Эмиль Дюркгейм

Правила социологического метода

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Часть первая. Правила социологического метода

Предисловие

Мы настолько не привыкли к научному восприятию явлений общественной жизни, что некоторые положения, излагаемые в данной книге, способны удивить читателя. Впрочем, если наука об обществах вообще существует, то, конечно, не следует ожидать, что она будет представлять собой простой пересказ традиционных предрассудков. Скорее она должна побуждать нас к тому, чтобы мы смотрели на мир иначе, нежели это делает обычный человек, поскольку цель любой науки состоит в открытиях, и все такие открытия в большей или меньшей степени опровергают общепринятые мнения. Посему, если в социологии не приписывать здравому смыслу той авторитетности, которой он ныне лишен, но которой длительное время обладает в прочих науках (совершенно непонятно, откуда она, собственно, берется), ученый должен твердо решить для себя, что его не испугают возможные итоги исследований – при условии, что эти исследования проводились с соблюдением методологии. Если считать приверженность поиску парадоксов свойством софистики, то стремление бежать от нее, когда того требуют факты, нужно признавать качеством ума, лишенного храбрости и веры в науку.

К сожалению, куда проще принять это правило в принципе или теоретически, чем последовательно его применять. Мы до сих пор склонны рассматривать все подобные вопросы в соответствии с подсказками здравого смысла, каковые непросто исключить из социологической дискуссии. Мы считаем себя свободными от уз здравомыслия, однако оно исподволь навязывает нам свои суждения. Только особая устойчивая практика в состоянии устранить этот недостаток. Просим нашего читателя постоянно помнить об этом обстоятельстве. Нужно осознавать, что образ мышления, с которым мы лучше всего знакомы, на самом деле не столько благоприятствует, сколько вредит научному осмыслению социальных явлений, а потому, следовательно, необходимо остерегаться первых впечатлений. Если уступать им без всякого сопротивления, читатель, вполне возможно, составит мнение о нашем труде, не постигнув его сути. Например, он может обвинить нас в попытках оправдать преступления – на том ложном основании, что мы рассматриваем последние как нормальные социологические явления. Но подобное возражение будет поистине ребячеством. Ведь если преступления обыденно совершаются в любом обществе, то столь же обыденным должно быть и наказание за них. Утверждение системы подавления – факт повсеместный, как и само существование преступности, а наличие этой системы существенно необходимо для обеспечения коллективного благополучия. Отсутствие преступности требует устранения различий между индивидуальными сознаниями до такой степени, каковая – по причинам, излагаемым ниже, – фактически невозможна и нежелательна. Но для отмены репрессивной системы требуется отсутствие моральной однородности, несовместимой с существованием общества. Исходя из того факта, что преступление одновременно отвратительно само по себе и вызывает отвращение других, здравый смысл ошибочно делает вывод, что преступность не может исчезнуть достаточно быстро. В духе своей привычной наивности здравый смысл не в состоянии допустить, будто нечто отталкивающее может приносить какую-то пользу. Между тем здесь нет противоречия. Разве физический организм не обладает некими отвратительными функциями, регулярное отправление которых необходимо для здоровья человека? Или разве не страшимся ли мы страданий? Но все же тот, кому они неведомы, будет чудовищем. Нормальность чего-либо и чувство отвращения, которое ею вызывается, могут даже быть тесно связаны. Если боль нормальна, ее тем не менее стараются избегать; если преступление является нормальным, его все равно осуждают[1]. То есть наш метод отнюдь не выглядит революционным. В каком-то смысле он даже консервативен, поскольку настаивает на рассмотрении социальных фактов как явлений, природа которых, сколь бы гибкой и податливой она ни была, не подлежит изменению по прихоти. Куда опаснее учение, которое видит в этих фактах лишь результат умственных комбинаций, которые простой диалектический прием может мгновенно поставить вверх тормашками!

Точно так же, ибо нам привычно воображать общественную жизнь как логическое развитие идеальных представлений, тот метод, который ставит коллективное развитие в зависимость от объективных условий, очерченных пространственно, можно осуждать за склонность к упрощению и шаблонности, а нас самих можно упрекнуть в материализме. Впрочем, мы с полным основанием вправе утверждать обратное. Разве на самом деле сущность спиритуализма не опирается на идею, будто психические явления нельзя выводить напрямую из явлений органических? Наш метод отчасти подразумевает приложение этого принципа к социальным фактам. Спиритуалисты отделяют психологическое от биологического, а мы отделяем психологическое от социального; подобно спиритуалистам, мы отказываемся объяснять нечто более сложное посредством чего-то простого. Правда, строго говоря, ни один из перечисленных способов не подходит нам целиком: единственное приемлемое для нас решение – это рационалистический подход. Ведь наша главная задача заключается в том, чтобы расширить рамки научного рационализма, распространить его на человеческое поведение, показать, что в свете прошлого его возможно свести к причинно-следственным отношениям, которые при помощи не менее рациональной операции затем могут быть преобразованы в правила будущих действий. То, что ныне принято именовать позитивизмом, есть просто следствие этого рационализма[2]. Никто не поддастся соблазну выйти за пределы фактов – ни для того, чтобы их объяснить, ни для того, чтобы указать направление исследований, разве что эти факты будут сочтены иррациональными. Если факты постижимы, они вполне приемлемы для науки и для практической деятельности; наука признает, что исчезает стремление искать вовне причины их существования, а практическая деятельность видит в полезности этих фактов одну из таких причин. Посему представляется, особенно в нашу эпоху возрождающегося мистицизма, что подобное начинание может и должно восприниматься без опасений и даже с сочувствием со стороны всех, кто, расходясь с нами в каких-то частностях, разделяет нашу веру в будущее разума.

Предисловие ко второму изданию

Впервые появившись в печати, эта книга вызвала довольно оживленное обсуждение. Текущие воззрения, оказавшись как бы в замешательстве, первоначально оборонялись столь яростно, что на протяжении некоторого времени для нас было почти невозможно быть услышанными. Даже в тех вопросах, в которых мы выражались наиболее ясно, нам безосновательно приписывались взгляды, не имевшие с нашими ничего общего; при этом подразумевалось, что, опровергая эти взгляды, опровергают и нас. Мы последовательно утверждали, что сознание, как общественное, так и индивидуальное, для нас не означает ничего субстанциального, что это просто совокупность явлений sui generis[3], более или менее упорядоченная, а нас обвинили в реализме и онтологическом мышлении. Мы недвусмысленно заявляли и многократно повторяли, что общественная жизнь целиком состоит из представлений, а нас обвиняли в том, что мы исключаем из социологии психический элемент. Критики даже стали возрождать против нас такие способы полемики, которые, как казалось, давным-давно исчезли окончательно. Нам приписывали взгляды, которых мы никогда не высказывали, под предлогом того, что они якобы «соответствуют нашим принципам». Впрочем, опыт доказал всю опасность такого метода, который, позволяя произвольно конструировать обсуждаемые теории, заодно обеспечивает легкую победу над ними.

Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что с тех пор противодействие постепенно ослабело. Безусловно, значительное число наших утверждений по-прежнему подвергается нападкам, но это противодействие нисколько не удивляет и не побуждает жаловаться: оно благотворно, поскольку совершенно ясно, что нашим утверждениям суждено быть пересмотренными в будущем. Обобщая личную практику, неизбежно ограниченную, они непременно должны развиваться по мере расширения и углубления опыта социальной реальности. Кроме того, что касается метода, все здесь имеет лишь временный характер, ибо методы меняются с развитием науки. Тем не менее вопреки противодействию на протяжении последних лет объективная, конкретная и методическая социология непрерывно утверждалась в обществе. Несомненно, этому во многом содействовало учреждение журнала L’Annee sociologique[4]. Охватывая одновременно всю область науки, этот журнал полнее, чем любой специальный труд, отражал понимание того, чем должна и может стать социология. Так стало очевидно, что она вовсе не обречена оставаться отделом общей философии, что она способна тесно соприкасаться с фактами, не превращаясь в упражнения для эрудитов. Поэтому нельзя не воздать должное усердию и самоотверженности наших коллег, благодаря которым это доказательство посредством фактов удалось начать и продолжить.

Однако при всей ощутимости достигнутых результатов нельзя отрицать, что былые заблуждения и путаница рассеяны еще не полностью. Вот почему мы хотим воспользоваться этим вторым изданием, чтобы прибавить еще несколько объяснений вдобавок ко всем данным ранее, ответить на некоторые критические замечания и внести по ряду вопросов дополнительные уточнения.

I

Положение, гласящее, что социальные факты должны рассматриваться как объекты – это положение лежит в основании нашего метода, – вызвало, пожалуй, больше всего возражений. Сочли парадоксальным и возмутительным с нашей стороны уподобление реальности социального мира реальностям мира внешнего. Но здесь очевидно глубокое непонимание смысла и значения данного уподобления, цель которого состоит не в том, чтобы низвести высшие формы бытия до уровня низших форм, но, напротив, в том, чтобы востребовать для первых уровня реальности, по крайней мере равнозначного тому, который все признают за вторыми. На самом деле мы не утверждаем, что социальные факты суть материальные объекты; это объекты, сходные с материальными, пусть и не тождественные последним.

Что такое объект? Это противоположность идеи, как и то, что познается извне, противоположно тому, что познается изнутри. Объект – это всякий предмет познания, который сам по себе непостижим и непроницаем для мысли. Это все, что мы не в состоянии вообразить себе посредством простого приема мысленного анализа; это все, чего ум не в силах постичь, не выходя за пределы самого себя, путем наблюдений и экспериментов последовательно двигаясь от наиболее внешних и непосредственно доступных признаков к менее видимым и более глубоким. Трактовать факты определенного порядка как объекты отнюдь не значит помещать их в ту или иную категорию реальности; это значит составлять применительно к ним определенное умственное отношение. Это значит приступать к их изучению исходя из принципа, что человеку неведома их сущность, что их характерные свойства, как и неизвестные причины, от которых они зависят, не могут быть обнаружены даже при самой тщательной интроспекции.

Если формулировать термины таким образом, то наше утверждение перестает казаться парадоксальным и становится почти банальностью, не отвергай его слишком часто те науки, которые изучают человека, прежде всего социология. Действительно, при таком понимании можно сказать, что всякий предмет познания является объектом (за исключением, может быть, математических объектов). Что касается последних, то, поскольку мы сами их конструируем, от простейших до самых сложных, нам, чтобы знать, каковы они, достаточно заглянуть внутрь себя и внутренне анализировать мыслительный процесс, из которого они проистекают. Но, когда мы обсуждаем факты per se[5], когда желаем создать науку из их изучения, они обязательно являются для нас неизвестными объектами, так как представления о них, которые мы составляем на протяжении жизни, сделанные без методического и критического анализа, лишены научной ценности и должны быть отвергнуты. Даже факты индивидуальной психологии отличаются этим свойством и должны рассматриваться под этим же углом зрения. В самом деле, пусть они по определению для нас внутренние, наше сознание не открывает нам ни их сущности, ни происхождения. Сознание позволяет нам узнать их до определенной степени, ровно так же, как ощущения позволяют воспринимать тепло и свет, звук или электричество. Наши впечатления будут смутными, мимолетными и субъективными, не приходится говорить о ясных и четких объясняющих понятиях. Именно по этой причине в текущем столетии сложилась объективная психология, основное правило которой состоит в изучении фактов сознания извне, т. е. как объектов. Уж тем более так должно быть с социальными фактами, поскольку сознание вряд ли преуспело в их постижении больше, чем в понимании собственного существования[6]. Могут возразить, что раз эти факты сотворены нашими руками, то нам довольно будет осознать самих себя, чтобы узнать, что мы в них вкладываем и как формируем. Но вообще-то наибольшая часть социальных институтов достается нам в совершенно готовом виде от предшествующих поколений; мы нисколько не участвуем в их формировании; следовательно, обращаясь к себе, мы не сможем обнаружить породившие их причины. Кроме того, даже если мы соучаствуем в возникновении этих фактов, нам едва ли дано разглядеть, разве что совсем смутно и практически наугад, подлинные причины, побуждающие к действию, и постичь природу наших действий. Даже когда речь идет исключительно об индивидуальных поступках, мы очень плохо понимаем относительно простые мотивы, управляющие нами. Мы считаем себя бескорыстными, тогда как наши действия эгоистичны; мы уверены, что нас обуревает ненависть, хотя уступаем любви, что послушны разуму, когда становимся рабами иррациональных предрассудков, и т. д. Откуда же возьмется умение яснее различать причины иного уровня сложности, от которых зависят шаги, предпринимаемые группами? Ведь участие каждого в ней составляет лишь ничтожную часть общих усилий; нас окружает множество других людей, и то, что происходит в их сознании, от нас ускользает.

Таким образом, наше правило не содержит никакой метафизической концепции, никакой спекуляции по поводу основ бытия. Оно требует только, чтобы социолог погрузился в состояние духа, присущее физикам, химикам, физиологам, которые вторгаются в новую, еще не исследованную область своей науки. Проникая в социальный мир, социолог должен осознавать, что вступает в неизведанное. Он должен ощущать присутствие фактов, подчиненных неизвестным законам (некогда были неизвестными и законы жизни – до возникновения биологии как науки). Он должен готовиться к совершению открытий, которые поразят и приведут в замешательство его самого. Но социология далека от этой степени интеллектуальной зрелости. Ученый, изучающий физическую природу, остро чувствует сопротивление, которое оказывает природа и которое ему крайне трудно преодолеть, а в социологии кажется, что мы находимся среди объектов, непосредственно воспринимаемых разумом, ибо как будто столь просто нам разрешать самые запутанные вопросы. При современном состоянии научного знания мы даже не знаем доподлинно сущность основных социальных институтов, будь то государство или семья, право собственности или договор, наказание или ответственность. Мы фактически не ведаем причин их появления, выполняемых ими функций, законов их развития; кое в чем мы едва начинаем улавливать какие-то проблески понимания. Но достаточно бегло просмотреть труды по социологии, чтобы заметить, насколько редко встречается ощущение этого неведения и этих трудностей. Считается как бы обязательным поучать по всем проблемам одновременно, а еще предполагается, что можно на нескольких страницах или в нескольких фразах проникнуть в суть наиболее сложных явлений. Это означает, что подобные теории выражают не факты, которые невозможно столь поспешно исчерпать, а предвзятые понятия авторов, составленные еще до начала исследования. Конечно, наше представление о коллективных практиках, об их природе, явной или мнимой, служит фактором их развития. Но само это представление есть факт, который также следует изучать извне, чтобы его установить. Ведь важно узнать не способ, каким образом тот или иной мыслитель лично воображает какой-либо институт, но групповое представление об этом институте. Лишь оно может быть признано социально действенным, однако его нельзя составить на основе простого внутреннего наблюдения, поскольку целиком оно не находится ни в ком из нас; нужно поэтому отыскивать какие-то внешние признаки, которые сделают это представление явным. Кроме того, понимание не рождается из ничего; оно само является следствием внешних причин, которые нужно познать, дабы впредь оценивать его будущую роль. То есть что бы человек ни делал, ему постоянно необходимо обращаться все к тому же методу.

II

Другое положение обсуждалось не менее горячо, нежели предыдущее; оно характеризует социальные явления как внешние по отношению к индивидуумам. Сегодня уже охотно соглашаются, что факты индивидуальной и коллективной жизни в какой-то степени разнородны по природе. Можно даже сказать, что налицо если не единодушное, то по крайней мере крайне широкое согласие, и практически не осталось социологов, которые отказывали бы социологии в какой бы то ни было специфике. Но, поскольку общество состоит сугубо из индивидуумов[7], здравый смысл как будто убеждает, что социальная жизнь не может иметь иного субстрата, кроме индивидуального сознания; иначе она показалась бы висящей в воздухе и плывущей в пустоте.

Однако все то, что с легкостью признается неприемлемым для социальных фактов, обыкновенно допускается в отношении других областей природы. Всякий раз при сочетании каких-либо элементов посредством этой комбинации порождается новое явление, и приходится думать, что эти явления располагаются уже не в элементах, а в целом, в результате их соединения. Живая клетка не содержит в себе ничего, кроме минеральных частиц, а общество состоит сугубо из индивидуумов. Тем не менее вполне очевидно, что невозможно сводить характерные проявления жизни к атомам водорода, кислорода, углерода и азота. Ведь разве жизненные движения могли бы возникнуть внутри неживых элементов? Как вдобавок ко всему распределились бы биологические свойства между этими элементами? Они не могли бы обнаруживаться одинаково у всех, поскольку эти элементы различны по своей природе; углерод – не азот и, следовательно, не может ни обладать теми же свойствами, ни играть ту же роль. Столь же трудно предположить, чтобы каждая сторона жизни, каждая из ее главных признаков, воплощалась в отдельной группе атомов. Жизнь не может разлагаться таким образом, она едина и потому имеет своим местоположением только целостную живую субстанцию. Она заключена в целом, а не в частях. Именно живые частицы клетки питаются и воспроизводятся – одним словом, живут; живет сама клетка, она одна. То, что мы говорим о жизни, можно повторить применительно ко всем возможным синтезам. Твердость бронзы проистекает не из меди, олова или свинца, послуживших ее образованию (все они мягкие и гибкие металлы); она проистекает из их смешения. Текучесть воды, ее цельность и прочие свойства сосредоточены не в двух газах, из которых она состоит, но в сложной субстанции, образуемой их соединением.

Стоит применить этот принцип к социологии. Если указанный синтез sui generis, образующий всякое общество, порождает новые явления, отличные от тех, что случаются в индивидуальных сознаниях, то нужно также допустить, что эти специфические факты заключаются в самом обществе, которое их создает, а не в его частях, т. е. не в его членах. В этом смысле, следовательно, они лежат вне индивидуальных сознаний, рассматриваемых как таковые, подобно тому как отличительные признаки жизни лежат вне минеральных веществ, составляющих живое существо. Невозможно растворять их в элементах, не противореча себе, поскольку они по определению предполагают нечто иное, чем содержание элементов. Тем самым получает новое обоснование установленное нами позднее разделение между психологией в собственном смысле, или наукой о мыслящем индивидууме, и социологией. Социальные факты не только качественно отличаются от фактов психических; у них другой субстрат, они развиваются в другой среде и зависят от других условий. Это не означает, что они не являются также некоторым образом психическими фактами, поскольку все подразумевает какие-то способы мышления и действия. Но состояния коллективного сознания по своей сути отличаются от состояний сознания индивидуального; это представления другого рода. Мышление групп иное, чем мышление отдельных людей, и подчиняется собственным законам. Обе науки поэтому явно различаются настолько, насколько могут различаться науки вообще, какие бы связи между ними ни существовали.

Правда, здесь уместно провести разграничение, которое, возможно, несколько прояснит суть спора.

То обстоятельство, что содержание социальной жизни не может объясняться сугубо психологическими факторами, т. е. состояниями индивидуального сознания, для нас совершенно очевидно. Действительно, коллективные представления выражают способ, которым группа осмысливает себя в своих отношениях с объектами, которые на нее влияют. Но группа устроена иначе, чем индивидуум, и влияющие на нее объекты – иные по своей сути. Представления, которые не выражают ни тех же субъектов, ни те же объекты, не могут зависеть от тех же причин. Чтобы понять, каким образом общество мыслит себя и окружающий его мир, необходимо рассматривать сущность общества, а не отдельных индивидуумов. Символы, в которых оно мыслит себя, меняются в зависимости от сути общества. Если, например, оно воспринимает себя потомком эпонимического животного, так происходит потому, что данное общество образует одну из специфических групп, называемых кланами. Если предок-животное заменяется предком-человеком, пускай тоже мифическим, значит, клан изменил свою сущность. Если выше местных или семейных божеств воображаются другие божества, от которых общество считает себя зависимым, перед нами результат того, что местные и семейные группы, из которых общество состоит, стремятся к сосредоточению и объединению, а степень единства, представленная пантеоном богов, соответствует степени единства, присущего обществу в данный момент времени. Если оно осуждает определенные разновидности поведения, то потому, что они задевают какие-то основные чувства общества, а эти чувства связаны с его устройством, как чувства индивидуума связаны с его физическим темпераментом и умственным складом. То есть даже когда индивидуальная психология раскроет все свои секреты, она не сможет предложить решение ни для одной из названных проблем, поскольку все они относятся к категориям фактов, ей неведомых.

Стоит признать это сущностное расхождение, как встает вопрос, а не сохраняют ли тем не менее индивидуальные и коллективные представления некое сходство благодаря тому, что те и другие являются представлениями; не существуют ли вследствие этого сходства некие абстрактные законы, общие для обоих областей? Мифы, народные предания, всякого рода религиозные воззрения, нравственные убеждения и т. п. отражают реальность, отличную от индивидуальной[8]; но бывает, что способы, которыми две области притягиваются или отталкиваются, соединяются или разъединяются, независимы от их содержания и обусловлены исключительно их общим свойством (быть представлениями). Формируясь по-разному, они в своих взаимоотношениях будут вести себя подобно ощущениям, образам и понятиям индивидуума. Нельзя ли, например, допустить, что логические сопряженность и сходство, противоречия и сходства могут проявляться одинаково, каковы бы ни были представляемые объекты? Мы приходим, таким образом, к возможности сугубо формальной психологии, которая способна обеспечить общую территорию для индивидуальной психологии и социологии. Может быть, именно из-за этого некоторые умы испытывают колебания перед необходимостью четкого различения двух наук.

Строго говоря, при нынешнем состоянии наших познаний на вопрос, поставленный вот так, невозможно дать однозначный ответ. В самом деле, все, что нам известно о способах, которыми комбинируются индивидуальные понятия, сводится к нескольким положениям, чрезвычайно общим и расплывчатым, обычно называемым законами ассоциации идей. Что касается законов коллективного образования понятий, они тем более неизвестны. Социальная психология, задачей которой должно было бы стать выявление этих законов, фактически является лишь прикрытием для множества общих рассуждений, разноречивых и неточных, лишенных конкретного предмета. Надлежало бы посредством сравнения мифологических тем, народных преданий, традиций и языков изучить, каким образом социальные представления притягивают или отторгают друг друга, смешиваются между собой или разделяются и т. д. В целом эта проблема явно заслуживает внимания исследователей, но едва ли можно сказать, что к ней хотя бы прикасались; пока не будут выявлены какие-либо из названных законов, понятно, что будет невозможно достоверно узнать, повторяют ли они законы индивидуальной психологии.

В отсутствие твердой уверенности по меньшей мере вероятно существование не только сходств между этими двумя видами законов, но и не менее важных различий между ними. Недостойно притязать на то, что содержание представлений не оказывает якобы воздействия на способы их комбинирования. Правда, психологи порой говорят о законах ассоциации идей так, как если бы те были одинаковыми для всех видов индивидуальных представлений. Но нет ничего менее правдоподобного: образы сочетаются между собой не так, как ощущения, а понятия – не так, как образы. Будь психология более развитой наукой, она бы, несомненно, установила, что каждой категории психических состояний свойственны особые законы. Если это так, то a fortiori[9] следует ожидать, что соответствующие законы социального мышления будут специфическими, как и само мышление. Пусть данная категория фактов изучена слабо, трудно не ощутить эту специфику. Не благодаря ли ей, в самом деле, нам кажутся столь странными особые способы, которыми религиозные воззрения (преимущественно коллективные) смешиваются или же разделяются, превращаются друг в друга, порождая противоречивые соединения, вопреки обычным плодам нашего индивидуального мышления? Если же, как можно предположить, некие законы социальных «состояний ума» и вправду напоминают те, которые были открыты психологами, то это не потому, что первые суть частные случаи вторых, но потому скорее, что между теми и другими (оставляя в стороне различия, безусловно важные) имеются и сходства, каковые можно выявить абстрактно и каковые пока неизвестны. Это значит, что социология никак не сможет напрямую заимствовать у психологии то или иное положение и применить его в готовом виде к социальным фактам. Коллективное мышление целиком, по форме и по содержанию, должно исследоваться в себе и ради него самого, с ощущением того, что в нем есть специфика, и нужно оставить на будущее заботу о том, чтобы выяснить, в какой мере оно подобно мышлению отдельных людей. В сущности, это задача, пожалуй, общей философии и абстрактной логики, а не научного исследования социальных фактов[10].

III

Нам остается сказать несколько слов об определении социальных фактов, которое мы даем в первой главе. Мы трактуем их как совокупности способов действия и мышления, распознаваемые по особому «умению» оказывать принуждающее влияние на сознания индивидуумов. По этому поводу тоже возникла путаница, которую надлежит разъяснить.

Привычка применять к социологическим предметам формы философского мышления настолько укоренилась, что в этом предварительном определении часто усматривают нечто вроде философии социального факта. Утверждалось, что мы объясняем социальные явления принуждением, как Тард объясняет их подражанием[11]. Мы не лелеем таких устремлений, и нам даже не приходило на ум, что кто-то припишет нам подобное, – ведь такие устремления прямо противоречат всякому методу. Мы предложили не предвосхищение выводов науки через философский взгляд, а лишь определение того, по каким внешним признакам возможно опознавать подлежащие научному изучению факты, чтобы социальный исследователь мог замечать их там, где они имеются, и не смешивал их с другими фактами. Мы пытались ограничить поле исследования настолько, насколько возможно, и не искали способа для философии и социологии слиться в некоем всеохватывающем предчувствии. Поэтому мы охотно соглашаемся с упреком, что это определение не отражает всех признаков социального факта и, следовательно, не является единственно возможным. Действительно, нет ничего немыслимого в том, чтобы характеризовать факт самыми различными способами, так как нет никаких оснований видеть у него всего одно отличительное свойство[12]. Зато крайне важно выбирать те свойства, которые как будто лучше прочих подходят для поставленной цели. Вполне возможно даже одновременное использование нескольких критериев соответственно обстоятельствам. Мы сами признавали такой подход необходимым порой в социологии. Поскольку речь идет о предварительном определении, требуется только, чтобы используемые характеристики были непосредственно различимы и могли быть замечены до начала исследования. Но именно этому условию не соответствуют определения, которые иногда противопоставлялись нашему. Утверждалось, например, что к социальным фактам относится «все, что производится в обществе и обществом», или «все, что заботит группу и воздействует на нее». Но нельзя заключать, является или нет общество причиной факта, или заявлять, что этот факт имеет социальные последствия, до тех пор пока научное исследование не продвинулось достаточно далеко. Подобные определения поэтому не годятся для исходного обозначения объекта исследования. Для того чтобы ими можно было воспользоваться, потребуется уже приступить к изучению социальных фактов – чтобы, следовательно, уже имелись некие другие, ранее найденные средства их распознавания.

Итак, наше определение сочли слишком узким, но в то же время нас обвинили в том, что оно слишком широкое и охватывает почти всю реальность. Вообще-то утверждалось, что всякая физическая среда подвергает принуждению всех, кто испытывает ее воздействие, ведь эти существа вынуждены в определенной мере к ней адаптироваться. Но указанные два вида принуждения различаются столь же радикально, как среда физическая и среда нравственная. Давление, оказываемое одним или несколькими телами на другие тела или даже на чужую волю, нельзя смешивать с давлением, которое сознание группы оказывает на сознания ее членов. Особенность социального принуждения состоит в том, что оно проистекает вовсе не из неподатливости каких-то сочетаний молекул, а из престижа, которым наделяются те или иные представления. Правда, приобретенные или унаследованные привычки в некоторых отношениях обладают теми же свойствами. Они господствуют над нами, навязывают нам убеждения и практики. Но они господствуют над нами изнутри, так как целиком заключены в каждом из нас. Напротив, социальные убеждения и практики воздействуют на нас извне; поэтому влияние, оказываемое теми и другими, является принципиально различным.

При этом не нужно удивляться тому, что прочие явления природы в других формах содержат тот же признак, которым мы определяем явления социальные. Это сходство возникает попросту вследствие того, что и те и другие суть реальные явления. А все, что реально, обладает конкретной природой, которая навязывается, с которой надо считаться и которая, даже если удается ее нейтрализовать, никогда не подчиняется полностью. Можно сказать, что это самое существенное в понятии социального принуждения. Оно подразумевает, что коллективные способы действия и мышления существуют реально вне индивидуумов, которые постоянно к ним приспосабливаются. Это объекты, обладающие собственным существованием. Индивидуум находит их совершенно готовыми и не может сделать так, чтобы их не было или чтобы они отличались от себя исходных. Он вынужден поэтому принимать их в расчет, и ему тем труднее (мы не говорим: невозможно) их изменить, что они в различной степени связаны с материальным и моральным превосходством общества над членами этого общества. Вне сомнений, индивидуум играет определенную роль в их возникновении. Но, чтобы социальный факт существовал, требуется взаимодействие хотя бы нескольких индивидуумов – при условии, что это взаимодействие породит какой-то общий результат. Поскольку этот синтез происходит вне каждого из нас (в него вовлечено множество сознаний), он непременно ведет к закреплению, установлению вовне определенных способов действия и суждения, каковые не зависят от каждой отдельно взятой воли. Как было отмечено ранее[13], есть слово, которое, если немного расширить его обычное значение, довольно хорошо передает этот специфический способ бытия, – это слово «институт». Фактически, ничуть не искажая смысла слова, можно назвать институтом все верования и все разновидности поведения, одобряемые группой; тогда социологию можно определить как науку об институтах, их происхождении и функционировании[14].

Кажется бессмысленным обращаться к иным спорам, вызванным данной книгой, поскольку они не затрагивают ничего существенного. Общая направленность метода не зависит от приемов, которые предпочитают применять либо для классификации социальных типов, либо для различения нормального и патологического. Более того, возражения очень часто обусловлены тем, что критики отказывались принимать или принимали с оговорками наш основной принцип, то есть объективную реальность социальных фактов. А в конечном счете именно на этом принципе все зиждется и все к нему сводится. Вот почему нам показалось полезным неоднократно его подчеркивать, в то же время избавляя это рассмотрение от всяких второстепенных вопросов. Мы уверены, что, приписывая этому методу столь высокую значимость, мы остаемся верны социологической традиции, так как, в сущности, именно из этой концепции произошла вся социология. Эта наука в действительности могла родиться только в тот день, когда было смутно осознано, что социальные явления, не будучи материальными, все же представляют собой реальные объекты, допускающие исследование. Чтобы прийти к мысли о необходимости их исследования, требовалось понять, что они существуют неким образом, поддающимся определению; что они имеют постоянный способ существования и особую природу, не зависящую от индивидуального произвола; что они возникают из необходимых отношений. Поэтому история социологии есть лишь длительное усилие с целью уточнить это чувство, придать ему глубину, уточнить все проистекающие из него следствия. Но, как мы увидим позднее, вопреки значительным успехам, достигнутым на этом пути, сохраняется еще множество пережитков антропоцентрического постулата, который здесь и в других местах преграждает дорогу науке. Человеку неприятно отказываться от неограниченной власти над социальным порядком, которую он себе так долго приписывал; с другой стороны, ему кажется, что, если коллективные формы действительно существуют, он непременно обречен испытывать должное воздействие, не имея возможности их изменить. Вот что склоняет его отрицать их существование. Напрасно опыт учит, что это всемогущество, иллюзию которого он охотно в себе поддерживает, всегда выступало причиной слабости; что его владычество над объектами начинается лишь тогда, когда он признает, что те обладают собственной природой, и когда он смиренно познает, каковы они на самом деле. Изгнанный из всех других наук, этот достойный сожаления предрассудок упорно держится в социологии. Поэтому нет ничего более насущного, чем постараться окончательно освободить от него нашу науку. Такова главная цель наших усилий.

Введение

До сих пор социологи крайне редко уделяли внимание задаче выявления и определения метода, который они применяют для изучения фактов общественной жизни. Так, во всем обширном труде Спенсера «Основания социологии» методологическая проблема как таковая не рассматривается вовсе, а название работы способно ввести в заблуждение, поскольку работа посвящена демонстрации возможностей социологии и тех затруднений, которые перед нею встают, а не изложению процедур, к каковым она должна прибегать. Не станем отрицать, что Милль счел нужным довольно подробно остановиться на этом вопросе[15], однако он всего-навсего пропустил через решето своей диалектики мнение Конта, не добавив к этому мнению ничего нового. Посему, если брать широко, глава в Cours de philosophie positive[16] Конта по сей день остается единственным сколько-нибудь содержательным исследованием интересующего нас предмета.

В столь откровенном пренебрежении методом нет на самом деле ничего удивительного. Все великие социологи, упомянутые выше, едва ли заходили далее общих мест в изучении природы человеческих обществ, отношений между областями биологического и социального и развития человечества в целом. Даже пространное социологическое сочинение Спенсера вряд ли притязает на что-либо еще, кроме как на то, чтобы показать, каким образом закон вселенского развития воздействует на общества. Дабы получить ответы на указанные философские вопросы, нет необходимости прибегать к каким-то особым комплексным процедурам. Поэтому социологи вполне довольствуются сопоставлением достоинств дедукции и индукции и поверхностными обращениями к тому богатству общих ресурсов, каковое предоставляют им социологические исследования. Но те меры предосторожности, которые следует принимать при наблюдении фактов, те способы, какими надлежит отражать важнейшие проблемы, то направление, которое задается исследованиям, те конкретные процедуры, что обеспечивают его успех, те правила, которые призваны определять предъявление доказательств истины, – все это остается несформулированным.

Счастливое стечение обстоятельств, каковому следует приписать и внушающую чувство гордости инициативу по учреждению нашими стараниями регулярного курса социологии на факультете социальных наук в университете Бордо, позволило нам достаточно рано приступить к изучению социальных наук и даже сделать это изучение предметом профессионального научного интереса. Тем самым мы смогли перейти от вышеназванных общих вопросов к ряду совершенно конкретных задач. Сама природа мироустройства, похоже, побуждала нас разработать более продуманный метод – такой, который, как нам представляется, окажется лучше приспособленным к специфической сущности социальных явлений. Плодами этих изысканий мы и намерены поделиться и предложить их к обсуждению. Сделанные выводы уже подспудно содержались в нашей недавно опубликованной работе «О разделении общественного труда», но нам показалось уместным и полезным изложить их заново в отдельном сочинении и сопроводить доказательствами, снабдить наглядными примерами, как из уже упомянутой книги, так и из рукописного материала. Это поможет лучше оценить направление, которое мы хотели бы придать социологическим исследованиям.

Глава I. Что такое социальный факт?

Прежде чем приступать к поискам метода, пригодного для изучения социальных фактов, важно установить, что, собственно, представляют собой факты, именуемые «социальными».

Этим вопросом задаться тем более необходимо, что обыкновенно данный термин употребляют не совсем точно. Им зачастую обозначают почти все происходящие в обществе явления – при условии, что последние вызывают сколько-нибудь заметный общественный интерес. Но при таком понимании не существует, так сказать, человеческих событий, которые нельзя называть социальными. Каждый индивидуум пьет, спит, ест, рассуждает, и общество крайне заинтересовано в регулярном отправлении этих функций. Будь указанные факты социальными, у социологии не было бы собственного предмета изучения, ее область слилась бы с областью биологии и психологии.

