦРУ, специалисту по допросам Кливу Бакстеру предстояло обучить полицейских обращению с детектором лжи, или полиграфом. Этот аппарат регистрировал, в частности, повышенную влажность кожи, и однажды утром, когда Бакстер поливал в конторе комнатные растения, ему пришла в голову любопытная идея. Может ли полиграф измерить скорость, с какой вода поступает от корней к листьям? Он присоединил электроды к листьям, однако ничего не произошло. И тут ему вспомнилось кое-что из практики допросов. Может быть, реакцию вызовет более жесткий способ? Что, если слегка прижечь лист? Полиграф отреагировал тотчас. Пораженный Бакстер не знал, что и думать. Неужели растения восприимчивы к угрозам? И какова в таком случае их система коммуникации?

Дальнейшие его эксперименты привлекли внимание и вызвали сопротивление. Вполне возможно, что у растений есть внутренняя коммуникация, поскольку у них, как и у нас, есть сосудистая система. Но то, что они могут общаться друг с другом, сочли абсурдом. Однако полвека спустя в сельскохозяйственных университетах тоже пришли к выводу, что как пшеница, так и кукуруза могут передавать друг другу небольшие сообщения и через корни, и по воздуху. Возможно, у растений развита восприимчивость на клеточном или молекулярном уровне? Так возникла новая область исследований, которую назвали нейробиологией растений.

Центром ее стала Международная лаборатория нейробиологии растений (International Laboratory of Plant Neurobiology) во Флоренции, и ее основатель Стефано Манкузо решил проверить одну гипотезу. Есть ли у растений некий коллективный разум, как у муравьев?

Совсем уж новой эту идею не назовешь. Сходную мысль развивал Морис Метерлинк, ведь помимо книг о пчелах и муравьях он написал книгу под названием «Разум цветов» и был недалек от сравнения растений и муравьев. Конечно, Метерлинк был писателем, а не ученым-естественником, и даже в человеческом существовании выделить разум трудно. Но через сто лет после публикации книги Метерлинка профессор Манкузо дал более научное определение разума. По его мнению, разум есть способность разрешать проблемы, поставленные жизнью, и технически его можно описать как способность давать адекватные реакции на внешние стимулы. Его изучение в принципе возможно на электромагнитном или молекулярном уровне.

Манкузо был убежден, что в ходе эволюции развились разные виды разума. Один оказался связан с большим высокопроизводительным мозгом, как у человека, и напоминал мегакомпьютер. Другая форма разума, напротив, рассредоточена как бы на миллионы сопряженных друг с другом компьютеров. Хотя каждый из них достаточно прост, их взаимодействие создает внушительную сложную систему. Таким образом пчелы, муравьи и растения могут одновременно быть индивидами и частями большого целого.

Я подумала о своих встречах с одиночными пчелами и муравьями и об их развитых обществах. Потом сравнила их с растениями. Они тоже индивиды, что заметно по мелким деталям, делавшим каждый цветок уникальным. С другой стороны, «индивид», собственно говоря, означает «неделимый», а ведь можно косить траву и отрезáть черенки от герани, и это не приводит к гибели растений. Деревья даже становятся сильнее, когда их обрезают.

Но этому нашлось объяснение. У растений иное строение, не такое, как у нас. Для нас обезглавливание означает мгновенную смерть, тогда как обезглавленные насекомые некоторое время еще живут, а у растений головы вообще нет. Для них, постоянно поедаемых другими и не умеющих летать, было бы фатально сгруппировать всё жизненно важное в одном месте, поэтому органы чувств у растений рассредоточены. У них нет глаз, носов и ртов, как у нас, но чувствительные клетки в листьях воспринимают свет, а осязающие корни чувствуют, где в земле находятся вода и пища. Они даже могут добраться туда и образовать больше корней, чтобы взять то, что им необходимо. Если корни чуют вредные вещества вроде свинца или кадмия, они уходят от них.

Над землей растения двигаются не меньше. Если фотографировать ростки каждую двадцатую секунду, а затем смонтировать фильм, то видно, как бурно они проклевываются из земли. Следуя за солнцем, они двигаются стремительными узкими спиралями и одновременно тянутся ввысь, расслабляясь только ночью. Вьющиеся растения вдобавок ощупью ищут опору, так что если поставить рядом с душистой жимолостью решетку, то растение непременно зацепится за нее. Плотоядные цветковые растения, питающиеся насекомыми, распознают их прикосновения и мгновенно смыкаются вокруг них.

Возможно, растения воспринимают и звуки. В верхушках корней отмечали своего рода тиканье. Вероятно, оно возникает, когда по мере роста лопаются стенки клеток, и, коль скоро другие корни воспринимают этот звук, этим можно объяснить еще одну загадку. У единственного растения могут быть миллионы верхушек корней, но они никогда не путаются друг с другом. Стало быть, каким-то образом они должны знать о своем взаиморасположении. По-моему, ситуация напоминает птичьи стаи или косяки рыб, где каждый следит за соседями и потому не происходит столкновений. Во всяком случае, растения явно копят информацию в корнях как в аналоге мозга. Именно так думал Демокрит.

Уже сама вероятность того, что корни могут реагировать на звуки, подстегнула ученых к новым экспериментам. Манкузо установил в винограднике музыкальный центр. Через пять лет можно было констатировать, что лозы, находившиеся близко к источнику музыки, росли лучше других. Виноград созревал раньше, был вкуснее и отличался более насыщенным цветом, а вдобавок музыка, похоже, отпугивала вредных насекомых, так что селекционеры сократили использование пестицидов. Но главным для лоз оказалась не мелодия, а частота звуков. Определенные интервалы в басовом регистре как будто способствовали росту, тогда как высокие частоты тормозили его.

Теорию подтвердила японская продовольственная компания, заметившая, что грибы лучше растут под звуки барабанов. Инициативу подхватили австралийские ученые: они установили, что пшеница реагирует на определенные потрескивания с частотой 220 герц, поскольку верхушки корней ориентировались в сторону звука. Так, может быть, на организмы действуют вибрации? Судя по данным Манкузо, растения способны воспринимать электромагнитное поле Земли, как и многие животные. Корни кресс-салата зачастую ориентируются вдоль его линий.

Вопросов становилось всё больше. Можно ли трактовать восприимчивость растений как своего рода чувства? По рассказам виноградарей, с вином нового урожая временами происходило нечто непонятное. Случалось это дважды в году: первый раз во время цветения лоз, а затем при сборе урожая. Тогда молодое вино могло на несколько дней помутнеть, хотя держали его в бочках или в бутылках далеко от виноградников. Может, это не забытый, унаследованный жизненный ритм или выражение симпатии? Если у растений есть некое сознание, то имеет смысл задаться и вопросом об их чувствах.

Вот такие вопросы побуждали нас задуматься обо всем, что стояло на столе на веранде. Если вино и пшеница знают о своем окружении, то, может быть, латентное сознание присутствует во многих организмах? Может быть, мы находимся среди вибрирующей сети восприятий растений и животных? Может быть, это и есть свойство жизни?

Шустрые ребятишки куда-то скрылись, играя в прятки, но скоро они отправятся на боковую. Их отцы продолжили летнюю традицию, которую в свое время завели мы с сестрой, и одну неделю отпуска проводили вместе, но без жен. Поскольку ночевали дети и отцы в доме, внутри некоторое время шла возня, пока сестра занималась с самыми маленькими.

Сама я совершила вечернюю прогулку по участку. Что, собственно, происходило во всех полных соков стволах, раскидистых ветвях и ползучих корневых системах? Под моими ногами корни деревьев общались, как и муравьи, и, подобно им, в своих контактах деревья черпали силу. Сообща они образовывали леса, то есть своего рода суперорганизмы.

Пожалуй, так можно сказать и о наших культурах и обществах. Но растения поддерживают более тонкий контакт с землей, поскольку буквально живут в ней. Профессор Манкузо придерживается типичного для нашего времени допущения. Он верит, что техника грядущего сможет сделать растения информаторами, которые будут сообщать нам о качестве воздуха и почвы, о ядовитых облаках или близящихся землетрясениях. Сообща они могут стать гринтернетом, зеленым интернетом.

Во всяком случае, выяснилось, что они воспринимают довольно многое в мире: реагируют на свет, звуковые вибрации и химию, постоянно двигаются. Мне кажется, будто они стоят неподвижно, но всё дело здесь в том, что мое зрение и мой мозг ощущают время по-другому. Растения попросту живут в другом временнóм ритме, в другом чувственном мире и в другой системе коммуникации, а значит, я никак не могу считать собственные критерии и способы выражения всеобщей нормой.

С другой стороны, всё живое обладает некоей общей коммуникацией. Она происходит на клеточном уровне, и там животный и растительный миры соприкасаются. Животные клетки вообще-то очень напоминают клетки тканей кончиков корней растений.

Дарвин обнаружил это, когда сравнил корни растений с мозгом дождевых червей. Ведь значительная часть его исследований была посвящена именно ботанике и дождевым червям, хотя последнее долго обходили молчанием. Хватит и того, что, по его словам, все мы происходим от обезьян, а уж если вдобавок народ поймет, что генеалогическая таблица включает еще и червей, то его вообще заклюют. В довершение всего он считал, что черви обладают неким разумом. Вот почему исследования Дарвина в этой области замалчивались вплоть до 1930-х годов, когда стальной плуг американских изобретателей извлек их на поверхность.

То, что дождевые черви обрабатывают почву, не новость. В Древнем Египте Клеопатра полностью запретила их вывоз, ведь без червей долина Нила никогда бы не стала настолько плодородной, чтобы породить цветущую цивилизацию. Старательные черви способны за десяток лет полностью переработать дециметровый слой земли, обогащая его кислородом и новыми питательными веществами.

Однако особый интерес Дарвина вызывали не сельскохозяйственные таланты червей. Его занимало их сходство с растениями, которое он заметил, когда попытался разобраться в их способах восприятия. Зрение червей он проверял, помещая рядом с ними свечи, а слух исследовал, играя перед ними на музыкальных инструментах. Они не реагировали ни на фагот, ни на игрушечную флейту, и кричал он на них тоже безрезультатно. Зато кое-что произошло, когда он положил червей в горшок с землей и поставил его на фортепиано. Звуки инструмента вынудили червей закапываться в землю. То есть, как и растения, они воспринимали вибрации в земле. Так что же, звуковые колебания несли какое-то сообщение? Ведь черви и сами тоже издавали слабые, но регулярные тоны.

Когда настал черед проверки обоняния, черви не обращали внимания ни на духи, ни на табачный дым. Однако они реагировали на запах своей излюбленной еды, и благодаря этому Дарвин выяснил, чем они питаются. Как и мы, они пробовали свою пищу и делали вывод, что листок рябины вкуснее листа орешника. Капуста, морковь, сельдерей и хрен им тоже нравились, но к пряным травам вроде шалфея, тимьяна и мяты дождевые черви почти не прикасались.