Но в действительности во всяком обществе имеется определенная группа явлений, отличная вследствие своих наглядно выраженных свойств от явлений, изучаемых другими естественными науками.

Когда я действую как брат, супруг или гражданин и выполняю принятые на себя обязанности, то подчиняюсь долгу перед законом и обычаю, внешним для меня и моих действий. Даже когда закон и обычай отвечают моим собственным чувствам и когда я признаю в душе их реальность, эта реальность не утрачивает своей объективности, поскольку вовсе не я сам создал эти обязательства: они усвоены мною посредством воспитания. Кроме того, как часто нам неведомо полное содержание налагаемых на нас обязанностей, а для их познания мы вынуждены изучать законы и советоваться с уполномоченными их истолкователями! Точно так же верующий с рождения окружен готовыми к применению верованиями и обрядами своей религии; если они существовали до него, значит, они существуют вне его самого. Система знаков, которыми я пользуюсь для выражения мыслей, денежная система, которую я применяю для уплаты долгов, инструменты кредита, служащие мне в коммерческих отношениях, практики, соблюдаемые в моей профессии, и т. д. – все это функционирует независимо от того употребления, каковое я им предназначаю. Беря одного за другим всех членов конкретного общества, можно смело заявлять, что все сказанное может быть повторено для каждого из них. Следовательно, эти способы мышления, деятельности и чувствования обладают тем примечательным свойством, что они существуют вне индивидуального сознания.

Такие типы поведения и мышления не только находятся вне индивидуума, но и наделены принудительной и побуждающей силой, благодаря которой они навязываются ему, хочет он того или нет. Безусловно, когда я добровольно им подчиняюсь, это принуждение мало или совсем не ощущается, поскольку оно в этой ситуации лишнее. Тем не менее оно внутренне присуще этим фактам, доказательством чего может служить то обстоятельство, что принуждение тотчас проявляется, едва я пытаюсь сопротивляться. Если я нарушаю нормы права, они реагируют против меня, как бы норовя воспрепятствовать моему действию, если еще есть время, или упраздняют мое действие – или восстанавливают его в нормативной форме, – если оно совершено и может быть исправлено; или же, наконец, заставляют меня искупать вину, если иначе исправить сделанное невозможно. Если на кону стоят сугубо моральные правила, общественная совесть удерживает от всякого действия, их оскорбляющего, посредством надзора за поведением граждан и посредством особых наказаний, которыми она располагает. В прочих случаях принуждение оказывается менее настойчивым, но все равно продолжает существовать. Если я не подчиняюсь принятым в обществе условностям, если моя одежда не соответствует заведенному обычаю моей страны и моего социального класса, то смех, мною вызываемый, и то отдаление, на котором меня стараются держать, производят, пускай в слабой степени, то же воздействие, что и наказание как таковое. В иных случаях принуждение, хотя и косвенное, оказывается не менее действенным. Я не обязан говорить по-французски с моими соотечественниками или использовать одобренную законом валюту, но я не могу поступать иначе. Попытайся я ускользнуть от этой необходимости, моя жалкая попытка немедленно бы провалилась. Если я промышленник, ничто не мешает мне работать, используя приемы и методы прошлого столетия, но в таком случае я наверняка разорюсь. Даже при фактической возможности освободиться от этих правил и успешно их нарушить я в состоянии это сделать только после борьбы с ними. Если в конце концов они и будут побеждены, то их принудительная сила все же достаточно ощутима в том сопротивлении, которое они оказывают. Нет такого новатора, даже удачливого, предприятия которого не сталкивались бы с противодействием подобного рода.

Итак, перед нами категория фактов, наделенных крайне специфическими свойствами; сюда относятся способы мышления, деятельности и чувствования, внешние по отношению к индивидууму и наделенные принудительной силой, вследствие которой они этим индивидуумом управляют. Также, поскольку они состоят из представлений и действий, их нельзя смешивать ни с органическими явлениями, ни с явлениями психическими, которые возникают лишь в индивидуальном сознании и при посредстве последнего. Они составляют, следовательно, новый вид, которому и надлежит присвоить обозначение социального. Такое обозначение вполне подходит, ибо совершенно ясно, что эти факты, не имея своим субстратом индивидуума, не могут иметь другого субстрата, кроме общества – политического общества во всей его совокупности или каких-либо отдельных групп в его составе, будь то религиозные группы, политические и литературные школы, профессиональные корпорации и т. д. Вдобавок указанное обозначение применимо только к этим фактам, поскольку слово «социальный» имеет единственное значение, характеризуя исключительно те явления, которые не подпадают ни под одну из ранее установленных и названных категорий фактов. Они и образуют, как следствие, область социологии. Правда, слово «принуждение», при помощи которого мы их определяем, может разъярить ревностных сторонников полного индивидуализма. Они-то утверждают, что индивидуум полностью самостоятелен, а потому им кажется, что человека унижают всякий раз, когда ему дают почувствовать, что он зависит не только от самого себя. Но раз ныне уже не подлежит сомнению, что большинство наших идей и склонностей не вырабатывается нами, а приходит к нам извне, то эти идеи и склонности способны проникнуть в нас, лишь заставив признать себя. Именно это подразумевает наше определение. Кроме того, известно, что социальное принуждение отнюдь не исключает индивидуальности[17].

Впрочем, поскольку приведенные нами примеры (юридические и нравственные правила, религиозные догматы, финансовые системы и т. п.) состоят как таковые из ранее принятых верований и практик, то на основании сказанного можно утверждать, что социальный факт возможен лишь там, где присутствует некая социальная организация. Однако существуют и другие факты, которые не обретают такой кристаллизованной формы, но обладают той же объективностью и тем же влиянием на индивидуума. Это так называемые социальные течения. Возникающие на многолюдных собраниях великие порывы энтузиазма, негодования и сострадания не зарождаются ни в каком отдельном человеческом сознании. Они приходят к каждому из нас извне и способны увлечь нас вопреки нам самим. Поддаваясь этим порывам, я могу не осознавать того давления, которое они оказывают на меня, но это давление немедленно проявится, едва я попытаюсь бороться с порывами. Если некий человек попробует воспротивиться любому из этих коллективных ощущений, то он выяснит, что отрицаемые им чувства обращаются против него. Если эта сила внешнего принуждения обнаруживается столь явно в случаях сопротивления, значит, она существует, хотя не осознается, и в случаях противоположных. То есть мы являемся жертвами иллюзии, которая побуждает верить, будто мы сами создаем то, что в реальности навязывается нам извне. Но если готовность, с какой мы впадаем в эту иллюзию, прячет от нас оказываемое давление, отсюда не следует, что она его уничтожает. Так, воздух не лишается веса, пусть мы его не чувствуем. Даже когда мы, индивидуально и спонтанно, содействуем возникновению общего чувства, впечатление, нами полученное, будет разительно отличаться от того, которое мы испытали бы в одиночестве. Когда собрание расходится, когда эти социальные влияния перестанут на нас воздействовать, когда мы останемся наедине с собой, чувства, нами пережитые, покажутся нам чем-то чуждым, в чем мы сами себя не узнаем. Мы заметим тогда, что эти чувства именно испытывались, а не порождались изнутри нас. Порой они даже вселяют ужас, ибо настолько они противны нашей природе. Индивидуумы, в обыкновенных условиях совершенно безобидные, способны, объединившись в толпу, вовлекаться в акты жестокости. Сказанное применительно к этим мимолетным вспышкам относится и к тем более продолжительным волнениям общественного мнения, которые постоянно возникают вокруг нас, во всем обществе или в более ограниченных его кругах, по поводу религиозных, политических, литературных, художественных и иных событий.

Дополнительно это определение социального факта можно подтвердить через изучение характерного опыта. Достаточно понаблюдать за воспитанием ребенка. Если рассматривать факты такими, каковы они есть (и каковы должны быть), то бросается в глаза, что воспитание как таковое заключается в постоянных усилиях по принуждению ребенка видеть, чувствовать и действовать способами, к которым он не пришел бы самостоятельно. С самых первых дней жизни мы обязываем младенца есть, пить и спать регулярно, в определенные часы, и соблюдать чистоту, спокойствие и послушание; позднее мы заставляем его считаться с другими, уважать обычаи и приличия, трудиться и т. д. Если с течением времени это принуждение перестает ощущаться, то только потому, что оно постепенно перерастает в привычку, во внутренние склонности, которые делают принуждение бесполезным, однако все эти качества возникают лишь вследствие того, что они порождаются принуждением. Правда, согласно Спенсеру, рациональное воспитание должно избегать таких приемов и предоставлять ребенку полную свободу действий. Но эта педагогическая теория никогда не практиковалась ни одним из известных народов, и потому она – всего-навсего desideratum[18] конкретного автора, а не факт, который можно было бы противопоставить изложенным выше соображениям. Последние же особенно поучительны потому, что воспитание преследует цель создания социального существа. Тем самым можно увидеть в общих чертах, как складывалось это существо в истории. Давление, которому ребенок непрерывно подвергается, есть не что иное, как давление социальной среды, стремящейся сформировать его по своему образу и подобию; в этой среде родители и учителя оказываются только представителями и посредниками.

Получается, что характерным признаком социальных явлений служит вовсе не их распространенность. Мысли, свойственные сознанию каждого индивидуума, и действия, всеми повторяемые, не становятся по этой причине социальными фактами. Если указанным признаком довольствуются ради определения, то лишь потому, что за социальные факты ошибочно принимаются явления, которые можно назвать их индивидуальными воплощениями. К социальным фактам принадлежат верования, склонности и практики группы, взятой коллективно, тогда как формы, в которые облекаются коллективные состояния, «воплощаясь» в отдельных людях, суть явления иного порядка. Двойственность их природы наглядно доказывается тем, что обе эти категории фактов часто встречаются в разъединенном состоянии. Некоторые способы мышления и действия приобретают вследствие повторения известную устойчивость, которая, так сказать, их выделяет, изолирует от отдельных событий, отражающих сами факты. Они как бы наделяются тем самым обликом, особой осязаемой формой и составляют реальность sui generis, предельно отличную от воплощающих ее индивидуальных фактов. Коллективный обычай существует не только как нечто имманентное последовательности определяемых им действий, но и по привилегии, неведомой области биологической, выражаемой раз и навсегда в какой-нибудь формуле, что передается из уст в уста, через воспитание и даже запечатлевается письменно. Таковы происхождение и природа юридических и нравственных правил, афоризмов и народных преданий, догматов веры, в которых религиозные или политические секты кратко выражают свои убеждения, вкусовых норм, устанавливаемых литературными школами, и пр. Ни один из этих способов мышления и действия не встречается целиком в повседневной практике отдельных лиц, так как они могут существовать без применения в настоящее время.

Разумеется, такое разобщение далеко не всегда проявляется одинаково четко. Достаточно ее неоспоримого существования в многочисленных важных случаях, нами упомянутых, чтобы показать, что социальный факт отличен от своих индивидуальных воплощений. Кроме того, даже тогда разобщение не выявляется непосредственным наблюдением, его нередко можно обнаружить, применяя те или иные методологические установки. Более того, такие процедуры, по сути, необходимо выполнять, если требуется вычленить социальный факт из совокупности явлений и наблюдать его в чистом виде. Так, существуют направления общественного мнения, степень интенсивности которых варьируется в зависимости от эпохи и страны; они побуждают нас, например, к браку или к самоубийству, к более или менее высокой рождаемости и т. п. Очевидно, что это социальные факты. С первого взгляда они кажутся неотделимыми от форм, принимаемых ими в индивидуальных случаях. Но статистика дает нам средство их изолировать. Они и вправду выражаются довольно точно показателями рождаемости, браков и самоубийств, то есть тем числом, которое получают при делении среднего годового итога браков, рождений и добровольных смертей на число лиц, по возрасту способных жениться, производить детей или убивать себя[19]. Поскольку каждая из этих цифр охватывает без различия все отдельные случаи, то индивидуальные обстоятельства, которые могли бы отчасти сказываться на возникновении явления, взаимно упраздняют друг друга и потому никак не могут считаться причастными к результату. Цифра выражает лишь известное состояние коллективной души.

Вот что такое социальные явления, избавленные от всех посторонних элементов. Что касается их частных проявлений, то и в последних присутствует нечто социальное, ибо они частично воспроизводят коллективный образец. Но в значительной мере каждое из них зависит также и от психической и физической конституции индивидуума, от особых обстоятельств, в которых индивидуум пребывает. Следовательно, это не явления, которые можно признать собственно социологическими. Они подвластны одновременно двум областям, значит, их можно было бы назвать социопсихическими. Они тоже интересуют социолога, но не составляют непосредственного предмета социологии. Точно так же встречаются органические явления смешанного характера, которые изучаются смешанными науками, к примеру биохимией.

Могут возразить, что явление становится общественным лишь тогда, когда оно охватывает всех членов общества – или по крайней мере большинство из них, – то есть когда оно признается всеобщим. Без сомнения, это так, но всеобщим оно будет лишь потому, что является общественным (более или менее обязательным); это отнюдь не значит, что оно общественное потому, что всеобщее. Перед нами состояние группы, которое повторяется среди индивидуумов, поскольку оно им навязывается. Оно заметно в каждой части, ибо находится в целом, а вовсе не потому находится в целом, что обнаруживается в частях. Это особенно очевидно в тех верованиях и практиках, что передаются нам вполне сложившимися от предшествующих поколений. Мы принимаем и усваиваем их потому, что видим в них творение коллективное и давнее, облеченное особым авторитетом, который наше воспитание приучает нас уважать и ценить. Здесь надо отметить, что подавляющее большинство социальных явлений приходит к нам именно таким путем. Но даже тогда, когда социальный факт возникает отчасти при нашем прямом содействии, природа его остается все той же. Коллективное чувство на каком-либо собрании выражает не просто сумму индивидуальных чувств, разделяемых многими, – как мы показали, оно есть нечто совсем другое. Это плод совместного существования, продукт действий и противодействий, возникающих между индивидуальными сознаниями. Если оно отражается в каждом из них, то в силу той особой энергии, которой обязано своему коллективному происхождению. Если все сердца бьются в унисон, это не следствие самопроизвольного и предустановленного согласия, а итог действия одной и той же силы и в одном и том же направлении. Каждого вовлекают и увлекают все вокруг.

Итак, теперь мы можем точно определить область социологии. Она охватывает лишь конкретную, четко оформленную группу явлений. Социальный факт опознается через силу внешнего принуждения, которой он обладает или способен обладать применительно к индивидуумам. А присутствие этой силы опознается, в свою очередь, или по существованию какой-то определенной санкции, или по сопротивлению, которое факт оказывает любой попытке индивидуума выступить против него. Впрочем, возможно также его определить по распространенности внутри группы при условии, как отмечалось выше, что будет прибавлен второй основополагающий признак, а именно: что факт существует независимо от индивидуальных форм, принимаемых при распространении в группе. В иных случаях второй критерий применять даже легче, чем первый. Наличие принуждения заметно, когда оно выражается внешне какой-либо прямой реакцией общества, как бывает в праве, в морали, в верованиях, обычаях и даже в моде. Но, когда принуждение всего-навсего косвенное, что имеет место, например, в экономической организации, оно не столь заметно. Тогда бывает проще выявить всеобщность наряду с объективностью факта. К тому же второе определение, в сущности, представляет собой лишь иную форму первого: если способ поведения, существующий вне индивидуальных сознаний, становится общим, он делается таковым только при посредстве принуждения[20].

Однако могут спросить, насколько полным является это определение. Действительно, все факты, послужившие нам основанием для него, отражают различные способы действия, «физиологические» по своей природе. Но ведь существуют и формы коллективного бытия, то есть социальные факты «анатомической», или морфологической, природы. Социология не может отделять себя от субстрата коллективной жизни. При этом число и характер основных элементов, из которых слагается общество, способы их сочетания, степень достигнутой ими сплоченности, распределение населения по территории, число и виды путей сообщения, конструкция жилищ и т. д. не могут на первый взгляд быть сведены к способам действия, чувствования и мышления.

Прежде всего эти разнообразные явления содержат те же характерные признаки, которые помогли нам определить другие явления. Эти формы бытия навязываются индивидуумам так же, как и те способы действия, о которых мы говорили выше. Фактически, желая узнать политическое деление общества, состав его отдельных частей, степень их сплоченности, это можно сделать, не прибегая к физическому наблюдению или географическому обзору; деление социально, даже если какие-то его основания заложены в физической природе. Лишь посредством публичного права мы в состоянии изучать такую организацию, ведь именно право устанавливает ее природу заодно с нашими семейными и гражданскими отношениями. Организация, следовательно, есть форма принуждения. Если население теснится в городах вместо того, чтобы расселяться привольно в сельской местности, это происходит потому, что имеется коллективное мнение, коллективное устремление, обязывающее индивидуумов к такой концентрации. Мы вольны в выборе конструкции жилищ не больше, чем в выборе фасонов одежды; по меньшей мере то и другое предлагается извне. Пути сообщения настоятельно предписывают направления внутренних миграций и коммерческих операций, даже их интенсивность. Значит, к перечисленному нами ряду явлений с характерным отличительным признаком социальных фактов можно было бы прибавить еще одну категорию. Но, поскольку указанное перечисление не было исчерпывающим, такое прибавление необязательно.

Оно даже не слишком уместно, ибо эти способы бытия суть лишь устоявшиеся способы действия. Политическая структура общества представляет собой способ, которым привыкли жить друг с другом различные элементы этого общества. Если их отношения традиционно близкие, то элементы стремятся слиться; в противном случае они тяготеют к разъединению. Тип жилища, который нам навязывается, есть лишь тот способ, которым привыкли строить дома все вокруг нас, отчасти унаследованный от предшествующих поколений. Пути сообщения – это русло, прорытое регулярным коммерческим сообщением и миграцией и т. д. Конечно, будь явления морфологического порядка единственными образцами такой устойчивости, можно было бы счесть, что они относятся к особому виду. Но юридическое правило не менее устойчиво, чем архитектурный стиль, а между тем это факт «физиологический». Простая нравственная максима, разумеется, более изменчива, но ее формы нередко устойчивее профессиональных привычек или моды. При этом существует целый ряд переходных ступеней, которыми, не нарушая непрерывности, наиболее характерные по своей структуре социальные факты соединяются с теми свободными течениями социальной жизни, каковые пока не обрели твердую форму. Потому правильно говорить, что различия между ними затрагивают лишь степень усвоенности. Те и другие факты суть формы жизни на разных стадиях кристаллизации. Несомненно, может быть полезным сохранить обозначение «морфологический» для тех социальных фактов, которые составляют социальный субстрат, но только при условии, что мы будем помнить: они по своей природе тождественны всем прочим фактами.

Наше определение в итоге учтет все, что надлежит учесть, если мы скажем: социальным фактом является всякий способ действий, устоявшийся или нет, который оказывает на индивидуума внешнее принуждение; или иначе: это факт, распространенный по всему данному обществу и обладающий собственным существованием, независимым от его индивидуальных проявлений[21].

Глава II. Правила наблюдения социальных фактов

Первое и основное правило состоит в том, что социальные факты нужно рассматривать как объекты.

I

В момент, когда определенный класс явлений становится объектом науки, в человеческом уме эти явления уже представлены – не только через чувственное восприятие, но и через некие смутно сформулированные понятия. Еще до первых зачатков физики и химии люди уже располагали некими понятиями о физических и химических явлениях, причем эти понятия выходили за пределы чистого восприятия. Таковы, например, те понятия, которые наличествуют во всех религиях. Причина в том, что познающая мысль предшествует науке, которая лишь применяет ее более методично. Человек не способен жить среди явлений, не составляя понятий о них, и этими понятиями он руководствуется в своем поведении. Но поскольку эти понятия ближе к нам и понятнее, чем реальности, которым они соответствуют, то мы, естественно, склонны подменять ими последние и делать их предметом наших размышлений. Вместо того чтобы наблюдать объекты, описывать их и сравнивать, мы довольствуемся всего-навсего идеологизированным анализом. Разумеется, этот анализ не исключает всякое наблюдение. К фактам можно обращаться для того, чтобы подтвердить эти понятия или сделанные из них выводы. Но факты в этом случае оказываются чем-то второстепенным, примерами или подтверждающими доказательствами, а не предметом науки, которая, получается, движется от идей к объектам, а не от объектов к идеям.

Ясно, что такой метод не может принести объективные результаты. Эти понятия, или концепции, как бы их ни называли, не являются, конечно, законными заместителями объектов. Они – плоды обыденного опыта и призваны прежде всего приводить наши действия в гармонию с окружающим миром; они вырабатываются опытом и ради опыта. Но эту функцию с успехом может выполнять и представление – даже теоретически ложное. Коперник несколько столетий тому назад рассеял иллюзии наших чувств относительно движения небесных тел, но мы до сих пор подчиняемся этим иллюзиям в регулировании времени. Для того чтобы какая-нибудь идея вызывала действие, согласное с природой данного объекта, нет необходимости в точном отражении этой природы. Будет достаточно, если мы поймем, какова польза и каковы недостатки объекта, чем он может нам служить или навредить. Но понятия, составленные таким образом, всего лишь выражают приблизительную практическую правильность – в общем ходе событий. Часто они столь же опасны, сколь несовершенны! Следовательно, нельзя открыть законы реальности, разрабатывая эти понятия, как бы мы к ним ни подступались. Напротив, эти понятия походят на завесу между нами и объектами, они скрывают последние от нас тем надежнее, чем прозрачнее выглядит завеса.

Такая наука будет ущербной, ибо она лишена необходимого предмета, на котором и взрастает. Едва она возникает, можно заметить, как уже исчезает, превращаясь в искусство. Считается, будто научные понятия содержат в себе все существенное для реальности, но это потому, что их смешивают с самой реальностью. Вот и кажется, что в них есть все, что требуется нам, чтобы постигать существующее и чтобы предписывать нужные действия и способы их осуществления. Несообразное природе – зло, а средства обретения блага и избегания зла порождаются самой природой. Если мы постигаем природу мгновенно, то изучение существующей реальности не имеет более практического интереса; поскольку именно этот интерес побуждает к исследованиям, сами исследования лишаются цели. Так, наша познающая мысль отворачивается от истинного предмета науки, то есть от настоящего и прошлого, и одним прыжком устремляется в будущее. Не желая понимать факты, уже известные и установленные, она берется за открытие новых фактов, более отвечающих человеческим целям. Когда людям кажется, будто они познали сущность материи, немедленно начинаются поиски философского камня. Это присвоение науки искусством, мешающее научному развитию, облегчается и самими обстоятельствами, которые обуславливают пробуждение научной рефлексии. Последняя призвана удовлетворять жизненные потребности, а потому она естественным образом обращается к практике. Потребности, которые она должна удовлетворять, всегда насущны и торопят ее с окончательными выводами: они требуют не объяснений, а лекарств.

Такой подход настолько соответствует естественной склонности нашего ума, что он встречается уже на заре физических наук. Именно он отличает алхимию от химии и астрологию от астрономии. Таков, по словам Бэкона, метод ученых его времени – метод, против которого он сражался. Понятия, о которых говорилось чуть выше, вообще-то суть те notiones vulgares или praenotiones[22], которые, по Бэкону, лежат в основе всех наук[23], где они замещают факты[24]. Это idola[25], подобия призраков, искажающие истинный вид объектов и ошибочно принимаемые нами за сами объекты. Поскольку этот воображаемый мир не оказывает нашему уму никакого сопротивления, то ум, не испытывая стеснения, предается безграничному честолюбию и считает возможным построить, или скорее перестроить, мироздание по собственному усмотрению и своей властью.

Если таково было положение в естественных науках, то тем более так должно было быть в социологии. Люди не дожидались появления общественных наук, создавали себе понятия о праве, нравственности, семье, государстве, обществе, потому что не могли жить без них. Прежде всего в социологии эти «предустановленные понятия» – опять используя выражение Бэкона – могут господствовать над умами и подменять собой объекты. Действительно, социальные явления осуществляются только людьми, они суть плоды человеческой деятельности. То есть это не что иное, как осуществление присущих нам идей, врожденных или нет; это их приложение к различным обстоятельствам, сопровождающим отношения людей между собой. Организация семьи, договорных отношений, репрессивных мер, государства и общества предстает тем самым элементарным развитием идей, которыми мы располагаем, – об обществе, о государстве, справедливости и т. д. Значит, эти и аналогичные им факты обладают, по-видимому, реальностью лишь в идеях и посредством идей, которые являются их источником (и становятся потому истинным предметом социологии).

Этот взгляд окончательно подтверждается тем обстоятельством, что, поскольку социальная жизнь во всей своей полноте подавляет сознание, последнее лишается силы восприятия, достаточной для того, чтобы чувствовать реальность. В отсутствие тесных и прочных связей с реальностью мы легко усваиваем впечатление чего-то ни к чему не прикрепленного, плывущего в пустоте, полуреального и крайне податливого. Вот почему столько мыслителей видели в социальных организациях простые комбинации, искусственные и более или менее произвольные. Но если детали и конкретные, частные формы ускользают от нас, то мы по крайней мере составляем себе общие и приблизительные представления о коллективном бытии в целом; эти-то схематичные и грубые представления оказываются теми самыми «предпонятиями», которыми мы пользуемся в повседневной жизни. Нельзя воображать их существование, ведь мы замечаем его лишь одновременно с нашим. Они сокрыты в нас, но, будучи результатом повторных опытов, они от повторения и проистекающей отсюда привычки получают известного рода влияние и авторитет. Мы чувствуем их сопротивление, когда стараемся освободиться от них, и не можем не считать реальным того, что нам сопротивляется. Все, следовательно, способствует тому, чтобы мы увидели в них подлинную социальную реальность.

В самом деле, до сих пор социология рассуждала почти исключительно о понятиях, а не об объектах. Правда, Конт провозгласил, что социальные явления суть естественные факты, подчиненные законам природы. Этим он, по сути, признал их объектами, ибо в природе существуют лишь объекты. Но когда, выйдя за пределы этих философских обобщений, он пытается применить свой принцип и построить соответствующую науку, то берет именно идеи в качестве предмета изучения. Действительно, главным содержанием его социологии является прогресс человечества во времени. Он отталкивается от той идеи, что непрерывная эволюция человеческого рода подразумевает все более полное совершенствование человеческой натуры. Своей задачей он видит выявление последовательности этого развития. Но даже допуская, что эта эволюция существует, ее реальность возможно установить, лишь когда наука уже возникла. То есть эволюция не может быть предметом исследования, пока ее не постулировали как концепцию разума, а не как объект. Фактически это представление сугубо субъективно, ведь такого прогресса человечества в реальности не существует. Имеются лишь данные нам в наблюдении конкретные общества, которые рождаются, развиваются и умирают независимо друг от друга. Если бы позднейшие общества служили продолжением предшествующих, то каждый превосходящий тип можно было бы рассматривать как простое повторение ближайшего низшего типа с небольшим прибавлением. Их можно было бы поставить рядом, одно за другим, объединить в одну группу те, что находятся на одинаковой ступени развития; ряд, образованный таким образом, мог бы считаться отражением человечества. Но факты не предстают в такой непосредственной простоте. Народ, занимающий место другого, вовсе не продолжает дело первого с некоторыми новыми свойствами. Это иной народ, у него некоторых свойств больше, а других меньше. Он составляет новую индивидуальность, и все такие отдельные индивидуальности, будучи разнородными, не могут слиться ни в один и тот же непрерывный ряд, ни тем более в какой-то единственный ряд. Последовательность обществ невозможно представить в виде геометрической линии; напротив, она напоминает дерево, ветви которого расходятся в разные стороны. Если кратко, то Конт принял за историческое развитие собственное представление о нем, которое немногим отличается от обыденного понятия. Верно, что история, рассматриваемая издали, без труда приобретает такой упрощенный последовательный вид. Видны лишь индивиды, последовательно сменяющие друг друга и идущие в одном и том же направлении, ибо все они – существа человеческой природы. Кроме того, раз уж считается, что социальная эволюция не может быть не чем иным, как только развитием каких-то человеческих идей, вполне естественно определить ее тем понятием, которое люди о ней составляют. Однако, двигаясь по этому пути, мы задерживаемся в области идеологии – и приписываем социологии в качестве предмета понятие, в котором нет ничего собственно социологического.

Спенсер отвергает это понятие, заменяет его другим, составленным, увы, по тому же образцу. Предметом исследований он делает не человечество, а общества, но незамедлительно дает обществу такое определение, которое упраздняет сам предмет и ставит на его место предпонятие, существующее у автора. В сущности, он признает очевидным то положение, что «общество возникает лишь тогда, когда совместное пребывание индивидуумов дополняется сотрудничеством»; именно так союз отдельных людей становится обществом в полном смысле этого слова[26]. Затем, исходя из того принципа, что кооперация есть суть общественной жизни, он разделяет общества на два класса по типу господствующего способа кооперации. «Существует, – говорит он, – самопроизвольная кооперация, которая происходит непреднамеренно, когда преследуются частные цели; но существует также сознательно установленная кооперация, предполагающая ясно признанные цели общественного интереса»[27]. Общества первого типа он называет промышленными, общества второго типа – военными. Об этом различении можно сказать, что оно является исходной идеей спенсеровской социологии.

Но это предварительное определение объявляет реальным объектом обыкновенное умозрение. Оно выдается за выражение непосредственно воспринимаемого и констатируемого наблюдением факта, поскольку с самого зарождения науки оно формулируется как аксиома. Между тем из простого наблюдения невозможно узнать, действительно ли кооперация есть источник общественной жизни. Такое утверждение будет научно обоснованным лишь в том случае, если начинать с обзора всех проявлений коллективного бытия и показать, что все они являются различными формами кооперации. Опять-таки здесь некая концепция социальной реальности замещает собой эту реальность[28]. Так определяется не общество, а та идея, которую составил себе Спенсер. Если он не испытывает сомнений, шагая по этой дороге, то потому, что и для него общество есть и может быть лишь реализацией идеи, той самой идеи кооперации, посредством которой он определяет общество[29]. Легко показать, что в каждом отдельном вопросе, который Спенсер рассматривает, его метод остается тем же самым. Вдобавок он притворяется, будто действует эмпирически: факты, собранные в его социологии, используются скорее для иллюстрации анализа понятий, а не для описания и объяснения объектов; оттого и создается впечатление правильных доводов. Фактически же все существенное в его учении можно непосредственно вывести из его определения общества и различных форм кооперации. Ведь если нам предлагают выбирать только между тиранически навязываемой кооперацией и кооперацией добровольной и самопроизвольной, то очевидно, что именно последняя окажется тем идеалом, к которому будет и должно стремиться человечество.

Эти обыденные понятия встречаются как в основаниях науки, так и в основе постоянно приводимых аргументов. При нынешнем состоянии наших знаний мы не ведаем достоверно, что такое государство, суверенитет, политическая свобода, демократия, социализм, коммунизм и т. д. То есть наш метод должен побуждать к запрещению употребления этих понятий, пока они не установлены научно. Между тем слова, выражающие эти понятия, регулярно встречаются в рассуждениях социологов. Их употребляют с уверенностью, как если бы они прямо соответствовали объектам, хорошо известным и определенным, но ведь на деле они порождают в нас лишь смутные понятия, смесь расплывчатых впечатлений, предрассудков и страстей. Мы смеемся ныне над диковинными домыслами средневековых медиков, которые строили свои теории на понятиях тепла и холода, сухости и сырости и т. д., – и не замечаем, что сами продолжаем прилагать тот же метод к разряду явлений, для которых он менее всего пригоден вследствие их чрезвычайной сложности.

В специальных отраслях социологии этот идеологический характер проявляется еще отчетливее.

В особенности наглядно он проявляет себя в нравственности. Пожалуй, можно уверенно утверждать, что нет такой системы, в которой она не представлялась бы простым развитием исходной идеи, потенциально заключающей в себе всю нравственность. Одни думают, что люди уже с рождения наделены осознанием этой идеи; другие, наоборот, полагают, что она прорастает с различной скоростью на протяжении человеческой истории. Но для тех и для других, равно для эмпириков и для рационалистов, в ней воплощается вся подлинная реальность нравственности. Что касается подробных юридических и нравственных правил, они лишены, так сказать, существования per se[30], ибо являются всего-навсего приложениями этой основной идеи к конкретным случаям жизни и видоизменяются по обстоятельствам. Потому предметом этики не может быть эта нереальная система предписаний; ее предмет – идея, из которой предписания возникают и которая истолковывается разнообразно в зависимости от ситуации. Значит, все вопросы, которыми обыкновенно задается этика, относятся не к объектам, а к идеям. Надо понимать, в чем состоят идеи права и нравственности; не имеет значения, какова природа нравственности и права самих по себе. Моралисты еще не осознали ту простую истину, что как наши представления о чувственно воспринимаемых объектах проистекают от самих объектов и выражают их более или менее точно, так и представление о нравственности порождается наблюдением правил, исполняемых у нас перед глазами, и систематическим их постижением. Следовательно, сами эти правила, а не общий взгляд на них составляют предмет науки (напомним, что предметом физики служат реальные физические тела, а не представления о них, присущие людской массе). Итог рассуждений таков: за основание нравственности принимают то, что является ее верхушкой, то есть способ, каким она проникает в индивидуальное сознание и воздействует на него. Этого метода придерживаются ради изучения наиболее общих вопросов науки – и не отказываются от него в изучении вопросов частных. От основополагающих идей, исследуемых вначале, моралист переходит к идеям второстепенным, к идеям семьи, родины, ответственности, милосердия и справедливости, но его мысли всегда обращены именно к идеям.

То же самое справедливо для политической экономии. Предметом последней, как говорит Джон Стюарт Милль, являются социальные факты, возникающие главным образом или исключительно с целью накопления богатства[31]. Но, чтобы подходящие под такое определение факты могли наблюдаться учеными как объекты, потребуется по меньшей мере указать способы опознания этих фактов по какому-либо признаку. В новых науках никто не вправе устанавливать существование фактов и уж тем более притязать на постижение их сути. Во всяком виде исследований возможно установить, что факты имеют цель, и понять эту цель, лишь когда объяснение фактов уже достаточно глубоко. Нет в начале задачи более трудоемкой и менее пригодной для быстрого решения. У нас отсутствует уверенность в том, что существует некая область общественной деятельности, где стремление к богатству действительно играет преобладающую роль. Вследствие этого предметом политической экономии, понятой таким образом, выступает не реальность, в которую легко ткнуть пальцем, а простая возможность, то есть сугубо умозрительная концепция. Это факты, которые экономист трактует как относящиеся к рассматриваемой области – в том облике, в каком они ему видятся. Если, например, он изучает то, что сам называет производством, ему кажется, будто он в состоянии сразу перечислить и обозреть главнейшие производственные факторы. Фактически он узнает об их существовании вовсе не посредством наблюдения условий, от которых зависит изучаемое явление; ведь иначе он начал бы с описания опытов, при помощи которых вывел это заключение. Если, подытоживая, в самом начале исследования он выдвигает такую классификацию, то это означает, что перед нами результат элементарного логического анализа. Экономист отталкивается от идеи производства, разлагает ее на части и находит, что она логически предполагает наличие естественных сил, труда, орудий или капитала, а затем таким же образом поступает с производными идеями[32].

Главнейшая экономическая теория, теория стоимости, явно построена по тому же самому методу. Если бы стоимость изучалась так, как должен изучаться реальный объект, экономист указал бы для начала, как опознается данный объект, затем перечислил бы его разновидности, определил бы методологической индукцией, под влиянием каких причин они изменяются, сопоставил бы полученные результаты и наконец вывел бы из них общую формулу. То есть теория сложилась бы лишь тогда, когда наука успела бы уйти достаточно далеко вперед. Вместо этого она возникает исходно. Ради этого экономист довольствуется собственным познающим мышлением, осмысляет придуманную им идею стоимости как объекта, способного обмениваться. Он находит, что за нею скрываются идеи пользы, редкости и т. д., и на основании этих плодов своего анализа строит определение. Разумеется, он подкрепляет теорию некоторыми примерами. Но, если принять во внимание бесчисленные факты, которые должна объяснить подобная теория, возможно ли признать хоть какую-то доказательную ценность тех неизбежно скудных фактов, которые по случайному внушению приводятся в подтверждение теории?

Итак, в политической экономии и в этике доля научного исследования крайне ограничена, зато доля искусства преобладает. В этике теоретическая часть сводится к нескольким рассуждениям об идеях долга, добра и справедливости. Эти отвлеченные рассуждения не составляют, строго говоря, науку как таковую, поскольку их целью не является выявление некоего фактически высшего морального закона; они призваны показать, каким данный закон должен быть. Точно так же экономисты в своих исследованиях сосредотачиваются прежде всего на выяснении того, например, должно ли общество зиждиться на индивидуалистических или социалистических воззрениях; должно ли государство вмешиваться в промышленные и торговые отношения или предоставить их всецело частной инициативе; должна ли денежная система опираться на монометаллизм или биметаллизм? Законы в собственном смысле этого слова немногочисленны; даже те, которые принято считать таковыми, не заслуживают обыкновенно этого обозначения, ибо они суть простые максимы поведения, а то и подавно практические предписания. К примеру, широко известный закон спроса и предложения никогда не выводился индуктивно, как выражение экономической реальности. Ни разу не проводилось ни эксперимента, ни методологического сравнения для того, чтобы установить, в самом ли деле экономические отношения подчиняются этому закону. Все, что могло быть сделано и что было сделано, заключалось в диалектическом доказательстве того, что индивидуумы должны действовать таким образом, если они хорошо понимают свои интересы, а всякий иной способ действия будет ущербным и повлечет за собой, если к нему прибегнуть, настоящую логическую ошибку. Вполне логично ставить выше прочих наиболее производительные отрасли промышленности, продавать по самой высокой цене наиболее редкие и пользующиеся наибольшим спросом товары. Но эта очевидная логическая необходимость нисколько не соответствует насущности истинных законов природы. Последние выражают отношения фактов, связанных между собою в реальности, а не способы, какими их желательно было бы связывать.

Сказанное об этом законе можно повторить применительно ко всем тем положениям, которые ортодоксальная экономическая школа называет естественными и которые, кроме того, являются, по сути, частными случаями основного закона. Они естественны, можно отметить, лишь в том смысле, что указывают средства, которые используются или могут использоваться естественным образом для достижения намеченной цели. Но их не следует называть так, если под естественным законом понимается всякий способ природного бытия, устанавливаемый индуктивно. Они суть, в общем-то, советы практической мудрости. Если кажется, что их возможно более или менее правдоподобно выдавать за прямое выражение действительности, то потому, что – правильно или неправильно – допускается, будто указанным советам и вправду следуют большинство людей в большинстве случаев.

Между тем социальные явления – это объекты, которые надлежит трактовать как таковые. Для доказательства этого утверждения не обязательно философствовать об их природе или разбирать аналогии с явлениями низшего порядка существования. Достаточно сказать, что для социолога это единственная datum[33]. Объект же – все то, что дано, представлено или, точнее, навязано нашему наблюдению. Трактовать явления как объекты – значит рассуждать о них как о данных, и это отправная точка науки. Социальные явления бесспорно обладают таким признаком. Нам дано не человеческое представление о стоимости – оно недоступно наблюдению, – а скорее стоимость, реально обмениваемая в области экономических отношений. Нам дано также не то или иное понятие нравственного идеала, а общая сумма правил, которые действительно регулируют поведение. Нам даны не идеи пользы и богатства, а подробности экономической организации. Не исключено, что социальная жизнь и вправду представляет собой лишь развитие каких-то понятий, но даже если так, то все-таки эти понятия не осознаются нами моментально. То есть к ним нельзя прийти непосредственно, они открываются только через постижение реальных явлений, в которых выражаются. Мы не знаем априорно, от каких идей происходят различные течения, характерные для общественной жизни; не знаем, существуют ли они вообще. Лишь проследив эти течения до их источников, мы узнаем, откуда они берутся.

Потому надлежит рассматривать социальные явления сами по себе, отделяя их от сознающих субъектов, которые создают себе собственные представления о них. Эти явления нужно изучать извне, как внешние объекты, поскольку именно в таком облике они предстают перед нами. Если этот внешний характер окажется мнимым, то иллюзия начнет рассеиваться по мере развития науки, и мы увидим, как внешнее, так сказать, сольется с внутренним. Но результат нельзя предвидеть заранее; даже пускай в итоге выяснится, что социальные явления лишены всех существенных свойств объектов, исходно их правильно трактовать так, как будто эти свойства у них имеются. Это правило, стало быть, приложимо ко всей социальной реальности в целом, и нет ни малейшего повода искать исключения. Даже те явления, которые убедительнее всего представляются искусственными, должны рассматриваться с этой точки зрения. Условный характер практики или института никогда не должен предполагаться заранее. Кроме того, если нам будет позволено сослаться на наш личный опыт, смеем уверить, что, действуя таким образом, часто с удовольствием наблюдаешь, как факты, вначале очевидно произвольные, при более внимательном наблюдении проявляют свойства постоянства и регулярности, присущие объектам.

Сказанного ранее об отличительных признаках социального факта достаточно, чтобы убедить нас в этой объективности и показать, что она не иллюзорна. Объект опознается в силу того, что его невозможно как-то изменить простым усилием воли. Дело не в том, что он вовсе не подвержен изменениям, а в том, что для изменения одной воли мало, требуется приложить более или менее напряженное усилие из-за сопротивления объекта, которое далеко не всегда удается преодолеть. Мы видели, что социальные факты обладают этим качеством сопротивляемости. Они нисколько не продукты нашей воли, они сами определяют ее извне. Это как бы формы, в которые мы вынуждены отливать наши действия. Необходимость такова, что мы редко можем ее избежать. Даже когда одержана победа, сопротивление, которое мы встречаем, дает понять, что мы сталкиваемся с чем-то от нас не зависящим. Значит, рассматривая социальные явления как объекты, мы лишь подтверждаем их природу.

В конце концов реформа, которую следует предпринять в социологии, во всех отношениях тождественна реформе, преобразовавшей психологию за последние тридцать лет. Конт и Спенсер объявляют социальные факты фактами природы, но отказываются воспринимать их как объекты, а различные эмпирические школы давно признали естественный характер психологических явлений, но продолжают применять к ним сугубо идеологический подход. Действительно, эмпирики, в той же степени, что и их противники, прибегали исключительно к интроспекции. Но факты, наблюдаемые в самих себе, слишком малочисленны, слишком мимолетны и изменчивы для того, чтобы приобрести власть над нашими привычными понятиями о них и восторжествовать над ними. Когда же эти понятия избавлены от чуждой власти, у них нет противовеса, вследствие чего они занимают место фактов и составляют содержание науки. Так, ни Локк, ни Кондильяк[34] не рассматривали объективность психических явлений. Они изучали не ощущение, а некое представление об ощущениях. Потому-то, пусть кое в чем они подготовили почву для научной психологии, эта наука возникла гораздо позднее, когда наконец-то было осознано, что состояния сознания могут и должны рассматриваться извне, а не через индивидуальное сознание, подверженное этим состояниям. Такова великая революция, совершенная в этой области. Все особые приемы, все новые методы, которыми обогатилась наука психологии, суть лишь различные способы полнее реализовать эту основную идею. К тому же нужно стремиться к социологии, которая должна подняться над субъективной стадией, едва ли преодоленной, и прийти к стадии объективной.

Вдобавок этот переход в социологии менее затруднителен, нежели в психологии. Психические факты по самой своей природе даются как индивидуальные состояния, от индивидуума они, похоже, неотделимы. По определению внутренние, они вряд ли могут трактоваться как внешние без насилия над их природой. Для того чтобы рассматривать их извне, нужно не только усилие абстракции, но и целая совокупность приемов и уловок. Наоборот, социальные факты куда более естественно и непосредственно демонстрируют все признаки объекта. Право фиксируется в сводах законов, ход повседневной жизни отражается в статистических таблицах и в исторических памятниках, мода воплощается в нарядах, а вкусы запечатлеваются в произведениях искусства. В силу своей природы социальные факты стремятся возникать вне индивидуального сознания, ибо они господствуют над последним. Следовательно, дабы воспринимать их как объекты, нет нужды прибегать к изощренным толкованиям. С этой точки зрения социология обладает перед психологией важным преимуществом, которое ранее не замечалось и которое должно ускорить ее развитие. Факты социологии, пожалуй, труднее объяснить, поскольку они сложнее, зато их легче уловить наблюдением. Напротив, психология с трудом добывает и осмысливает факты. Значит, допустимо считать, что, едва состоится всеобщее признание и внедрение в практику данного принципа социологического метода, социология станет развиваться с такой быстротой, которую нельзя и вообразить, судя по неспешности ее нынешнего развития. Быть может, она даже опередит психологию, обязанную своим превосходством исключительно историческому старшинству[35].

II

Но опыт наших предшественников показывает, что для практического восприятия только что установленной истины недостаточно ее теоретически доказать или даже ею проникнуться. Ум настолько склонен ее не признавать, что мы неизбежно будем возвращаться к прежним заблуждениям, если не подчинимся строгой дисциплине. Далее будут изложены главнейшие правила этой дисциплины – в качестве короллариев[36] предыдущего правила.

1. Первый королларий таков: необходимо систематически устранять все предпонятия.

Специальное доказательство этого правила будет излишним: оно вытекает из всего, что было сказано ранее. Кроме того, оно составляет основание всякого научного метода. Декартово методологическое сомнение есть, в сущности, лишь его приложение. Если в момент возникновения науки Декарт ставил себе задачу сомневаться во всех тех идеях, которые он ранее принимал, это случилось потому, что он желал опираться лишь на научно обоснованные понятия, то есть на понятия, составленные по методу, который он предложил. Все понятия иного происхождения следовало отвергать – по крайней мере временно. Мы уже видели, что бэконовская теория идолов имела то же значение. Обе эти великие доктрины, столь часто противополагаемые друг другу, совпадают в этом существенном пункте. Потому социолог, определяет ли он предмет своих изысканий или проводит исследования, должен решительно отказаться от употребления таких понятий, которые образовались вне науки и для потребностей, не имеющих ничего общего с наукой. Ему нужно освободиться от этих ложных очевидностей, которые владеют умами заурядных людей, нужно свергнуть раз и навсегда иго эмпирических категорий, которое привычка зачастую превращает в тираническое. Если необходимость порой и вынудит его снова к ним прибегать, пускай он делает это с сознанием их малой ценности и не отводит им в своих исследованиях той роли, которой они недостойны.

Освобождение от указанных понятий особенно трудно в социологии потому, что здесь часто вмешиваются чувства. Мы относимся к нашим политическим и религиозным верованиям, к моральным практикам совсем иначе, чем к объектам физического мира. Вдобавок это эмоциональное отношение распространяется и на способ, каким мы воспринимаем и объясняем наши убеждения. Идеи, у нас возникающие, столь же близки нашему сердцу, как и цели, и приобретают поэтому такой авторитет, что не терпят противоречия. Всякое мнение, им противоположное, встречается враждебно. Например, некое утверждение может не совпадать с нашими взглядами на патриотизм или личное достоинство; оно будет отрицаться вопреки всем доказательствам. Мы не в состоянии признать его истинность, мы его отвергаем, и наши сильные чувства для своего оправдания без труда внушают нам доводы, легко признаваемые убедительными. Эти понятия могут даже оказаться настолько престижными, что вообще не потерпят научного исследования. Сам факт того, что они, как и явления, ими выраженные, подвергаются холодному и беспристрастному анализу, претит некоторым умам. Социолог, намеренный изучать нравственность как внешнюю реальность, кажется этим утонченным людям лишенным нравственного чувства (как вивисектор кажется людям заурядным лишенным обыкновенной чувствительности). Не признается, что эти чувства подлежат научному рассмотрению, и считается, что нужно непременно обращаться к ним для того, чтобы заниматься наукой об объектах, к которым они относятся. «Горе ученому, – восклицает один красноречивый историк религии, – горе ему, если он приступает к божественным предметам, не сохраняя в глубине своего сознания, в неразрушимых недрах своего духа, там, где спят души предков, сокровенного святилища, из которого временами поднимается благоухание фимиама, строка псалма, страдальческий или победный крик, с каким он ребенком обращался к небу по примеру своих братьев и который внезапно связывает его с пророками»[37].

Нельзя возражать слишком слабо против этой мистической доктрины, которая, как и всякий мистицизм, есть, в сущности, лишь замаскированный эмпиризм, отрицающий науку как таковую. Чувства, соотносимые с социальными объектами, не имеют преимущества перед другими чувствами, так как у всех у них общее происхождение. Они образуются исторически как плод человеческого опыта, пусть и неясного, неупорядоченного. Они возникают не вследствие какого-то трансцендентального предвосхищения реальности, а являются результатом всевозможных разнородных впечатлений и эмоций, собранных вместе по случаю, без систематической интерпретации. Они не только не проливают свет высшего, чем свет разума, порядка, но и формируются исключительно из смутных, хотя сильных, состояний сознания. Приписывать им преобладающую роль – значит отдавать первенство низшим способностям разума над высшими, значит обрекать себя на более или менее витиеватые словопрения (логомахию[38]). Наука, созданная таким образом, может удовлетворять лишь те умы, которые предпочитают мыслить скорее в согласии с чувствами, а не с разумом, которые ставят немедленный и туманный синтез ощущений выше ясного и терпеливого умственного анализа. Чувство – это предмет науки, а не критерий научной истины. Однако нет науки, которая в начале своем не встречалась бы с подобными препятствиями. Было время, когда чувства, связанные с объектами физического мира и обладающие религиозным или нравственным характером, не менее яростно противились установлению физических наук. Можно, следовательно, надеяться, что этот предрассудок, постепенно изгоняемый из всех наук, исчезнет наконец из социологии, из последнего своего убежища, и освободит ученым поле для исследований.

2. Предыдущее правило носит сугубо отрицательный характер. Оно учит социолога избавляться от гнета обыденных понятий и направляет его внимание на факты, но не говорит, каким образом он должен улавливать факты ради объективного их изучения.

Всякое научное исследование затрагивает конкретную группу явлений, отвечающих одному и тому же определению. Первым шагом социолога, следовательно, должно стать выяснение того, какие объекты он будет изучать, дабы он сам и другие знали, каков предмет его изысканий. Это первое и непременное условие всякого доказательства и всякой проверки. Теорию возможно проверить, лишь умея различать факты, которые она должна объяснять. Кроме того, поскольку именно первоначальное определение закрепляет предмет науки, этот предмет будет объектом (или нет – в зависимости от того, каково окажется определение).

Чтобы определение было объективным, оно должно явно выражать явления как функцию – не как идеи, порождаемые умом, а на основании внутренне присущих им свойств. Оно должно характеризовать явления через составные элементы их природы, а не по соответствию более или менее идеальным понятиям. Когда исследование только начинается и факты еще не подверглись анализу, возможно выявить только те их признаки, которые являются достаточно внешними для того, чтобы быть непосредственно видимыми. Несомненно, признаки, скрытые глубже, более существенны. Их объяснительная ценность выше, но они остаются неизвестными на этой стадии научного познания и могут предварительно оцениваться лишь на основании подмены реальности какими-либо умозрительными концепциями. Потому именно среди первых признаков мы вынуждены искать элементы нашего основного определения. С другой стороны, ясно, что это определение должно содержать в себе без исключения и различия все явления, обладающие теми же признаками, поскольку у нас нет поводов и средств выбора между ними. Эти свойства тогда – все известное нам о реальности; поэтому они должны абсолютно определять порядок группировки фактов. Мы лишены иных критериев, способных хотя бы отчасти ограничивать действие этого правила. Тем самым формулируется следующее правило: предметом исследования должна быть группа явлений, определенных предварительно некоторыми общими для них внешними признаками; сюда включаются все явления, отвечающие данному определению. Например, мы отмечаем существование каких-то действий, обладающих тем внешним признаком, что их совершение вызывает со стороны общества особую реакцию, именуемую наказанием. Мы составляем из них группу sui generis и помещаем эти явления в общую категорию: всякое наказуемое действие называется преступлением, а само преступление, определяемое таким образом, становится предметом отдельной науки – криминологии. Точно так же мы отмечаем внутри всех известных обществ наличие малых общин, опознаваемых по тому внешнему признаку, что они образованы в основном людьми, которые связаны между собой кровным родством и некими юридическими узами. Из фактов, сюда относящихся, мы составляем особую группу и называем ее особым именем; это – явления семейной жизни. Мы называем семьей всякий агрегат подобного рода и делаем семью предметом специального исследования, не получившего еще конкретного обозначения в социологической терминологии. Переходя затем от семьи вообще к различным семейным типам, надо применять то же правило. Приступая, например, к изучению клана, материнской или патриархальной семьи, нужно начинать с определения этих явлений по тому же самому методу. Предмет в каждом случае, общем или частном, должен быть установлен согласно тому же принципу.

Действуя таким образом, социолог с первого шага оказывается твердо стоящим на ногах в реальности. Действительно, способ классификации фактов зависит уже не от него, не от особого склада ума ученого, а от природы объектов. Критерий, определяющий отнесение фактов к той или иной категории, может быть предъявлен всем и признан всеми, а утверждения наблюдателя могут быть проверены другими. Правда, понятие, составленное этим способом, не всегда совпадает (даже обыкновенно не совпадает) с обыденными понятиями. Например, очевидно, что факты свободомыслия или нарушений этикета, столь неуклонно и строго наказываемые во многих обществах, с распространенной точки зрения не считаются преступлениями даже по отношению к этим обществам. Точно так же клан не является семьей в обыкновенном значении слова. Но это не имеет значения, так как вопрос не в том, чтобы установить с достаточной надежностью факты, к которым применяются слова обыденного языка и идеи, ими выражаемые. Нужно создавать понятия de novo[39], приспособленные к потребностям науки и выражаемые при помощи специальной терминологии. Это не значит, конечно, что обыденные понятия бесполезны для ученого. Они служат своего рода вехами, указывают на то, что где-то существует группа явлений, объединенных одним и тем же названием и, следовательно, имеющих, по всей вероятности, общие свойства. Кроме того, раз обыденное понятие всегда в какой-то мере связано с явлениями, то иной раз оно указывает приблизительное направление поиска этих явлений. Но поскольку оно составляется лишь вчерне, вполне естественно, что оно не вполне совпадает с научным понятием, созданным при его посредстве[40].

При всей очевидности и важности этого правила оно в настоящее время почти не соблюдается в социологии. Именно потому, что социология имеет дело с явлениями, которые обсуждаются постоянно, к примеру, семья, собственность, преступление и т. д., очень часто социологу кажется бесполезным предварительно и строго определять эти явления. Мы настолько привыкли употреблять эти слова, исправно звучащие в повседневных разговорах, что нам кажется напрасным выяснять тот смысл, в котором мы их употребляем. Мы просто ссылаемся на общепринятые понятия, но последние нередко крайне многозначны. Эта многозначность заставляет нас группировать под тем же именем и с тем же объяснением явления, в действительности принципиально различные. Отсюда возникает неисправимая путаница. Так, существует два вида моногамных союзов – фактические и союзы юридического характера. Во-первых, у мужа всего одна жена, хотя юридически он может иметь несколько жен; во-вторых, полигамия запрещена законодательно. Фактическая моногамия встречается у нескольких видов животных и в некоторых низших обществах, причем не спорадически, а столь же часто, как если бы она предписывалась законом. Когда племя рассеяно по обширному пространству, общественные связи ослаблены, и потому люди живут изолированно друг от друга. Тогда каждый мужчина, естественно, ищет себе жену, но только одну, потому что в этом состоянии разобщения ему трудно завести несколько жен. Обязательная же моногамия наблюдается, наоборот, лишь в наиболее развитых обществах. Эти два вида супружеских союзов имеют, следовательно, совершенно разное значение, хотя обозначаются они одним и тем же словом. Можно услышать, что отдельные животные моногамны, пусть в этом случае нет и намека на юридические обязательства. Спенсер, приступая к исследованию брака, употребляет слово «моногамия», не определяя его содержания, то есть использует его в обыкновенном, двусмысленном значении. Потому-то эволюция брака кажется ему содержащей необъяснимую аномалию, ведь он думает, что высшая форма полового союза наблюдается с ранней стадии исторического развития, а она между тем явно на время исчезает и затем появляется снова. Из этого он делает вывод, что нет прямого и устойчивого соотношения между социальным прогрессом как таковым и прогрессивным движением к идеальному типу семейной жизни. Надлежащее определение предупредило бы эту ошибку[41].

В других случаях тщательно стараются определить предмет исследования, но, вместо того чтобы включить в определение и сгруппировать под одним именем все явления с одинаковыми внешними свойствами, производят между ними сортировку. Выбирают те, которые можно назвать элитными, и только за ними признают право на обладание данными свойствами. Остальным же приписывают, если угодно, узурпацию этих отличительных признаков и потому отвергают. Но легко предвидеть, что такая процедура позволяет получить лишь субъективное и частичное представление о реальности. Подобный процесс выбора фактически возможен лишь в соответствии с заранее составленной идеей, поскольку на заре науки никакое исследование не смогло бы установить, состоялась ли узурпация на самом деле, даже если предположить, что она осуществима. Выбранные явления сводятся вместе потому, что они более других отвечают той идеальной концепции, которая была составлена применительно к конкретной реальности. Так, Гарофало[42] на первых страницах своей «Криминологии» очень хорошо показывает, что отправной точкой этой науки должно быть «социологическое понятие о преступлении»[43]. Но, желая создать это понятие, он не сравнивает без различия все те действия, которые в обществах разного типа неуклонно влекут за собой наказания, а выбирает только некоторые из них, именно те, которые оскорбляют типичные, неизменные элементы нравственного чувства. Что касается тех нравственных чувств, которые исчезли в ходе эволюции, то для него они явно не связаны с природой объектов – по той причине, что им не удалось сохраниться. Вследствие этого действия, считавшиеся преступными, так как они оскорбляли эти чувства, заслужили, по его мнению, такое название лишь благодаря случайным обстоятельствам более или менее патологического свойства. Далее он строит на этом исключении сугубо личную концепцию нравственности. Он отталкивается от идеи, что нравственная эволюция, взятая у самого своего источника или вблизи от него, изобилует всевозможными примесями, которые постепенно уничтожаются; лишь ныне она наконец преуспела в избавлении от всех случайных элементов, нарушавших ее течение. Но этот принцип не является ни самоочевидной аксиомой, ни доказанной истиной; это лишь гипотеза, которую к тому же ничто не подтверждает. Изменчивые элементы нравственного чувства не менее укоренены в природе объектов, чем неизменяемые элементы; изменения, через которые прошли первые, показывают всего-навсего, что менялись сами объекты. В зоологии специфические формы низших видов считаются не менее естественными, чем формы, повторяющиеся на всех ступенях развития животных. Точно так же действия, которые расцениваются как преступные в первобытных обществах и которые позднее утратили это обозначение, все равно преступны по отношению к этим обществам, подобно тем, за которые мы продолжаем наказывать и сегодня. Первые соответствуют изменчивым условиям общественной жизни, вторые – условиям постоянным, но первые не более искусственны, чем вторые.

Тут можно добавить следующее: даже прими эти действия незаконно криминальный характер, их все-таки не следует решительно отделять от других. Патологические формы любого явления имеют ту же природу, что и формы нормальные, вследствие чего для определения этой природы необходимо наблюдать как первые, так и вторые. Болезнь не противопоставляется здоровью, это две разновидности одного и того же рода, взаимно проясняющие друг друга. Данное правило давно признано и практикуется в биологии и в психологии, а социологу тоже надлежит его уважать. Если только не считать, что одно и то же явление может вызываться разными причинами, то есть если не отрицать принцип причинности, то причины, придающие действию отличительный признак преступления неким «аномальным» образом, не могут в видовом отношении отличаться от причин, вызывающих тот же результат нормальным порядком. Они отличаются лишь степенью – или тем, что не действуют при той же совокупности обстоятельств. Аномальное преступление, следовательно, все равно остается преступлением и должно подпадать под определение преступления. Что же получается? Нечто, принимаемое Гарофало за genus (род), есть на самом деле вид или даже простая разновидность. Факты, к которым прилагается его формула преступности, представляют только ничтожное меньшинство тех фактов, которые следовало бы охватить. Его формула не учитывает ни религиозные преступления, ни преступления против этикета, церемониала, традиции и пр., а ведь они, исчезнув из современного свода законов, заполняют едва ли не целиком уголовное право предшествующих обществ.

Той же ошибкой в методе со стороны некоторых наблюдателей будет отказывать дикарям во всякой нравственности[44]. Эти наблюдатели исходят из идеи, что наша нравственность – единственная, какая может быть. Но наша нравственность либо неизвестна первобытным народам, либо существует у них в зачаточном состоянии, так что определение выглядит произвольным. Если применить наше правило, все сразу изменится. Дабы установить, нравственно какое-нибудь предписание или нет, мы должны изучить, присутствует ли в нем внешний признак нравственности. Этот признак заключается в распространенной репрессивной санкции, то есть в осуждении посредством общественного мнения всякого нарушения данного предписания. Всякий раз, когда мы встречаемся с фактом, содержащим этот признак, у нас нет права отказывать ему в причислении к нравственным, поскольку перед нами доказательство тождества его природы с природой других нравственных фактов. Правила такого рода знакомы низшим обществам, и там они многочисленнее, нежели в обществах цивилизованных. Множество действий, ныне оставляемых усмотрению индивидуумов, ранее было обязательным. Мы обречены заблуждаться, не давая определений или определяя плохо.

Но могут возразить, что определять явления по их видимым признакам – значит приписывать поверхностным свойствам некий приоритет в ущерб основным качествам. Не получится ли, что мы переворачиваем логический порядок, опираемся на макушки, а не на основания объектов? Когда преступление определяется через наказание, почти неизбежно возникает опасность услышать обвинение в желании вывести преступление из наказания или, согласно известной цитате, в желании увидеть источник стыда в эшафоте, а не в искупаемом проступке. Но этот упрек покоится на смешении. Поскольку определение, правило которого мы только что сформулировали, помещается в начале научного исследования, его цель состоит не в том, чтобы выразить сущность реальности; скорее оно призвано обеспечить нам возможность прийти к этому в дальнейшем. Единственная его функция заключается в установлении соприкосновения с объектами, а раз последние доступны разуму лишь извне, то оно выражает их именно по внешним свойствам. Но оно не объясняет эти объекты, только предоставляет необходимую рамку для объяснений. Конечно, не наказание порождает преступление, но лишь через наказание преступление в его внешних признаках проявляется для нас, и потому от него мы должны двигаться, если хотим дойти до понимания преступления.

Возражение, приведенное выше, было бы обоснованным в том случае, если бы внешние признаки оказывались чисто случайными, то есть если бы они не были связаны с основными свойствами объектов. В таких условиях наука, отметив признаки, не имела бы никакой возможности двигаться дальше. Она не смогла бы проникать глубже в реальность, так как отсутствовало бы связующее звено между поверхностью и глубиной. Когда же принцип причинности действует, то определенные признаки одинаково и без всякого исключения встречаются во всех явлениях данной группы, и это происходит потому, что они тесно и неразрывно связаны с природой этих явлений. Если некий набор действий одинаково отражает ту особенность, что с ним связана уголовная санкция, то это значит, что существует тесная связь между наказанием и основными свойствами этих действий. Потому-то, будь эти свойства сколь угодно поверхностными, они при наблюдении посредством правильного метода ясно укажут ученому тот путь, по которому он должен следовать, чтобы проникнуть в глубину событий. Это первое и необходимое звено той цепи, которую образуют научные объяснения.

Поскольку внешняя сторона объектов дается нам в ощущениях, то можно подытожить так: наука, чтобы быть объективной, должна исходить не из понятий, образованных умозрительно, а из чувственного восприятия. Она должна заимствовать напрямую у чувственных данных элементы своих первоначальных определений. Более того, достаточно вспомнить, в чем состоит задача науки, чтобы понять, что она не может существовать иначе. Ей нужны понятия, выражающие объекты адекватно, такими, каковы они есть, а не такими, какими их полезно представлять себе для житейской практики. Понятия, сложившиеся вне области науки, не отвечают этому условию. Поэтому она должна создавать новые понятия, а для этого отвергать общепринятые понятия и слова, их выражающие, должна возвращаться к наблюдению, существенной основе всех понятий. Именно из чувственного восприятия возникают все общие идеи, равно истинные и ложные, научные и ненаучные. Отправная точка науки или умозрительного знания не может, следовательно, отличаться от отправной точки обыденного или практического знания. Лишь затем, уже в способе уточнения общего предмета, зарождаются и проявляются различия.

3. Но чувственный опыт подвержен субъективности. Потому в естественных науках принято за правило удалять чувственные данные, чреватые избытком субъективизма, и сохранять исключительно те, которым свойственна достаточная степень объективности. Так, физик заменяет неясные впечатления от температуры или электричества зрительным представлением колебаний термометра или вольтметра. Социолог должен прибегать к тем же мерам предосторожности. Внешние признаки, на основании которых он определяет предмет своих исследований, должны быть объективными, насколько это вообще возможно.

Можно сформулировать принцип, что социальные факты тем легче представляются объективно, чем более полно они отделяются от индивидуальных фактов, в которых проявляются.

Ощущение тем объективнее, чем постояннее объект, к которому оно относится. Дело в том, что условием всякой объективности является существование постоянного и неизменного ориентира, к которому может быть обращено представление и который позволяет исключить из него все изменчивое, иначе говоря, субъективное. Если единственные доступные нам ориентиры сами изменчивы и никогда не остаются тождественными себе, то нет никакой общей меры и нет никакого средства различать, что в наших впечатлениях зависит от внешнего мира, а что исходит от нас самих. Пока общественная жизнь не изолирована от воплощающих ее событий, дабы воплотиться в отдельной сущности, она обладает именно этим свойством. Все указанные события в разных случаях и непрерывно меняют свой облик, сообщая общественной жизни свою переменчивость. Она превращается тогда в пространство буйства свободных сил, которые непрестанно преобразуются и которые умственный взор наблюдателя не в состоянии запечатлеть. Значит, этот подход не годится для ученого, приступающего к изучению социальной реальности. Но мы все же знаем, что социальная реальность содержит в себе способность к кристаллизации без изменения своей природы. Вне индивидуальных действий, ими возбуждаемых, коллективные привычки выражаются в конкретных формах, будь то юридические и нравственные правила, народные поговорки, факты социальной структуры и т. д. Поскольку эти формы устойчивы и не меняются под давлением обстоятельств, они составляют устойчивый объект, постоянную меру, всегда доступную наблюдателю и не оставляющую места для субъективных впечатлений и личных представлений. Юридическое правило есть то, что оно есть, и нет двух способов его воспринимать. С другой стороны, раз эти практики суть консолидированная общественная жизнь, будет правомерно – в отсутствие указаний на противоположное[45] – изучать эту жизнь через них.

Итак, когда социолог предпринимает исследование какого-то порядка социальных фактов, он должен стараться рассматривать их с той стороны, с которой они представляются изолированными от своих индивидуальных проявлений. Именно исходя из этого принципа мы изучали общественную солидарность, ее различные формы и их эволюцию через систему юридических правил, их выражающих[46]. Точно так же при попытке различить и классифицировать разные типы семьи по литературным описаниям путешественников, а иной раз и историков, можно столкнуться с опасностью смешать различные виды и сблизить самые отдаленные типы. Если же, наоборот, взять за основу классификации юридическое устроение семьи, особенно наследственное право, у нас появится объективный критерий, который, пусть и не будучи безупречным, предупредит многие заблуждения[47]. Допустим, мы хотим классифицировать различные виды преступлений; тогда нужно попробовать воссоздать образ жизни, «профессиональные обычаи» разных сегментов преступного мира. Будет выявлено столько же криминологических типов, сколько обнаружится форм организации этого мира. Дабы постичь обычаи и народные верования, нужно взяться за пословицы и поговорки, их выражающие. Безусловно, тем самым мы временно вычеркнем из науки конкретное содержание коллективной жизни. Впрочем, при всей изменчивости этой жизни мы не вправе априорно постулировать ее непознаваемость. Но желание двигаться методологически побуждает возводить основания науки на твердой почве, а не на зыбком песке. Нужно приступить к миру социальных явлений с тех сторон, где утверждение научного метода наиболее возможно. Лишь позднее мы продолжим наши исследования и, последовательно приближаясь к результатам, постепенно уловим ту ускользающую реальность, которой, быть может, ум человеческий никогда не будет в силах овладеть вполне.

Глава III. Правила различения нормального и патологического

Наблюдение, выполняемое по описанным выше правилам, объединяет две категории фактов, принципиально различных по некоторым своим признакам: факты, которые именно таковы, какими они должны быть, и факты, которые должны отличаться от своего ожидаемого состояния, – то есть явления нормальные и патологические. Мы уже видели, что обе категории фактов необходимо включать в определение, с которого должно начинаться любое исследование. Но если в каких-то отношениях они обладают одинаковой природой, то в целом четко разделяются, и эти две категории важно различать. Но располагает ли наука средствами для проведения такого различия?