Когда Дарвин подытожил свои сопоставления, сходство червей с растениями оказалось просто поразительным. Ведь они тоже живут в земле, а потому их способы восприятия окружающей среды похожи. Как и растения, черви обладают особым чувством соприкосновения, а также имеют вместо глаз светочувствительные клетки. Подобно растениям, они способны оценивать химический состав земли без помощи вкусовых луковиц или носа и, подобно растениям, состоят из нескольких сегментов, которые могут обходиться друг без друга. Хотя для домашнего скота черви, в отличие от трав, пищей не являются, их поедают все – от барсуков до птиц, а порой и рыбы. То есть червям недостаточно иметь многочисленное потомство. Им приходится выживать, даже утратив часть своего тела. Во имя науки бедолаг делили аж на сорок частей, и они оставались живы.

Самое важное для червей – передние части. Как и верхушки корней, эти части обладают способностью буравить землю, а также могут испускать тревожные феромоны. Черви выделяют их в неприятных местах, которых впоследствии будут избегать, но порой и когда их насаживают на рыболовный крючок. Случалось, они так пугали рыб, что те переставали клевать.

Но, разумеется, черви всё же отличаются от растений. Их красную кровь, например, перекачивают аж пять сердец, хотя это скорее утолщенные сосуды с мускульными клапанами. Кроме того, у них есть мозг, и пусть это всего лишь увеличенный нервный узел, но функционирует он настолько хорошо, что черви способны принимать решения, ориентироваться и учиться новому. Они четко выбирают съедобные листья, а когда пищу надо затащить в подземные ходы, пробуют разные решения, чтобы найти самый эффективный способ. Их гладкие тела могут упираться в землю мелкими щетинками, а когда листья наилучшим образом свернуты и затащены вниз, они засыпают отверстия, чтобы защитить себя от птиц.

Иными словами, эти маленькие голые кишки оказались намного сложнее, чем предполагалось. В начале ХХ века ученые к тому же выяснили, что народная медицина использует червей отнюдь не зря. Их применяли в тестах на беременность, они содержат определенное жаропонижающее, так что их химия далеко не проста. Но самое интересное в них – все-таки их сходство с кончиками корней растений, поскольку тут возникает еще более серьезный вопрос: насколько четки границы в биологической систематике? Если уж на то пошло, у растений и животных общее происхождение, и часть организмов как будто бы одной ногой заходит в другое царство.

Пока детей укладывали спать, произошел небольшой инцидент. Возле одной из кроватей обнаружилась муравьиная дорога с интенсивным движением. Реакции были смешанные. Один из ребятишек пришел в восторг и захотел побольше узнать о муравьях, но остальные потребовали поскорее их прогнать. Я понимала обе стороны. Для начала можно поискать баночку с «антицимексом». Она где-то в сарае.

Кстати, там я недавно видела кое-что еще, что, возможно, заинтересует детей. На прогнившей колоде лежала желтая подушка. Сперва я подумала, что это какая-то лисья «добыча», но, подойдя ближе, поняла: передо мной слизевик. Да, недаром в Швеции его называют «чертово масло», а в Америке – «собачья рвота». Слизевики умеют передвигаться. Обычно грибы не передвигаются по поверхности земли, и некоторые биологи хотели отнести слизевиков к фауне. Другие биологи возмутились, поскольку, по их мнению, слизевики относились к растениям, так как размножались спорами.

Все спорщики-биологи ошибались. Слизевики не животные, не растения и не грибы. Они скорее простейшие, амебы, потому что состоят из единственной клетки. Но и единичные клетки способны на многое. Они узнаю´т друг друга, коммуницируют и помнят, а если, подобно слизевикам, не имеют клеточных стенок, то могут соединиться в одну клетку со множеством ядер. Ядра перетекают туда-сюда, и весь клеточный клубок движется, а во время движения жадно поглощает все бактерии на своем пути. Слизевик ест. Понятно, что систематики были сбиты с толку.

Сейчас, когда я высматривала слизевика, его на колоде уже не было, да и, в общем-то, вялый клеточный сгусток детям, пожалуй, не так уж и интересен. Однако ученым слизевики продемонстрировали кое-что важное в развитии жизни. Многоядерность иллюстрировала, что может произойти, когда одноклеточные организмы начинают взаимодействовать. В опытах с лабиринтом слизевики представили доказательства весьма хорошей памяти. Как и у муравьев, она была связана с пахучими следами, которые они оставляли после себя, хотя различие заключалось в том, что слизевики вовсе не стремились попасть на свои прежние следы. Напротив, почуяв собственный запах, они выбирали другой путь и таким образом избегали уже объеденные участки. Тем не менее у ученых появилась путеводная нить. Подобная внешняя память, вероятно, была первым шагом к памяти внутренней.

Едва ли можно назвать эту память примитивной или скудной, ведь наши собственные внешние воспоминания являются краеугольными камнями культуры. Сама я недавно потерпела поражение в семейной игре в «Мемори», однако вполне свободно двигаюсь среди внешних воспоминаний вроде книг. Слизевики просто демонстрируют, что внешние воспоминания играли в жизни существенную роль, даже когда еще не имели письменной формы.

Кроме того, мне слизевик поведал не только о развитии памяти. Он подтвердил догадки и о растениях. Организмы без глаз, мозга и нервной системы тоже способны ориентироваться в окружающей среде и помнить.

Разыскивая банку со средством от муравьев, я немного задержалась за пределами дома. Как раз начала благоухать жимолость, и от пенного облака ее цветков густыми волнами плыл аромат. Скоро ночные мотыльки примутся порхать среди лепестков нектарных пещерок.

Этот запах был квинтэссенцией летней ночи и пробуждал полузабытые воспоминания об иных вечерах, когда я видела, как этот цветок карабкается по расщелинам. Не только для муравьев и слизевиков в запахах прячется память. Моя сестра до сих пор помнит тот миг, когда мама, склонясь к аромату, показала ей ночную фиалку: «Понюхай!» И лесная прогалина раскрылась тогда маленьким миром, который продолжает жить и спустя полвека.

Вообще-то удивительно, как бестелесные запахи могут вновь оживить что-то умершее и ушедшее. С помощью сладкого пирожного Марсель Пруст воскресил воспоминания целой жизни. И то, что при деменции обоняние слабеет, говорит о многом, ведь, хотя запахи мимолетны, как и нынешняя минута, они способны окружать мгновения и места, давным-давно нами покинутые. Миллионы лет они вели нас по жизни, потому-то мы, как и все позвоночные, обзавелись двумя ноздрями, чтобы чуять, откуда идут запахи. Это стало менее важно, когда мы начертили карты с названиями увиденного, – и тогда запахи отступили в безымянный теневой мир.

Но для слепой и глухой Хелен Келлер их мир всё еще оставался говорящим. Опираясь на эти невидимые следы, она могла описать ландшафт лугов, скотных дворов и сосновых рощ с такой уверенностью, будто видела их воочию. И людей, с которыми встречалась, она тоже узнавала по запаху – примерно так, как другие узнаю´т друзей по голосам. Она замечала, откуда они пришли – из сада или с кухни, а один особенно сильный запах исходил от обладателей большой витальности.

Столь же важным обоняние было для Каспара Хаузера, выросшего в тюремном застенке. Зажмурив глаза, он различал фруктовые деревья просто по легкому запаху листьев. Однако долго беспомощно терялся перед впечатлениями, с какими часто сталкиваются обычные люди.

Быть может, летучие молекулы запахов – одно из первозданных впечатлений жизни? Подобно феромонам животного мира, они непосредственно передают самую суть жизни, что имело решающее значение на протяжении миллионов лет. Именно благодаря запаху новорожденные находят материнское молоко, именно запах предостерегает от гнилой пищи. Уже на расстоянии запах может рассказать о других. Кто приближается: хищник, возможная добыча или вероятный партнер? Сотни тысяч органических молекул создают вокруг каждого существа уникальную «ауру».

За пределами видов запахи толкуются менее однозначно. Аромат хвойного леса содержит терпены, и потому микроорганизмы обычно его не любят; по той же причине клещи, моли и блохи не любят запах лаванды. А для нас приятны те же запахи, что и для пчел. Потому-то мы заимствуем ароматы у цветов, примерно как бабочки привлекают партнера тем, что пахнут розами. Духи тысячелетиями создавались из цветочных лепестков, фруктовой кожицы, семян и листьев, даже из корешков и коры. Их эфирные масла можно комбинировать, в точности как музыкальные звуки, оттого они и называются басовыми нотами, сердечными нотами и верхними нотами. Один из парфюмеров XIX века составил целую гамму, где ре – это фиалка, ми – акация, фа – ночной гиацинт, соль – апельсиновый цветок, ля – свежескошенное сено, си – полынь, а до – камфара. Другие цветочные запахи образуют другие гаммы, ведь в мире запахов вариаций не меньше, чем в музыке.

Верхние ноты – те, что первыми проникают в нос и первыми улетучиваются. Сердечные ноты простираются от жасмина и роз до высушенных почек пряной гвоздики. Среди басовых нот дубовый мох может пахнуть морским побережьем и лесом после дождя. Но классическая басовая нота – сандал. Как говорят, он одновременно успокаивает и эротически возбуждает, ведь древесным эссенциям присуще тепло.

Есть и животные басовые ноты, например амбра – мистическое вещество, которое раньше ценилось так же высоко, как золото и рабы. Оно годами сохраняет аромат и создано жизнью морских глубин. Ведь когда-то оно лежало среди осьминожьих остатков в желудке кашалота.

Неясные или сочные, мягкие или возбуждающие – ароматы наплывают отовсюду, где кипит жизнь. Подобно жизни и музыке, они меняются и тихонько исчезают, и все-таки их безмолвный настойчивый призыв сопутствовал нам всегда. На самых первых порах орган обоняния представлял собой всего-навсего тканевый узел в конце нервного волокна, но мало-помалу он вырос в мозг. Некогда полушария нашего мозга напоминали бутоны на обонятельном стебле, примерно как растущий цветок. Высказывалось предположение, что мышление возникло благодаря тому, что мы чуяли запахи. Хотя мысли вряд ли можно отнести к сфере обоняния. Они коренятся в древней лимбической системе, именуемой эмоциональным мозгом, так что ароматические связи эмоциональны.

В точности как чувства, описать запахи бывает трудно. Ведь каким образом улавливается запах? Римский писатель Лукреций полагал, что обоняние различает форму частиц запаха. В 1960-е годы возникла сходная теория, согласно которой молекулы цветочных запахов были клиновидны, мускусного запаха – дисковидны, а камфарного – шаровидны. Однако ни формы, ни химические формулы ароматических молекул не облегчили задачу описать эти вещества словами. Парфюмеры, различающие тысячи запахов, теряются, когда надо о них рассказать. Запахи относятся к числу языков, не подчиняющихся никакой грамматике. Они ведут речь о неуловимой химии, несомой ветрами, влагой и зноем, близки к мгновению настоящего и собственной жизни Земли.