Этот вопрос чрезвычайно важен, поскольку от ответа на него зависит представление о роли науки, прежде всего науки о человеке. По одной теории, сторонники которой принадлежат к самым различным школам мысли, наука ничего не может сообщить нам о том, чего мы должны хотеть. Утверждается, что она познает исключительно факты, наделенные одинаковой ценностью и одинаковой полезностью; она наблюдает, объясняет, но не судит; для нее нет предосудительных фактов. Для науки не существует ни добра, ни зла. Безусловно, она может показать, каким именно образом причины вызывают следствия, но не говорит, какие цели нужно преследовать. Дабы познать не то, что есть, а то, что желательно, приходится полагаться на внушения бессознательного, каким бы именем его ни называли: будь то инстинкт, чувство, жизненная сила или что-то еще. Наука, как пишет уже упоминавшийся автор[48], может осветить мир, но оставляет тьму в человеческих сердцах; само сердце должно сотворить себе свет. Выходит, наука оказывается лишенной, или почти лишенной, всякой практической пользы и вследствие этого фактически утрачивает право на существование. Зачем стремиться к познанию реальности, если знания, нами приобретаемые, не служат нам в жизни? Наверное, можно возразить, что, открывая нам причины явлений, наука предлагает способ вызывать такие причины по нашему желанию, тем самым достигая целей, которые наша воля ставит по сверхнаучным основаниям. Но, как считается, всякое средство само есть цель, ведь для применения того или иного средства требуется акт воли – сходно со стремлением к цели. Всегда обнаруживается несколько путей, ведущих к конкретной цели, и между ними предстоит делать выбор. Если же наука не помогает нам в выборе лучшей цели, то разве она в состоянии указать наилучший путь для достижения цели? С какой стати ей открывать нам путь, наиболее быстрый в сравнении с наиболее экономичным, наиболее верный в сравнении с наиболее простым, или наоборот? Если наука не может направлять нас к высшим целям, значит, она столь же бессильна, когда дело касается тех второстепенных и подчиненных целей, которые именуются средствами.

Верно, что этот идеологический метод позволяет вырваться из ловушки мистицизма, а желание выскользнуть из нее и является отчасти причиной устойчивости этого метода. Его приверженцы, увы, были чрезмерно рационалистичными и не желали соглашаться с тем, что человеческое поведение не нуждается в руководстве познающей мысли. Тем не менее они не видели в явлениях, взятых сами по себе, независимо от всех субъективных данных, ничего, что позволило бы классифицировать эти явления по их практической пользе. В итоге казалось, что единственным инструментом оценки будет соотнесение явлений с каким-либо господствующим понятием. Потому-то использование понятий для управления сличением фактов, а не для порождения понятий из фактов, становилось необходимостью всякой рациональной социологии. Но мы знаем, что в таких условиях, когда практика осмысляется, рефлексия все равно остается ненаучной.

Решение задачи, поставленной нами, позволит отстоять права разума, не впадая в идеологию. Для обществ и для индивидуумов здоровье – это благо, которое желательно; болезнь, с другой стороны, есть зло, которого следует избегать. Если мы находим объективный критерий, внутренне присущий самим фактам и позволяющий научно отличать здоровье от болезни в разных категориях социальных явлений, то наука будет в состоянии пролить свет на практику, сохраняя верность своему методу. В настоящее время наука еще не может напрямую влиять на индивидуума, поэтому она, конечно, способна лишь на общие указания, которые нельзя применять надлежащим образом без опоры на чувственное восприятие. Состояние, известное как здоровье, насколько оно поддается определению, неприменимо ни к одному индивидууму, поскольку оно устанавливается только для наиболее общих условий, от которых все из нас так или иначе отклоняются. Тем не менее это важный ориентир для поведения. Из того, что этот ориентир нужно соотносить с каждым отдельным случаем, вовсе не следует, что его познание лишено пользы. Наоборот, верно обратное: это ориентир предлагает норму, которая должна служить основанием всех наших практических рассуждений. В таких обстоятельствах уже бессмысленно утверждать, что мысль бесполезна для действия. Между наукой и искусством нет более пропасти, одно является непосредственным продолжением другого. Правда, что наука постигает факты лишь при посредничестве искусства, но искусство выступает всего-навсего продолжением науки. Можно также задуматься по поводу того, должна ли уменьшаться далее практическая немощь науки, если устанавливаемые ею законы будут все полнее и полнее выражать индивидуальную реальность.

I

Обыкновенно боль считается показателем болезни. Не подлежит сомнению, что в целом между этими двумя явлениями имеется связь, лишенная однозначности и точности. Существуют заболевания тяжелые, но безболезненные, тогда как незначительные расстройства здоровья, например угольная соринка в глазу, могут причинять настоящее мучение. В некоторых случаях отсутствие боли, точнее, наличие удовольствия, выступает симптомом болезни. Именно ощущение неуязвимости к боли носит патологический характер. В обстоятельствах, когда здоровый человек страдает, неврастеник может испытывать чувство наслаждения, болезненный характер которого неоспорим. Напротив, боль сопровождает ряд состояний, таких как голод, усталость, роды, которые суть явления чисто физиологические.

Можем ли мы сказать, что здоровье, заключаясь в счастливом развитии жизненных сил, присутствует там, где имеется полная адаптация организма к среде, и что болезнью следует называть все, нарушающее эту адаптацию? Для начала (нам придется вернуться к этому вопросу позднее) вовсе не доказано, что всякое внутреннее состояние организма соответствует каким-либо внешним условиям. Кроме того, даже если критерий приспособленности мог бы в самом деле служить отличительным признаком здоровья, потребовались бы другие, дополнительные критерии для его опознания. В любом случае нам необходимо установить принцип, посредством которого возможно определить, в чем именно один способ адаптации «совершеннее» другого.

Нельзя ли разграничить эти способы по их воздействию на выживаемость человеческих организмов? Тогда здоровье можно признать таким состоянием организма, при котором шансы выжить максимальны, а болезнью оказалось бы все, что уменьшает эти шансы. Безусловно, общим следствием болезни является ослабление организма. Но не только болезнь вызывает этот результат. У ряда низших видов репродуктивные функции неизбежно влекут за собой смерть – и даже у высших видов они чреваты риском. Между тем они нормальны. Старость и младенчество равно подвержены тому же правилу, ибо старики и младенцы наиболее уязвимы перед разрушительными факторами. Но разве они явно больны, разве нужно признавать здоровье только за человеком зрелого возраста? Было бы нелепо сводить здоровье исключительно к физиологии! Вдобавок если старость сама по себе болезнь, то как отличить здорового старика от хворого? С такой точки зрения нужно и менструацию относить к числу болезненных явлений: вызывая известные расстройства, она увеличивает восприимчивость женщины к заболеваниям. Но допустимо ли называть болезненным такое состояние, отсутствие или преждевременное исчезновение которого бесспорно составляет патологическое явление? Мы рассуждаем так, будто в здоровом организме всякая мелочь, так сказать, должна играть полезную роль, будто всякое внутреннее состояние точно отвечает какому-то внешнему условию и вследствие этого способствует поддержанию витального равновесия и уменьшению вероятности смерти. Наоборот, есть все основание предполагать, что некоторые анатомические или функциональные элементы не служат прямо никакой цели, существуют просто потому, что они не могут не существовать ввиду общих условий жизни. При этом их нельзя назвать болезненными, так как болезнь есть прежде всего нечто избегаемое, нечто внешнее для нормальной конституции живого существа. Пожалуй, можно даже заметить, что вместо укрепления организма эти элементы могут порой уменьшать силу его сопротивления и потому увеличивать риск смерти.

С другой стороны, совершенно не обязательно болезнь всегда приносит результат, посредством которого ее пытаются определять. Разве не существует множества заболеваний, слишком легких для того, чтобы приписывать им сколько-нибудь ощутимое влияние на жизненные функции организма? Даже среди наиболее серьезных пороков некоторые не имеют никаких вредных последствий, если мы умеем бороться с ними тем оружием, которым располагаем. Человек, страдающий гастритом, может, соблюдая известную гигиену, прожить столько же, сколько здоровый. Конечно, он вынужден заботиться о себе, но ведь нам всем приходиться соблюдать некие меры предосторожности, иначе невозможно поддерживать жизнь. У каждого из нас своя гигиена, причем гигиена больного отличается от гигиены современного ему типичного человека той же среды. Но это, не исключено, единственная разница между ними. Болезнь далеко не всегда оставляет нас в растерянности, далеко не всегда лишает цели в жизни и ввергает в состояние неисправимой дезадаптации; она лишь принуждает приспосабливаться иначе, нежели поступают большинство окружающих. Кто сказал, что существуют болезни, которые в конечном счете оказываются даже полезными? Оспа, прививкой от которой мы себя спасаем, есть настоящая болезнь. Мы вызываем ее у себя добровольно, и она (через прививку) повышает наши шансы на выживание. Наверняка найдется немало других случаев, в которых расстройство, причиненное болезнью, незначительно по сравнению с порождаемым ею иммунитетом.

Наконец, и это самое важное, данный критерий чаще всего оказывается неприменимым. В крайнем случае можно установить, что самая низкая смертность, какая только возможна, встречается среди конкретной группы индивидуумов, но нельзя доказать, что не может быть уровня смертности еще ниже этого. Кто сказал нам, что не может быть иных условий, уменьшающих далее порог смертности? Следовательно, фактический минимум не является ни доказательством полной адаптации, ни надежным признаком здоровья, если иметь в виду предыдущее определение. Кроме того, группу с подобными характеристиками очень трудно собрать и изолировать от всех других групп. Возможно, потребуется наблюдать за телесным строением членов этой группы, усматривая в нем предполагаемую причину их превосходства. Напротив, для болезни, исход которой обыкновенно смертелен, вполне очевидно, что шансы на выживание тут куда меньше, но доказательство отыскать особенно затруднительно, когда недомогание не влечет прямо скорую смерть. На деле имеется всего один объективный способ доказать, что существа, поставленные в определенные условия, наделены меньшими шансами к выживанию в сравнении с другими; этот способ призван показать, что большинство других живут менее долго. Но если в случаях сугубо индивидуальных болезней это доказательство зачастую возможно, то для социологии оно категорически не годится, поскольку у этой науки нет точки опоры, сходной с биологической, а именно цифры средней смертности. Мы не можем даже понять, как с приблизительной точностью определять момент рождения и момент смерти общества. Все эти проблемы, которые даже в биологии до сих пор не разрешены, для социолога окутаны тайной. Более того, события, происходящие в процессе общественной жизни и повторяющиеся почти тождественно во всех обществах того же типа, слишком разнообразны для того, чтобы устанавливать, в какой степени какое-то из них могло способствовать ускорению окончательной развязки. Когда дело касается индивидуумов, ввиду многочисленности последних можно проводить сравнение, чтобы обнаружить одну и ту же аномалию. Тогда указанный фактор изолируется от всех сопровождающих явлений, и потому становится возможным изучать его влияние на организм. Если, например, у тысячи взятых наугад ревматиков смертность значительно выше средней, у нас есть веские основания приписать этот результат ревматоидному расстройству. Но поскольку в социологии каждый социальный вид содержит лишь небольшое число представителей, поле сравнения чересчур мало для придания доказательной силы таким способам группировки.

За отсутствием фактического доказательства нет альтернативы дедуктивным рассуждениям, выводы которых не имеют ценности вне субъективных предположений. Так доказывается не то, что какое-то событие действительно ослабляет социальный организм, а то, что оно должно его ослаблять. Для этого обычно указывают, что оно непременно влечет за собой некое якобы вредное для общества последствие; на данном основании явление объявляется патологическим. Но если предположить, что оно и вправду приводит к такому последствию, может случиться, что отрицательные стороны этого последствия будут компенсироваться, даже с избытком, преимуществами, которых не замечают. Кроме того, имеется всего одна причина считать явление социально опасным: оно должно мешать нормальному отправлению социальных функций. Но такое доказательство предполагает, что задача уже решена. Доказательство возможно лишь при условии, что заранее определена природа нормального состояния и, следовательно, известны признаки нормальности. Но возможно ли заранее сконструировать состояние нормальности? Излишне говорить, чего может стоить подобная конструкция. Вот почему в социологии, как и в истории, одни и те же события объявляются то благотворными, то катастрофическими в зависимости от личных пристрастий ученого. Так, неверующий теоретик нередко усматривает патологию в остатках веры, что сохраняются среди общего упадка религиозных воззрений, тогда как для верующего само неверие выступает великой социальной болезнью нашего времени. Точно так же для социалиста нынешняя экономическая организация есть факт социальной аномалии, а для ортодоксального экономиста патологическими по преимуществу будут социалистические устремления. В подкрепление своих взглядов каждый находит силлогизмы, которые считает хорошо обоснованными.

Общий недостаток перечисленных определений состоит в преждевременном желании постичь сущность явлений. Они предполагают доказанными такие положения, которые – оставляя в стороне их истинность или ложность – возможно доказать, лишь когда наука достаточно продвинется в своем развитии. Впрочем, здесь мы должны следовать установленному выше правилу. Вместо того чтобы стремиться сразу определить отношения нормального и противоположного ему состояний с жизненными силами, поищем вначале какой-либо внешний, непосредственно воспринимаемый, но объективный признак, который позволит нам отличать друг от друга эти два разряда фактов.

Всякое социологическое явление, как и всякое биологическое явление, способно, оставаясь, в сущности, неизменным, принимать различные формы в каждом конкретном случае. Эти формы бывают двух родов. Одни распространены по всему виду, присущи если не всем, то большинству его представителей. Пусть они не воспроизводятся в точности во всех конкретных случаях, в которых наблюдаются, все-таки их изменения от одного субъекта к другому носят крайне ограниченный характер. Другие формы, наоборот, уникальны; они встречаются у меньшинства и чаще всего не длятся на протяжении всей жизни индивида. Это исключения из правил в пространстве и во времени[49]. Перед нами, следовательно, две особые разновидности явлений, которые должны обозначаться несхожими терминами. Факты, которые наиболее распространены, мы будем называть нормальными, а остальные обозначим как болезненные, или патологические. Условимся, что под средним типом мы будем понимать то гипотетическое существо, которое получится, если объединить в одно (в некую абстрактную индивидуальность) свойства, чаще всего встречающиеся в пределах вида и взятые в их наиболее распространенных формах. Тогда можно сказать, что нормальный тип совпадает с типом средним и что всякое отклонение от этого эталона здоровья есть болезненное явление. Правда, средний тип не может быть определен с точностью типа индивидуального, поскольку свойства, его составляющие, не вполне устойчивы и способны изменяться. Но нельзя сомневаться, что он может быть получен указанным образом, ибо это непосредственный предмет науки, который сливается с родовым типом. Физиолог изучает функции среднего организма, то же можно сказать и о социологе. Когда мы научились отличать друг от друга социальные виды (об этом будет сказано позднее), тогда в любое время возможно выявить наиболее общую форму явлений для конкретного вида.

Нетрудно убедиться, что факт может быть назван патологическим только по отношению к данному виду. Условия здоровья и болезни нельзя устанавливать in abstracto[50] и абсолютно. В биологии это правило не подвергается сомнению; никому не придет в голову, что нормальное для моллюска является также нормальным для позвоночного. У каждого вида свое здоровье, поскольку каждый вид имеет собственный средний тип, и здоровье низших видов ничуть не уступает здоровью высших. Тот же принцип применим к социологии, хотя здесь он часто толкуется неверно. Нужно отказаться от широко распространенной привычки судить об институте, практике или нравственном правиле так, будто бы они дурны или хороши сами по себе и благодаря самим себе, для всех социальных типов без различия.

Так как отправная точка для оценки состояния здоровья или болезни изменяется вместе с видами, то она может изменяться внутри одного и того же вида, если последний, в свою очередь, подвергается изменениям. Так, с чисто биологической точки зрения нормальное для дикаря не всегда нормально для человека цивилизованного, и наоборот[51]. Существует и категория изменений, которые особенно важно принимать во внимание, потому что они происходят регулярно во всех видах: это изменения, связанные с возрастом. Здоровье старика не такое, как у зрелого человека, а здоровье последнего отличается от здоровья ребенка. То же самое можно сказать об обществах[52]. Значит, социальный факт можно назвать нормальным для определенного социального вида только относительно определенной стадии его развития. Потому, чтобы понять, правильно ли так его называть, недостаточно отметить форму, в которой он встречается в большинстве обществ данного вида; требуется еще рассматривать общества в соответствующей стадии их развития.

По всей видимости, мы пришли к определению терминологии, раз всего-навсего сгруппировали явления по их сходствам и различиям и дали название полученным группам. Но в действительности понятия, так сформулированные, имеют то преимущество, что узнаются по объективным и легко воспринимаемым признакам; при этом они отстоят недалеко от обыденного представления о здоровье и болезни. В самом деле, разве болезнь не воспринимается как случайность, заложенная в природе живого существа, но отличная от нормальности? Древние философы говорили именно об этом, когда заявляли, что болезнь не вытекает из природы вещей, что это плод стечения обстоятельств, внутренне присущих организмам[53]. Такой взгляд, несомненно, есть отрицание всякой науки, ведь болезнь чудесна ничуть не более здоровья; она тоже заложена в природе живых существ. Правда, она опирается не на нормальную природу, не содержится в обычном темпераменте и не связана с условиями существования, от которых они обыкновенно зависят. Напротив, типичным для вида является состояние здоровья. Невозможно вообразить, не совершая насилия над собой, такой вид, который сам по себе и в силу своей основной организации был бы неизлечимо болен. Здоровье – это по преимуществу норма, которая потому не может быть аномалией.

Да, в обыденной речи под здоровьем понимают состояние, в целом предпочитаемое болезни. Но это определение содержится в том, что приведено выше. Вовсе не без причины свойства, совокупность которых образует нормальный тип, смогли сделаться общими для данного вида. Эта общность сама по себе есть факт, который нуждается в объяснении и выявлении причин. Однако она оставалась бы необъяснимой, не будь самые распространенные формы организации также – по крайней мере в целом – самыми полезными. Как могли бы они сохраниться при таком разнообразии обстоятельств, если не содействуя индивидуумам в сопротивлении разрушительным воздействиям? С другой стороны, если иные формы встречаются реже, то потому, что – в среднем числе случаев – индивидуумы, их воплощающие, выживают с большим трудом. Наибольшая распространенность первых служит в итоге доказательством их превосходства[54].

II

Последнее наблюдение предлагает нам способ проверки предложенного метода.

Поскольку распространенность, характеризующая с внешней стороны нормальные явления, сама, будучи прямо установленной наблюдением, есть явление объяснимое, то она требует объяснения. Разумеется, можно быть уверенным заранее, что она имеет причину, но лучше постараться выяснить, какова эта причина. Нормальность явления будет более наглядной, если удастся показать, что внешний признак, посредством которого она проявляется, не только очевиден, но и обусловлен природой объектов, если, кратко, возможно превратить эту фактическую нормальность в нормальность по праву. Вдобавок это доказательство далеко не всегда будет заключаться в демонстрации полезности явления для организма, хотя чаще всего по упомянутым выше причинам будет именно так. Но, как отмечалось выше, может случиться и так, что явление окажется нормальным, не служа никакой пользе, просто потому, что оно неизбежно вытекает из природы данного существа. Не исключено, что было бы полезно, чтобы роды не вызывали столь сильных расстройств в женском организме, но это невозможно. Следовательно, нормальность явления будет объяснимой только через связь с условиями существования рассматриваемого вида – как механическое, неизбежное следствие этих условий или как средство, позволяющее организмам адаптироваться к ним[55].

Такое доказательство полезно не только в качестве проверки. Не надо забывать, что прежде всего отличение нормального от ненормального важно для понимания практики. А дабы действовать со знанием дела, недостаточно знать, чего мы должны желать, нужно знать, почему мы должны этого желать. Научные положения относительно нормального состояния будут более непосредственно применимы к частным случаям, когда мы снабдим их указаниями на причины, ибо тогда станет проще установить, в каких случаях и каким способом их нужно изменять при применении на практике.

Бывают даже обстоятельства, при которых такая проверка совершенно необходима, ведь изолированное применение первого метода может ввести в заблуждение. Примером служат переходные периоды, когда весь вид находится в процессе развития и не приобрел еще окончательно новой формы. Здесь единственный нормальный тип, уже воплотившийся и данный в фактах, есть тип прошлого, который более не отвечает новым условиям существования. Значит, какой-то факт может сохраняться в виде, уже не соответствуя требованиям ситуации. Он обладает тогда лишь видимостью нормы, а его распространенность обманчива; поддерживаемая только слепой привычкой, она больше не указывает на то, что наблюдаемое явление тесно связано с общими условиями коллективного существования. Впрочем, это затруднение свойственно лишь социологии, биология с ней, говоря в общем, не сталкивается. Крайне редко животным видам приходится принимать неожиданные формы. Естественные нормальные изменения, ими переживаемые, суть те, которые регулярно воспроизводятся у каждой особи, преимущественно под влиянием возраста. Они, следовательно, известны или могут быть известны, так как уже происходили во множестве случаев. Поэтому на каждой стадии развития животного и даже в периоды кризисов можно определять нормальное состояние. Так же обстоит дело в социологии – с обществами, принадлежащими к низшим народам. Многие из них закончили уже круг своего развития, а потому закон их нормальной эволюции установлен или по крайней мере может быть установлен. Но для наиболее развитых и поздних обществ этот закон по определению не может быть открыт, ведь они еще не прошли до конца свою историю. Социолог тем самым затрудняется решить, нормально такое-то явление или нет, потому что у него нет отправной точки для суждения.

Он выйдет из затруднения, действуя согласно намеченным выше правилам. Установив посредством наблюдения, что факт распространен, он обратится к условиям, определившим это распространение в прошлом, и затем исследует, сохраняются ли эти условия в настоящем – или же они, наоборот, изменились. В первом случае он будет вправе считать явление нормальным, а во втором постепенно придет к отказу от этого мнения. Например, для того чтобы узнать, нормально ли современное экономическое состояние европейских народов с характерным для него отсутствием организации[56], надо выяснить, что породило это состояние в прошлом. Если условия соответствуют текущим для современных обществ, то ситуацию следует признать нормальной, какие бы протесты она ни вызывала. Если, с другой стороны, оно связано с той старой социальной структурой, которую мы назвали в другом месте сегментарной[57] и которая вначале составляла основной каркас обществ, а теперь постепенно исчезает, то нужно заключить, что теперь перед нами явление болезненное, при всей его распространенности. По тому же методу нужно находить ответы на все спорные вопросы такого рода, будь то ослабление религиозных верований или развитие власти государства[58].

Тем не менее этот метод ни в коем случае не должен ни подменять предшествующий, ни применяться первым. Во-первых, он ставит вопросы, требующие дальнейшего разъяснения, вопросы, к которым можно подступиться, лишь достаточно продвинувшись в науке. Все дело в том, что он, если коротко, заключает в себе практически полное объяснение явлений, предполагая известными их причины или функции. В самом начале исследования важно иметь возможность разделять факты на нормальные и аномальные, отстраняясь от немногочисленных исключений, чтобы обозначить области физиологии и патологии. Во-вторых, факт, чтобы считаться нормальным, должен быть признан полезным или необходимым по отношению к нормальному типу. Иначе можно было бы доказать, что болезнь и здоровье неразличимы, поскольку болезнь неизбежно вытекает из пораженного ею организма. Лишь для среднего организма она таковой не является. Точно так же применение какого-то лекарства, полезного для больного организма, могло бы считаться нормой, ведь лишь при аномальных обстоятельствах оно обладает полезностью. Следовательно, этим методом можно пользоваться лишь при условии, что нормальный тип предварительно задан, а определить его возможно только другим приемом. В-третьих и последних, если верно, что все нормальное полезно без необходимости, то неверно, что все полезное нормально. Мы можем быть уверены, что состояния, распространившиеся среди представителей данного вида, более полезны, чем состояния, которые продолжают быть уникальными. Впрочем, нельзя быть уверенным в том, что они – самые полезные из существующих или тех, которые могли бы существовать. У нас нет оснований полагать, что в нашем опыте были обобщены все возможные комбинации; среди тех, которые никогда не состоялись, но были возможны, могут обнаружиться комбинации гораздо полезнее таких, что нам известны. Понятие полезности шире понятия нормы; оно относится к последнему, как род к виду. Невозможно вывести большее из меньшего, род из вида, но вид можно найти в пределах рода, ибо последний содержит его в себе. Поэтому, едва общая природа явления установлена, можно подтвердить результаты первого метода, продемонстрировав его полезность[59].

Итак, мы можем формулировать три следующих правила:

1) Социальный факт нормален для конкретного социального типа, рассматриваемого на определенной стадии развития, когда он имеет место в большинстве обществ данного типа на соответствующей стадии их эволюции.

2) Можно проверить результаты применения предшествующего метода, показав, что распространенность явления определяется общими условиями коллективной жизни рассматриваемого социального типа.

3) Проверка необходима, когда факт соответствует социальному виду, который еще не достиг предела в своем развитии.

III

Нам настолько привычно бойко отвечать на эти трудные вопросы и стремительно решать, опираясь на поверхностные наблюдения и какие-то силлогизмы, нормален социальный факт или нет, что данную процедуру сочтут, быть может, чрезмерно усложненной. Кажется излишним вдаваться в столь подробные объяснения, чтобы отличить болезнь от здоровья. Разве мы не различаем их ежедневно? Это верно, но предстоит еще убедиться в том, насколько удачно мы это делаем. Затруднительность этих задач маскируется тем обстоятельством, что мы видим, как биологи справляются с ними относительно легко. Но мы забываем, что им гораздо легче, нежели социологу, заметить, каким образом каждое явление сказывается на силе сопротивления организма, и благодаря этому определить его нормальный или аномальный характер с точностью, удовлетворительной для практических целей. В социологии большая изменчивость и сложность фактов обязывают к большей осторожности, что наглядно проявляется в обилии противоречивых суждений об одном и том же явлении. Дабы четко продемонстрировать, насколько необходима эта осмотрительность, приведем несколько примеров ошибок при ее отсутствии и покажем, в каком свете предстают самые важные явления, когда их обсуждают методически.

Если и есть факт, патологический характер которого считается неоспоримым, то это преступление. Все криминологи согласны с этим утверждением. Пусть они объясняют эту патологию различными способами, в остальном они единодушны. Между тем данная проблема требует менее обобщенного рассмотрения.

Для начала применим изложенные выше правила. Преступление наблюдается не только в большинстве обществ того или иного вида, но во всех обществах всех типов. Нет такого общества, в котором не существовала бы преступность, пускай она видоизменяется, а действия, квалифицируемые как преступные, не везде одни и те же. При этом всегда и везде существовали и существуют люди, которые поступают так, что навлекают на себя уголовное наказание. Если бы по крайней мере с переходом обществ от низших к более высоким типам доля преступности (то есть соотношение между годичным показателем преступлений и численностью населения) снижалась, то можно было бы думать, что, оставаясь нормальным явлением, преступление все-таки стремится утратить свойство нормальности. Однако у нас нет ни малейших оснований верить в реальность подобного регресса. Многие факты как будто указывают скорее на движение в противоположном направлении. С начала столетия[60] статистика предоставляет нам возможность отслеживать движение преступности. Повсюду преступность увеличилась, а во Франции увеличение составило почти 300 %. Следовательно, это явление с более явными признаками нормальности, поскольку оно тесно связано, как видится, с условиями всякой коллективной жизни. Делать из преступления социальную болезнь значило бы допускать, что болезнь не есть нечто случайное, что она, наоборот, вытекает в некоторых случаях из основополагающей конституции живого существа. Это значило бы уничтожить всякое различие между физиологическим и патологическим. Конечно, может случиться так, что сама преступность примет нормальную форму; и это происходит, например, когда она достигает чрезмерно высокого уровня. Несомненно, эта избыточность патологична по своей природе. Нормально существование преступности само по себе, но при условии, что она не превосходит некоего конкретного для каждого социального типа уровня, который может быть, пожалуй, установлен при помощи предшествующих правил[61].

Мы в итоге приходим к выводу, который выглядит довольно парадоксальным. Не следует обманывать себя: относить преступление к явлениям нормальной социологии – значит не только признавать его явлением неизбежным, хотя и прискорбным, вызываемым неисправимой испорченностью людей, это значит одновременно утверждать, что оно есть фактор общественного здоровья, неотъемлемая часть всякого здорового общества. Этот вывод на первый взгляд настолько удивителен, что он продолжительное время обескураживал нас самих. Но, преодолев первоначальное удивление, нетрудно найти причины, объясняющие и в то же время подтверждающие эту нормальность.

Прежде всего преступление нормально, поскольку общество без преступности попросту невозможно.

Преступление, как мы показали в другом месте, представляет собой действие, оскорбляющее некие коллективные чувства, особенно сильные и явно выраженные. Для того чтобы в каком-то обществе перестали совершаться действия, признаваемые преступными, требуется, чтобы оскорбляемые ими чувства встречались во всех индивидуальных сознаниях без исключения, причем в степени, которая необходима для сдерживания противоположных чувств. Даже допуская, что это условие может быть выполнено, преступление все-таки не исчезнет, а лишь изменит форму, потому что та же самая причина, которая осушила бы таким образом источники преступности, немедленно откроет новые источники.

Действительно, дабы коллективные чувства, которые защищает уголовное право конкретного народа в данный момент его истории, проникли в индивидуальное сознание, до тех пор для них закрытое, или получили бы большую власть (там, где до той поры у них ее было недостаточно), нужно, чтобы они приобрели большую, чем ранее, интенсивность. Общество в целом должно воспринимать их более остро, ибо из другого источника эти чувства не могут почерпнуть дополнительную силу, необходимую для проникновения в индивидов, прежде к ним особенно невосприимчивых. Для исчезновения убийц требуется, чтобы увеличилось отвращение к пролитой крови в тех социальных кругах, из которых появляются убийцы, а для этого нужно, чтобы отвращение выросло по всему обществу. Вдобавок само отсутствие преступления будет прямо способствовать достижению такого результата, ведь чувство кажется гораздо более достойным уважения, когда его везде и всюду уважают. Но мы упускаем из вида то обстоятельство, что эти сильные состояния общего сознания не могут усилиться таким способом без одновременного усиления более слабых состояний, нарушение которых ранее оборачивалось лишь порицаемыми проступками против условностей (слабые состояния суть продолжения, смягченные формы сильных). Так, например, воровство и простая нечестность оскорбляют одно и то же альтруистическое чувство – уважение к чужой собственности. Но одно из этих действий оскорбляет данное чувство слабее, чем другое. Поскольку среднее сознание не обладает достаточной интенсивностью чувствования и не ощущает живо более слабого из этих оскорблений, то к последнему относятся терпимее. Вот почему человека нечестного только порицают, тогда как вора наказывают. Но если это же чувство станет настолько сильным, что совершенно уничтожит в сознании склонность к воровству, то оно сделается более чутким к обидам, до тех пор лишь едва заметным. То есть оно станет реагировать на них более остро, а сами мелкие проступки сделаются предметом более сурового осуждения, и некоторые из них фактически перейдут из списка простых нравственных проступков в разряд преступлений. Так, например, выгодные одной стороне или нечестно исполненные договоры, влекущие за собой сегодня общественное осуждение или гражданское взыскание, станут преступлениями. Вообразим общество святых в идеальном, образцовом монастыре. Преступления как таковые будут там неведомы, но проступки, вполне простительные для обычного человека, вызовут то же негодование, какое вызывает нормальное преступление у обыкновенных людей. Обрети такое общество власть судить и карать, оно сочтет эти действия преступными и будет наказывать их как таковые. На том же основании человек совершенно честный судит свои малейшие нравственные слабости с той же строгостью, с какой толпа судит по-настоящему преступные действия. В былые времена насилие над личностью случалось чаще, чем сегодня, потому что уважение к достоинству индивидуума было слабее. С ростом уважения такие преступления сделались менее частыми, однако многие действия, оскорблявшие это чувство, подпали под уголовное право, к которому первоначально они не относились[62].

Чтобы исчерпать все логически возможные гипотезы, можно спросить себя, почему бы такому единодушию не распространиться на все коллективные чувства без исключения; почему бы даже наиболее слабым из них не обрести способность предупреждать всякое инакомыслие. Нравственное сознание общества воспроизводилось бы у всех индивидуумов, причем в степени, достаточной для того, чтобы помешать всякому оскорбляющему действию, как преступному, так и просто нарушающему общественный вкус. Но такое абсолютное и всеобщее единодушие совершенно невозможно, так как физическая среда, внутри которой мы все находимся, наряду с наследственной предрасположенностью и социальными влияниями, от которых мы зависим, варьируются от человека к человеку и, следовательно, вносят разнообразие в нравственное сознание. Нет возможности добиться здесь единообразия хотя бы потому, что у каждого человека собственная органическая конституция и собственное, особое место в пространстве. Вот почему даже у низших народов, у которых индивидуальность развита очень мало, такая уникальность все-таки существует. Значит, раз не может быть общества, где индивидуумы не отличались бы более или менее от коллективного типа, некоторые из этих отличий неизбежно будут носить преступный характер. Этот характер сообщается не значением, внутренне присущим действиям, а тем значением, которое придает им общее сознание. Если оно обладает значительной силой и властью, если оно делает эти отличия слабее по их абсолютной ценности, то это сознание станет одновременно более чувствительным и требовательным. Реагируя на малейшие отклонения так, как в иных условиях оно воспринимает лишь более значительные отклонения, оно наделит эти малые проступки значимостью, то есть усмотрит в них преступления.

Получается, что преступление необходимо. Оно связано с основными условиями общественной жизни и уже потому полезно, ибо условия, с которыми оно связано, в свою очередь необходимы для нормального развития морали и права.

Действительно, ныне невозможно оспаривать того, что право и нравственность изменяются не только от одного социального типа к другому, но и в пределах одного типа при изменении условий коллективного существования. Впрочем, для того чтобы эти преобразования стали возможными, необходимо, чтобы коллективные чувства, лежащие в основе нравственности, не сопротивлялись изменениям и не были чрезмерно интенсивными. В противном случае они окажутся фактически неизменяемыми. Вообще всякая схема сама по себе выступает препятствием к появлению новой схемы, и уж тем более это справедливо для глубоко укорененных схем. Чем отчетливее проявляется известная структура, тем сильнее она сопротивляется изменениям; это одинаково верно для функционального и для анатомического строения. Исчезни преступления, данное условие не выполнялось бы, ведь эта гипотеза предполагает, что коллективные чувства обретают степень интенсивности, беспримерную в истории. Все хорошо в меру и в разумном масштабе. Власть, которой пользуется нравственное сознание, не должна быть полной, иначе никто не осмелится ей противостоять, и это сознание быстро окаменеет в незыблемой форме. Для его развития необходимо, чтобы могла проявлять себя индивидуальная оригинальность. При этом наряду с оригинальностью идеалиста, мечтающего возвыситься над своим веком, должна проявляться и оригинальность преступника, стоящая ниже своего времени. Одна не существует без другой.

Это еще не все. Кроме этой косвенной пользы преступление способно играть полезную роль в описанной эволюции. Оно не только подразумевает необходимость открытия пути для насущных перемен, но и в ряде случаев прямо подготавливает эти изменения. Там, где оно существует, коллективные чувства обладают надлежащей пластичностью для восприятия новых форм, а порой преступность в какой-то мере даже предопределяет ту форму, которую они примут. Сколь часто, если задуматься, преступление предвосхищает будущую нравственность, служит шагом в направлении грядущего! Согласно афинскому праву, Сократ был преступником, его осуждение состоялось в полном соответствии с законом. Между тем его преступление, а именно самостоятельность мышления, было полезно не только для человечества в целом, но и для родины Сократа. Оно подготавливало пришествие новой нравственности и новой веры, в которых нуждались тогда Афины, ибо традиции, которыми они жили до тех пор, перестали отвечать условиям их существования. Пример Сократа далеко не единственный, он периодически повторяется в истории. Свобода мысли, которой мы теперь пользуемся, никогда бы не утвердилась без того, чтобы запрещавшие ее правила неоднократно нарушались до своей торжественной отмены. Правда, в момент нарушения поступок был преступлением, так как он оскорблял чувство, остро испытываемое средним сознанием. Но это преступление было полезным как прелюдия к преобразованиям, важность которых назревала день ото дня. Предшественниками либеральной философии были многочисленные еретики, справедливо подвергавшиеся гонениям светской власти на протяжении Средних веков и почти до нашего времени.

С этой точки зрения основные факты криминологии предстают перед нами в совершенно новом виде. Вопреки общепринятым сегодня воззрениям преступник вовсе не является асоциальным существом, кем-то наподобие паразитического элемента, чуждого и не поддающегося поглощению тела внутри общества[63]. Он исправно участвует в общественной жизни. Преступность, кроме того, нельзя более рассматривать как зло, для которого не существует установленных границ. Ни к чему радоваться, когда она опускается заметно ниже обыкновенного уровня, и можно быть уверенным в том, что такой мнимый успех чреват и непосредственно связан с каким-нибудь социальным расстройством. Так, число случаев нанесения телесных повреждений становится крайне незначительным в голодные времена[64]. Также должна обновиться или, скорее, должна быть пересмотрена теория наказания. В самом деле, если преступление равнозначно болезни, то наказание – это лекарство, оно не может трактоваться иначе; поэтому все дискуссии вокруг него сводятся к вопросу о том, каким ему быть, чтобы служить именно лекарством. Однако если в преступлении нет и намека на патологию, то наказание не призвано исцелять; его истинное назначение следует искать в другом.

Следовательно, вышеизложенные правила ни в коей мере не стремятся к соответствию логическим формальностям, что само по себе малоценно. Напротив, в зависимости от того, применяются эти правила или нет, наиболее существенные социальные факты полностью меняют свой характер. Пускай приведенный пример особенно нагляден (потому мы и сочли нужным остановиться на нем), можно было бы привести множество других примеров, столь же показательных. Нет общества, где не считалось бы за правило, что наказание должно быть соразмерным преступлению; а вот для итальянской школы этот принцип выглядит беспочвенной выдумкой теоретиков права[65]. Для этих криминологов сам институт наказания в том виде, в каком он функционировал до сих пор у всех известных народов, есть явление противоестественное. Мы уже видели, что для Гарофало преступность, свойственная низшим обществам, не содержит в себе ничего естественного. Для социалистов капиталистическая организация, несмотря на свою распространенность, составляет отклонение от нормы, обусловленное насилием и хитростью. Наоборот, для Спенсера наша административная централизация и расширение полномочий правительства выступают главнейшим пороком нынешних обществ, пусть в обоих случаях налицо поступательность и всеобщность на всем протяжении человеческой истории. Считается, что человек не испытывает потребности систематически определять нормальный или аномальный характер социальных фактов по степени их распространения. Всегда и всюду это смело решалось посредством диалектики.

Однако если отказаться от указанного критерия, то не только мы сталкиваемся с заблуждениями и путаницей, вроде только что приведенных, но и сама наука становится невозможной. Ведь ее непосредственным предметом является изучение нормального типа; если же наиболее распространенные факты оказываются патологическими, получается, что нормальный тип как будто никогда не существовал. Но зачем тогда изучать факты? Они могут лишь подтверждать наши предрассудки и укреплять наши заблуждения, поскольку вытекают из них. Если наказание и ответственность, как они существуют в истории, суть плоды невежества и варварства, то зачем пытаться узнать их ради определения их нормальных форм? В итоге разум вынужден отворачиваться от реальности, отныне для него безынтересной, углубиться в себя и в самом себе искать материалы, необходимые для воссоздания этой реальности. Дабы социология могла рассматривать факты как объекты, нужно, чтобы социолог ощущал необходимость их изучать. Главной задачей всякой науки о жизни, будь то индивидуальной или общественной, является определение и объяснение нормального состояния, а также его отличие от состояния аномального. Если нормальность не свойственна объектам как таковым, если, напротив, она есть свойство, привносимое извне или такое, в котором почему-то объектам отказываем, то благотворная зависимость от фактов теряется. Разум примиряется с реальностью, которая мало чему может научить. Он более не сдерживается предметом, к которому прилагается, ибо в некотором смысле сам определяет этот предмет. Следовательно, различные правила, установленные нами до сих пор, тесно между собою связаны. Дабы социология и вправду стала наукой об объектах, нужно принять за критерий нормальности именно всеобщий характер явлений.

Вдобавок наш метод обладает тем преимуществом, что он регулирует одновременно действие и мысль. Если желательное не является объектом наблюдения, если оно может и должно быть определено своего рода умственным вычислением, то в поисках лучшего нет, так сказать, предела для свободы воображения. Ведь как устанавливать для совершенствования тот рубеж, которого оно не сможет превзойти? Оно по определению ускользает от всякого ограничения. Цель человечества отодвигается тем самым в бесконечность, своей отдаленностью приводя в отчаяние многих и возбуждая и воспламеняя других – тех, кто, чтобы приблизиться к ней немного, ускоряет шаг и вовлекается в революционную деятельность. Этой практической дилеммы можно избежать, если признать желательное здоровым, а состояние здоровья обозначить как нечто определенное и присущее объектам; тогда предел усилий одновременно задается и устанавливается. Больше не нужно безнадежно стремиться к цели, которая отдаляется по мере приближения к ней; требуется лишь усердно и настойчиво трудиться ради поддержания нормального состояния, ради его восстановления в случае расстройства и ради выявления нормы, если состояние изменилось. Долг государственного деятеля уже не в том, чтобы насильно толкать общества к идеалу, который мнится соблазнительным. Скорее он, как врач, должен предупреждать возникновение болезней правильной гигиеной, а когда болезнь все же случается, стараться ее вылечить[66].

Глава IV. Правила построения социальных типов

Поскольку социальный факт может считаться нормальным или аномальным лишь по отношению к определенному социальному виду, то из всего сказанного выше следует, что отдельное направление социологии нужно посвятить составлению этих видов и их классификации.

Понятие о социальном виде имеет то огромное преимущество, что занимает среднее положение между двумя противоположными представлениями о коллективной жизни, долгое время разделявшими мыслителей. Я имею в виду номинализм историков[67] и крайний реализм философов. Для историков общества содержат множество индивидуальных типов, гетерогенных и несравнимых друг с другом. У каждого народа собственные признаки, собственное устройство, свое право, своя нравственность, своя экономическая организация, пригодная лишь для него; всякое обобщение здесь почти невозможно. Для философа, наоборот, все эти отдельные группы, именуемые племенами, городами и государствами, суть лишь случайные и произвольные комбинации, лишенные индивидуальной реальности. Только человечество в целом реально, а из общих свойств человеческой природы проистекает все общественное развитие. Следовательно, для историка наша история – всего-навсего последовательность событий, связанных между собой, но неповторяющихся; для философа эти события обладают ценностью и вызывают интерес лишь как иллюстрация общих законов, начертанных в природе человека и управляющих всем ходом исторического развития. Для первого то, что хорошо для одного общества, неприложимо к другим. Условия состояния здоровья изменяются от народа к народу и не могут быть определены теоретически (необходимы практика и опыт посредством проб и ошибок). Для второго (для философа) эти условия могут быть исчислены раз и навсегда для всего человеческого рода. Создается впечатление, будто социальная реальность может быть только предметом абстрактной и туманной философии – или содержанием чисто описательных монографий. Но можно избегнуть этой альтернативы, если признать, что между беспорядочным множеством исторических обществ и единственным, но идеальным понятием человечества существуют посредники – а именно социальные виды. Концепция вида примиряет научное требование единства с разнообразием фактов, ибо свойства вида всегда обнаруживаются у всех составляющих его индивидуумов, но при этом виды различаются между собой. Верно, что нравственные, юридические, экономические и другие институты бесконечно изменчивы, но эти изменения не носят такого характера, чтобы исключать возможность научного исследования.

Лишь потому, что Конт не смог осознать существование социальных видов, он полагал возможным уподоблять прогресс человеческих обществ развитию одного народа, «которому мысленно были бы приписаны все последовательные изменения, наблюдавшиеся у разных народов»[68]. В самом деле, существуй всего один социальный вид, отдельные общества отличались бы друг от друга лишь степенью соответствия полному набору существенных признаков этого единого вида и степенью идеальности в выражении человеческого. Если же, наоборот, существуют социальные типы, качественно отличающиеся друг от друга, то тщетными будут все попытки их сблизить, поскольку эти общества отличны от гомогенных делений одной геометрической прямой. Историческое развитие теряет тем самым идеальное и упрощенное единство, которое ему приписывали; оно распадается, так сказать, на мириады обломков, которые не могут прочно соединиться друг с другом, ибо принципиально различаются. Знаменитая метафора Паскаля, подхваченная Контом, становится ложью[69].

Но как же взяться за построение этих видов?

I

На первый взгляд может показаться, что нет другого способа действия, кроме как изучить каждое общество по отдельности, составить о нем как можно более полное и точное монографическое описание, сравнить затем эти описания между собой, выяснить, в чем они совпадают и в чем расходятся, и, наконец, в зависимости от относительной важности этих сходств и различий распределить народы по разным или одинаковым группам. В поддержку такого подхода мы должны заметить, что только он пригоден для науки, основанной на наблюдении. Действительно, вид есть сумма индивидуальных обществ; как же его установить, не начиная с описания каждого из них во всей полноте? Разве правило не требует двигаться к общему после наблюдения частного, причем во всех подробностях? Вот почему предлагалось отложить изучение социологии до некой бесконечно отдаленной эпохи, когда история в своем исследовании отдельных обществ добьется результатов, достаточно объективных и определенных, чтобы можно было с пользой их сравнивать.

Но на самом деле такая осторожность научна только по названию. Неверно, что наука способна формулировать законы, лишь обозрев все выражаемые ими факты, или составлять категории, лишь описав во всей полноте их индивидуальных представителей. Подлинно экспериментальный метод стремится, скорее, заменить обыденные факты (которые имеют доказательную силу только благодаря своей многочисленности, из-за чего основанные на них выводы всегда не очень достоверны) фактами решающими, или судящими, как говорил Бэкон[70], каковые обладают научной ценностью и интересны сами по себе, независимо от их количества. Особенно важно действовать таким образом, когда приступают к выявлению родов и видов, так как составить перечень всех присущих индивидуумам признаков – задача неразрешимая. Всякий индивидуум есть бесконечность, а бесконечность не может быть исчерпана. Не следует ли поэтому изучать только наиболее существенные свойства? Но согласно какому принципу мы будем осуществлять отбор? Для этого нужен критерий, который выводил бы за пределы индивидуальности и который даже самые лучшие монографические описания не смогут предоставить. Даже не доводя до такой крайности, можно предположить, что чем многочисленнее свойства, положенные в основу классификации, тем труднее будет с учетом разнообразия способов, какими эти свойства могут сочетаться в конкретных случаях, обнаружить достаточно явные сходства и различия, чтобы можно было составить определенные группы и подгруппы.

Будь возможной классификация с применением этого метода, ее немалым недостатком было бы то обстоятельство, что она лишена той пользы, которая от нее ожидается. Ее первичное назначение – это сокращение размаха научной работы за счет подмены бесчисленного множества индивидуумов ограниченным числом типов. Но это преимущество теряется, если данные типы будут составляться лишь после изучения и анализа всех индивидуумов. Классификация вряд ли облегчит исследование, если будет всего-навсего подытоживать уже проведенные изыскания. Она окажется по-настоящему полезной, если позволит нам классифицировать другие признаки, нежели те, которые положены в ее основу, если обеспечит нам ориентиры для последующих фактов. Ее роль заключается именно в предоставлении точек отсчета, которые мы сможем дополнять наблюдениями, отличными от тех, которые сами послужили ориентирами. Но для этого нужно строить классификацию не согласно полному списку всех индивидуальных признаков, а на основе небольшого, тщательно отобранного их числа. При таком условии она не просто будет способствовать упорядочению уже добытых знаний, но приведет к пополнению их запаса. Она избавит наблюдателя от необходимости следовать разными тропами и укажет ему верный путь. Если классификация будет построена на этом принципе, тогда, чтобы узнать, распространен ли факт в пределах данного вида, не понадобится наблюдать все общества, входящие в этот вид, – изучения немногих будет вполне достаточно. Нередко хватит даже одного хорошо проведенного наблюдения: так, зачастую одного хорошо проведенного эксперимента хватает для выведения закона.

Поэтому мы должны выбирать для нашей классификации наиболее существенные признаки. Правда, опознать их возможно, лишь когда объяснение фактов продвинулось довольно далеко. Эти две части научного познания связаны между собой и способствуют развитию друг друга. Однако, еще не погрузившись глубоко в изучение фактов, нетрудно предположить, где надлежит искать характерные свойства социальных типов. Мы знаем, что общества состоят из частей, присоединенных друг к другу. Поскольку природа всякого целого непременно зависит от числа, природы его составных элементов и способа их сочетания, то очевидно, что именно эти признаки следует брать за основу. Далее мы увидим, кстати, что как раз от них зависят все общие факты общественной жизни. Кроме того, поскольку эти признаки принадлежат к морфологическому порядку, можно назвать социальной морфологией ту часть социологии, задача которой состоит в построении и классификации социальных типов.

Принцип этой классификации даже подлежит дальнейшему уточнению. Известно, что фактически составляющие всякого общества суть общества более простые, чем оно само. Народ образуется объединением двух или более народов, ему предшествующих. Значит, если мы знаем простейшее общество среди всех существовавших, то для построения нашей классификации остается лишь проследить способ, которым образовано составное общество и каким его части соединяются между собой.

II

Спенсер очень хорошо понимал, что методическая классификация социальных типов не может иметь другого основания.

«Мы видели, – говорит он, – что социальная эволюция начинается с малых и простых сочетаний, что она шагает далее, объединяя эти малые сочетания в более крупные, и что после их консолидации эти большие группы объединяются с другими, себе подобными, порождая образования еще крупнее. То есть наша классификация должна начинаться с обществ первого, простейшего порядка»[71].

К сожалению, для того чтобы применить этот принцип практически, необходимо начинать с точного определения того, что понимается под простым обществом. Спенсер не только не дает такого определения, но и, похоже, считает его почти невозможным[72]. Дело в том, что простота в его понимании состоит главным образом в известной примитивности организации. Но нелегко точно указать, в какой момент времени социальная организация настолько примитивна, что может считаться простой; это предмет оценки. Поэтому формула Спенсера настолько расплывчата, что она подходит буквально всем обществам. «Наше единственное решение, – говорит он, – заключается в том, чтобы рассматривать в качестве простого общества то, которое образует действенное целое, не подчиненное другому целому, и части которого сотрудничают между собой с помощью или без помощи управляющего центра для достижения некоторых общественных целей»[73]. Но существует множество народов, отвечающих этому условию. В результате Спенсер достаточно произвольно смешивает в одной категории все наименее цивилизованные общества. Можно вообразить, какой при подобной отправной точке может быть вся остальная часть классификации. Наблюдается поразительная мешанина в сочетании самых разнородных обществ: греки гомеровской эпохи рядом с феодальными обществами десятого столетия, ниже бечуанов, зулусов и фиджийцев; афинская конфедерация рядом с феодами Франции тринадцатого века и ниже ирокезов и арауканов[74].

Определение «простой» обретает точное значение лишь тогда, когда оно обозначает полное отсутствие составных элементов. Следовательно, под простым обществом нужно понимать всякое общество, которое не включает в себя другие, более простые, чем оно само; которое не только в нынешнем состоянии сведено к единственному сегменту, но и не содержит никаких следов предшествующей сегментации. Орда в том виде, как мы ее определили ранее[75], точно соответствует этому определению. Это социальный агрегат, не заключающий и никогда не заключавший в себе никакого другого более элементарного агрегата, но непосредственно разлагаемый на индивидуумов. Они же внутри целостной группы не образуют особых подгрупп, отличных от нее, а расположены рядом друг с другом, подобно атомам. Ясно, что не может быть более простого общества; это протоплазма социального мира, иначе говоря, естественная основа всякой классификации.

Верно, что нет, возможно, в истории общества, которое бы строго соответствовало этим приметам, но (как мы показали в уже упоминавшейся книге) нам известно множество тех, что прямо и без промежуточных звеньев образованы посредством комбинации – или орд. Когда орда становится таким способом социальным сегментом, а не обществом в целом, она меняет имя и превращается в клан, но сохраняет те же конституирующие черты. На самом деле клан есть социальный агрегат, не разложимый ни на какой другой, более мелкий по размерам. Быть может, скажут, что обычно там, где мы его ныне наблюдаем, он включает в себя множество отдельных семей. Но, во-первых (исходя из соображений, которые ни к чему здесь развивать), мы думаем, что образование этих малых семейных групп происходило после возникновения клана; во-вторых, если рассуждать строго, они не составляют социальных сегментов, поскольку не являются политическими подразделениями. Повсюду, где мы встречаем клан, он выступает последним фрагментом такого рода. Следовательно, даже не будь у нас других фактов, подтверждающих существование орды (а они имеются, и когда-нибудь нам представится повод их предъявить), существование клана, то есть общества, образованного объединением орд, позволяет предположить, что вначале имелись простые общества, которые сводимы к орде в собственном смысле слова, благодаря чему последнюю можно признать источником, из которого произошли все социальные виды.

Когда усвоено понятие орды, или общества с единственным сегментом, независимо от того, считать его исторической реальностью или научным постулатом, у нас появляется опора, необходимая для конструирования полной шкалы социальных типов. Мы можем различать столько основных типов, сколько существует для орды способов образовывать комбинации с другими ордами и порождать новые общества, каковые далее сочетаются между собой. Мы столкнемся сначала с агрегатами, образованными простым воспроизведением орд или кланов (если использовать новое наименование), при котором кланы не объединяются и не образуют промежуточных групп внутри цельной группы, что охватывает их все. Они просто располагаются рядом, как индивидуумы в орде. Примеры подобных обществ, которые можно назвать простыми полисегментами, мы находим у некоторых ирокезских и австралийских племен. Кабильские племенные арш отличаются тем же свойством: это союз кланов, распределенных по деревням. Вполне возможно, что был в истории период, когда римская курия и афинская фратрия являлись обществами этого рода. Выше будут общества, образованные соединением обществ предыдущего типа, то есть полисегментарные общества простого состава. Таков характер ирокезской конфедерации и конфедерации кабильских племен; то же справедливо первоначально для каждого из трех первобытных племен, из объединения которых впоследствии родилось римское государство. Далее мы встречаем полисегментарные общества двойного состава, которые возникают из сочетания или слияния нескольких полисегментарных обществ простого состава. Таково город-государство, агрегат племен, которые сами являются агрегатами курий, а те, в свою очередь, разлагаются на gentes[76], или кланы; таково и племя у германцев с его марками-графствами, что делились на «сотни», которые, в свою очередь, опирались на кланы, ставшие деревнями.

Нам нет необходимости развивать далее эти краткие рассуждения, поскольку здесь не может идти речь о создании классификации обществ. Это задача слишком сложная, чтобы рассматривать ее мимоходом; напротив, она предполагает целый ряд специальных и длительных исследований. Мы хотели только посредством нескольких примеров уточнить понятия и показать, как должен применяться методологический принцип. Сказанное выше не следует рассматривать как полную классификацию низших обществ. Мы несколько упростили положение дел для большей ясности. В самом деле, мы предположили, что каждый высший тип формировался комбинацией обществ одного и того же типа, а именно типа, расположенного непосредственно под ним. Но нет ничего невозможного в том, чтобы общества различных видов, расположенные на разной высоте генеалогического дерева социальных типов, объединялись, образуя новый вид. Мы знаем по крайней мере один такой случай: это Римская империя, включавшая в себя разнообразнейшие народы[77].

Едва эти типы будут составлены, придется различать в каждом из них разновидности согласно тому, сохраняют ли некоторую индивидуальность сегментарные общества, образующие общество более высокого типа, или же, наоборот, они поглощаются общей массой. Понятно, что социальные явления должны изменяться не только в зависимости от природы составных элементов, но и в зависимости от способа их соединения. Прежде всего они должны различаться по тому свойству, сохраняет ли каждая из подгрупп свой местный образ жизни или же все они вовлекаются в общую жизнь, иначе говоря, в соответствии со степенью концентрации. Далее нужно будет изучить, происходит ли в конкретный момент времени полное слияние этих сегментов. Слияние устанавливается по тому признаку, что эта первоначальная составная (сегментарная) организация общества больше не влияет на его административную и политическую организацию. С этой точки зрения города-государства явно отличаются от германских племен. У последних организация на клановой основе сохранялась, пускай в несколько размытом виде, вплоть до конца их истории, тогда как в Риме и в Афинах gentes и γένη очень рано перестали быть политическими подразделениями, сделались частными группировками.

Внутри построенной таким образом схемы возможно вводить новые деления согласно вторичным морфологическим признакам. Однако по причинам, отмеченным ниже, мы сомневаемся в пользе и состоятельности дальнейшего деления, которое только что было описано. Более того, мы не должны входить в эти подробности. Достаточно выдвинуть принцип классификации, который может быть сформулирован так: следует начинать с классификации обществ по степени их организованности, принимая за основу предельно простое общество – иначе односегментарное общество. Внутри этих классов необходимо выделять разновидности согласно тому, происходит или нет полное слияние исходных сегментов.

III

Эти правила неявно отвечают на вопрос, которым, возможно, уже задается читатель, вникая в наши рассуждения о социальных видах как о существующих, хотя мы не установили прямо их существования. Доказательство их существования содержится в самой сути только что изложенного метода.

Мы обнаружили, что общества суть лишь различные комбинации одного и того же исходного общества. Но один и тот же элемент не может сочетаться с самим собой, а производные соединения, в свою очередь, могут сочетаться между собой только ограниченным числом способов, особенно когда составляющие элементы малочисленны, как обстоит дело с социальными сегментами. Значит, шкала возможных комбинаций конечна и большая их часть по крайней мере должна повторяться. Посему оказывается, что социальные виды существуют. Причем, пусть не исключено, что некоторые из этих комбинаций возникают один-единственный раз, это не мешает им быть видами. В подобного рода случаях мы скажем, что вид насчитывает только одного представителя[78].

Социальные виды существуют по той же причине, по которой существуют виды в биологии. Последние обязаны своим появлением тому обстоятельству, что организмы суть всего-навсего разнообразные комбинации одной и той же анатомической единицы. Тем не менее с этой точки зрения между социальным и биологическим мирами имеется существенное различие. У животных особый фактор, а именно воспроизведение, придает специфическим особенностям стойкость, которой не обладают другие особенности. Такие воспроизводимые качества, поскольку они являются общими для всех предков, гораздо сильнее укоренены в организме. Потому они сопротивляются воздействию индивидуальной среды и сохраняются целостными, несмотря на разнообразие внешних обстоятельств. Некая внутренняя сила закрепляет их вопреки различным влияниям извне; это сила наследственных привычек. Вот почему биологические свойства столь четко выражены и могут быть точно определены. В социальном мире эта внутренняя сила отсутствует. Качества нельзя усилить за счет череды поколений, потому что продолжительность их существования равна одному поколению. Как правило, общества производные отличаются в видовом отношении от обществ, их породивших, поскольку вторые, сочетаясь между собой, порождают совершенно новые организации. Только колонизацию можно сравнить с воспроизведением через зародыша; к тому же, чтобы уподобление было точным, от группы колонистов требуется не смешиваться ни с какими другими обществами иного вида или разновидности. Отличительные признаки вида тем самым не получают от наследственности подкрепления, которое позволило бы противостоять индивидуальным вариациям. При этом они изменяются и обретают бесчисленные новые оттенки под воздействием обстоятельств. Поэтому в поисках указанных признаков мы, когда отброшены все скрывающие их варианты, часто обнаруживаем довольно неопределенный остаток. Эта неопределенность естественным образом прирастает по мере усложнения признаков, так как чем сложнее объект, тем больше различных комбинаций могут образовывать его составные части. Отсюда следует, что специфический тип в социологии не проявляет столь же четких очертаний, как в биологии, за пределами самых общих и простых признаков[79].

Глава V. Правила объяснения социальных фактов

Составление видов – это прежде всего способ группировки фактов с целью облегчить их истолкование, однако социальная морфология служит всего лишь шагом на пути к подлинно объясняющей части науки. Каков же метод этого объяснения?

I

Большинство социологов уверены, что они дали объяснения явлениям, показав, какой цели те служат и какую роль играют. Рассуждают так, как если бы явления существовали именно для этого и не имели бы иной определяющей причины, кроме ясного или смутного ощущения услуг, которые они призваны оказать. Вот почему считается, что сказано все необходимое для их понимания, когда установлено, что упомянутые услуги реальны, и продемонстрирована социальная потребность, ими удовлетворяемая. Так, Конт сводит все человеческое стремление к прогрессу, к тому основному стремлению, «которое прямо влечет человека к непрерывному и всестороннему улучшению всякого своего положения»[80], а Спенсер соотносит его с желанием обрести большее счастье. Именно в силу влияния этого принципа Спенсер объясняет возникновение общества преимуществами, проистекающими из кооперации, создание правительства – пользой, приносимой регулированием военного сотрудничества[81], а преобразования, испытываемые семьей, – потребностью во все более полном примирении интересов родителей, детей и общества.

Но этот метод смешивает два весьма различных вопроса. Показать, для чего факт полезен, – не значит объяснить ни откуда он взялся, ни как стал тем, чем стал. Применение, которое он себе находит, предполагает некие специфические свойства, но не создает эти свойства. Наша потребность в объектах не может придать им конкретную природу, равно как и не может извлечь их из небытия и наделить реальным существованием. Объекты появляются благодаря причинам другого рода. Ощущение их полезности вполне может побудить нас привести в действие эти причины и получить вызываемые ими следствия, но оно не способно породить эти следствия из ничего. Это утверждение представляется самоочевидным, когда обсуждаются материальные или даже психологические явления. Вряд ли оно бы оспаривалось и в социологии, не воспринимайся ошибочно нами социальные факты, в силу их полной несубстанциальности, как лишенные внутренней реальности. Поскольку мы видим в них сугубо мыслительные комбинации, то при условии, что они оказываются полезными, нам представляется, что они должны возникать сами собой, как только складывается понятие о них. Но каждый факт есть сила, превосходящая силу индивидуума и обладающая собственной сущностью, а потому для придания ему бытия недостаточно желания или усилия воли. Должны существовать еще некие первичные силы, способные породить эту твердо установленную силу, и сущности, способные породить эту особую сущность. Только при таком условии факты возникают. Чтобы оживить семейный дух там, где он ослабел, мало всеобщего осознания его преимуществ; нужно прямо заставить действовать причины, которые одни в состоянии его порождать. Чтобы придать правительству необходимую власть, мало ощущать потребность в ней; нужно обратиться к единственным источникам всякой власти, то есть к традициям, духу общности и т. д. Для этого, в свою очередь, нужно вернуться вспять по цепочке причин и следствий и отыскать ту ступень, где в процесс результативно вмешивается деятельность человека.

Двойственность этих категорий исследования наглядно демонстрирует то обстоятельство, что факт может существовать, не служа ничему, либо вследствие того, что он никогда не использовался ради какой-то жизненной цели, либо вследствие того, что, будучи некогда полезным, он утратил всякую полезность и продолжил существовать исключительно по обычаю. В обществе встречается даже больше таких пережитков, чем в организме. Бывают случаи, когда практика или социальный институт меняет функции, не теряя при этом свою природу. Правило is pater est quem justae nuptiae declarant[82] сохранилось в нашем своде законов почти в том же виде, как в древнем римском праве. Но ранее оно защищало права собственности отца на детей от законной жены, а теперь отстаивает скорее права детей. Принесение клятвы исходно было чем-то вроде судебного испытания, а затем сделалось просто торжественной и величественной формой свидетельства. Религиозные догматы христианства не менялись на протяжении веков, но роль, которую они играют в наших современных обществах, уже не та, что в Средние века. Слова служат выражению новых понятий, хотя их «оболочка» остается прежней. Кроме того, утверждение, верное для биологии и для социологии, гласит, что орган независим от функции, то есть он, оставаясь тем же самым, может служить иным целям. Получается, что причины, его порождающие, не зависят от целей, которым он служит.

Мы вовсе не хотим сказать, что устремления, потребности и желания людей никогда активно не вмешиваются в процесс социальной эволюции. Напротив, они в зависимости от влияния на условия, от которых зависит факт, вполне способны ускорять или сдерживать развитие. Но, помимо того что они не в состоянии сотворить нечто из ничего, их вмешательство само по себе, каковы бы ни были его последствия, происходит только благодаря действующим причинам. Действительно, стремление не может, даже в ограниченной степени, участвовать в создании нового явления, если оно само не является новым (не важно, сложилось оно самостоятельно или было вызвано какой-то трансформацией предшествующего стремления). Если не постулировать истинно провиденциальную и предустановленную гармонию, то невозможно допустить, чтобы с зари своего существования человек нес в себе потенциал всех устремлений, уместность которых должна была постоянно ощущаться в ходе эволюции (причем каждое готово было бы пробудиться по зову обстоятельств). Вдобавок стремление есть объект; а потому оно не может ни создаваться, ни изменяться лишь потому, что мы считаем его полезным. Это сила, имеющая собственную природу; чтобы эта природа возникла или изменилась, недостаточно находить в ней некую пользу. Для таких изменений нужно, чтобы действовали причины, содержащие их в себе физически.

Например, мы объяснили постоянное разделение общественного труда, показав, что оно необходимо для того, чтобы человек мог поддерживать свое существование в новых условиях, в которых он оказался в ходе исторического развития. Тем самым мы отвели стремлению, довольно неточно называемому инстинктом самосохранения, важную роль в нашем объяснении. Но одно это стремление не могло бы объяснить даже самую элементарную специализацию. Оно не достигнет ничего, если условия, от которых зависит это явление, уже не сложились, то есть если индивидуальные различия не увеличились в степени вследствие нарастающей неопределенности общего сознания и влияния наследственных различий[83]. Но разделение труда уже должно было возникнуть, чтобы его полезность была отмечена, а потребность в нем успели ощутить. Развитие индивидуальных отличий, заключающее в себе большее разнообразие вкусов и склонностей, с необходимостью должно было произвести этот первый результат. Кроме того, инстинкт самосохранения не сам по себе и не без причины появился на свет, чтобы оплодотворить этот первый зародыш специализации. Если он направил себя и затем нас на этот новый путь, то прежде всего потому, что путь, которым он следовал и заставлял следовать нас ранее, оказался как бы закрыт: ведь яростная борьба за существование, вызванная большим уплотнением обществ, делала все более трудным выживание индивидуумов, которые продолжали заниматься неспециализированными занятиями. То есть изменение направления назрело. С другой стороны, если инстинкт обратился сам и обратил преимущественно нашу деятельность в направлении все большего и постоянного разделения труда, то это произошло еще потому, что это был путь наименьшего сопротивления. Прочими возможными путями выступали эмиграция, самоубийство и преступление. В среднем наши связи со страной, с жизнью, симпатия, которую мы испытываем к себе подобным, суть чувства более сильные и устойчивые, чем привычки, противостоящие более узкой специализации. Именно последние неизбежно должны были уступить постоянно растущему натиску. Так, не отказываясь давать человеческим потребностям социологические объяснения, мы в то же время даже частично не возвращаемся к телеологии. Потребности могут оказывать влияние на социальную эволюцию только при условии, что они сами развиваются, а изменения, которым они подвергаются, могут объясняться только такими причинами, в которых нет никакого целеполагания.

Куда более убедительным, чем предыдущие соображения, видится изучение практической деятельности социальных фактов. Там, где царит телеология, правит во многом и случайность, так как не существует целей, а тем более средств, которые с необходимостью воздействуют на всех людей, пусть даже те предположительно находятся в одинаковых обстоятельствах. В одной и той же среде каждый индивидуум, согласно своему темпераменту, приспосабливается к ней своим способом, который он предпочитает любому другому. Один будет стремиться изменить среду под собственные нужды, другой предпочтет измениться сам и умерить свои желания. Сколько различных путей может вести и действительно ведет к одной и той же цели! Если же верно, что историческое развитие осуществляется для достижения ясно или смутно ощущаемых целей, то социальные факты должны отражать бесконечное разнообразие, при котором всякое сравнение попросту почти невозможно. Однако истинно обратное. Несомненно, внешние события, связь между которыми составляет поверхностную часть социальной жизни, различны у разных народов. Точно так же у каждого индивидуума имеется своя история, хотя основы физической и моральной организации одинаковы для всех. Если хоть немного фактически соприкоснуться с социальными явлениями, наоборот, поражаешься удивительной регулярности, с которой они воспроизводятся в одинаковых обстоятельствах. Даже мельчайшие и нелепые на вид практики повторяются с удивительным единообразием. Такая чисто символическая, по сути, брачная церемония, как похищение невесты, непременно встречается повсюду, где налицо определенный тип семьи, связанный, в свою очередь, с цельной политической организацией. Наиболее диковинные обычаи, такие как кувада, левират, экзогамия[84] и т. д., наблюдаются у разных народов и симптоматичны для определенного состояния общества. Право наследования появляется на конкретном историческом этапе, а по строгости его ограничений можно судить, с какой стадией социальной эволюции мы имеем дело. Число примеров легко умножить. Но этот всеобщий характер коллективных форм будет необъяснимым, если цели, выдвигаемые в качестве причин, обретут в социологии приписываемое им преобладающее значение.