Может ли укорененность обоняния в эмоциональном мозге объяснить, почему с помощью цветов говорится так много? Букеты ставят везде и всюду – от столов, накрытых по случаю дня рождения, до могил, а для влюбленных есть даже книги о языке цветов, рассказывающие, какие чувства связаны с тем или иным их видом. Это изобретение викторианцев, которые говорили не о цветах и пчелах как таковых, а разъясняли, как цветы помогут человеку выразить себя.

И это касается не только чувств. Хотя наши глаза воспринимают миллионы цветовых оттенков, говорить мы можем лишь о немногих, получивших имена, так что и здесь на выручку пришли цветы. Цвет роз дал нам розовый, цвет апельсинов – оранжевый; от фиалок пришел фиолетовый, а французское название сирени дало лиловый. Шведский и английский языки имеют архаичные слова с общим происхождением для обозначения другого цветочного оттенка пурпурного – gredelin и gridelin соответственно, которые происходят от французского gris de lin, или «серый цвет льна». Произошло внезапное осветление палитры, поскольку до заимствования из французского языка этот оттенок цвета по-шведски назывался коричневым.

Вообще-то и краски, и запахи одинаково сильно действуют и на нас, и на пчел, но вот говорить о них – совсем другое дело, а еще труднее их оживить. Ведь запечатлевали слова на мертвых растениях. В Египте – на высушенных листьях папируса, в северных регионах – на пластинках из букового дерева. Значки на пластинках выцарапывали, тогда-то и родилось новое слово – «буква»; с той поры миллиарды букв были нанесены на бумагу из перемолотого дерева. Все вместе они, наверно, создали нечто большее, как пчелы, когда делают из цветов мед: ведь результат передает эссенцию жизни, которая сохранится и в будущем.

Может статься, именно здесь литература соприкасается с биологией? «Культура» означает «взращивание». И конечно же, идеи можно скрещивать, как растения, и прививать к ним новые черенки, как к фруктовым деревьям. Запутанные фразы можно пропалывать, как грядки, чтобы придать им более органичный ритм; слова можно пересаживать в другие края или создавать новые гибриды. Многое можно выразить через цветистые ассоциации, а сообща они могут сделать написанный мир благоуханным и тенистым.

Если вдуматься, литература и садоводство во многом соприкасаются. Никто не в силах тягаться с природой, но вполне возможно по ее примеру, не жалея времени, окружить заботой всё то, что просится на бумагу. Так что я понимаю не только плотников, но и садовника тоже.

В моем безвременье дни отпуска с семьей прошли весьма хлопотливо, и задним числом вправду казалось, будто время сжалось в семечко, заряженное силой роста. Воспоминания, как и зелень, могут протянуться далеко, так что останутся и тогда, когда исчезнет всё, о чем они повествуют.

Младшие поколения продолжали отдыхать на даче, я же была совсем в другом месте. А когда вернулась, чтобы встретиться с садовником, тени в лесу среди черники успели подрасти. Но произошло и более серьезное изменение. В летнюю сушь родники в округе почти пересохли, и чуть не все березы на участке погибли. Листья осы́пались еще в августе и больше не вырастут.

Я вспомнила описание судьбы Иггдрасиля в «Эдде» и расстроилась. Змей Нидхёгг со временем всё глубже вгрызался в его корни, а вода в источнике Мимира, питавшая второй корень, мало-помалу начала загнивать. В конце концов остался лишь третий корень, тот, где норны пряли, сучили и обрезали нити жизни. Они встревожились, увидев, что листья на ветвях желтеют, но люди Мидгарда продолжали жить по-прежнему, пока буря не свалила дерево и бурные воды не затопили землю. Боги оставили мировое древо гореть в пожаре, от которого небо окрасилось в багровый цвет.

Обойдя вокруг дома, я увидела, что береза на углу все-таки выдержала засуху – может быть, оттого, что ее корни уходили глубже. Но, наверно, она чувствовала, что случилось с другими березами на участке, ведь они состояли в родстве, а деревья общаются друг с другом. По другую сторону дома сухой скелет ее сестры высился у крыльца печальным памятником. Именно там я в первую весну повесила птичью кормушку. На этом дереве всегда было множество птиц, и в июне прямо у меня на глазах ястреб-перепелятник нырнул в пушистую крону и схватил лазоревку с такой же легкостью, с какой срывают созревший плод. Смотреть на это было больно, но дерево благоволило всем птицам.

И разве самый обыкновенный цветок не дает понять, что жизнь неразлучна со смертью? В вешнем аромате сирени содержится ароматическое соединение индол, образующееся при гниении. Ту же двойственность демонстрируют летом звездные системы зонтичных растений. С одной стороны, это съедобные и целебные петрушка, пастернак, тмин и кервель, с другой же – болиголов и цикута, то есть смерть в кастрюльке. Все они принадлежат к одному семейству и отличаются друг от друга лишь незначительными особенностями стебля, листьев, плодов и корней, временем цветения и местами произрастания. Жизнь и смерть странным образом связаны между собой, как изнанка и лицо вышивки. Половина лесных видов живет за счет мертвых деревьев, а растения питаются благодаря разложению, создающему почву. И все-таки после всех процессов кое-что всегда остается. Это знаки того, что плодородие земли рождается во взаимодействии живого и жившего.

Когда я сгребла мертвую листву и отнесла в компостную яму, мне подумалось, что это самый горячий уголок участка. Внизу, в перегное, царило такое же многообразие, как и вокруг меня. Пыльца смешивалась с измельченным камнем, бактериями и другими несчетными крошечными организмами. Где-то в лесах грибного мицелия ногохвостки устроили себе сады любви. Где-то ловит свой обед жук, а многоножка поедает мокрицу. Там кишела жизнь – зачастую безымянная, ведь нам известна лишь малая часть обитателей почвы. Тем не менее именно они сообща создавали перегной. Древние греки считали землю особой стихией, но она – текучее взаимодействие воды, воздуха, пылинок и несчетных крошечных жизней.

Я набрала на лопату немного компоста, всмотрелась. Там, наверно, несколько миллионов бактерий, сотня тысяч микроскопических червей и тысяч двадцать клещей вкупе со всякими грибками и водорослями. Эти миллиарды прожорливых едоков превратят увядшее в пищу для зелени. Они едят и пьют, словно на исполинском банкете. Дрожжевые грибки, создающие пиво и вино, сыр и хлеб, здесь перерабатывают сахар из лиственных остатков в спирт, который жадно поглощают бактерии, чтобы дать другим уксусную кислоту. Это было сжигание, яркое, как пламя свечи, заставлявшее всё двигаться по кругу, как движется сама Земля, так что конец одной истории становился началом другой.

Пока я орудовала лопатой в компосте, на ладони образовалась ранка, и на всякий случай я хорошенько ее промыла. Бактерии коварны. Поскольку несчетные их виды поделили между собой весь мир, те, что питают растения, могут оказаться для нас фатальными.

Среди микробов происходит весьма много странного. Мало того что разные почвы имеют особенный их набор. Все они ведут безмолвную войну с грибами, которые для защиты вооружились антибиотиками. Древние египтяне понятия не имели о войне бактерий и грибов, однако наносили на раны кашицу из плесневых грибков, так что, пожалуй, сумели подметить их воздействие. В ХХ веке эта взаимосвязь выяснилась, что произошло чисто случайно. Александр Флеминг забыл чашку с бактериями в теплой лаборатории и, когда нашел ее оккупированной плесневыми грибками, понял, в чем дело.

В детстве я была для бактерий и грибков полем сражения. Ретивый врач решил раз и навсегда избавить меня от повторных инфекций огромной дозой антибиотиков. Они, мол, прикончат все бактерии, и отчасти так и вышло. Но меня вдруг одолела неописуемая усталость, и почти всё стало вызывать аллергию. Мы тогда держали собак, и прогулки с ними по лесу стали сущим мучением, поскольку я определенно не переносила ни животных, ни растения. Но мне отнюдь не хотелось жить в стерильной среде, и в конце концов мама отвела меня к врачу-гомеопату, который вылечил аллергию. Вероятно, баланс между грибками и бактериями восстановился, когда я окрепла. Помню, что лечение включало, в частности, шарики из пыльцы.

Лишь позднее выяснилось, что все бактерии нашего тела вместе весят столько же, сколько наш мозг, и на свой лад не менее важны. Одни виды тренируют иммунную систему, другие выделяют энзимы или витамины и высвобождают питательные вещества, третьи держат под контролем чужеродные бактерии на коже, а четвертые направляют сигнальные субстанции в мозг, где те участвуют, например, в развитии депрессий, аутизма, синдрома дефицита внимания или гиперактивности. Действительно, мы, люди, являемся носителями целых экосистем бактерий, и все они необходимы в правильных местах и пропорциях. Исходя из того, что человека населяют миллиарды бактерий, нас давно пора включить в их классификацию.

Их не просто много. Они обладают невероятной жизнеспособностью. Бактерия, пролежавшая в кристалле соли двести пятьдесят миллионов лет, ожила, когда ее слегка увлажнили, и начала размножаться. Размножение для бактерий – детская игра. Они делятся каждые двадцать минут, а стало быть, размножаются так же непрерывно, как и умирают. Они без труда двигаются к питательным веществам, ощущают перемены освещения, температуры, химической среды и магнитных полей. Между собой они способны обмениваться как молекулами, так и ДНК и, подобно муравьям, могут создавать огромные сетевые системы. Кроме того, на Земле их обнаруживают во всех живых существах, ведь мы не без причины можем сосуществовать. У нас общее происхождение в нашем океаническом прошлом.

Роль бактерий на раннем этапе эволюции выяснилась очень поздно. В 1960-х годах молодой биолог Линн Маргулис выдвинула гипотезу касательно их значения, хотя тогда ее сочли просто эксцентричной мятежницей. Дело в том, что она выступила против обычной трактовки учения о развитии, где эволюция описывалась как борьба; для нее же речь шла скорее о взаимодополнениях, нежели о конкуренции. Естественный отбор, пожалуй, мог отсеивать, но не создавать новое. А вот взаимодействие могло создавать новое, ведь сложение дает больше, чем вычитание. Вдобавок выживали в первую очередь те, кто приспосабливался к окружающей среде, а она состояла из других жизней. То есть все попросту зависели друг от друга. Восемь миллионов видов вряд ли появились на Земле затем, чтобы какой-то из них получил преимущества.