Следовательно, при попытке объяснить социальное явление нужно отдельно исследовать порождающую его реальную причину и выполняемую им функцию. Мы предпочитаем пользоваться словом «функция», а не словами «цель» или «намерение» именно потому, что социальные явления обычно не возникают ради полезных результатов, к которым они приводят. Нужно установить наличие соответствия между рассматриваемым фактом и общими потребностями социального организма, выяснить, в чем состоит это соответствие, не заботясь о том, чтобы узнать, преднамеренно оно возникло или нет. Все вопросы намерений, кроме того, слишком субъективны, чтобы можно было рассматривать их научно.

Эти два разряда проблем следует разделять, а первый к тому же надлежит рассматривать до рассмотрения второго. Такой порядок соответствует действительному порядку фактов. Естественно искать причину явления до того, как мы попытаемся определить его следствия. Этот метод тем более логичен, что решение первого вопроса часто может помочь в решении второго. Действительно, тесная связь между причиной и следствием носит взаимный характер, который пока недостаточно осознается. Разумеется, следствие не может существовать без причины, но и последняя, в свою очередь, нуждается в следствии. В причине следствие черпает энергию, которую при случае возвращает, а потому оно не может исчезнуть, не затронув причину[85]. Скажем, социальная реакция, составляющая наказание, обусловлена интенсивностью коллективных чувств, оскорбляемых преступлением. С другой стороны, она выполняет полезную функцию поддержания этих чувств на том же уровне интенсивности, иначе они неуклонно слабели бы в отсутствие наказаний за перенесенные оскорбления[86]. Ровно так же, по мере накопления сложности и подвижности в социальной среде, традиции и сложившиеся верования расшатываются, принимают менее определенную и гибкую форму, а мыслительные способности развиваются; но эти же способности необходимы обществам и индивидуумам для приспособления к более подвижной и сложной среде[87]. Люди вынуждены трудиться все упорнее, а результаты этого труда становятся более многочисленными и качественными, но эти же более обильные и лучшие результаты необходимы для возмещения затрат, вызываемых более упорным трудом[88]. Значит, не будучи причиной социальных явлений и сознательным предвосхищением функции, которую они призваны выполнять, эта функция, напротив, состоит, хотя бы в ряде случаев, в поддержании уже существующей причины, из которой проистекают явления. Куда проще отыскать функцию, если причина известна.

Но если приходится подступать к определению функции лишь впоследствии, оно все же необходимо для полного объяснения явления. В самом деле, пусть не полезность факта его порождает, сам факт, как правило, должен быть полезным, чтобы существовать впредь. Если он бесполезен, этого достаточно, чтобы факт стал вредным, поскольку в таком случае он вызывает расходы, не принося никаких доходов. Если бы большая часть социальных явлений носила такой паразитарный характер, бюджет организма испытывал бы дефицит, а социальная жизнь была бы невозможна. Следовательно, чтобы дать удовлетворительное представление социальной жизни, необходимо показать, как отражаемые ею явления взаимодействуют, обеспечивая гармонию общества с самим собой и с внешним миром. Вне сомнения, нынешняя формула, согласно которой жизнь есть соответствие между средой внутренней и средой внешней, лишь приблизительна. Однако в целом она верна, и, чтобы объяснить факт витального порядка, недостаточно показать причину, от которой он зависит, – нужно еще, по крайней мере в большинстве случаев, выявить его роль в установлении общей гармонии.

II

Разделив указанные два вопроса, следует определить метод, которым должны решаться задачи.

Метод объяснения, обычно применяемый социологами, телеологический и одновременно психологический по своей сути. Эти две его стороны тесно взаимосвязаны. В самом деле, если общество – лишь система способов, придуманных людьми для достижения определенных целей, то эти цели могут быть только индивидуальными, ибо прежде общества существуют лишь индивидуумы. Именно от отдельного человека исходят идеи и потребности, которые определяют возникновение общества. Если же от него все идет, то через него все должно и объясняться. Вдобавок в обществе нет ничего, кроме индивидуальных сознаний, в которых, судя по всему, и следует видеть источник социальной эволюции как таковой. Поэтому социологические законы могут быть лишь королларием более общих законов психологии. Конечное объяснение коллективной жизни будет состоять в том, чтобы показать, как она вытекает из человеческой природы в целом, либо прямо и без предварительного наблюдения, либо через установление связи после наблюдения.

Приведенные соображения почти дословно совпадают с теми, которыми пользуется Огюст Конт для характеристики своего метода. «Поскольку, – говорит он, – социальное явление, рассматриваемое в целом, есть, в сущности, лишь простое развитие человечества, возникшее без всякого участия каких-нибудь способностей, то, как я установил выше, все фактические склонности, которые социологическое наблюдение сможет последовательно обнаруживать, должны быть найдены, по крайней мере в зачаточном состоянии, в том примордиальном типе, который биология заранее построила для социологии»[89]. С его точки зрения, так происходит потому, что в социальной жизни доминирует прогресс, который, кроме того, обуславливается сугубо психологическим фактором, а именно стремлением, побуждающим человека развиваться все больше и больше. Социальные факторы даже настолько непосредственно вытекают из человеческой природы, что применительно к первоначальным стадиям истории их возможно прямо выводить из нее, не прибегая к наблюдению[90]. Правда, по признанию Конта, невозможно применять этот дедуктивный метод к более поздним стадиям эволюции, что объясняется чисто практическими ограничениями. Дело в расстояниях между точками отправления и прибытия: они становятся слишком значительными для человеческого разума, и тот, взявшись преодолевать их без проводника, рискует заблудиться[91]. Но связь между основными законами человеческой природы и конечными результатами прогресса все равно поддается анализу. Сложнейшие формы цивилизации представляют собой достижения развитой психической жизни. Поэтому, даже когда психологические теории оказываются недостаточными в качестве предпосылок социологического вывода, они остаются этакими пробными камнями, которые позволяют проверять обоснованность индуктивно установленных положений. «Любой закон социальной преемственности, – говорит Конт, – определяемый самым авторитетным образом посредством исторического метода, в конечном счете должен быть признан до того, как он будет рационально увязан – прямо или косвенно, но всегда неоспоримо – с позитивной теорией человеческой природы»[92]. Последнее слово, таким образом, по-прежнему останется за психологией.

Таков же и метод Спенсера. По его мнению, двумя первичными факторами социальных явлений являются внешняя среда и физически-нравственная конституция индивидуума[93]. Первый фактор способен влиять на общество лишь при посредстве второго, который оказывается тем самым главным движителем социальной эволюции. Общество возникает для того, чтобы позволить индивидуумам реализовать свою природу, и все изменения, через которые оно проходит, преследуют цель сделать эту реализацию более легкой и полной. Следуя этому принципу, Спенсер, прежде чем приняться за изучение социальной организации, счел нужным посвятить почти весь первый том своих «Оснований социологии» описанию физической, эмоциональной и интеллектуальной сторон жизни первобытного человека. «Наука социологии, – говорит он, – отталкивается от социальных единиц, подчиненных, как мы видели, физическим, эмоциональным и интеллектуальным условиям и обладающих некими ранними понятиями и соответствующими им чувствами»[94]. В двух таких чувствах – в страхе перед живыми и в страхе перед мертвыми – он обнаруживает зачатки политической и религиозной власти[95]. При этом Спенсер допускает, что общество, уже сложившись, воздействует на индивидуумов[96]. Но отсюда не следует, что за обществом признается возможность породить хотя бы мельчайший социальный факт; с этой точки зрения оно может выступать деятельной причиной лишь при посредстве изменений, вызываемых в индивидууме. То есть все коренится в свойствах человеческой природы, исходных или производных. Более того, воздействие социального организма на своих членов не может быть специфическим, ибо политические цели сами по себе ничто, лишь простые обобщения целей индивидуальных[97]. Значит, социальное влияние представляет собой нечто вроде обращения частной деятельности на самое себя. Важнее всего то, что нельзя понять, в чем оно может состоять в индустриальных обществах, цель которых – как раз предоставить индивидуума его естественным побуждениям, освобождая от всякого социального принуждения.

Этот принцип не только лежит в основе великих постулатов общей социологии, но и служит зерном многих частных теорий. Так, семейную организацию обыкновенно объясняют чувствами родителей к детям и детей к родителям; институт брака толкуют через преимущества, которые он предоставляет супругам и их потомству; наказание – через гнев, который у индивидуума вызывают покушения на его интересы. Вся экономическая жизнь, как ее понимают и объясняют экономисты, в особенности представители ортодоксальной школы, держится в конечном счете на чисто индивидуальном факторе, на желании богатства. Если взять мораль, основанием этики признаются обязанности индивидуума перед самим собой. А в религии видят плод впечатлений, производимых на человека грандиозными силами природы или некоторыми выдающимися человеческими талантами, и т. д.

Но такой метод неприложим к социологическим явлениям без искажения последних. Дабы убедиться в этом, достаточно обратиться к данному нами определению. Так как существенный признак этих явлений заключается в способности оказывать извне давление на индивидуальные сознания, то получается, что они не производятся этими сознаниями и что социология поэтому не есть королларий психологии. Такая принуждающая сила свидетельствует, что явления имеют природу, отличную от нашей, ибо они проникают в нас насильно или по меньшей мере оказывают на нас более или менее ощутимое давление. Будь общественная жизнь просто продолжением индивидуального бытия, мы не наблюдали бы в ней упорного стремления вернуться к своему источнику и подчинить его себе. Власть, перед которой склоняется индивидуум, когда он действует, чувствует или мыслит социально, господствует над ним в такой степени потому, что она – продукт сил, которые превосходят человека и которые он не в состоянии объяснить. Это внешнее давление, им испытываемое, исходит не от него, и он не может объяснить происходящее какими-то внутренними причинами. Да, мы способны принуждать себя, способны сдерживать свои стремления, привычки, даже инстинкты и останавливать их развитие, накладывая запреты. Но эти запреты не следует путать с движениями, составляющими социально принуждение. Первые центробежны, тогда как вторые центростремительны. Одни вырабатываются в индивидуальном сознании и стремятся затем выразиться вовне, а другие вначале находятся вне индивидуума, но потом извне стремятся преобразовать его по своему подобию. Если угодно, запрет есть то средство, которым социальное принуждение выполняет психические действия, но не есть само это принуждение.

Если оставить в стороне индивидуума, останется лишь общество. Значит, в природе самого общества нужность объяснения социальной жизни. Можно предположить, что, раз оно бесконечно превосходит индивидуума во времени и в пространстве, общество в состоянии навязывать ему образы действий и мыслей, осененные коллективным авторитетом. Это давление, отличительный признак социальных фактов, есть давление всех на каждого.

Но могут возразить, что, поскольку единственными элементами общества являются индивидуумы, первоисточником социологических явлений могут быть только психологические факторы. Рассуждая таким образом, столь же легко можно доказать, что биологические явления аналитически объясняются явлениями неорганическими. Действительно, вполне достоверно, что в живой клетке присутствуют только молекулы неодушевленной материи. Они взаимосвязаны, и эта связь служит причиной новых явлений, характеризующих жизнь, – явлений, даже зародыши которых невозможно найти ни в одном из ассоциированных элементов. Дело в том, что целое не тождественно сумме своих частей, оно является чем-то иным и обладает свойствами, отличными от свойств составных элементов. Указанная связь не есть, как считает кое-кто, явление само по себе бесплодное, лишь внешне соединяющее уже сложившиеся факты и свойства. Напротив, не является ли она источником всех новшеств, последовательно возникающих в ходе общей эволюции? Какое различие, если не различие в связности, существует между низшими организмами и остальными, между живым организмом и простой протоплазмой, между нею и неорганическими молекулами, ее составляющими? Все эти существа в конечном счете разлагаются на элементы одной и той же природы, но эти элементы в одном случае рядоположены, а в другом взаимосвязаны. Где-то они связаны одним способом, а где-то – другим. Мы вправе даже спросить себя, не распространяется ли этот закон на царство минералов, не отсюда ли проистекают различия в неорганических телах?

В силу этого принципа общество – не просто сумма индивидуумов, но система, образованная их взаимосвязью и представляющая собой реальность sui generis с особыми свойствами. Конечно, коллективная сущность невозможна без индивидуальных сознаний, но это условие необходимое – и недостаточное. Требуется также, чтобы индивидуальные сознания оказались взаимосвязанными и скомбинировались, причем определенным образом. Именно из этой комбинации возникает общественная жизнь, а потому эта комбинация ее объясняет. Сплачиваясь друг с другом, взаимно дополняя и проникая друг в друга, индивидуальные сознания дают начало новому существу, если угодно, психическому, но воплощающему психическую индивидуальность иного рода[98]. Значит, в природе этой индивидуальности, а не в природе составляющих ее единиц нужно искать ближайшие и определяющие причины возникающих в ней фактов. Группа мыслит, чувствует и действует совершенно иначе, чем это делают ее члены по отдельности. Если начинать с раздельного изучения членов группы, будет невозможно понять происходящее в группе. Если коротко, между психологией и социологией имеется то же различие, что и между биологией и науками физическими и химическими. Поэтому всякий раз, когда социальное явление прямо объясняется явлением психическим, можно быть уверенным, что это объяснение ложно.

Быть может, скажут, что общество, сложившись, выступает ближайшей причиной социальных явлений, а причины его возникновения носят психологический характер. Мол, пусть взаимосвязь индивидуумов и вправду способна породить новую жизнь, но случается так лишь по причинам индивидуального толка. Однако в действительности, как бы глубоко мы ни заглядывали в историю, взаимосвязь выглядит наиболее обязательным среди всех факторов, ибо она является источником прочих обязательств. По причине рождения на свет человек непременно оказывается связанным с тем или иным народом. Впоследствии, сделавшись взрослым, он, можно сказать, дает согласие соблюдать это обязательство тем, что продолжает жить в своей стране. Но какое это имеет значение? Данное согласие не устраняет принуждения. Пускай принятое и охотно переносимое, давление все равно остается давлением. Кроме того, насколько далеко заходит это согласие? Во-первых, оно вынужденное, так как в подавляющем большинстве случаев материально и нравственно невозможно избавиться от национальной принадлежности; такая перемена обыкновенно признается отступничеством. Во-вторых, согласие не может касаться прошлого, которое мы не в состоянии принять, но которое продолжает сказываться на настоящем (мы не желали того воспитания, которое получили, а оно сильнее всякой другой причины укореняет нас в родной почве). Наконец, это согласие не может иметь нравственной ценности для будущего в той мере, в какой последнее неведомо. Мы не знаем даже полного перечня всех тех обязанностей, которые могут быть когда-нибудь возложены на нас как на граждан, – разве возможно заранее соглашаться на них? Как мы показали, источник всего обязательного находится вне индивидуума. При условии, что человек не выходит за пределы истории, взаимосвязь в группе носит тот же характер, что и остальные связи, а потому объясняется таким же образом. Кроме того, поскольку все общества непосредственно и без перерывов происходят от других обществ, можно не сомневаться в том, что на протяжении всей социальной эволюции не было ни одного момента времени, когда индивидуумам приходилось бы решать, вступать ли в коллективную жизнь и в какую именно. Такой вопрос ставится лишь у первичных истоков всякого общества. Но сомнительные по определению ответы на этот вопрос ни в коем случае не воздействуют на метод, которому нужно следовать при рассмотрении исторических фактов. Следовательно, нам нет надобности останавливаться на них.

Все же из предыдущих рассуждений можно сделать ошибочный вывод, что социология, по нашему мнению, не должна и не может принимать во внимание человека и его способности. Напротив, очевидно, что общие свойства человеческой природы участвуют в работе, итогом которой становится общественная жизнь. Но не они ее порождают, не они придают ей особую форму; они лишь делают ее возможной. Исходными причинами коллективных представлений, эмоций и устремлений являются не конкретные состояния индивидуальных сознаний, а условия, в которых складывается социальное тело в целом. Конечно, они могут реализоваться лишь в случае, если индивидуальные свойства не оказывают сопротивления. Но последние суть лишь бесформенное вещество, которое социальный фактор определяет и преобразует. Их вклад состоит исключительно в порождении предельно общих состояний, расплывчатых и потому податливых предрасположенностей, которые сами по себе, без помощи иных агентов, не могут принять конкретных и сложных форм, присущих социальным явлениям.

Какая пропасть, например, лежит между чувствами человека перед силами, более могущественными, чем он сам, и институтом религии с его верованиями и обрядами, столь многочисленными и сложными, с его материальной и нравственной организацией! Или между психическими условиями симпатии, которую двое людей одной крови испытывают друг к другу[99], и мешаниной юридических и нравственных правил, определяющих структуру семьи, личные отношения, отношения одушевленных и неодушевленных объектов и т. д.! Мы видели, что, даже когда общество сводится к неорганизованной толпе, коллективные чувства, в ней возникающие, могут не только отличаться, но и быть прямо противоположными типичным индивидуальным чувствам. Насколько же шире должна стать пропасть, когда на индивидуума давит нормальное общество, где к воздействию современников присоединяется воздействие предыдущих поколений и традиций! Чисто психологическое объяснение социальных фактов поэтому неизбежно упускает из вида все специфическое, то есть социальное.

Несостоятельность этого метода была скрыта от глаз множества социологов потому, что, принимая следствие за причину, ученые нередко принимали за определяющие условия социальных явлений некие психические состояния, довольно четко выраженные и специфические, которые в действительности суть следствия явлений. Так, некое религиозное чувство считалось для человека врожденным наряду с некоторым минимумом половой ревности, детской или родительской любви и т. д.; именно этим пытались объяснять религию, брак и семью. Но история показывает, что эти наклонности вовсе не присущи человеческой природе изначально, они либо совсем отсутствуют в конкретных социальных обстоятельствах, либо так видоизменяются от одного общества к другому, что остаток по исключении всех этих различий, который один может рассматриваться как имеющий чисто психологическое происхождение, сводится к чему-то неопределенному и схематическому, бесконечно отдаленному от фактов, что подлежат объяснению. То есть эти чувства вытекают из коллективной организации, а не служат ее основанием. Никоим образом не доказано даже, что стремление к социальности исходно выступает прирожденным инстинктом человечества. Гораздо естественнее видеть в нем продукт социальной жизни, складывавшийся постепенно, ведь установлено наблюдением, что животные склоняются к социализации в зависимости от того, вынуждают их к тому условия обитаемой среды или нет. Здесь еще нужно добавить, что даже между этими четко выраженными склонностями и социальной реальностью все равно пролегает широкая пропасть.

Вдобавок имеется способ почти полностью изолировать психологический фактор и тем самым уточнить размах его действия; для этого надо выяснить, каким образом соотносится с социальной эволюцией раса. Этнические признаки носят характер органический и психический. Потому с их изменением должна меняться и общественная жизнь, если психологические явления оказывают на общество причинное воздействие, которое им приписывается. Но мы не знаем ни одного социального явления, которое бы зависело безусловно от расы, хотя, разумеется, нельзя наделять это утверждение силой закона. Правда, можно по крайней мере отметить, что это постоянный факт нашей практической жизни. Самые разнообразные формы организации встречаются в обществах одной и той же расы, а поразительные сходства в то же время наблюдаются между обществами разных рас. Города-государства были известны финикийцам, римлянам и грекам, а также мы находим их начатки у кабилов. Патриархальная семья была характерна у евреев и индусов, зато она была неведома славянам, тоже принадлежащим к арийской расе. А вот семейный тип, присущий славянам, обнаруживается и среди арабов. Материнская семья и клан встречаются повсюду. Процедуры судопроизводства и брачных обрядов одни и те же у народов, принципиально несходных с этнической точки зрения. Если это так, то потому, что психический элемент оказывает слишком общее влияние и не может предопределять ход социальных явлений. Раз он не содержит в себе предпочтительных социальных форм в ущерб прочим, то получается, что он не может объяснить ни одной формы. Верно, впрочем, что имеется группа фактов, которым принято приписывать влиянию расы. Так разъясняют, в частности, почему развитие искусств и наук в Афинах шло стремительно и обильно, а в Риме было медленным и слабым. Но это классическое истолкование фактов никогда не было доказано систематически. Весь его авторитет основан, по-видимому, на традиции. Никто и не задумывался, возможно ли тут социологическое объяснение, – а мы убеждены, что последнее оказалось бы в данном случае успешным. Если коротко, когда столь поспешно увязывают художественный характер афинской цивилизации с врожденными эстетическими дарованиями, то мало чем отличаются от людей средневековья, которые объясняли огонь флогистоном[100], а действие опиума – его снотворной силой.

Наконец, если предположить, что источником социальной эволюции и вправду является психическая конституция человека, непонятно, как все могло бы происходить. Придется допустить, что движителем эволюции послужила какая-то пружина, таящаяся внутри человеческой природы. Но что это за пружина? Не тот ли род инстинкта, о котором говорит Конт и который побуждает человека все далее и далее реализовывать свою природу? Однако тем самым мы отвечаем вопросом на вопрос и пытаемся объяснять прогресс врожденным стремлением к прогрессу (это сугубо метафизическая сущность, ничем и никак не доказанная). Животные, даже наиболее развитые, не испытывают никакой потребности в прогрессе, и даже среди человеческих обществ много таких, которые довольствуются бесконечно долгой неподвижностью. Быть может, как полагает Спенсер, у людей имеется потребность в стремлении к счастью, которой суждено удовлетворяться более и более сложными формами цивилизации? Тогда следовало бы доказать, что счастье возрастает вместе с цивилизацией, а мы в другом месте перечислили все трудности, проистекающие из такой гипотезы[101]. Кроме того, если даже согласиться с каким-то из этих постулатов, историческое развитие не станет понятнее, ибо подобное объяснение будет чисто телеологическим. Выше мы указали, что социальные факты, как и все естественные явления, не объясняются, если демонстрируется, что они служат какой-то цели. Наглядно доказав, что все более совершенные социальные организации, последовательно сменявшие друг друга в истории, имели своим следствием все более полное удовлетворение тех или иных основных людских склонностей, мы вовсе не срываем покров тайны с источника их появления. То обстоятельство, что они были полезны, ничего не говорит нам о том, что их породило. Можно даже постичь, каким образом мы дошли до представления о них, каким образом заранее решили бы, чего от них ожидать – а это трудная задача, – но наши устремления, предмет такой социальной организации, не в состоянии сотворить их из ничего. Если коротко, признавая, что они суть способы приближения к объектам, существующим в нашем разуме, мы все же оставляем открытым вопрос: как, то есть из чего и посредством чего, образовались эти способы?

В ходе рассуждений мы пришли к следующему правилу: определяющую причину социального факта следует искать среди предшествующих социальных фактов, а не среди состояний индивидуального сознания. Также возможно недвусмысленно отметить, что все сказанное выше относится как к определению функции, так и к определению причины социального факта. Его функция может быть только социальной, она состоит в достижении общественно полезных результатов. Безусловно, может случиться и действительно случается так, что социальный факт также служит индивидууму. Но этот счастливый результат не есть непосредственное основание его бытия. Мы вправе поэтому дополнить предыдущее правило следующим образом: функцию социального факта следует всегда искать в его отношении к какой-либо социальной цели.

Из-за того что социологи часто не признавали это правило и рассматривали социальные явления с сугубо психологической точки зрения, их теории кажутся многим слишком туманными, эфемерными и далекими от ясной природы явлений, которые социология тщится объяснить. Историк, особенно тот, кто близко знаком с социальной реальностью, не может не ощущать остро, насколько непригодны эти чересчур общие толкования для сочетания с фактами. Отсюда, несомненно, проистекает отчасти то недоверие, какое история нередко выказывает по отношению к социологии. Это, конечно, не значит, что изучение психических фактов социологу не требуется. Пусть коллективная жизнь не порождается жизнью индивидуальной, все же они состоят в близких отношениях. Пусть вторая не может объяснить первую, она в силах хотя бы облегчить ее объяснение. Как мы показали, не подлежит сомнению, что социальные факты являются sui generis плодами уточнения и воплощения фактов психических. Кроме того, само это действие во многом подобно тому, которое осуществляется во всяком индивидуальном сознании и которое постепенно преобразует составляющие его первичные элементы (ощущения, рефлексы, инстинкты), исходные составные части сознания. Не без оснований можно утверждать, что эго само есть общество, как и организм, пускай по-своему. Уже давно психологи отметили крайнюю важность фактора взаимосвязи для объяснения душевной деятельности. Познания в психологии, а не только в биологии, тем самым включаются в необходимую подготовку социолога. Но эти познания пригодятся, лишь если он, овладев знаниями, освободится от их влияния и выйдет за пределы психологии, дополнит ее специфическим социологическим знанием. Он должен отказаться делать из психологии этакий центр своей деятельности, отправную точку, куда надлежит возвращаться после дерзких вторжений в мир социальных явлений. Он должен утвердиться в средоточии социальных фактов, дабы наблюдать их в целостности и без посредников, прибегая к науке об индивидуумах лишь за общей подготовкой и при необходимости за полезными подсказками[102].

III

Поскольку факты социальной морфологии имеют ту же природу, что и факты физиологические, их следует объяснять согласно тому же правилу, которое было изложено выше. Однако из предыдущего обсуждения вытекает, что им принадлежит преобладающая роль в коллективной жизни и, следовательно, в социологических объяснениях.

Если сам факт взаимосвязи, как отмечалось ранее, составляет определяющее условие социальных явлений, то последние должны изменяться вместе с формами этой взаимосвязи, то есть согласно тому, как группируются конституирующие части общества. Кроме того, поскольку определенное целое, образуемое соединением разнородных элементов, входящих в состав общества, создает его внутреннюю среду, точно так же, как совокупность анатомических элементов, должным образом расположенных в пространстве, составляет внутреннюю среду организмов, то можно заявить, что происхождение всякого более или менее важного социального процесса следует искать в устройстве внутренней социальной среды.

Можно даже внести дополнительное уточнение. Элементы, составляющие эту среду, фактически двоякого рода: это объекты и люди. В число объектов помимо находящихся в обществе материальных предметов нужно также включить плоды предшествующей социальной деятельности: действующее право, укоренившиеся нравы, художественные и литературные памятники и т. д. Однако ясно, что ни материальные, ни нематериальные объекты не способны породить порыв к социальным преобразованиям, ибо они лишены побудительной силы. Конечно, их нужно принимать в расчет при объяснении, которое мы предпринимаем. Они оказывают некоторое воздействие на социальную эволюцию, меняя ее скорость и направление, но в них нет ничего, что могло бы привести ее в движение. Это материя, к которой прилагаются витальные силы общества, но сами не высвобождают никаких живительных сил. Значит, единственным активным фактором остается собственно человеческая среда.

Поэтому главное усилие социолога должно быть направлено к тому, чтобы выявить различные свойства этой среды, способные оказать влияние на развитие социальных явлений. Мы уже обнаружили два набора свойств, вполне отвечающих этому условию; речь о количестве социальных единиц, или, иначе говоря, об «объеме» общества, а также о степени концентрации людской массы, то есть, в нашей формулировке, о «динамической плотности». Под последним определением нужно понимать не сугубо физическую сплоченность агрегированного населения, которая никак не сказывается, если индивидуумы – или скорее группы индивидуумов – разделены нравственными пустотами, но нравственную сплоченность, для которой физическая служит лишь вспомогательным средством, а довольно часто и следствием. Динамическая плотность при одинаковом объеме общества может определяться числом индивидуумов, действительно состоящих не только в коммерческих, но и в нравственных отношениях, то есть не просто обменивающихся услугами или конкурирующих друг с другом, но и живущих совместной жизнью. Ведь при чисто экономических отношениях люди остаются чуждыми друг другу, и можно довольно долго поддерживать такие отношения, не участвуя в коллективной жизни. Деловые контакты через границы, которые разделяют народы, не уничтожают эти границы. На коллективную жизнь воздействуют лишь те люди, кто деятельно в ней сотрудничает. Вот почему наилучшим выражением динамической плотности народа будет степень слияния социальных сегментов. Если каждая частичная агрегатная форма образует единое целое, особую, отличную от других индивидуальность, это значит, что деятельность ее членов обыкновенно локализуется в пределах данной формы. Если же, с другой стороны, эти частичные общества сливаются или стремятся слиться в единое целое, то это подразумевает аналогичное расширение области социальной жизни.

Что касается физической плотности, если под нею понимать не только число жителей на единицу площади, но и развитие путей сообщения и связи, то она развивается нормально пропорционально динамической плотности и в общем может служить средством измерения последней. Ведь если различные части народонаселения стремятся сблизиться, то они неизбежно должны прокладывать пути такого сближения. Вдобавок между отдаленными пунктами социальной массы могут установиться отношения лишь тогда, когда разделяющее их расстояние не является препятствием, то есть когда оно, по сути, устраняется. Существуют, разумеется, исключения, и чревато серьезными ошибками судить о нравственной концентрации общества по степени его физической концентрации. Дороги, железные дороги и прочее служат больше развитию деловых отношений, чем объединению народов, которое они выражают крайне несовершенно. Так, в Англии, где физическая плотность выше, чем во Франции, слияние социальных сегментов гораздо слабее, что доказывается устойчивостью парохиализма[103] и региональных традиций.

Мы показали в другом месте, как всякое увеличение объема и динамической плотности обществ, делая социальную жизнь более интенсивной, расширяя умственный горизонт и область деятельности индивидуумов, глубоко изменяет основные условия коллективного существования. Нет необходимости возвращаться к уже описанному применению этого принципа. Добавим только, что указанный принцип помог изучить не только общий вопрос, составлявший предмет исследования, но и многие другие, более частные вопросы; тем самым его надежность была проверена на немалом количестве опытов. Однако мы далеки от мысли, что нам удалось отыскать все без исключения особенности социальной среды, которые причастны к объяснению социальных фактов. Мы можем сказать только, что это единственные выделенные нами признаки и что других замечено не было.

Но то преобладающее значение, которое мы приписываем социальной среде, в особенности среде человеческой, не означает, что в ней нужно усматривать последний, абсолютный факт и дальше идти незачем. Напротив, очевидно, что ее состояние в каждый исторический момент само обуславливается социальными причинами – некоторые из них внутренне присущи самому обществу, другие зависят от взаимодействия данного общества с другими. Кроме того, наука не знает первопричин в абсолютном значении этого слова. Для нее первичен тот факт, который является достаточно общим, чтобы объяснить значительное число других фактов. А социальная среда, несомненно, является таким фактором, поскольку происходящие в ней изменения по любым причинам отражаются во всех направлениях в социальном организме и не могут не затрагивать так или иначе все его функции.

Сказанное нами об общей социальной среде вполне применимо и к частным средам отдельных групп внутри общества. Например, в зависимости от большей или меньшей многочисленности семьи и степени ее замкнутости резко меняется характер домашней жизни. Точно так же, если бы профессиональные корпорации изменялись таким образом, что каждая из них распространилась бы по всей территории, вместо того чтобы оставаться, как прежде, в пределах одной общины, то их деятельность сильно бы поменялась. Вообще говоря, профессиональная жизнь будет различаться в зависимости от того, окажется ли среда, свойственная каждой профессии, организованной прочно или слабо, как ныне. Тем не менее воздействие этих частных сред не может быть сопоставлено с воздействием общей среды, ибо первые подвержены влиянию последней. Именно к ней приходится всегда возвращаться в процессе объяснения. Ее давление на частные группы определяет изменения в их устройстве.

Эта концепция социальной среды как определяющего фактора коллективной эволюции в высшей степени важна. Если от нее отказаться, социология не сможет установить никаких причинных связей.

В самом деле, без этого разряда причин у нас нет сопутствующих условий, от которых могли бы зависеть социальные явления. Ведь если внешняя социальная среда, то есть та, которая образована соседними обществами, способна осуществлять какое-либо влияние, то это влияние на оборонительные и наступательные действия общества; кроме того, она проявляет себя только при посредстве внутренней социальной среды. Значит, основные причины исторического развития нужно искать вовсе не среди circumfusa[104] (текущих событий), а среди событий прошлых. Они сами составляли бы частично это развитие, более отдаленные по времени его стадии. Современные события социальной жизни вытекали бы не из текущего состояния общества, но из событий предшествующих, из исторических прецедентов, а социологические объяснения сводились бы исключительно к установлению связи между прошлым и настоящим.

Правда, может показаться, что этого достаточно. Не говорят ли обыкновенно, что цель истории состоит именно в том, чтобы связать события в порядке их следования? Но непонятно, каким образом данная ступень цивилизации может служить определяющей причиной следующей за ней ступени. Стадии, через которые последовательно проходит человечество, не возникают одна из другой. Мы осознаем, что прогресс, достигнутый в конкретную эпоху в области права, экономики, политики и т. д., делает возможным дальнейший прогресс, но в чем же он его предопределяет? Это лишь отправная точка, позволяющая идти дальше, но что побуждает нас делать следующий шаг? Приходится допускать наличие некоего внутреннего устремления, которое непрерывно подталкивает человечество двигаться дальше и дальше – чтобы полностью реализовать себя или чтобы увеличить свое счастье; тогда задачей социологии становится выяснение порядка развития этого стремления. Но, даже оставляя в стороне все трудности, которыми отягощена эта гипотеза, надо признать, во всяком случае, что закон, выражающий это развитие, не содержал бы в себе никакой причинной связи. Ведь причинная связь может быть установлена только между двумя данными фактами, а указанное стремление, признаваемое причиной развития, нам не дано; оно лишь постулируется и конструируется умозрительно из тех следствий, которые ему приписывают. Это своего рода разновидность побудительной способности, которую мы воображаем как бы лежащей в основе движения. Но фактической причиной какого-либо движения может быть только другое движение, а не его потенция. Итак, экспериментально мы в состоянии выделить разве что ряд изменений, между которыми нет причинной связи. Предшествующее состояние не производит состояния последующего, отношение между ними исключительно хронологическое. Поэтому в таких условиях никакое научное предсказание невозможно. Мы можем уверенно описывать, как явления следовали друг за другом до сих пор, но не можем знать, как они станут следовать друг за другом в будущем, потому что причина, от которой они признаются зависящими, не определена научно и неопределима таким способом. Пусть обыкновенно признается, что эволюция будет продолжаться в том же направлении, в каком она шла раньше, это лишь простое предположение. Ничто не убеждает нас, что уже воплощенные факты достаточно полно выражают характер указанного стремления. Словом, мы не в состоянии предугадать цель их развития по ранее пройденным стадиям. Нет поводов думать, будто избранное направление развития должно быть прямолинейным.