Зоологи иллюстрировали развитие на примере животных, и это, по мнению Маргулис, также вводило в заблуждение. Животный мир на Земле появился достаточно поздно, поэтому она обратилась к первым клеткам древнего океана. И уже там предположила симбиоз. Ее гипотеза заключалась вот в чем: некогда на заре жизни бактерии внедрились в другие клетки, где стали своего рода энергетическими станциями. Вероятно, именно так жизнь сумела развиться во всем многообразии. Со временем генетические исследования подтвердили ее теорию, и Маргулис назвали одной из ведущих исследовательниц в современной биологии.

Но научное признание Маргулис получила далеко не сразу. Иметь бактерий в генеалогическом древе еще хуже, чем происходить от обезьян, и статью, где она изложила свои тезисы, последовательно отвергли пятнадцать научных журналов. Однако она упорно продолжала свои исследования.

Например, Линн Маргулис заметила, что бактерии продуцируют газы, и предположила, что это оказало влияние на атмосферу. Поскольку она была замужем за астрофизиком Карлом Саганом, исследовательница знала, что микроскопическая и астрономическая перспективы могут совпадать. И знала, что ее идеи разделял работавший в НАСА биохимик Джеймс Лавлок.

Лавлок сравнил атмосферу Земли с атмосферой Марса и Венеры и на основе различий сделал важный вывод: земная атмосфера имеет биологическое происхождение. Вероятно, земную атмосферу создали живые земные организмы, которые словно бы регулируют ее и по сей день. Как и почва, атмосфера – та, что именуется небом, – есть творение всего, что жило на Земле, а потому уникальна.

В некотором смысле легче рассматривать Землю из космоса, чем с ограниченного почвенного ракурса. Первые астронавты были поражены видом нашей маленькой планеты, переливающейся голубовато-зеленым, словно драгоценная жемчужина. Они увидели, как вокруг нее беспрепятственно кружат дожди и ветры, ведь в воздушной оболочке нет границ, лишь переходы, как меж горами и долинами.

Когда Маргулис и Лавлок объединили свои знания, мельчайший и величайший масштабы слились, и это убедительно говорило о многом. Они открыли взаимодействие и постоянные обратные связи, пронизывающие всё – от клеток до атмосферы. Это напоминало ткань, где растения, животные, грибы и микроорганизмы зависят друг от друга. Развитие не лестница, но нечто более высокого порядка, и самое новое не более живуче, чем самое старое. Бактерии, которые были первыми, несомненно, переживут всё остальное.

Так как же назвать эту гипотезу? Лавлок обычно совершал долгие прогулки с ближайшим своим соседом, писателем Уильямом Голдингом. Со временем Голдинг получил Нобелевскую премию по литературе, однако в юности он изучал и естественные науки. Когда Лавлок рассказал ему о теории, которая выросла в сотрудничестве с Маргулис, Голдинг пришел в восторг. Почему бы не назвать ее в честь древней богини земли Геи, или Ге, как писали поэты? Ее имя вошло в такие слова, как «геология» и «география». К тому же романист Голдинг привык, что действие продвигает вперед тот или иной главный герой. В мире греческих богов Гея – богиня земли, материнства и плодородия, а поскольку богини легко обретают человеческие черты, это поспособствует лучшему пониманию теории. Лавлок, по натуре романтик, согласился с Голдингом, так и родилось название: теория Геи.

Правда, Линн Маргулис оно никогда не нравилось. Богиня Гея – метафора, вызывавшая ложные ассоциации. В гипотезе шла речь не о какой-то одной силе – наоборот, о подвижном взаимодействии между всеми организмами Земли, от бактерий до растений и животных. Конечно, соблазнительно увидеть человеческие черты в том, что правит жизнью Земли, но на самом деле гипотеза говорит о противоположном.

Скептицизм Маргулис оказался оправдан. Из-за имени древней богини теория Геи стала ассоциироваться с оккультными фантазиями движения нью-эйдж. Ее трактовали как женское начало, так что заодно и Маргулис стали называть неукротимой матерью науки, этакой современной Геей. Суть теории – взаимосвязь всего живого на Земле – соотносится с другим понятием. Аристотель уподоблял взаимосвязи Земли общему хозяйству, и от греческого слова «дом» родился термин «экология». В XIX веке его ввел биолог Эрнст Геккель, а новое движение 1960-х в защиту окружающей среды стало использовать его в более общем смысле.

Что до теории Лавлока и Маргулис, то со временем она получила поддержку в широких научных кругах, но названия «теория Геи» тщательно избегали. Ныне предпочитают говорить о геофизиологии, или earth system science (изучении земной системы), и земное взаимодействие иллюстрируется технически: его сравнивают с объединенными сетями компьютеров. Ведь именно так Стефано Манкузо объяснил объединенный разум растений и муравьев. Большое и малое – всё состоит из сетевых систем.

По возвращении с участка я устроилась на веранде, размышляя о разных картинах земного взаимодействия. Сеть сообщала и силу, и уязвимость, поскольку важна каждая ячейка. Это нечто большее, чем красная нить, ведь в земле нити становятся грибницей вроде той, что под деревьями. А взглянув на березу возле дома, я подумала, что древнее мировое древо – тоже вполне подходящий символ. В отличие от богинь, домов и компьютеров, оно – живое земное существо. Кора у березы была морщинистая, как старая кожа, и все-таки я знала, что в ветвях уже завязались вешние почки. Все они разделяли общий ствол, хотя дерево представляло собой генетическую мозаику с мириадами возможностей. Именно благодаря своему многообразию дерево и жило. Каждая его часть по-своему совершенна, ведь, даже если жизнь расточительна, всё имеет смысл.

Генеалогическое древо, которое я летом нарисовала для младших, изображало нашу семью. Но где провести границу со всеми прочими? В намного более крупном генеалогическом древе ученые обнаружили мельчайший общий знаменатель для всей земной жизни. Это древо – разветвленное собрание, простирающееся от микробов до растений и животных. Исток назвали LUCA (Last Universal Common Ancestor – последний универсальный общий предок). Возможно, LUCA возник не в одном месте, но так или иначе это была праклетка.

Я обвела взглядом березу, синичек-лазоревок и сверкающий вдалеке пролив. Если у LUCA есть наследники во всем живом, то клетки моего тела родственны клеткам других существ, а значит, у меня повсюду на участке родня. Пусть мы не похожи друг на друга, но на глубинном уровне мы – одно.

Уму непостижимо, что клетки строят настолько разные организмы. Впрочем, секрет заключается в генетическом алфавите, который постоянно образует новые миры, примерно как буквы и книги. Доказательством тому миллион генов во мне. Один из них содержит чертеж моей нервной системы, а она есть и у насекомых, и у червей. Более того: я разделяю гены также и с деревьями, и с лилиями.

Конечно, на участке помещается лишь малая толика всей жизни Земли. Больший обзор я получила в естественно-историческом музее, чье предназначение – дать представление обо всей широте жизни. Экспозиция начиналась с Большого взрыва, потрясающе спроецированного под потолком кинозала, а когда образовались все элементы, над головой раскинулось кишащее звездами небо. Затем крупным планом была показана новорожденная Земля, пылающая вулканическими извержениями под градом метеоритов. За раскаленной Землей последовали черная лавовая Земля и белая ледяная, а уж потом зеленая Земля расцвела пышной жизнью.

Я шла по залам с минералами, покрытыми узорами времени или сжатыми в драгоценные камни. Видела отпечатки ископаемых организмов, а также скорлупы головоногих и черепа предков. Шла мимо караванов животных, окончательно вымерших или просто убитых и превращенных в чучела. Мимо барсука, глядящего без всякого выражения, я поспешила в зал, где бабочки, словно исчезнувшие мгновения, были наколоты на булавки. Под ними – переливчатые армии жуков, в других витринах – сияющие оперения птиц, сохраненных в мышьяке. Дальше – знаменитый гербарий, кичливо демонстрирующий свои засушенные редкости.

Но чего-то в этих залах и витринах недоставало. Недоставало жизни, которая распространялась всё дальше, чтобы питаться, спариваться, общаться, преследовать или убегать, в вечной глубинной связи с землей, водой и небом, а равно друг с другом. Недоставало непрестанного взаимодействия, в котором всё жило, ненасытное в своей жажде жизни и ее умножения. Стены, возведенные меж разными видами, имели две стороны, неотделимые одна от другой. И теперь я знала, что в доме, где я буду ночевать, стены оказываются жилищем для муравьев и пчел, а потолок служит полом для птиц точно так же, как пол – крышей для лисиц.

Тем не менее один вопрос остался: что же удерживает это живое целое от распада? Мириады точек в пуантилизме, думала я, могут образовывать фигуры, в точности как пиксели на экране. Чем больше точек, тем четче картинка, так что каждая точка способна внести свою долю в нюансы и детали.

Собрать их в одной повести невозможно, к тому же в рассказе всё видится в одном ракурсе. В кипении жизни всё обстоит иначе. Но на курсах живописи я усвоила, как перспектива обретает глубину благодаря золотому сечению, открытому в эпоху Возрождения. Как ни удивительно, оно словно бы отражено и в природе. Писатель Петер Нильсон отмечал пропорции золотого сечения в структуре улиток, шишек и подсолнухов. Так, может быть, природа и искусство подчиняются сходным законам?

Будучи астрономом, Нильсон даже нашел точки соприкосновения между формами Вселенной и музыкой. Вибрирующее движение изначальных атомов продолжалось в космосе и в компьютерах становилось так называемым электронным шумом. Его обнаружили не только в отдаленных звездных системах, но и в шуме земных водных потоков и ветров, в природных катаклизмах и вариациях биржевых курсов.

Среди живых существ тоже есть родственные звуковые подобия. Если воспроизвести песню гиббона с удвоенной скоростью, она звучит как птичий щебет, а если замедлить, она похожа на пение китов. На акустическом графике кривые почти совпадают; они похожи, как ветка похожа на дерево. Разница в регистре и темпе.

И кое-что из различий компенсировалось именно темпом. Пчела воспринимает в сто раз более быстрые движения, чем способны видеть мы. И другие маленькие существа с более стремительным обменом веществ воспринимают больше сигналов, чем те, кто крупнее. У мелких птиц и мышей сердце делает шестьсот ударов в минуту: они словно листья, трепещущие на ветру. У китов пульс в сто раз медленнее, но сами пульсовые удары жизни одинаковы и у малых, и у больших.

Можно ли рассматривать их как доли такта? Если насекомые двигаются шестнадцатыми, а косули – четвертушками, то барсук – целыми нотами. Все они движутся будто в потоке музыки с бесконечными вариациями. В основе лежит общий оргáнный пункт – магнитное поле земного ядра. Оно колеблется от восьми до шестнадцати раз в секунду. Тот же ритм присущ моему мозгу в состоянии покоя. Голова идет кру´гом. Мы что же, настроены на Землю?

Тут мне вспомнилась запись НАСА – электромагнитная вибрация Земли. Преобразованная в звук, она обернулась шумовой гармонией без начала и конца. Может быть, в этом шуме участвовала жизнь всей планеты? Биохимик Йеспер Хоффмейер назвал совокупную земную сферу коммуникации семиосферой; эти биологические языки вмещают в себя миллионы способов выражения. Это запахи, краски и формы, химические сигналы, прикосновения и движения, всевозможные волны и электрические поля – короче говоря, знаки жизни. Это и модуляции черного дрозда, и квинты большой синицы, и жужжание крылышек насекомых. Это песни китов и многообразные звуки рыб вперемешку с барабанной дробью моллюсков. Это воющие брачные крики, урчащее фырканье лисиц-матерей, ворчание барсуков, ультразвуковые песни лесных мышей и слабые звуки дождевых червей.

В глубинах каждого существа заложены также безмолвно вибрирующие аккорды генов. Их сравнивают с музыкой, исполняющейся на инструментах с четырьмя звуковыми ступенями. Один ген вмещает сотню аккордов, и все вместе они варьируют древнюю тему, создавая совершенно новые звуки. Они никогда не умолкают, ибо жизнь всегда остается неоконченной симфонией.

Воздух на исходе лета был чист и легок. Недалек тот день, когда перелетные птицы отправятся в дорогу. Наверно, пока что они наедались впрок, чтобы вскоре увидеть, как внизу меняется земной ландшафт.

Я больше не мечтала составить им компанию. Могучий воздух, несший их, был и здесь. Он вмещал тысячи запахов, миллионы вибраций крыльев и миллиарды минувших вздохов. В нем есть даже рассеянные частицы земной жизни, ведь в его молекулах – следы сотен разных водорослей, сорок тысяч грибных спор и пыльца десятка тысяч растений. Среди них парили и микроскопические частички соли, золы, глины и топаза, будто в бесконечности воздуха решил собраться весь мир. Присутствовала там и я, ведь каждый час от меня отшелушивался миллион крошечных кожных чешуек, многие с каким-нибудь незримым пассажиром.

Мои органы чувств ничего этого не воспринимают. Даже нервные клетки, строящие мир в моем мозгу, для меня неощутимы. Их столько же, сколько звезд в Млечном Пути, и всё, мною воспринимаемое, вплетено в их неизмеримые разветвления. Стоит мне о чем-нибудь подумать, и оно тотчас там воссоздается, а когда мое внимание привлекает что-то иное – остается сокрыто жить в тени, точь-в-точь как всё на участке, когда я отвожу взгляд.

И все-таки я воспринимала лишь частицу всего окружающего. Мысленно я провела сравнение с чуткими органами чувств других существ. Лисицы слышат, как шуршат по траве щетинки дождевого червя, а ощупывающие корни растений воспринимают смутную химию земли. Угри различают наперсток вещества, растворенного в море, тогда как дельфины с помощью эхолокации способны постичь природу того, что находится от них в сотнях метров. В мозгу перелетных птиц есть компас, погодный радар и GPS, а самец комара чует запах самки за несколько километров. Муравьи, в свою очередь, создают посредством запахов целую общественную инфраструктуру.

А сколько всего воспринимают пчелы! На их большущих внутренних картах отмечен каждый цветок – с указанием времени, когда он раскрывается, и времени полета до него. Они видят в цветах переливы ультрафиолета, как птицы видят его в листьях дерева, чтобы влетать в их гущу и вылетать оттуда.

Только представьте себе: вот если бы свести все эти органы чувств воедино! Что бы они тогда показали? Мы вправду часть некой картины или музыки? Возможно, она создается в потоке, принимающем форму того, что он наполняет, и именно так жизнь сосредоточилась в мельчайших насекомых и травинках.

Я что же, хожу здесь и люблю жизнь просто благодаря всем тем формам, в какие она облечена? На земле еще цвел очиток. Один стебелек обломился, и я поставила его к другим веточкам в кувшин на веранде. Тотчас же прилетел за нектаром осенний шмель. Жужжание крыльев и шорох листвы окутали меня покровом звуков жизни. Ветка березы коснулась западной стены, а когда я глянула вверх, на ней как раз устроилась белка. Судя по тонкому хвостику, она из нового поколения, которое вскоре займет участок. Белка сонно посмотрела на меня и опять задремала. Потом открыла глаза и долго смотрела в мои. На Земле обитают тысячи видов, каких я никогда не видала, и существуют тысячи языков, какими я не владею, но бывают и безмолвные встречи, как сейчас. Я была счастлива.

Рататоск, подумала я. Останься. Нам надо присматривать за деревом.

Великое многообразие фактов жизни бывает сказочнее любого вымысла. В книге с тысячами данных из сотен публикаций важны все до единого источники. Если ссылаться на них в тексте, получится академический трактат, а не литературное эссе. Поэтому все источники, какими я пользовалась, указаны здесь, с огромной благодарностью стоящим за ними несчетным исследователям.

Н. Б.

Литература

В глубины природы

Барнс, Джонатан. Аристотель: краткое введение / пер. с англ. С. Х. Фрейберг. – М.: АСТ: Астрель, 2006.

Леруа, Арман Мари. Лагуна. Как Аристотель придумал науку / пер. с англ. С. Ястребовой. – М.: АСТ: Corpus, 2019.

Burton, Nina, Gutenberggalaxens nova. En essäberättelse om Erasmus av Rotterdam, humanismen och 1500-talets medierevolution, Stockholm, 2016.

Farrington, Benjamin, Grekisk vetenskap. Från Thales till Ptolemaios, övers. Lennart Edberg, Stockholm, 1965.

Голубой свод

Акерман, Дженнифер. Эти гениальные птицы. – М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

Бах, Ричард. Чайка по имени Джонатан Ливингстон[3].

Воллебен, Петер. Духовный мир животных / пер. С. Э. Борич. – М.: Попурри, 2018.

Айзексон, Уолтер. Леонардо да Винчи / пер. с англ. Т. Азаркович. – М.: АСТ: Corpus, 2018.

Лагерлёф, Сельма. Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона с дикими гусями по Швеции: сказоч. эпопея; сказки. – СПб.: Худож. лит: Санкт-Петербург. отделение, 1991.

Леруа, Арман Мари. Лагуна. Как Аристотель придумал науку / пер. с англ. С. Ястребовой. – М.: АСТ: Corpus, 2019.

Лоренц, Конрад. Год серого гуся / пер. с нем. И. Гурова. – М.: АСТ‑Пресс, 2012.

Сафина, Карл. За гранью слов: о чем думают и что чувствуют животные / пер. с англ. О. Новицкой, Ю. Гольдберга. – М.: КоЛибри, 2018.

Тинберген, Нико. Поведение животных / пер. с англ. О. Орлова, Е. Панова; предисл. К. Э. Фабри. – 2-е изд., стер. – М.: Мир, 1985.

Alderton, David, Animal Grief. How Animals Mourn, Poundbury, 2011.

Barnes, Simon, The Meaning of Birds, London, 2016.

Bastock, Margaret, Uppvaktning i djurvärlden. En bok om parningsspel och könsurval, övers. Sverre Sjölander, Stockholm, 1967.

Bright, Michael, Intelligens bland djuren, övers. Roland Staav, Stockholm, 2000.

– Djurens hemliga liv, övers. Roland Staav, Stockholm, 2002.

Burton, Nina, Den hundrade poeten. Tendenser i fem decenniers poesi, Stockholm, 1988.

Caras, Roger, Djurens privatliv, övers. Bo och Gunnel Petersson, Stockholm, 1978.

Chaline, Eric, Femtio djur som ändrat historiens gång, övers. Hans Dalén, Stockholm, 2016.

Edberg, Rolf, Spillran av ett moln, Stockholm, 1966/68.

Fridell, Staffan & Svanberg, Ingvar, Däggdjur i svensk folklig tradition, Stockholm, 2007.

Graebner, Karl-Erich, Livet i himmel, på jord, i vatten, övers. Roland Adlerberth, Stockholm, 1975.

– Naturen – livets oändliga mångfald, övers. Roland Adlerberth, Stockholm, 1974.

Gorman, Gerard, Woodpeckers, London, 2018.

Griffin, Donald R., Animal Minds, Chicago, 1992.

Hagberg, Knut, Svenskt djurliv i mark och hävd, Stockholm, 1950.

Haupt, Lyanda Lynn, Mozart’s Starling, New York, 2017.

Ingelf, Jarl, Sjukvård i djurvärlden, Stockholm, 2002.

Isaacson, Walter, Leonardo da Vinci, övers. Margareta Eklöf, Stockholm, 2018.

King, Doreen, Squirrels in your garden, London, 1997.

Linsenmair, Karl-Eduard, Varför sjunger fåglarna? Fågelsångens former och funktioner, Stockholm, 1972.

Lorenz, Konrad, I samspråk med djuren, övers. Gemma Snellman, Stockholm, 1967.

Marend, Mart, Vingkraft, Klintehamn, 2012.

Meijer, Eva, Djurens språk. Det hemliga samtalet i naturens värld, övers. Johanna Hedenberg, Stockholm, 2019.

Milne, Lorus J. och Margery, Människans och djurens sinnen, övers. Svante Arvidsson, Stockholm, 1965.

Nilson, Peter, Stjärnvägar. En bok om kosmos, Stockholm, 1996.

Robbins, Jim, The Wonder of Birds, London, 2018.

Rosen, Björn von, Samtal med en nötväcka, Stockholm, 1993.

Rosenberg, Erik, Fåglar i Sverige, Stockholm, 1967.

Rådbo, Marie, Ögon känsliga för stjärnor. En bok om rymden, Stockholm, 2008.

Sax, Boris, Crow, London, 2017.

Signaler i djurvärlden, red. Dietrich Burkhardt, Wolfgang Schleidt, Helmut Altner, övers. Sverre Sjölander, Stockholm, 1969.

Taylor, Marianne, 401 Amazing Animal Facts, London, 2010.

Ulfstrand, Staffan, Flugsnapparnas vita fläckar. Forskningsnytt från djurens liv i svensk natur, Stockholm, 2000.

– Fågelgrannar, med Sven-Olof Ahlgren, Stockholm, 2015.

Wallin, Nils L., Biomuzicology. Neurophysiological, Neuropsychological and Evolutionary Perspectives on the Origins and Purposes of Music, New York, 1992.

Watson, Lyall, Lifetide, London, 1979.

– Supernature II, London, 1986.

Wickler, Wolfgang, Häcka, löpa, leka. Om parbildning och fortplantning i djurvärlden, övers. Anders Byttner, Stockholm, 1973.

Wills, Simon, A History of Birds, Barnsley, 2017.

Zänkert, Adolf, Varthän – Varför. En bok om djurens vandringar, övers. Birger Bohlin, Malmö, 1959.

Статьи

Bounter, David & Shah, Shailee, A Noble Vision of Gulls, Summer 2016 issue of Living Bird Magazine.

Burton, Nina, Den sagolika verklighetens genre, De Nios litterära kalender 2007.