Вот почему в действительности число причинных отношений, установленных социологами, столь незначительно. За немногими исключениями, наиболее ярким примером которых является Монтескье[105], прежняя философия истории норовила только постигать общее направление движения человечества и не пыталась связать стадии этого развития с какими-либо сопутствующими условиями. Сколь ни велики заслуги Конта перед социальной философией, его рассуждения о социологической проблематике ничем не отличаются от рассуждений предшественников. Потому его знаменитый закон трех стадий[106] не выражает никакой причинной связи. Даже будь его закон верен, это все же чистый эмпиризм (иного не дано). Это обобщенный взгляд на минувшую историю человечества. Совершенно произвольно Конт считает третью стадию конечным состоянием рода людского. Откуда мы знаем, что в будущем не возникнет нового состояния? А закон, господствующий в социологии Спенсера, носит, по-видимому, тот же характер. Даже если верно, что ныне мы склонны искать счастья в промышленной цивилизации, ничто не убеждает, что позднее мы не захотим искать его в чем-нибудь другом. Распространенность и устойчивость данного метода объясняются тем, что очень часто в социальной среде усматривают средство достижения прогресса, а не определяющую его причину.

Помимо этого отношением к той же среде должна измеряться и утилитарная ценность, или, как мы ее назвали, функция социальных явлений. Среди изменений, обусловленных средой, полезны лишь те, которые гармонируют с текущим состоянием общества, так как среда является необходимым условием коллективного существования. Опять-таки, с изложенной выше точки зрения этот взгляд, думается, будет основополагающим, потому что он один объясняет, каким образом полезный характер социальных явлений может меняться вне зависимости от произвольных факторов. Конечно, если воображать, что социальная эволюция движима неким vis a tergo[107], который гонит человечество вперед, то, раз динамическое стремление может иметь единственную цель, возможна лишь одна отправная точка для определения полезности или вредности социальных явлений. Отсюда следует, что существует и может существовать единственный тип социальной организации, вполне пригодный для человечества, и что различные исторические общества суть лишь последовательные приближения к этому единственному образцу. Нет необходимости доказывать, насколько подобное упрощение несовместимо с признанными ныне разнообразием и сложностью социальных форм. Если, с другой стороны, пригодность или непригодность институтов можно устанавливать только по отношению к данной среде, то, поскольку эти среды различны, существуют различные отправные точки для оценки и, следовательно, различные типы, которые качественно отличаются друг от друга, но одинаково укоренены в природе социальных сред.

Вопрос, который мы выше рассматривали, тесно связан поэтому с составлением социальных типов. Если существуют социальные виды, это значит, что коллективная жизнь зависит прежде всего от сопутствующих условий, отражающих известное разнообразие. Если, напротив, главные причины социальных явлений остаются в прошлом, то каждый народ должен быть всего-навсего продолжением народа предшествующего, а различные общества должны утратить свою индивидуальность и сделаться моментальными слепками одного и того же развития. При этом, поскольку организация социальной среды зависит от способа образования социальных агрегатов (оба эти определения, в сущности, синонимичны), то у нас имеется доказательство того, что нет признаков более существенных, чем указанные нами в качестве оснований социологической классификации.

Наконец теперь яснее, чем прежде, мы понимаем, сколь несправедливо было бы опираться на выражения «внешние условия» и «среда» в осуждении нашего метода под тем предлогом, что он ищет источники жизни вне живого. Совсем наоборот, все только что приведенные соображения сводятся к идее, что причины социальных явлений находятся внутри общества. В стремлении объяснять внутреннее внешним можно было бы, скорее, упрекнуть ту теорию, которая выводит общество из индивидуального, потому что она объясняет социальное бытие чем-то отличным от него, пытается вывести целое из части. Изложенные принципы настолько далеки от непризнания самопроизвольного характера жизни, что, если применить их к биологии и психологии, придется признать, что индивидуальная жизнь тоже творится всецело внутри индивида.

IV

Из набора только что выведенных правил вытекает определенное представление об обществе и коллективной жизни.

Здесь имеются две противоположные теории.

Для одних ученых, например для Гоббса и Руссо, между человеком и обществом существует некий разрыв[108]. По мнению сторонников этого взгляда, человек по природе своей не склонен к общественной жизни и может ей подчиняться только по принуждению. Общественные цели не просто не совпадают с индивидуальными, но идут им вразрез. Поэтому, чтобы заставить индивидуума преследовать эти цели, необходимо оказывать на него принуждение, а в учреждении и организации этого принуждения заключается первоочередная задача общества. Поскольку индивидуум рассматривается как единственная и уникальная реальность человеческого царства, эта организация, призванная обуздать его и покорить, может представляться искусственной. Она не заложена в природе, ведь ее назначение – насиловать эту природу, мешая ей производить антисоциальные следствия. Это искусственное творение, машина, целиком построенная руками человеческими, и, как всякое человеческое свершение, она является тем, чем является, лишь потому, что люди этого пожелали: ее создал акт воления, а другой способен ее преобразовать. Ни Гоббс, ни Руссо как будто не замечали явного противоречия в признании индивида творцом машины, главная роль которой состоит во властвовании над ним и в принуждении. Или же им казалось, что для избавления от этого противоречия достаточно скрыть его от глаз жертв под искусной маскировкой общественного договора.

Теоретики естественного права, экономисты, а позднее Спенсер[109] вдохновлялись противоположной идеей. Для них социальная жизнь, по существу, самопроизвольна, а общество есть нечто естественное. Они приписывают обществу этот характер не потому, что признают его специфическую природу, а потому, что видят основание для общества в природе индивидуума. Как и двое упомянутых выше мыслителей, они не усматривают в обществе систему явлений, существующую самостоятельно, в силу особых причин. Но Гоббс и Руссо смотрели на общество как на договорное объединение людей, никак не связанное с реальностью и висящее, так сказать, в воздухе, а вторая школа говорит, что основой общества являются исходные стремлениях человеческого сердца. Человек, естественно, склонен к политической, семейной, религиозной жизни, к коммерческим отношениям и т. д.; и из этих-то естественных склонностей и прорастает социальная организация. Следовательно, всюду, где она нормальна, нет необходимости ее навязывать. Если она прибегает к принуждению, то это значит, что она не то, чем должна быть, или что обстоятельства ненормальны. Нужно лишь дать индивидуальным силам свободно развиваться, чтобы они организовались в общества.

Наша теория отличается от обеих доктрин.

Несомненно, мы считаем принуждение характерным признаком всякого социального факта. Но это принуждение исходит не от более или менее искусного устройства, призванного скрывать от людей те западни, в которые они сами себя поймали. Оно обязано своим возникновением тому обстоятельству, что индивидуум оказывается в присутствии силы, перед которой он преклоняется и которая над ним правит. Но эта сила – естественная. Она не обусловлена неким договором, возникшим по воле человека, которую она просто дополняет; нет, это порождение сокровенных недр реальности, необходимое следствие конкретных причин. Поэтому для того, чтобы склонить индивидуума добровольно подчиниться, не нужно прибегать ни к каким ухищрениям. Достаточно, чтобы он осознал свою естественную зависимость и слабость. Посредством религии он выражает это ощущение символически или чувственно, посредством науки он составляет определенное и адекватное понятие. Поскольку превосходство общества над индивидуумом не только физическое, но также интеллектуальное и нравственное, то здесь нечего опасаться критического исследования (при условии надлежащего выполнения последнего). Разум, показывая человеку, насколько социальное бытие богаче, сложнее и устойчивее бытия индивидуального, может лишь открыть ему поводы для требуемого повиновения и для чувств привязанности и уважения, которые привычка запечатлела в его сердце[110].

Поэтому лишь крайне поверхностная критика могла бы упрекнуть нашу концепцию социального принуждения в повторении теорий Гоббса и Макиавелли[111]. Но если в противоположность этим философам мы утверждаем, что социальная жизнь естественна, это не значит, что мы находим ее источник в природе индивидуума; это значит, что она прямо вытекает из коллективного бытия, которое само по себе является реальностью sui generis; это значит, что она возникает из того специфического уточнения, которому подвергаются индивидуальные сознания благодаря взаимосвязи и из которого берет начало новая форма существования[112]. То есть, соглашаясь с некоторыми авторитетами в том, что социальная жизнь представляется индивидууму в облике принуждения, мы признаем вместе с другими, что она есть самопроизвольный плод реальности. Эти два элемента, на первый взгляд противоречащие друг другу, логически объединяются тем, что порождающая социальную жизнь реальность превосходит индивидуума. В нашей терминологии слова «принуждение» и «самопроизвольность» не имеют того смысла, какой Гоббс придает первому, а Спенсер – второму.

Подведем итог: большинство попыток рационального объяснения социальных фактов можно упрекнуть в том, что они или отвергают всякую мысль о социальной дисциплине, или считают возможным ее поддержание с помощью обмана и уловок. Изложенные правила позволяют, напротив, строить социологию, которая усматривала бы в духе дисциплины существенное условие всякой совместной жизни и одновременно опиралась бы на разум и истину.

Глава VI. Правила предъявления социологических доказательств

I

У нас имеется всего один способ доказать, что одно явление служит причиной другого. Нужно сравнить случаи, когда они одновременно присутствуют или отсутствуют, и проверить, говорят ли изменения, представляемые этими различными комбинациями обстоятельств, о том, что одно зависит от другого. Когда явления могут воспроизводиться искусственно по желанию исследователя, этот метод становится экспериментальным в полном смысле слова. С другой стороны, когда сотворение фактов находится вне нашей власти, а нам доступно лишь сопоставление при их самопроизвольном возникновении, тогда применяемый метод будет косвенно экспериментальным – или сравнительным.

Мы видели, что социологическое объяснение состоит исключительно в установлении причинной связи – явлению необходимо подыскать причину или определить полезные следствия конкретной причины. Кроме того, поскольку социальные явления очевидно ускользают из-под власти экспериментатора, сравнительный метод единственно пригоден для социологии. Конт, правда, нашел этот метод недостаточным и счел необходимым дополнить его историческим, как он утверждает, методом, но причина здесь заключается в особом понимании социологических законов. По мнению Конта, эти законы должны выражать главным образом не конкретные отношения причинности, а то общее направление, в котором движется человеческая эволюция. Потому они не могут быть открыты при помощи сравнений, ведь чтобы иметь возможность сравнивать разные формы социального явления у различных народов, нужно сначала изолировать это явление от преходящих комбинаций. Но, если начинать с такого дробления человеческого развития, перед нами встанет нерешаемая задача заново выявить временную последовательность. А для этого гораздо удобнее опираться на широкий синтез, не на анализ. Нужно сблизить и соединить в одном и том же интуитивном акте познания оба набора явлений, или, так сказать, последовательных стадий развития человечества, причем так, чтобы воспринять «неуклонное приращение каждой физической, интеллектуальной, моральной и политической предрасположенности»[113]. Таково обоснование метода, который Конт называет историческим и который наглядно становится беспредметным, стоит отринуть основной посыл контовской социологии.

Джон Стюарт Милль объявляет эксперимент, даже косвенный, неприменимым в социологии. Но его доводы во многом утрачивают свою силу вследствие того, что он прилагает те же рассуждения к биологическим явлениям и даже к наиболее сложным физическим и химическим данным[114]. Сегодня уже излишне доказывать, что химия и биология являются сугубо экспериментальными науками. Потому нет оснований считать обоснованной критику Милля применительно к социологии, поскольку социальные явления отличаются от прочих явлений именно повышенной сложностью. Это различие и вправду подразумевает, что применение экспериментального метода в социологии может вызывать больше затруднений, чем в других науках, но не ясно, почему оно должно быть категорически невозможным.

Вдобавок теория Милля в целом покоится на постулате, который неразрывно связан с основными принципами его логики, но противоречит всем выводам науки. Милль признает, что одно и то же следствие не всегда обусловлено одной и той же причиной, что оно может зависеть то от одной причины, то от другой. Это представление о причинной связи, у которой отбирают всякую определенность, делает указанную связь почти недоступной для научного анализа, потому что она вносит дополнительную путаницу в переплетение причин и следствий и разум в итоге теряется в нем безвозвратно. Если следствие может вытекать из разных причин, то, дабы установить причину той или иной совокупности обстоятельств, следовало бы произвести опыт в условиях изоляции, фактически невоплощаемых на практике, особенно в социологии.

Но эта пресловутая аксиома множественности причин есть отрицание самого принципа причинности. Конечно, если согласиться с Миллем, что причина и следствие абсолютно гетерогенны и что между ними не существует никакой логической связи, то нет никакого противоречия в допущении, будто некое следствие может вытекать то из одной, то из другой причины. Если соотношение С и А чисто хронологическое, то оно не исключает других отношений того же рода, например между С и В. Но если причинная связь есть нечто вне нашего понимания, то она не может быть настолько неопределенной. Если она представляет собой отношение, обусловленное природой объектов, то одно и то же следствие может находиться в зависимости всего от одной причины, ведь оно выражает всего одну сущность. Кстати, только философы сомневаются в познаваемости причинной связи. Для ученого она очевидна и предполагается самим методом науки. Как иначе объяснить столь важную роль дедукции в экспериментальных науках и основной принцип пропорциональности между причиной и следствием? Что касается тех случаев, которые приводятся в подтверждение и в которых будто бы наблюдается множественность причин, то для доказательства нужно предварительно установить или то, что эта множественность не просто мнится, или что внешнее единство следствия не скрывает истинную множественность. Сколько раз науке приходилось сводить к единой причины, множественность которых выглядела на первый взгляд несомненной! Джон Стюарт Милль сам приводит подходящий пример, указывая, что, согласно современным теориям, производство тепла трением, ударом, химическим воздействием и т. д. вытекает из одной и той же причины. Наоборот, когда рассматривается следствие, ученый часто различает то, что смешивает между собой простец. В обыденной речи слово «лихорадка» обозначает некую единую патологию, но для науки же существует множество лихорадок, специфически различных, и множественность причин тут сопоставляется со множественностью следствий. Если же между всеми этими различными видами заболевания и существует нечто общее, то потому, что их причины тоже сходны в некоторых свойствах.

Изгнать этот принцип из социологии тем важнее, что многие социологи до сих пор подвержены его влиянию, даже пусть они не возражают против применения сравнительного метода. Так, обыкновенно говорят, что преступление может быть вызвано самыми разными причинами; что то же самое справедливо для самоубийства, наказания и т. д. Если вести экспериментальное исследование в таком направлении, то множество накопленных фактов окажется бесполезным, потому что мы никогда не получим точных законов и конкретных причинных связей. В таких условиях мы только сумеем связать смутно определенное следствие с невнятной и аморфной группой причин. Если, следовательно, мы хотим применять сравнительный метод научно, то есть сообразуясь с тем принципом причинности, который сложился в самой науке, то за основание сравнения нужно брать следующее положение: одному и тому же следствию всегда соответствует одна и та же причина. Возвращаясь к примерам выше: если самоубийство зависит от нескольких причин, это значит, что в действительности перед нами несколько видов самоубийства. То же самое можно сказать и о преступлении. Для наказания, с другой стороны, верить, что оно одинаково хорошо объясняется различными причинами, – значит не замечать общего элемента всех его предпосылок, в силу которого они и производят общее следствие[115].

II

Впрочем, если различные приемы сравнительного метода и применимы в социологии, не все они обладают одинаковой доказательной силой.

Так называемый метод остатков, насколько он вообще может считаться формой экспериментального мышления, не слишком-то полезен при изучении социальных явлений. Во-первых, он применим только к достаточно развитым наукам, поскольку этот метод предполагает наличие большого числа законов; во-вторых, социальные явления чересчур сложны для того, чтобы в каком-либо случае можно было бы точно вычесть действие всех причин, кроме одной-единственной.

По той же причине затруднительным выглядит применение метода совпадения и метода различия. Они предполагают, что сравниваемые случаи либо совпадают, либо различаются всего в одном пункте. Безусловно, нет науки, которая была бы в состоянии ставить эксперименты, где неопровержимо устанавливалось бы совпадение или различение в одном пункте. Никогда нельзя быть уверенным, что мы не пропустили какое-то исходное обстоятельство, совпадающее со следствием или отличное от него в то же время и в той же степени, что и единственное известное обстоятельство. Между тем полное исключение всякого случайного элемента является идеалом, которого в действительности нельзя достигнуть. Но в физических и химических науках, даже в биологических науках сегодня мы фактически приближаемся к этому идеалу – настолько, что в значительном числе случаев доказательство может считаться практически достаточным. Совсем иначе обстоит дело в социологии – из-за повышенной сложности явлений и обусловленной этим невозможности ставить искусственные эксперименты. Нелепо помышлять даже о приблизительно полном перечне всех фактов, сосуществующих в данном обществе или последовательно сменявших друг друга в его истории, и нельзя быть хотя бы малую толику уверенным в том, что два народа совпадают или различаются между собой во всех отношениях, кроме одного. Шансов пропустить какое-нибудь явление тут больше, нежели шансов заметить их все. Следовательно, такой метод доказательства может породить только предположения, которые сами по себе почти совсем лишены всякого научного характера.

Зато иную картину открывает метод сопутствующих изменений. В самом деле, для доказательной силы здесь не нужно строго исключать все изменения, отличные от сравниваемых. Простой параллелизм значений для двух явлений, если только он установлен по достаточному количеству разнообразных случаев, послужит доказательством существования между ними причинного отношения. Преимущество этого метода заключается в том, что с его помощью причинная связь постигается не извне, как в других методах, а, так сказать, изнутри. Он не просто подсвечивает внешнюю связь двух фактов, при которой они сопровождают или исключают друг друга наружно[116], устраняя все признаки наличия внутренней связи между ними. Нет, он предъявляет факты, которые соединяются друг с другом непрерывно, хотя бы в количественном измерении. Уже одной этой связи достаточно, чтобы доказать, что они не чужды друг другу. Способ развития какого-либо явления выражает его сущность. Чтобы процессы развития двух явлений соответствовали один другому, необходимо соответствие выражаемых ими сущностей. Постоянное сосуществование изменений, следовательно, само по себе будет законом, каково бы ни было состояние явлений, остающихся вне сравнения. Поэтому, чтобы опровергнуть этот метод, мало показать, что он опровергается некоторыми отдельными случаями применения метода совпадения или различия; тем самым мы лишь припишем этому роду доказательств такое значение, какого они не могут иметь в социологии. Когда два явления регулярно изменяются параллельно друг другу, отношение между ними поддерживается даже тогда, когда в ряде случаев одно явление возникает без другого. Ведь может случиться, что либо некая причина воспрепятствовала действию противоположной причины, либо что следствие налицо, но в другой форме, нежели та, которая наблюдалась ранее. Конечно, нужно заново перебрать и оценить факты, но не надо отбрасывать немедленно результаты правильно обоснованного (регулярного) доказательства.

Верно, что законы, выявляемые посредством этого метода, далеко не всегда представляются сразу в форме отношений причинности. Совпадение может зависеть не от того, что одно явление есть причина другого, а от того, что оба они суть следствия одной и той же причины, или от того, что между ними существует третье, промежуточное, но незамеченное явление, которое есть следствие первого и причина второго. Результаты, к которым приводит этот метод, нужно поэтому правильно истолковывать. Но какой экспериментальный метод позволяет исследователю открывать причинные отношения механически, без того чтобы установленные им факты не нуждались в обработке разумом? Здесь важно то, что эту обработку следует вести методически. Процедура строится следующим образом. Вначале при помощи дедукции выясняется, как именно одно из двух явлений могло произвести другое; далее предпринимается попытка проверить результаты этой дедукции при помощи эксперимента, то есть новых сравнений. Если дедукция видится возможной, а проверка удалась, то доказательство можно считать предъявленным. Наоборот, если между фактами не замечено никакой прямой связи, а особенно если гипотеза о наличии такой связи противоречит уже доказанным законам, то нужно браться за выявление третьего явления, от которого оба других одинаково зависят или которое могло бы служить промежуточным звеном между ними. Можно установить, например, предельно достоверно, что склонность к самоубийству изменяется вместе с образованностью, но невозможно понять, как образование ведет к самоубийству; такое объяснение противоречило бы законам психологии. Образование, особенно сведенное к элементарным познаниям, затрагивает лишь поверхностные области сознания, тогда как инстинкт самосохранения, напротив, является одной из наших основополагающих наклонностей. Значит, он не может быть чувствительно затронут столь отдаленным и маловлиятельным фактором. В итоге возникает вопрос, не представляют ли собой оба указанных факта следствия одной и той же причины. Этой общей причиной является ослабление религиозного традиционализма, которое одновременно усиливает потребность в знании и склонность к самоубийству.

Существует еще одна причина, делающая метод сопутствующих изменений главным орудием социологических исследований. Даже при наиболее благоприятных для них обстоятельствах другие методы могут применяться с пользой лишь тогда, когда число сравниваемых фактов крайне велико. Пускай нельзя найти двух обществ, сходных или различных лишь в одном пункте, можно по крайней мере установить, что два факта очень часто сопровождают или исключают друг друга. Но для того, чтобы такое утверждение приобрело научную ценность, требуется многократно его подтвердить; требуется удостовериться, что все факты были рассмотрены. Столь исчерпывающий перечень не просто невозможен: факты, собранные таким способом, не могут быть установлены с достаточной точностью именно в силу своей чрезмерной многочисленности. В таких условиях не только рискуют проглядеть факты, существенные и противоречащие уже известным, но и ставят под сомнение надлежащее знание последних. Рассуждения социологов зачастую дискредитировались ровно тем, что, применяя методы совпадения или различия, особенно первый, ученые больше занимались накоплением документов, а не критикой или отбором. Так, социологи постоянно сопоставляют путаные, беглые наблюдения путешественников с точными историческими справками. Относительно подобных доказательств само просится на язык замечание, что достаточно одного факта для их опровержения и что сами факты, на которых они основаны, не всегда внушают доверие.

Метод сопутствующих изменений не принуждает нас ни к таким неполным перечислениям, ни к поверхностным наблюдениям. Дабы он приносил результаты, достаточно всего нескольких фактов. Едва доказано, что в известном числе случаев два явления изменяются одинаково, можно быть уверенными в том, что перед нами некий закон. Так как нет необходимости собирать многочисленные примеры, полученные данные могут быть тщательно отобраны и изучены социологом. Главным предметом своих индукций он может и должен выбрать те общества, верования, традиции, нравы и право которых воплотились в достоверных письменных памятниках. Несомненно, он не станет пренебрегать сведениями этнографии (нет таких фактов, которыми мог бы пренебрегать ученый), но поставит эти сведения на подобающее им место. Вместо того чтобы делать их центром своих исследований, он воспользуется ими лишь в качестве дополнения фактов, взятых из истории, по крайней мере попытается подтвердить их последними. Он не только более скрупулезно ограничит область своих сравнений, но и будет относиться к ним более критически, ибо уже вследствие того, что обратится к ограниченному числу фактов, он сможет проверять их более внимательно. Конечно, ему не надо делать работу историка, но он не может пассивно и без вопросов принимать отовсюду нужные ему сведения.

Будет ошибкой считать, что социология стоит значительно ниже других наук просто потому, что она вряд ли способна использовать более одного экспериментального метода. На самом деле это неудобство компенсируется богатством вариантов, доступных для сравнения социологу; подобного богатства не встретишь ни в какой другой области природы. Изменения, происходящие в индивидуальном организме в процессе его существования, малочисленны и очень ограниченны; те, которые можно вызвать искусственно, не разрушая жизнь, также заключены в тесные пределы. Правда, в ходе зоологической эволюции возникали более важные изменения, но от них остались лишь редкие и неясные следы, и крайне трудно выявить породившие их условия. Наоборот, социальная жизнь – это непрерывный поток изменений, параллельных другим изменениям в условиях коллективного существования, и в нашем распоряжении находятся сведения не только о переменах ближайшей эпохи, но и о многих изменениях, постигших уже исчезнувшие народы. Несмотря на все пробелы, история человечества полнее и яснее истории животных видов. Кроме того, существует обилие социальных явлений, происходящих во всем обществе как таковом, но принимающих различные формы в зависимости от местности, профессии, вероисповедания и т. д. Таковы, например, преступление, самоубийство, рождение, брак, сбережение и пр. Из разнообразия этих частных сред для каждого нового разряда фактов проистекают новые видоизменения помимо тех, что вносит историческая эволюция. Следовательно, если социологи не могут применять с одинаковым успехом все приемы экспериментального исследования, то почти единственный метод, которым они должны пользоваться, фактически отвергая прочие, может быть крайне плодотворен, ибо он опирается на чрезвычайное разнообразие ресурсов.

Вот только этот метод даст надлежащие результаты при его строжайшем применении. Если, как это часто случается, довольствуются тем, что с помощью более или менее многочисленных примеров показывают, что в отдельных случаях факты изменяются согласно гипотезе, то этим, собственно, ничего не доказывается. Из этих спорадических и отрывочных совпадений нельзя сделать никакого общего вывода… Иллюстрировать какую-нибудь идею примерами – не значит ее доказать. Нужно сравнивать не изолированные изменения, но регулярно устанавливаемые и достаточно длинные ряды изменений, которые примыкали бы друг к другу возможно полнее и охватывали бы широкое поле. Ведь изменения некоего явления превращаются в закон, лишь когда они ясно выражают способ, каким явление развивается при данных обстоятельствах. А для этого нужно, чтобы между ними была такая же последовательность, как между различными стадиями естественной эволюции. Вдобавок эволюция, выражаемая изменениями, должна быть достаточно продолжительной, чтобы ее направление не оставляло сомнений.

III

Способы построения этих рядов будут различаться в зависимости от обстоятельств. Ряды могут содержать факты, взятые в одном уникальном обществе или во многих обществах одного и того же вида – или у нескольких различных социальных видов.

Первый прием достаточен, когда берутся факты широко распространенные, применительно к которым мы располагаем удовлетворительно обильными и разнообразными статистическими данными. Например, сопоставляя кривую, которая отражает динамику самоубийств на протяжении довольно длительного периода времени, с вариациями того же явления по провинциям, классам, сельским или городским средам, полу, возрасту, гражданскому положению и т. д., мы можем установить реальные социологические законы, даже не вынося исследования за пределы одной страны. Впрочем, всегда лучше подтверждать такие результаты наблюдениями над другими народами того же вида. Кроме того, мы не вправе довольствоваться столь ограниченными сравнениями (если только не изучаем какое-либо социальное течение из тех, что охватывают все общество, пусть и меняясь от местности к местности). Когда речь идет о социальных институтах, о юридических и нравственных правилах или об укорененном обычае – словом, о том, что сохраняет неизменность и функционирует одинаково на всем пространстве страны, изменяясь лишь во времени, – тогда никак нельзя ограничиваться изучением одного народа. Ведь иначе нашим доказательством послужит всего-навсего пара параллельных кривых, а именно кривая исторического развития рассматриваемого явления и кривая его предполагаемых причин (верная лишь для этого единичного общества). Конечно, параллелизм, если он постоянен, сам по себе является важным свидетельством, но он не обладает доказательной силой.

При включении в анализ несколько народов одного и того же вида мы получаем в свое распоряжение более широкое поле для сравнения. Вначале можно сопоставить историю одного народа с историей других и изучить, развивается ли у каждого из них одно и то же явление под воздействием одинаковых условий. Далее можно сравнить эти различные процессы развития. Например, можно определить форму, принимаемую конкретным явлением в различных обществах в тот момент, когда оно достигает пределов развития. Поскольку все эти общества обладают собственной индивидуальностью, несмотря на принадлежность к одному и тому же виду, указанная форма отнюдь не везде будет одной и той же; в каждом случае она будет выражаться более или менее отчетливо. Тем самым устанавливается новый набор переменных для сравнения с теми формами, которые характерны вследствие предполагаемых изменений для каждой из привлеченных к исследованию стран. Так, проследив эволюцию патриархальной семьи в истории Рима, Афин и Спарты, можно распределить эти города-государства по максимальной степени развития такого семейного типа, а затем попытаться выяснить, распределяются ли они подобным же образом по характеру социальной среды, от которой, по-видимому, зависит данное явление согласно первому наблюдению.

Но сам по себе этот метод недостаточен. Фактически он применим лишь к явлениям, которые сложились при жизни сравниваемых народов. Но общество не создает свою организацию самостоятельно – отчасти оно наследует ее от обществ, ему предшествовавших. По наследству передаются вовсе не плоды исторического развития, а то, что невозможно объяснить, не выходя за рамки вида, к которому данное общество относится. (Оставаясь в рамках, мы изучаем лишь факты, которыми общество дополняет и изменяет свою первооснову.) Чем выше положение общества на социальной шкале, тем менее значимыми становятся текущие признаки отдельных народов в сравнении с унаследованными. Таково, впрочем, условие всякого прогресса. Так, новые элементы, внесенные в семейное право, в право собственности, в нравственность с зари нашей истории, относительно малочисленны и малозначимы по сравнению с теми, что завещаны нам той же историей. Подобные нововведения не могут быть поэтому осознаны без обращения к более фундаментальным явлениям, что служат им корнями, а названные явления требуют для своего изучения гораздо более широких сопоставлений. Дабы иметь возможность объяснять современное состояние семьи, брака, собственности и т. д., требуется выяснить их происхождение, установить простейшие элементы, из которых состоят эти институты. Такие вопросы сравнительная история великих европейских обществ прояснить не может. Значит, нужно углубляться в прошлое.

То есть для объяснения социальных институтов, принадлежащих к устоявшемуся виду, надлежит сравнивать их различные формы не только у народов данного вида, но и во всех предшествующих видах. При рассмотрении, например, семейной организации нужно вначале выделить самый рудиментарный ее тип, когда-либо существовавший, и затем проследить шаг за шагом, как он последовательно усложнялся. Этот метод, который можно назвать генетическим, позволит провести одновременно анализ и синтез явления. С одной стороны, он покажет нам элементы явления в разъединенном состоянии (в силу того, что станет ясно, как они постепенно присоединялись друг к другу); с другой стороны, благодаря широкому полю сравнения мы сможем точнее определить условия, от которых зависит формирование и соединение этих элементов. Следовательно, объяснить сколько-нибудь сложный социальный факт возможно только через изучение процесса его развития во всех социальных видах. Сравнительная социология не является особой отраслью социологии; это сама социология, отказавшаяся от чистой описательности и призванная объяснять факты.

В ходе этих обширных сравнений часто допускается ошибка, ведущая к неверным результатам. Порой для определения направления, в котором развиваются социальные явления, просто сравнивают происходящее при упадке каждого вида с теми явлениями, что возникают при зарождении вида-преемника. Действуя таким образом, как считается, возможно утверждать, например, что ослабление религиозных верований и всякого традиционализма всегда оказывалось кратковременным в жизни народов, поскольку оно характерно лишь для финального периода их существования и исчезает с возобновлением развития общества. Но при таком подходе велик шанс принять за твердую и неуклонную поступь прогресса нечто, обусловленное совсем иной причиной. Вообще-то состояние, в котором обнаруживает себя юное общество, отнюдь не есть простое продолжение состояния, к которому в конце своего существования пришли сменяемые им общества. Это состояние отчасти проистекает из самой молодости нового общества, каковая препятствует полному и немедленному усвоению и использованию опыта предшествующих народов. Именно так ребенок получает от своих родителей склонности и предрасположенности, которые в его жизни проявляются довольно поздно. Если вновь обратиться к примеру выше, мы можем предположить, что обозначенный возврат к традиционализму, наблюдаемый в начале истории каждого народа, возникает вследствие особых условий, в которые попадает всякое юное общество, а не вследствие того, что ослабление этого явления всегда быстротечно. Сравнение поэтому обладает доказательной силой только при исключении помехи, которую воплощает собой фактор возраста общества. Чтобы этого достигнуть, достаточно рассматривать сравниваемые общества в один и тот же период их развития. Тем самым для установления направления, в котором эволюционирует социальное явление, нужно сравнивать его в период молодости каждого вида с тем образом, какой оно приобретает в период молодости следующего вида. В зависимости от того, будет ли оно на этих стадиях более, менее или столь же интенсивным, можно оценить, развивается оно, регрессирует или сохраняется в том же состоянии.

Заключение

Если подытожить, признаки социологического метода следующие.

Во-первых, он независим от всякой философии. Поскольку социология родилась из великих философских доктрин, она сохранила привычку полагаться на те или иные учения, с которыми и продолжает себя отождествлять. Вот почему она последовательно была позитивистской, эволюционистской и спиритуалистской, хотя должна довольствоваться тем, чтобы быть просто социологией. Мы не решились бы даже назвать ее натуралистской, если только не подразумевать под этим, что она считает социальные факты объяснимыми посредством естественных причин. Но в этом случае определение выглядит бесполезным, ибо оно просто указывает на то, что социолог – не мистик и занимается наукой. Но мы отвергаем это слово, если ему придается доктринальное значение применительно к сути социальных явлений – например, если хотят сказать, что последние могут быть сведены к другим космическим силам. Социологии не следует принимать сторону какой-либо из великих метафизических гипотез. Ей не нужно утверждать ни свободу воли, ни детерминизма. Она требует лишь признать тот факт, что к социальным явлениям применим принцип причинности. Причем даже этот принцип она выдвигает не как рациональную необходимость, а как постулат эмпирический, результат правомерной индукции. Поскольку закон причинности проверен практикой в прочих областях природного царства и поскольку он постепенно расширяет свой охват, от мира явлений физических и химических на явления биологические, а от последних – на мир явлений психических, то мы вправе допустить, что он также верен и для мира социального. Сюда можно добавить, что исследования, предпринятые на основе этого постулата, его как будто подтверждают. Но вопрос, исключает ли природа причинной связи всякую случайность, этим еще не решается.

К тому же сама философия крайне заинтересована в таком освобождении социологии. Пока социолог не скинул с плеч мантию философа, он будет рассматривать социальные явления только с наиболее общей стороны, с той, с которой они более всего походят на другие явления вселенной. Если же в таком положении социология способна иллюстрировать философские положения любопытными фактами, то она не в состоянии обогащать философию новыми взглядами, поскольку она не обнаруживает ничего нового в изучаемом предмете. Но если основные факты других областей действительно обнаруживаются и в области социальных явлений, то они проявляются в особых формах, каковые помогают нам лучше понимать их природу, ведь они являются высшим ее выражением. Дабы рассматривать их под этим углом, требуется забыть об общих рассуждениях и сосредоточиться на подробном изучении фактов. Так социология, становясь все более специализированной, будет предлагать новый и оригинальный материал для философского размышления. Сказанное выше должно было показать, что такие существенные понятия, как вид, орган, функция, здоровье, болезнь, причина, цель, предстают в социологии в совершенно новом свете. Вдобавок разве не социологии суждено наиболее наглядно отражать идею взаимосвязи – идею, которая лежит в основании не только психологии, но и целой философии?