Denbaum, Philip, Kråkor, Dagens Nyheter 8 feb 2018.

Ekstrand, Lena, Därför är kråkfåglar så smarta, Göteborgs-Posten 18 dec 2016.

Olkowicz, Seweryn, m. fl., Birds have primate-like number of neurons in the forebrain, Proceedings of the National Academy of Sciences 13 juni 2016.

Snaprud, Per, Så hittar fåglarna, Dagens Nyheter 11 maj 2002.

Svahn, Glas, 2,9 miljarder fåglar har försvunnit i Nordamerika på 50 år, Dagens Nyheter 19 sept 2018.

Symposium för Kungl. Fysiografiska sällskapet 14 september 2017 på Palaestra, Lund, The Thinking Animal – are other animals intelligent?

Bugnyar, Thomas, Testing bird brains. Raven politics.

Emery, Nathan, Bird brains make brainy birds.

Roth, Gerhard, What makes an intelligent brain intelligent?

http://classics.mit.edu/Aristotle/history_anim.mb.txt.

https://www.natursidan.se/nyheter/talgoxar-som-attackerar-smafaglar-utspritt-fenomen-som-dokumenterats-länge.

https://www.svt.se/nyheter/lokalt/skane/talgoxen-utmanar-schimpansen.

https://fof.se/tidning/2015/6/artikel/var-smarta-smafagel.

https://djurfabriken.se/kycklingfabriken.

Жужжание у двери

Акерман, Дженифер. Эти гениальные птицы / пер. И. Евстигнеева, Е. Симановский. – М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

Воллебен, Петер. Духовный мир животных / пер. С. Э. Борич. – М.: Попурри, 2018.

Дрешер, Витус Б. Животные: как они видят, слышат и чувствуют / ил.: Манфреда Топховена и Райнера Цигера; пер. с нем. С. Н. Одинцовой. – М.: Мир книги, 2010.

Карсон, Рахиль. Безмолвная весна. – М.: Прогресс, 1965.

Сафина, Карл. За гранью слов: о чем думают и что чувствуют животные / пер. с англ. О. Новицкой, Ю. Гольдберга. – М.: КоЛибри, 2018.

Свердруп-Тайгесон, Анне. Планета насекомых: странные, прекрасные, незаменимые существа, которые заставляют наш мир вращаться / пер. с англ. А. Н. Гусаровой. – М.: Эксмо: Бомбора, 2020.

Тинберген, Нико. Поведение животных / пер. с англ. О. Орлова, Е. Панова; предисл. К. Э. Фабри. – 2-е изд., стер. – М.: Мир, 1985.

Хэнсон, Тор. Жужжащие. Естественная история пчел / пер. О. Беляев. – М.: Альпина нон-фикшн, 2020.

Bergengren, Göran, Meningen med bin, Stockholm, 2018.

Boston, David H., Beehive Paintings from Slovenia, London, 1984.

Bright, Michael, Intelligens bland djuren, övers. Roland Staav, Stockholm, 2000.

– Djurens hemliga liv, övers. Roland Staav, Stockholm, 2002.

Caras, Roger, Djurens privatliv, övers. Bo och Gunnel Petersson, Stockholm, 1978.

Casta, Stefan & Fagerberg, Maj, Humlans blomsterbok, Bromma, 2002.

Chaline, Eric, Femtio djur som ändrat historiens gång, övers. Hans Dalén, Stockholm, 2016.

Comont, Richard, Bumblebees, London, 2017.

Goulson, Dave, Galen i humlor. En berättelse om små men viktiga varelser, övers. Helena Sjöstrand Svenn & Gösta Svenn, Stockholm, 2015.

– Galen i insekter. En berättelse om småkrypens magiska värld, övers. Helena Sjöstrand Svenn & Gösta Svenn, Stockholm, 2016.

– Den stora humleresan, övers. Helena Sjöstrand Svenn & Gösta Svenn, Stockholm, 2018.

Graebner, Karl-Erich, Naturen – livets oändliga mångfald, övers. Roland Adlerberth, Stockholm, 1974.

– Livet i himmel, på jord, i vatten, övers. Roland Adlerberth, Stockholm, 1975.

Griffin, Donald R., Animal Minds, Chicago, 1992.

Hanson, Åke, Biet och bisamhället, i Landskap för människor och bin, Stockholm, 1981.

Klinting, Lars, Första insektboken, Stockholm, 1991.

Lindroth, Carl H., Myran Emma, Stockholm, 1948.

– Från insekternas värld, Stockholm, 1963.

Lloyd, Christopher, The Story of the World in 100 Species, London, 2016.

Meijer, Eva, Djurens språk. Det hemliga samtalet i naturens värld, övers. Johanna Hedenberg, Stockholm, 2019.

Milne, Lorus J. och Margery, Människans och djurens sinnen, övers. Svante Arvidsson, Stockholm, 1965.

Mossberg, Bo & Cederberg, Björn, Humlor i Sverige. 40 arter att älska och förundras över, Stockholm, 2012.

Munz, Tania, The Dancing Bees. Karl von Frisch and the Discovery of the Honeybee Language, Chicago, 2016.

Möller, Lotte, Bin och människor. Om bin och biskötare i religion, revolution och evolution samt många andra bisaker, Stockholm, 2019.

Nielsen, Anker, Insekternas sinnesorgan, övers. Steffen Arnmark, Stockholm 1969.

Russell, Peter, The Brain Book, London, 1979.

Signaler i djurvärlden, red. Dietrich Burkhardt m. fl., övers. Sverre Sjölander, Stockholm, 1969.

Thomas, Lewis, Cellens liv, övers. Karl Erik Lorentz, fackgranskning Bo Holmberg, Stockholm, 1976.

Watson, Lyall, Supernature II, London, 1986.

Статьи

Aktuellt i korthet. Särbegåvad. Att bin kan räkna… Sveriges Natur 4/2018.

Humlan känner igen ditt ansikte, Allt om vetenskap 17 aug 2007.

Humlor – smartare än du tror, TT, AB 24 feb 2017.

Jones, Evelyn, Därför kan vi inte leva utan insekterna, Dagens Nyheter 16 mars 2019.

Nordström, Andreas, Kärleken till humlan hänger på håret, Expressen 10 mars 2011.

Ottosson, Mats, Lycklig av bin, Sveriges Natur 1/05.

Pejrud, Nils, Humlor och blommor – en elektrisk kärlekshistoria,

svt.se/nyheter/vetenskap 21 feb 2013.

Studie visar att insekter har ett medvetande, TT, DN 19 april 2016.

Undseth, Michelle TT, Insekter har medvetande, SVT vetenskap 18 april 2016.

Symposium för Kungl. Fysiografiska sällskapet 14 september 2017 på Palaestra, Lund, The Thinking Animal – are other animals intelligent?

Chittka, Lars, Are insects intelligent?

https://natgeo.se/djur/insekter/bin-kan-ocksa-bli-ledsna.

https://svenskhonungsforadling.se/honung/honungsskolan.

https://www.biodlarna.se/bin-och-biodling/biodlingens-produkter/honung.

https://meinhoney.com/news/the-researchers-found-that-a-honeybee-has-the-same-amount-of-hairs-as-a-squirrel-3-million.

https://www.bumblebeeconservation.org/bee-faqs/bumblebee-predators.

https://tv.nrk.no/serie/insekter-og-musikk.

Муравьиная стена

Дрешер, Витус Б. Животные: как они видят, слышат и чувствуют / ил.: Манфреда Топховена и Райнера Цигера; пер. с нем. С. Н. Одинцовой. – М.: Мир книги, 2010.

Воллебен, Петер. Тайные связи в природе / пер. С. Э. Борич. – М.: Попурри, 2019.

Метерлинк, Морис. Разум цветов: Жизнь пчел / предисл. Х. Л. Борхеса; пер. Л. Н. Вилькиной. – СПб.: Амфора, 1999.

Сафина, Карл. За гранью слов: о чем думают и что чувствуют животные / пер. с англ. О. Новицкой, Ю. Гольдберга. – М.: КоЛибри, 2018.

Свердруп-Тайгесон, Анне. Планета насекомых: странные, прекрасные, незаменимые существа, которые заставляют наш мир вращаться / пер. с англ. А. Н. Гусаровой. – М.: Эксмо: Бомбора, 2020.

Уилсон, Эдвард Осборн. О природе человека / пер. с англ. Т. О. Новиковой; вступ. ст. и науч. ред. А. В. Быкова. – М.: Кучково поле, 2015.

Уилсон, Эдвард Осборн. Эусоциальность: люди, муравьи, голые землекопы и другие общественные животные / пер. с англ. М. Исакова. – М.: Альпина нон-фикшн, 2020.

Bright, Michael, Intelligens bland djuren, övers. Roland Staav, Stockholm 2000.

– Djurens hemliga liv, övers. Roland Staav, Stockholm, 2002.

Burton, Nina, Det splittrade alfabet. Tankar om tecken och tystnad mellan naturvetenskap, teknik och poesi, Stockholm, 1998.

– Det som muser viskat. Sju frågor och hundra svar om skapande och kreativitet, Stockholm, 2002.

Caras, Roger, Djurens privatliv, övers. Bo och Gunnel Petersson, Stockholm, 1978.

Goulson, Dave, Galen i insekter. En berättelse om småkrypens magiska värld, övers. Helena Sjöstrand Svenn & Gösta Svenn, Stockholm, 2016.

Graebner, Karl-Erich, Naturen – livets oändliga mångfald, övers. Roland Adlerberth, Stockholm, 1974.

– Livet i himmel, på jord, i vatten, övers. Roland Adlerberth, Stockholm, 1975.

Griffin, Donald R., Animal Minds, Chicago, 1992.

Hölldobler, Bert & Wilson, Edward, The Superorganism. The Beauty, Elegance, and Strangeness of Insect Societies, New York & London, 2009.

Ingelf, Jarl, Sjukvård i djurvärlden, Stockholm, 2002.

Johnson, Steven, Emergence. The connected lives of ants, brains, cities, and software, New York, 2001 & 2004.

Lindroth, Carl H., Från insekternas värld, Stockholm, 1962.

Lindroth, Carl H. & Nilsson, Lennart, Myror, Stockholm, 1959.

Martinson, Harry, Vinden på marken, Stockholm, 1964.

Milne, Lorus J. och Margery, Människans och djurens sinnen, övers. Svante Arvidsson, Stockholm, 1965.

Nielsen, Anker, Insekternas sinnesorgan, övers. Steffen Arnmark, Stockholm, 1969.

Russell, Peter, The Brain Book, London 1979.

Taylor, Marianne, 401 Amazing Animal Facts, London, 2010.

Thomas, Lewis, Cellens liv, övers. Karl Erik Lorentz, Stockholm, 1976.

Wilson, E.O., Anthill, New York 2010.

Статьи

Exploderande Myror, Svenska Dagbladet 9 juli 2018.

Johansson, Roland, Vägbygget som inte behöver planeras, Svenska Dagbladet 9 feb 2019.

Myror kan räkna, Allt om vetenskap nr 6-2011.

Rosengren, Izabella, Kyssens korta historia, forskning.se 14 feb 2017.

Thyr, Håkan, Myror mäter med pi, Ny Teknik 2000.

Wallerius, Anders, Prat med myror blir möjligt, Ny Teknik 20–08.

Вид с веранды на воду

Айзексон, Уолтер. Леонардо да Винчи / пер. с англ. Т. Азаркович. – М.: АСТ: Corpus, 2018.

Акерман, Диана. Эпоха человека. Мир, созданный нами / пер. с англ. М. Герман. – СПб.: Петер, 2016.

Вааль, Франс де. Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных?: с рисунками автора / пер. с англ. Н. Майсуряна. – М.: АНО, 2017.

Воллебен, Петер. Духовный мир животных / пер. С. Э. Борич. – М.: Попурри, 2018.

Девис, Кеннет Р., Дэй, Д. Вода – зеркало науки. – Л.: Гидрометеоиздат, 1964.

Дрешер, Витус Б. Животные: как они видят, слышат и чувствуют / ил.: Манфреда Топховена и Райнера Цигера; пер. с нем. С. Н. Одинцовой. – М.: Мир книги, 2010.

Капра, Фритьоф. Паутина жизни: новое науч. понимание живых систем. – Киев: София; М.: Гелиос, 2002.

Мелвилл, Герман. Моби Дик, или Белый кит[4].

Саган, Карл. Драконы Эдема / пер. Н. С. Левитиной. – СПб.: Амфора, 2015.

Сафина, Карл. За гранью слов: о чем думают и что чувствуют животные / пер. с англ. О. Новицкой, Ю. Гольдберга. – М.: КоЛибри, 2018.

Тинберген, Нико. Поведение животных / пер. с англ. О. Орлова, Е. Панова; предисл. К. Э. Фабри. – 2-е изд., стер. – М.: Мир, 1985.

Уилсон, Эдвард Осборн. О природе человека / пер. с англ. Т. О. Новиковой; вступ. ст. и науч. ред. А. В. Быкова. – М.: Кучково поле, 2015.

Уилсон, Эдвард Осборн. Эусоциальность: люди, муравьи, голые землекопы и другие общественные животные / пер. с англ. М. Исакова. – М.: Альпина нон-фикшн, 2020.

Филбрик, Натаниэль. В сердце моря: трагедия китобойного судна «Эссекс» / пер. с англ. Н. Болдыревой. – М.: Э, 2016.

Харари, Юваль Ной. Homo Deus: краткая история будущего / пер. с англ. А. Андреева. – М.: Синдбад, 2018.

Харари, Юваль Ной. Sapiens: краткая история человечества / пер. с англ. Любови Сумм. – М.: Синдбад, 2016.

Хендерсон, Каспар. Книга о самых невообразимых животных. Бестиарий XXI века / ил. Голбану Могхаддас; пер. с англ. Анны Шураевой. – М.: Альпина нон-фикшн: Династия, 2015.

Эдберг, Рольф. Капли воды – капли времени: [сборник] / послесл. В. Распутина. – М.: Ред. – произв. агентство «Олимп»: ППП, 1992.

Beerling, David, The Emerald Planet, New York, 2007.

Black, Maggie, Water, life force, Toronto, 2004.

Bright, Michael, Intelligens bland djuren, övers. Roland Staav, Stockholm, 2000.

– Djurens hemliga liv, Stockholm, 2002.

Burton, Nina, Flodernas bok. Ett äventyr genom livet, tiden och tre europeiska flöden, Stockholm, 2012.

Caras, Roger, Djurens privatliv, övers. Bo och Gunnel Petersson, Stockholm, 1978.

Carson, Rachel L., Havet, övers. Hans Pettersson, Stockholm, 1951.

Chaline, Eric, Femtio djur som ändrat historiens gång, övers. Hans Dalén, Stockholm, 2016.

Day, Trevor, Sardine, London, 2018.

Edberg, Rolf, Årsbarn med Plejaderna, Stockholm, 1987.

Ellervik, Ulf, Ursprung. Berättelser om livets början, och dess framtid, Stockholm, 2016.

Evans, L.O., Jordens historia och geologi, övers. Marcel Cohen, Stockholm, 1972.

Graebner, Karl-Erich, Livet i himmel, på jord, i vatten, övers. Roland Adlerberth, Stockholm, 1975.

– Naturen – livets oändliga mångfald, övers. Roland Adlerberth, Stockholm, 1974.

Kallenberg, Lena & Falk, Bisse, Urtidsboken. Från jordens födelse till dinosauriernas undergång, Stockholm, 1996.

Kuberski, Philip, Chaosmos, New York, 1994.

Lloyd, Christopher, The Story of the World in 100 Species, London, 2016.

Meijer, Eva, Djurens språk. Det hemliga samtalet i naturens värld, övers. Johanna Hedenberg, Stockholm, 2019.

Meulengracht-Madsen, Jens, Fiskarnas beteende, Stockholm, 1969.

Milne, Lorus J. och Margery, Människans och djurens sinnen, övers. Svante Arvidsson, Stockholm, 1965.

Nicol, Stephen, The Curious Life of Krill. A Conservation Story from the Bottom of the World, Washington, 2018.

Nilson, Peter, Stjärnvägar, Stockholm, 1991.

Russell, Peter, The Brain Book, London, 1979.

Signaler i djurvärlden, red. Dietrich Burkhardt m. fl., övers. Sverre Sjölander, Stockholm, 1969.

Sörlin, Sverker, Antropocen. En essä om människans tidsålder, Stockholm, 2017.

Teschke, Holger, Sill. Ett porträtt, övers. Joachim Retzlaff, Stockholm, 2018.

Thomas, Lewis, Cellens liv, övers. Karl Erik Lorentz, fackgranskning Bo Holmberg, Stockholm, 1976.

Watson, Lyall, Lifetide, London, 1979.

– Heaven’s Breath. A Natural History of the Wind, London, 1984.

– The Water Planet. A Celebration of the Wonder of Water, New York, 1988.

Wege, Karla, Väder, övers. Thomas Grundberg, Stockholm, 1993.

Welland, Michael, Sand. The Never-ending Story, Berkeley, 2009.

Zänkert, Adolf, Varthän – Varför. En bok om djurens vandringar, övers. Birger Bohlin, Malmö 1959.

Статьи

Backman, Maria, Tyst, vi störs! Sveriges Natur 5/2017.

– Känner med vän, Sveriges Natur 1/2020.

Bertilsson, Cecilia, Utan öron, inga ljud, Sveriges Natur 2/2004.

Britton, Sven, Cellerna dör för nästan, Dagens Nyheter 28 mars 1995.

Brusewitz, Martin, Alger, hajp eller hop? Sveriges Natur 2/18.

Djur i rymden, Dagens Nyheter 6 feb 2013.

Djuret som lurar evolutionen, Forskning och Framsteg 20 april 2019.

Högselius, Per, Spår i sand berättar om jordens historia, Svenska Dagbladet 14 april 2011.

Kerpner, Joachim, Vattnet på väg att ta slut i 17 länder, Afronbladet 7 aug 2019.

Livet uppstod i en vattenpöl, Illustrerad vetenskap 20 april 2019.

Schjærff, Engelbrecht, Nønne/TT, 33 storstäder hotas av vattenbrist, Svenska Dagbladet 7 aug 2019.

Thorman, Staffan, Att leva i vatten, ur utställningskatalogen Vatten. Myt. Konst. Teknik. Vetenskap, Lövstabruk 1991.

Symposium för Kungl. Fysiografiska sällskapet 14 september 2017 på Palaestra, Lund, The Thinking Animal – are other animals intelligent?

Mather, Jennifer, Mind in the water.

https://blueplanetsociety.org/2015/03/the-importance-of-plankton.

https://www.forskning.se/2017/09/18/fiskhonor-gillar-hanar-som-sjunger.

https://octopusworlds.com/octopus-intelligence.

https://svt/se/nyheter/inrikes/odlad-lax-full-av-forbjudet-bekampningsmedel.

https://tonyasumaa.wordpress.com/2013/09/30/varlden-konsumerar-143-miljarder-liter-olja-per-dag.

Сила дикого края

Вааль, Франс де. Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных?: с рисунками автора / пер. с англ. Н. Майсуряна. – М.: АНО, 2017.

Воллебен, Петер. Духовный мир животных / пер. С. Э. Борич. – М.: Попурри, 2018.

Дрешер, Витус Б. Животные: как они видят, слышат и чувствуют / ил.: Манфреда Топховена и Райнера Цигера; пер. с нем. С. Н. Одинцовой. – М.: Мир книги, 2010.

Дугаткин, Ли, Трут, Людмила. Как приручить лису (и превратить в собаку). Сибирский эволюционный эксперимент / пер. с англ. М. Винарского. – М.: Альпина нон-фикшн, 2019.

Грэм, Кеннет. Ветер в ивах / пер. с англ. И. Токмаковой. – CПб.: Азбука, 1999.

Милн, Лорус Джонсон, Милн, Маргарет. Чувства животных и человека / пер. с англ. Е. Богомоловой и И. Китросской; под ред. и с предисл. д-ра биол. наук Н. П. Наумова. – М.: Мир, 1966.

Сафина, Карл. За гранью слов: о чем думают и что чувствуют животные / пер. с англ. О. Новицкой, Ю. Гольдберга. – М.: КоЛибри, 2018.

Сент-Экзюпери, Антуан де. Маленький принц[5].

Торо, Генри Дэвид. Уолден, или Жизнь в лесу / пер. З. Е. Александровой. – М.: Наука, 1979.

Almqvist, Carl Jonas Love, Jaktslottet med flera berättelser, Stockholm, 1969.

Angulo, Jaime de, Indian Tales, New York, 1974.

Baker, Nick, ReWild. The Art of Returning to Nature, London, 2017.

Barkham, Patrick, Badgerlands. The Twilight World of Britain’s Most Enigmatic Animal, London, 2013.

Bonniers stora verk om jordens djur, Stockholm, 1996.

Fridell, Staffan & Svanberg, Ingvar, Däggdjur i svensk folklig tradition, Stockholm, 2007.

Graebner, Karl-Erich, Livet i himmel, på jord, i vatten, övers. Roland Adlerberth, Stockholm, 1975.

Hagberg, Knut, Svenskt djurliv i mark och hävd, Stockholm, 1950.

Handberg, Peter, Jag ville leva på djupet, Stockholm, 2017.

Heintzenberg, Felix, Nordiska nätter. Djurliv mellan skymning och gryning, Lund, 2013.

Ingelf, Jarl, Sjukvård i djurvärlden, Stockholm, 2002.

Lindström, Erik, Lär känna rödräven, Stockholm, 1987.

Lowen, James, Badgers, London, 2016.

Meijer, Eva, Djurens språk. Det hemliga samtalet i naturens värld, övers. Johanna Hedenberg, Stockholm, 2019.

Thomas, Chris D., Inheritors of the Earth. How Nature Is Thriving in an Age of Extinction, New York, 2017.

Unwin, Mike, Foxes, London, 2015.

Thoreau, Henry David, Dagboksanteckningar, övers. Peter Handberg, Stockholm 2017.

Unwin, Mike, Foxes, London, 2015.

Waal, Frans de, Are We Smart Enough to Know How Smart Animals Are? New York 2016.

Wohlleben, Peter, Djurens gåtfulla liv, övers. Jim Jakobsson, Stockholm 2017.

Статьи

Anthropologists discover earliest cemetery in Middle East, Science Diary 2 feb 2011.

Burton, Nina & Eckner, Reidar, Indianerna i USA. Ett reportage, Ord & Bild nr 1 1976.

Ekdahl, Åke, Mickel. Naturens egen supervinnare, Dagens Nyheter 13 april 2001.

Engström, Mia, “Vi är ekologiska analfabeter”, intervju med professor Carl Folke, Svenska Dagbladet 8 april 2014.

Flores, Juan, Bläckfisk som byter färg i sömnen förtrollar, Dagens Neheter 29 sept 2019.

Herzberg, Nathaniel, L’homme pusse les animaux à une vie nocturne, Le Monde 2 juni 2018.

Snaprud, Per, Möss och människor nästan lika som bär, Dagens Nyheter 5 dec 2002.

Walker, Matthew, Sömngåtan, Svenska Dagbladet 3 juli 2018.

800 000 kostar deppiga hundar, Dagens Nyheter 26 jan 2018.

https://www.livescience.com/11713-prehistoric-cemetery-reveals-man-fox-pals.html.

https://www.natursidan.se/nyheter/vilda-djur-utgor-bara-4-av-alla-daggdjur-resten-ar-boskap-och-manniskor.

https://www.newscientist.com/article/2116583-there-are-five-times-more-urban-foxes-in-england-than-we-thought.

https://www.sciencedaily.com/releases/2011/02/110202132609.htm.

Дерево-хранитель

Акерман, Диана. Всеобщая история чувств / пер. с англ. А. Гришина. – М.: КоЛибри, 2018.

Вольлебен, Петер. Тайная жизнь деревьев: что они чувствуют, как они общаются – открытие сокровенного мира / пер. с нем. Н. Штильмарк. – М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2017.

Воллебен, Петер. Тайные связи в природе / пер.: С. Э. Борич. – М.: Попурри, 2019.

Гринфилд, Сьюзен. Путешествие в тайны разума. Этот загадочный человеческий мозг / пер. с англ. В. Ф. Дюбиной. – М.: Мир книги, 2006.

Капра, Фритьоф. Паутина жизни: новое науч. понимание живых систем. – Киев: София; М.: Гелиос, 2002.

Карсон, Рахиль. Безмолвная весна. – М.: Прогресс, 1965.

Манкузо, Стефано, Виола, Алессандра. О чем думают растения: тайная жизнь, скрытая от посторонних глаз / пер. с ит. Т. П. Мосоловой. – М.: Эксмо: Бомбора, 2020.

Метерлинк, Морис. Разум цветов: Жизнь пчел / предисл. Х. Л. Борхеса; пер. Л. Н. Вилькиной. – СПб.: Амфора, 1999.

Томпкинс, Питер, Берд, Кристофер. Тайная жизнь растений / пер. с англ.: И. Шарашкина, Л. Шарашкин. – М.: Гомеопатическая медицина, 2006.

Уилсон, Эдвард. Будущее Земли: наша планета в борьбе за жизнь. – М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

Харари, Юваль Ной. Homo Deus: краткая история будущего / пер. с англ. А. Андреева. – М.: Синдбад, 2018.

Aftel, Mandy, Parfym. En väldoftande historia, övers. Margareta Eklöf, Stockholm, 2003.

Andrews, Michael, De små liven inpå livet. Upptäcktsresa på människans hud, övers. Nils Olof Lindgren, Stockholm, 1980.

Beerling, David, The Emerald Planet, New York, 2007.

Buch, Walter, Daggmasken i trädgård och jordbruk, övers. Sixten Tegelström, Göteborg, 1987.

Burton, Nina, Den nya kvinnostaden. Pionjärer och glömda kvinnor under tvåtusen år, Stockholm, 2005.

Cook, Roger, The Tree of Life. Image for the Cosmos, London, 1974.

Dennett, Daniel C., Från bakterier till Bach och tillbaka. Medvetandes evolution, övers. Jim Jakobsson, Stockholm, 2017.

Dillard, Annie, For the Time Being, New York, 2000.

Edberg, Rolf, Vid trädets fot, Stockholm, 1971.

Graebner, Karl-Erich, Livet i himmel, på jord, i vatten, övers. Roland Adlerberth, Stockholm, 1975.

– Naturen – livets oändliga mångfald, övers. Roland Adlerberth, Stockholm, 1974.

Hansson, Gunnar D., Idegransöarna, Stockholm, 1994.

Henrikson, Alf & Lindahl, Edward, Asken Yggdrasil. En gammal gudomlig historia, Stockholm, 1973.

Hjort, Harriet, Blomstervandringar, Stockholm, 1970.

Hoffmeyer, Jesper, En snegl på vejen. Betydningens naturhistorie, Köpenhamn, 1995.

Hope Jahren, Anne, Träd, kärlek och andra växter, övers. Joachim Retzlaff, Stockholm, 2016.

King, Janine m. fl., Scents, London, 1993.

Kvant, Christel, Trädets tid, Stockholm, 2011.

Laws, Bill, Femtio växter som ändrat historiens gång, övers. Lennart Engstrand & Marie Widén, Stockholm, 2016.

Lloyd, Christopher, The Story of the World in 100 Species, London, 2016.

Lovelock, James, Gaia. A New Look at Life on Earth, Oxford, 1979, 1995.

Newman, Eric A., red., The Beautiful Brain, New York, 2017.

Nilson, Peter, Stjärnvägar, Stockholm, 1991.

– Ljuden från kosmos, Stockholm, 2000.

Nissen, T. Vincents, Mikroorganismerna omkring oss, övers. Steffen Arnmark, Stockholm, 1972.

Nordström, Henrik, Gräs, Stockholm, 1990.

Stigsdotter, Marit & Hertzberg, Bertil, Björk. Trädet, människan och naturen, Stockholm, 2013.

Taylor, Marianne, 401 Amazing Animal Facts, London, 2010.

Thomas, Chris D., Inheritors of the Earth. How Nature Is Thriving in an Age of Extinction, New York, 2017.

Thomas, Lewis, Cellens liv, övers. Karl Erik Lorentz, fackgranskning Bo Holmberg, Stockholm, 1976.

Watson, Lyall, Supernature, London, 1973.

– Heaven’s Breath. A Natural History of the Wind, London, 1984.

– Jacobson’s Organ and the Remarkable Nature of Smell, London, 2000.

Went, Frits W., Växterna, övers. Roland Adlerberth, Stockholm, 1964.

Yong, Ed, I Contain Multitudes. The Microbes Within Us and a Grander View of Life, New York, 2016.

Статьи

Ajanki, Tord, Fattig munk blev genetikens fader, Populär Historia 1/1998.

Bojs, Karin, Världens äldsta bacill kan förökas, Dagens Nyheter 19 okt 2000.

– Du är mer bakterie än människa, Dagens Nyheter 17 jan 2012.

Dahlgren, Eva F., Bakterier som släcker solen, Dagens Nyheter 31 okt 1999.

Ennart, Henrik, Bajsbanken kan bli framtidens föryngringskur, Svenska Dagbladet 12 feb 2017.

Forskare: Så dog urtidsmänniskan Lucy, TT, Expressen 29 aug 2016.

Fredrikzon, Johan, Fotot som blev hela mänsklighetens selfie, Svenska Dagbladet 16 sept 2017.

Gyllander, Roland, Bakterien outrotlig, Dagens Nyheter 23 okt 1994.

Johansson, Roland, Antalet arter på jorden är lagbundet, Svenska Dagbladet 20 dec 2012.

Majsplantor pratar med varandra under jord, TT, Aftonbladet 4 maj 2018.

Mathlein, Anders, Kaffets symbolvärde. En smakrik historia, Svenska Dagbladet 14 okt 2011.

Niklasson, Sten, Bakterierna behöver oss – därför finns vi, Svenska Dagbladet 24 jan 2013.

Rydén, Rolf, Träd och människor – myt och verklighet, Naturvetaren nr 5 & 11 2002.

Sempler, Kaianders, Munken och ärtorna avslöjade ärftlighet, Ny Teknik 17 juni 2017.

Snaprud, Per, En formel för medvetandet, Forskning & Framsteg 1/2017.

Spross, Åke, Bakterier ofta bättre än sitt rykte, Apoteket 3/2000.

https://earthobservatory.nasa.gov/features/Lawn.

https://grist.org/article/lawns-are-the-no-1-agricultural-crop-in-america-they-need-to-die/.

https://www.earthwormwatch.org/blogs/darwins-worms.

https://www.forskning.se/2017/07/14/bakterier-viser-flockbeteende/.

https://www.forskning.se/2018/08/01/livet-i-jorden-ett-konstant-krig-om-naring/.

https://www.forskning.se/2017/12/05/livet-under-markytan-i-direktsandning/.

https://www.forskning.se/2017/09/28/vaxter-taligare-i-symbios-med-svamp.

https://www.forskning.se/2017/02/15/hoppstjartarnas-mangfald-har-sin-forklaring.

https://www.slu.se/ew-nyheter/2019/1/trangsel-far-majsen-att-aktivera-forsvaret-och-doftsignaler-far-plantor-pa-hall-att-gora-likadant.

https://www.svt.se/nyheter/vetenskap/8-7-miljoner-arter-pa-jorden.

Примечания

1

В русском переводе стихотворение называется «Ворон», так как английское crow означает и «ворон», и «ворона». – Примеч. пер.

2

Ночная вахта с 0:00 до 4:00 утра.

3

Любое издание.

4

2 Любое издание.

5

Любое издание; перевод Норы Галь.

Content

Нина Бёртон
Шесть граней жизни. Повесть о чутком доме и о природе, полной множества языковNina Burton

В глубины природы

Голубой cвод

Жужжание у двери

Муравьиная стена

Вид с веранды на воду

Сила дикого края

Дерево-хранитель

Литература

В глубины природы

Голубой свод

Жужжание у двери

Муравьиная стена

Вид с веранды на воду

Сила дикого края

Дерево-хранитель

Примечания