Сталкиваясь с практическими учениями, наш метод позволяет добиваться той же независимости и даже к ней принуждает. Социология, понимаемая таким образом, не будет ни индивидуалистической, ни коммунистической, ни социалистической в том значении, которое обыкновенно придается этим словам. Она принципиально будет игнорировать все теории, за которыми не может признать научной ценности, поскольку те упрямо стремятся не выражать, а преобразовывать социальные факты. По крайней мере если социология ими заинтересуется, то лишь в той мере, в какой увидит в них социальные факты, которые позволят лучше понять социальную реальность и обнажат потребности, регулирующие жизнь общества. Это не значит, впрочем, что социология не должна интересоваться практическими вопросами. Наоборот, нетрудно заметить, что мы постоянно стараемся ориентировать ее таким образом, чтобы она приносила практические результаты. Подобные вопросы неизменно встают при завершении социологических исследований. Но уже благодаря тому, что они возникают перед социологией только в этот момент и, следовательно, выводятся из фактов, а не из страстей, можно предвидеть, что они предстают перед социологом в совершенно ином виде, чем людской массой. Кроме того, решения, пусть частичные, которые предлагает социология, не могут вполне совпадать с решениями какой-либо группы интересов. Но с этой точки зрения роль социологии должна состоять именно в том, чтобы освободить нас от всех партий, не столько противопоставляя одну доктрину другим, сколько приучая умы занимать по отношению к этим вопросам особую позицию, которую может внушить только наука посредством прямого соприкосновения с объектами. Она одна может научить нас относиться с уважением, но без идолопоклонства, к исторически сложившимся институтам, каковы бы те ни были, и указать, что в них необходимо, а что мимолетно, какова их прочность и насколько бесконечна их изменчивость.

Во-вторых, наш метод объективен. Он полностью подчинен той мысли, что социальные факты суть объекты и должны рассматриваться как таковые. Безусловно, этот принцип встречается, в несколько иной форме, и в учениях Конта и Спенсера. Но эти великие мыслители выводили скорее теоретическую формулу, а не применяли указанный принцип на практике. Дабы он не остался мертвой буквой, недостаточно его провозгласить: нужно сделать его основанием научной дисциплины, идеей, которая завладела бы ученым в тот самый миг, когда он приступает к предмету своих изысканий, которая постоянно сопровождала бы его во всех начинаниях. Именно за установление такой дисциплины мы и взялись. Мы показали, что социологу надлежит избавляться от различных предварительных мнений о фактах, наблюдать факты беспристрастно, постигать их по наиболее объективным признакам и трактовать так, чтобы найти способ разделить факты на здоровые и патологические; наконец, воодушевляясь тем же принципом, искать объяснения и доказательства этих объяснений. Осознав, что находимся в окружении объектов, мы перестанем грезить о том, чтобы объяснять их утилитарными расчетами или какими бы то ни было рассуждениями. Мы разглядим со всей очевидностью разрыв между подобными причинами и подобными следствиями. Объект – это сила, которая может быть порождена только другой силой. Значит, для объяснения социальных фактов нужно вести поиски сил, способных произвести их на свет. Не только сами объяснения меняются, но меняется процесс их доказательства – точнее, ощущается реальная необходимость доказательства. Если социологические явления суть системы объективированных идей, то для их объяснения нужно заново все обдумать в логическом порядке; такое объяснение будет своим собственным доказательством. В худшем случае понадобится подтвердить его несколькими примерами. Наоборот, проникнуть в тайны объектов возможно лишь при посредстве методического экспериментирования.

Но если мы рассматриваем социальные факты как объекты, то это объекты социальные. Третья характерная черта нашего метода состоит в том, что он является исключительно социологическим. Часто можно услышать, что эти явления вследствие своей чрезвычайной сложности вовсе не поддаются научному исследованию или могут стать его предметом, только будучи сведенными к своим элементарным условиям, психическим или органическим, то есть когда утратят свойственную им природу. Наоборот, мы попытались доказать, что их можно изучать научно без изъятия указанных специфических свойств. Мы даже отказались соотносить присущую им нематериальность sui generis со значительно более сложной нематериальностью психических явлений. Как следствие, мы не позволили себе по примеру итальянской школы растворить ее в общих свойствах организованной материи[117]. Мы показали, что социальный факт невозможно объяснять иначе, нежели через другой социальный факт, но в то же время продемонстрировали, почему этот вид объяснения допустим, признав внутреннюю социальную среду главным движителем социальной эволюции. Социология, следовательно, не есть приложение к какой-либо другой науке; она представляет собой особую автономную дисциплину. Ощущение специфичности социальной реальности настолько значимо для социолога, что лишь сугубо социологическая культура может подготовить его к пониманию социальных фактов.

Мы считаем социологическую культуру важнейшим шагом среди тех, которые остается сделать социологии. Конечно, когда наука находится в процессе зарождения, для ее создания приходится обращаться к единственным существующим моделям, то есть к уже сложившимся наукам. Они хранят сокровища накопленного опыта, не воспользоваться которыми было бы безумием. При этом наука может считаться окончательно сложившейся, лишь когда она преуспела в обретении независимости. Она не имеет права на существование до тех пор, пока ее предметом не становится разряд фактов, обойденных другими науками, ибо невозможно, чтобы одни и те же понятия одинаково годились для различных по своей сути объектов.

Таковы, по нашему представлению, правила социологического метода.

Эта совокупность правил покажется, быть может, излишне усложненной по сравнению с используемыми ныне приемами. Все эти приготовления и предосторожности могут, наверное, изрядно затруднить развитие науки, до сих пор требовавшей от своих сторонников разве что общей и философской культуры. В самом деле, приложение подобного метода к практике вряд ли привлечет дополнительное внимание к социологическим вопросам. Когда требуется в качестве основного предварительного условия, чтобы ученые отвергли те понятия, которые они привыкли применять к какому-то разряду явлений, чтобы они пересмотрели их заново, нельзя рассчитывать на многочисленных последователей. Но мы стремимся не к этому. Наоборот, мы полагаем, что для социологии настала пора отказаться от, так сказать, светских успехов и обрести эзотерический характер, приличествующий всякой науке. Так она добьется достоинства и авторитета, пускай потеряв в популярности. Ведь пока она вовлечена в партийные схватки, пока она довольствуется тем, что уточняет, пусть логичнее, чем обыденный здравый смысл, общепринятые идеи и потому, следовательно, не требует никакой особой квалификации, социология не вправе говорить так громко, чтобы заставить умолкнуть страсти и рассеять предрассудки. Разумеется, еще далеки те времена, когда она сможет выполнить эту задачу, но нужно трудиться не покладая рук, чтобы когда-нибудь она справилась с этим вызовом.

Часть вторая. Статьи о социологии и ее методе

Марксизм и социология: материалистическое понимание истории (1897)

Рецензия на: Antonio Labriola, ‘Essais sur la conception materialiste de l’histoire’, Revue philosophique, 44, 1897.

Эта книга[118] имеет целью выявить принцип исторической философии, лежащий в основе марксизма, подвергнуть его новому анализу, но не для того, чтобы изменить, а для того, чтобы прояснить и уточнить. Указанный принцип гласит, что историческое развитие зависит в конечном счете от экономических причин. Это так называемая догма экономического материализма. Поскольку автор книги считает, что наилучшая формулировка догмы содержится в «Манифесте Коммунистической партии», именно этот документ служит предметом его исследования. Исследование состоит из двух частей: в первой излагается происхождение доктрины, а во второй дается комментарий к ней. В приложении приводится перевод «Манифеста»[119].

Обыкновенно историк наблюдает лишь наиболее поверхностную часть социальной жизни. Индивидуумы, действующие в истории, обладают неким представлением о событиях, в которых они участвуют. Чтобы понять свое поведение, они воображают, будто преследуют ту или иную цель, которая мнится им желательной, и придумывают убедительные доводы для самих себя (и при необходимости для других) в подтверждение того, что эта цель достойна быть желаемой. Именно такие мотивы и доводы историк рассматривает как реальные причины, определяющие историческое развитие. Если, например, ему удается выяснить, чего именно добивались деятели Реформации, то он полагает, что тем самым сумел объяснить само явление Реформации. Но эти субъективные объяснения лишены ценности, поскольку мы никогда не осознаем истинных мотивов своих действий. Даже когда наше поведение обуславливается частными интересами, которые, поскольку они непосредственно нас затрагивают, легче поддаются обнаружению, мы различаем только крайне незначительную часть управляющих нами сил, причем не самых важных. Ведь идеи, доводы, возникающие в нашем сознании, и конфликты между ними, составляющие наши размышления, чаще всего зависят от органических состояний, наследственных склонностей и старых привычек, нами не ощущаемых. Тем более это справедливо для случаев, когда мы действуем под влиянием социальных причин, которые еще увереннее ускользают от нас, потому что они более удалены и более сложны. Лютер не знал, что оказался «важной фигурой становления третьего сословия». Он верил, что трудится во славу Христа, и не подозревал, что его идеи и поступки определялись известным состоянием общества; что соответствующее положение классов обуславливало преобразование прежних религиозных верований. «Все, что произошло в истории, – пишет автор книги, – есть дело рук человека; но очень редко наблюдается результат критического выбора или обдуманного стремления».

Если мы хотим постичь подлинную связь между фактами, необходимо отказаться от этого идеологического метода. Нужно отбросить поверхностный слой идей, чтобы проникнуть в глубь явлений, которые эти идеи выражают более или менее ненадежно, и осознать глубинные силы, из которых они рождаются. Согласно автору, «нужно очистить исторические факты от тех оболочек, которыми сами факты покрывают себя в ходе своего развития». Единственно возможное рациональное и объективное объяснение событий состоит в обнаружении того, каким образом они реально сложились, а не в обсуждении их происхождения в восприятии людей, послуживших всего-навсего инструментами этих событий. В том и состоит революция в области исторического метода, которую предположительно осуществило материалистическое понимание истории.

В самом деле, опираясь на это понимание, мы, следуя за Марксом и его сторонниками, должны констатировать, что социальная эволюция имеет в качестве главного источника некое технологическое состояние в каждый момент истории, точнее, «условия развития труда и орудий, которые этому развитию соответствуют». Именно так складывается глубинная структура или, как говорит наш автор, экономическая инфраструктуря общества. В зависимости от того, является производство сельскохозяйственным или промышленным, от того, сосредотачиваются ли применяемые машины на малом числе крупных предприятий или, наоборот, рассеивают производство и т. д., отношения между классами производителей определяются совершенно по-разному. Но обозначенные отношения, то есть помехи и противоречия, обусловленные этой организацией, и определяют, собственно, все остальное. Прежде всего государство есть необходимое следствие разделения общества на классы, подчиненные друг другу, поскольку невозможно поддерживать равновесие между этими экономически неравными сущностями иначе, нежели насилием и подавлением. Такова роль государства; это система сил, используемых для «обеспечения или сохранения способа взаимодействия, в основе которого лежит форма экономического производства». Интересы государства в итоге сливаются воедино с интересами правящих классов. Точно так же закон всегда будет «защитой, привычной, властной или судебной, определенных интересов»; «это просто выражение одержавших верх интересов», каковое также «почти непосредственно сводится к экономике». Мораль есть совокупность склонностей и привычек, которые социальная жизнь, сообразно способу ее организации, развивает в отдельных сознаниях. Наконец, даже творения искусства, плоды науки и религии всегда находятся в связи с определенными экономическими условиями.

Научная ценность этой точки зрения, как утверждается, состоит в том, что она «натурализует» историю. Последняя «натурализуется» хотя бы по той причине, что при объяснении социальных фактов зыбкие идеалы и фантомы воображения, ранее мнившиеся движителями прогресса, ныне подменяют конкретными, реальными, устойчивыми силами, а именно разделением людей на классы – что, в свою очередь, увязывается с производственным (экономическим) состоянием. Но нужно остерегаться смешения этой натуралистической социологии с тем, что получило название политического и социального дарвинизма. Последний состоит просто в объяснении развития институтов принципами и понятиями, достаточными для объяснения зоологического развития. Поскольку жизнь животных протекает в чисто физической среде, которая не подвергается изменениям вследствие труда, эта упрощенная философия объясняет социальную эволюцию причинами, лишенными всякой социальности, если коротко, потребностями и аппетитами, уже присутствующими в животном царстве. Совершенно иной взгляд предлагает, согласно Лабриоле, отстаиваемая им теория. Она считает движущими силами исторического развития не космические обстоятельства, которые могут воздействовать на организмы, а искусственную среду, созданную совместным трудом людей буквально из ничего и дополняющую собой природу. Получается, что социальные явления зависят не от голода, жажды, полового желания и т. п., но от состояния, к которому пришло человеческое мастерство, и от способов бытия, им опосредованных, – словом, от коллективных творений. Разумеется, первоначально люди, как и другие животные, не имели иного поля деятельности, кроме природной среды. Но история не должна возвращаться в эту гипотетическую эпоху, о которой мы сегодня не можем составить никакого эмпирического представления. Она начинается только тогда, когда возникают зачатки сверхприродной среды, какой бы примитивной та ни была, ибо только тогда впервые проявляют себя социальные явления. Историю не должны заботить способы (в любом случае не поддающиеся определению), какими человечество сумело возвыситься над чистой природой и сотворить новый мир. Следовательно, можно сказать, что метод экономического материализма применим к истории в целом.

Из этих абстрактных принципов логически вытекает революционный социализм. Великие изменения в промышленной практике произошли за последнее столетие; считается, что за ними должны последовать равные по значимости изменения в социальной организации. А поскольку все, что касается природы и формы производства, фундаментально и существенно, потрясения такого рода ведут вовсе не к легкому, малозначительному социальному недомоганию, которое способны исцелить частичные меры в области нашей коллективной экономики. Это с необходимостью возникающая болезнь totius substantiae[120], которая может быть излечена только посредством радикального преобразования общества. Все прежние социальные формы подлежат разрушению, а вся социальная субстанция должна освободиться ради того, чтобы отлиться в новых формах.

Таково краткое изложение этой работы, которую Сорель[121] в предисловии не без основания представляет как важный вклад в социалистическую литературу. Можно, конечно, выразить сожаление по поводу чрезмерной скрупулезности в изложении, очевидных недостатков в плане книги и некоторой живости стиля, неуместной в научной дискуссии; тем не менее, насколько мы можем судить, это одна из самых тщательных попыток вернуть марксистскую доктрину к ее изначальным понятиям и углубить последние. Мысль автора не стремится, как слишком часто бывает, скрыться в глубокомысленных, но расплывчатых рассуждениях; она движется прямо и целеустремленно, с очевидным задором. У автора нет иной заботы, кроме как ясно описать основополагающие убеждения, все логические следствия которых он решительно принимает заранее. Это изложение теоретической системы замечательно также тем, что в нем хорошо проявляются плодотворные взгляды и слабости учения.

Мы считаем плодотворной идею о том, что социальная жизнь должна объясняться не теорией, которую создают участники этой жизни, но глубокими причинами, ускользающими от внимания. Мы также думаем, что эти причины следует искать прежде всего в способе, каким группируются взаимодействующие индивидуумы. Нам даже кажется, что при этом (только при этом) условии история может стать наукой, а социология способна обрести существование. Ведь для того, чтобы коллективные представления сделались осознаваемыми, необходимо, чтобы они откуда-то появлялись; а поскольку они не могут образовывать круг, замкнутый в самом себе, источник, из которого они возникают, должен находиться вовне. Либо коллективное сознание висит в воздухе, будучи чем-то вроде невообразимого абсолюта, либо оно связано с остальной частью мира, через некий субстрат, от которого, по-видимому, зависит. С другой стороны, из чего может состоять этот субстрат, если не из членов общества, в той форме, в которой те соучаствуют в обществе? Это представляется нам совершенно очевидным. Но, в отличие от автора, мы не видим никакого основания увязывать эту точку зрения с социалистическим движением, которое к ней никоим образом не причастно. Что касается нас, мы пришли к ней до знакомства с Марксом, влиянию которого ни в малейшей степени не подвержены. Причина в том, что на самом деле эта концепция является логическим следствием развития истории и психологии за последние пятьдесят лет. Историки уже давно установили, что социальная эволюция обусловлена причинами, о которых не ведают участники исторических событий. Именно под влиянием этих идей принято отрицать или преуменьшать роль великих людей, а за литературными и юридическими движениями ищут выражение коллективной мысли, каковая не находит полного воплощения ни в одной конкретной личности. В то же время индивидуальная психология (в первую очередь) показала нам, что сознание индивидуума очень часто попросту отражает исходное состояние организма. Еще она открыла, что ход наших представлений определяется причинами, которые прячутся от сознания субъекта. Поэтому было вполне естественно распространить эти идеи на коллективную психологию. Но мы не в состоянии понять, какую роль в уточнении и развитии этих идей мог сыграть печальный факт конфликта между классами, сегодня наглядный для всех. Конечно, эти идеи возникли крайне своевременно, когда сложились условия для их появления. Они были бы невозможны в любое другое время. Но нужно понять, каковы эти условия. Когда Лабриола утверждает, что все сводится к «широкому, осознанному и непрерывному развитию современного способа производства», к «неизбежному воздействию нового мира, который рождается на наших глазах», он выдвигает в качестве очевидного факта ничем не доказанное заявление. Социализм смог использовать эту идею себе на пользу, но не он ее породил – и уж тем более эта идея не подразумевает социализм.

Правда, если, как утверждает наш автор, эта объективная концепция истории тождественна доктрине экономического материализма, ведь последняя, вне сомнения, имеет социалистическое происхождение[122], то можно подумать, что упомянутая концепция формировалась под тем же влиянием и вдохновлялась тем же принципом. Но это смешение лишено всякого основания, и мы должны решительно от него отказаться. Между этими двумя теориями, научная ценность которых в высшей степени различна, нет никакой взаимозависимости. Нам представляется истинным, что причины социальных явлений следует искать за пределами индивидуальных представлений, и настолько же нам представляется ложным, что эти причины сводятся в конечном счете к состоянию способа производства, что экономический фактор является движущей силой прогресса.

Даже если не выдвигать против экономического материализма каких-то обоснованных возражений, как можно не заметить недостаточность доказательств, на которые он опирается? Вот закон, притязающий на то, чтобы служить ключом ко всей истории! Но для его доказательства довольствуются тем, что приводят несколько разбросанных повсюду, не связанных между собой фактов, которые не образуют никакого методического ряда, а истолкование которых далеко не единодушно; рассуждают о первобытном коммунизме, о противостоянии патрициев и плебеев, о третьем сословии и дворянстве, объясняя все в экономических терминах. Даже тогда, когда к этим скудным свидетельствам, подвергнутым беглому обзору, добавляются несколько примеров, взятых из индустриальной истории Англии, доказательства обобщений такого размаха все равно оказываются неудовлетворительными. В этом отношении марксизм противоречит собственному принципу. Все начинается с заявления, что социальная жизнь зависит от причин, которые ускользают от сознания и мышления. Но в таком случае, чтобы постигнуть эти причины, нужны процедуры как минимум столь же изощренные и сложные, как те, что используются в естественных науках. Всевозможные наблюдения, эксперименты и тщательные сравнения необходимы для того, чтобы выявить какие-либо факторы по отдельности, причем в настоящее время нельзя и мечтать о том, чтобы в итоге у нас сложилось единое обобщающее представление. Но вдруг, в мгновение ока, все эти тайны оказываются раскрытыми, находится простое решение тех проблем, которые казались едва постижимыми для разума. Можно ли говорить, что объективная концепция, которую мы кратко изложили выше, тоже не имеет убедительных доказательств? Нет, это совершенно не так. Вдобавок она и не ставит перед собой задачу приписать социальным явлениям конкретное происхождение: она ограничивается лишь замечанием, что у явлений есть причины. Ведь утверждать, что это объективные причины, бессмысленно, ибо коллективные представления не могут содержать своих исходных причин внутри себя. Это просто постулат, призванный руководить исследованием и подозрительный по своей сути, так как в конечном счете все решает опыт. Это методическое правило, а не закон, из которого можно выводить важные следствия, теоретические или практические.

Марксистская гипотеза не только не доказана – она противоречит фактам, которые, как представляется, уже установлены. Все больше социологов и историков сходятся в том, что религия является наиболее примитивным среди всех социальных явлений. Из нее через последовательные трансформации возникают прочие проявления коллективной деятельности: право, мораль, искусство, наука, политические формы и т. д. Можно даже сказать, что все на свете религиозно. Однако нам неведомы способы свести религию к экономике или попытки осуществить это на практике. Никто еще не показал, при каких экономических условиях натуризм[123] прорастает из тотемизма, в результате каких изменений в производстве он в одном месте становится абстрактным монотеизмом религии Яхве, а в другом – греко-латинским политеизмом. Кроме того, мы сильно сомневаемся, что когда-нибудь подобная попытка окажется успешной. Вообще говоря, неоспоримо, что первоначально экономический фактор малозначим, тогда как религиозная жизнь, наоборот, богата и всеохватна. Как же в таком случае она может быть следствием экономики? Разве не кажется вероятным, что все обстояло наоборот, что экономика зависела от религии?

Однако не следует доводить изложенные идеи до крайности, когда они утратят какую бы то ни было ценность. Психофизиология, указав на органический субстрат как на основу психической жизни, часто допускает ту ошибку, что отказывает этой жизни во всякой реальности. Вследствие этого родилась теория, сводящая сознание к некоему эпифеномену. Как-то упускается из вида, что, пусть представления исходно зависят от органических состояний, они сразу после возникновения превращаются в реальности sui generis, автономные и способные, в свою очередь, быть причинами, то есть порождать новые явления. Социология должна всячески остерегаться той же ошибки. Если различные формы коллективной деятельности тоже обладают собственным субстратом и в конечном счете из него возникают, то они, обретая существование, сами делаются начальными источниками влияния, получают собственную дееспособность, оказывают обратное воздействие на причины, от которых зависят. Мы вовсе не намерены утверждать, что экономический фактор – лишь эпифеномен; после возникновения он распространяет вокруг специфическое влияние и может частично изменять субстрат, из которого появился. Но нет никаких оснований так или иначе смешивать его с этим субстратом или видеть в нем нечто фундаментальное. Напротив, все заставляет думать, что этот фактор является вторичным и производным. Отсюда следует, что экономические трансформации, примета нынешнего столетия (замена малой индустрии крупной промышленностью), никоим образом не подразумевают полного переворота и обновления социального порядка, и недомогание, от которого страдают европейские общества, не обусловлено, вероятно, даже этими трансформациями.

Социология и социальные науки (1903)

В соавторстве с П. Фоконне. Опубликовано: Revue philosophique, 55, 1903.

Социологию обычно называют наукой о социальных фактах, то есть наукой о тех явлениях, которые показывают жизнь самих обществ. Хотя это определение может показаться трюизмом, который никем более не оспаривается, предмет данной науки им далеко не исчерпывается. Действительно, те самые факты, которые приписываются предмету социологии, уже давно изучаются множеством иных научных дисциплин, таких как история религий, права и политических институтов, статистика и экономика. Поэтому мы, по-видимому, сталкиваемся со следующей альтернативой: либо социология разделяет свой предмет с науками, которые именуются историческими или социальными, и, как следствие, постепенно с ними сливается (превращаясь всего-навсего в общее обозначение всех указанных наук), либо это самостоятельная наука с отчетливо выраженной индивидуальностью. Тем не менее, чтобы стать таковой, она должна иметь собственное содержание. Где же возможно его отыскать, если не принимать во внимание явления, изучаемые прочими социальными науками?

Цель настоящей статьи заключается в демонстрации способов разрешения этой задачи. С одной стороны, мы предлагаем признать, что социология является и вообще может быть исключительно системой, корпусом социальных наук. С другой стороны, мы также предлагаем считать, что объединение всех этих наук под общим обозначением – не просто игра словами; этот шаг подразумевает и служит фактическим указанием на радикальное изменение метода и организации этих наук. Однако мы не собираемся выполнять такое преобразование только с использованием чисто диалектических процедур. Наша задача состоит не в том, чтобы логически проанализировать содержание заранее сформулированной идеи. Подобное концептуальное упражнение справедливо считается бесполезным. Социология существует на самом деле, а ныне у нее уже есть собственная история, раскрывающая природу этой науки. Поэтому не нужно и бессмысленно пытаться сотворить ее как бы из ничего – ведь мы можем наблюдать ее в действии. Раз уж нет ни малейшей необходимости в абстрактных спорах относительно того, чем должна заниматься наша наука, стоит вспомнить о реальной выгоде, которую принесет осознание того, в каком направлении она развивается, каковы те различные элементы, из которых она возникла и которые образовали ее целое. Ниже мы попытаемся это сделать.

I

Стремление свести социологию к простой системе социальных наук поначалу воспринимается как что-то противоречащее желаниям основоположников новой науки и нарушающее саму заложенную ими традицию. Если перечислять только величайших из этих людей, то совершенно очевидно, что Огюст Конт никогда не считал социологию чем-то большим, нежели умозрительной целостной дисциплиной, тесно связанной с общей философией, венцом и вершиной общественного познания. Она не является для него отдельной наукой, к ней прибегают лишь потому, что она одна способна предоставить нам принцип, необходимый для полной систематизации опыта. Поэтому небезосновательно утверждается, что в каком-то смысле это вовсе не отдельная наука, а наука «единственная» и «универсальная», ведь все прочие науки могут рассматриваться как крупные социологические факты, а совокупность фактов, нам данная, подчиняется высшей идее человечества[124]. Так происходит потому, что закон трех стадий, основной посыл контовского «Курса позитивной философии», на самом деле выступает преимущественно социологическим законом. Более того, поскольку доказательство этого закона опирается на философские соображения, относящиеся к теории познания, отсюда следует, что позитивистская философия есть целиком и полностью социология, а социология Конта как таковая есть философия.

Социология исходно носила этот характер – более того, она, по сути, не могла иметь иного характера. Она могла сложиться только в рамках философии, поскольку именно философские традиции мешали ее возникновению. Первым препятствием был религиозный или метафизический дуализм, который видел в человечестве обособленный мир, освобожденный по какой-то таинственной привилегии от того детерминизма, присутствие которого естественные науки подтверждают повсюду в мире. Чтобы стало возможным создать новую науку, требовалось расширить область понятий, принятых в естественных науках, дабы они охватили и человеческие явления. Пока это фундаментальное условие оставалось невыполненным, приложение методов рефлексивного мышления к социальным фактам попросту не могло породить подлинно позитивистскую и прогрессивную науку. Мудрые и проницательные наблюдения относительно общественной жизни, сделанные Аристотелем и Боссюэ, Монтескье и Кондорсе[125], еще не объединялись в социологию – потому что они не опирались на этот основополагающий принцип. А последний мог сформироваться лишь вследствие развития философского мышления. Дуалистическое предубеждение можно развеять только смелым утверждением о единстве природы, а само это утверждение проистекает сугубо из более или менее полного синтеза знания, уже накопленного наукой. Изучая мысленно и составляя как бы обзор проделанной работы, человеческий разум набирался мужества для продолжения движения вперед. Если физики, химики и биологи и успели проникнуться позитивистским духом, этим они обязаны тому обстоятельству, что их науки долгое время являлись, в сущности, позитивистскими. Знакомство с практическим методом, применяемым в этих науках, освоение полученных результатов и выявленных закономерностей – всего этого оказалось достаточно для ученых в перечисленных областях знания. Однако понадобился философ, черпающий позитивистскую веру из энциклопедической культуры, чтобы осознать позитивистский характер науки, которая еще не сложилась, чтобы заявить, что определенный порядок явлений тоже подчиняется законам, пусть эти законы еще не были открыты. Более того, философ смог укрепить и распространить свою веру, кратко описав новую науку, но не пожелав отделять этот набросок от общей философии, которая, собственно, внушила ему саму идею – и получила от нее необходимое подтверждение.

Рассуждая дальше, скажем, что социология и позитивистская философия имплицитно связаны друг с другом. Утверждения единства природы было и вправду недостаточно для того, чтобы социальные факты сделались содержанием новой науки. Материалистический монизм точно так же признает человека частью природы, но, усматривая в человеческой жизни, будь то жизнь отдельной личности или общества в целом, простой эпифеномен физических сил, он фактически лишает всякой пользы и социологию, и психологию. С этой точки зрения социальные явления, как и индивидуальные представления о них, словно поглощаются своим материальным субстратом, который, как утверждается, один подлежит научному исследованию. Поэтому для возникновения социологии мало было провозгласить единство реальности и знания: это единство требовалось дополнительно подтвердить посредством философии, признающей естественную неоднородность объектов. Мало заявить, что социальные факты регулируются некими законами. Нужно также убедительно доказать, что они подчиняются собственным законам, специфическим по своей природе и сопоставимым с физическими или биологическими законами, но не сводимым напрямую к последним. Более того, для нахождения этих законов разуму следует обращаться непосредственно к области социального, рассматриваемой в целом, без участия каких-либо посредников или суррогатов, во всей ее сложности. Нам известно, что для Конта различные фундаментальные науки были независимыми друг от друга, пускай в совокупности они образуют однородную систему. Единство позитивистского метода нисколько не препятствует специфике. Тем самым благодаря тому факту, что социология ставилась в один ряд с естественными науками, обеспечивались ее самостоятельность и индивидуальность. Но принцип, служивший тому залогом, явно предполагал широкое сравнение с предыдущими науками, их методами и результатами; данное сравнение могло быть предпринято только через тщательно продуманный философский синтез, например через синтез позитивистской философии.

Поскольку она родилась от философии, социология по необходимости была изначально обязана демонстрировать особенность, присущую всякой философской дисциплине, а именно тягу к общим, всеобъемлющим взглядам в ущерб вниманию к фактам и конкретным их исследованиям. Следовательно, для нее было вполне естественным развиваться вне любых специфических методов, в качестве автономного способа мышления, способного к самодостаточности. Более того, такое развитие оправдывалось современным состоянием социальных наук и тем духом, который их пронизывал (последний существенно отличался от духа, в котором развивалась новая наука). Недаром Конт упрекал политическую экономию своего времени не в том, что она не является истинно позитивистской наукой, а в том, что она по-прежнему насыщена метафизической философией и погрязла в бесплодных дискуссиях об элементарных понятиях ценности, полезности и производства. Такие дискуссии, по его словам, напоминали «диковинные споры средневековых школяров об основных свойствах чисто метафизических сущностей»[126]. Вдобавок единодушное признание экономистами «потребности в изолировании их так называемой науки по отношению к социальной философии в целом» справедливо показалось ему «невольным, решающим, хотя и косвенным, признанием научной бесполезности данной теории… Ибо по самой природе предмета социальных исследований, равно как и всех исследований, относящихся к живым существам, различные общие свойства по определению прочно связаны друг с другом и рационально неразделимы до такой степени, что их возможно четко обозначить и разъяснить только посредством друг друга»[127]. Фактически не подлежит сомнению, что понятие естественного закона в толковании Конта оставалось чуждым для экономической науки. Разумеется, экономисты свободно употребляли слово «закон», но в их устах оно не имело того значения, которое приобрело в естественных науках. Их законы не подразумевали отношений между фактами, объективно наблюдаемыми среди объектов; они имели в виду чисто логические связи между концепциями, составленными исключительно идеологическим образом. Для экономиста задача состояла не в том, чтобы выявить происходящее на самом деле или исследовать, как конкретные следствия порождаются из не менее конкретных причин, а в том, чтобы мысленно комбинировать сугубо формальные понятия, будь то стоимость, полезность, дефицит, предложение и спрос. То же обвинение можно выдвинуть против современных теорий о праве и морали – теорий Монтескье и Канта.

По столь разнообразным причинам социология могла осознать себя только в рамках философского мышления, далеко отстоящего от специальных дисциплин и их влияния. Действительно, это свойство проистекало из причин, укоренившихся слишком глубоко для того, чтобы полностью их отвергать с того момента, когда наука социологии начала складываться. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Спенсер, непосредственный продолжатель Конта, опирался на те же посылки. Совершенно очевидно, что Спенсер использовал социологию как философ, ведь он намеревался изучать социальные факты не сами по себе и не ради них самих, но ради того, чтобы продемонстрировать, как гипотеза эволюции проявляется и подтверждается в области социального. При этом у него имелась возможность дополнять и исправлять важные недочеты в общих рассуждениях контовской социологии. Сам Конт твердо соотносил общества с природой, но чрезмерный интеллектуализм, свойственный его учению, было нелегко совместить с этой фундаментальной аксиомой социологии. Если научная эволюция определяет эволюцию политическую, экономическую, нравственную и эстетическую, то социологические объяснения отделяет от объяснений, характерных для прочих наук о природе, широкая пропасть, и потому крайне затруднительно избегать возврата к идеологии. Показав, что один и тот же закон в различных формах управляет социальным и физическим миром, Спенсер сократил разрыв между обществом и остальным мирозданием. Он сумел убедить нас в том, что глубже фактов на поверхности коллективного сознания (фактов, которые истолковываются как плоды осознающего мышления) действуют некие смутные силы, которые вовсе не побуждают людей к действию той чисто логической необходимостью, что связывает воедино последовательные стадии научного развития. С другой стороны, Конт не признавал существования большого количества социальных типов. По его словам, налицо всего одно общество, объединение человечества в совокупности последнего; различные государства представляют и воплощают собой отдельные этапы в истории этого единственного общества. Потому социология оказывается в особом положении среди всех наук, поскольку предметом ее изучения является уникальная сущность. Спенсер устранил эту аномалию, доказав, что общества, как и живые организмы, можно классифицировать по родам и видам; каковы бы ни были иные достоинства предложенной им классификации, этот принцип по крайней мере заслуживает применения – и применяется до сих пор. Несмотря на исходно философскую точку зрения, эти две реформы принесли нашей науке неоценимую пользу.

Тем не менее, пускай такой способ понимания и развития социологии был в определенный момент времени необходим и полезен, эти необходимость и полезность оказались преходящими. Чтобы развиваться и совершать первые шаги, социологии и вправду приходилось опираться на философию. Но для обретения самостоятельности ей требовалось изменить свой характер.

II

Сам пример Конта может служить доказательством этого положения, поскольку в силу своего философского характера построенная им социология не удовлетворяла ни одному из условий, которых он требовал для любой позитивистской науки.

Фактически из двух разделов, которые он выделяет в социологии, статического и динамического, Конт рассматривал только последний. С его точки зрения, это было тем более важно, что если, как он считает, социальные факты существуют отдельно от сугубо явлений, то это происходит главным образом потому, что налицо поступательная эволюция человечества. Она обусловлена тем, что труд каждого поколения сохраняется и объединяется со свершениями последующих поколений. Прогресс есть важнейший социальный факт. Посему социальный динамизм в изложении Конта никоим образом не выражает «эту преемственность и плодотворность», каковые, что отмечал сам Конт, составляют «наименее двусмысленные признаки всех истинно научных концепций»[128]. Он полагал, что наконец-то объяснил социальный динамизм в общих чертах, что на самом деле объяснение полностью содержится в законе трех стадий. С открытием этого закона стало совершенно непонятным, как его дополнять и расширять, и уж тем более как открывать новые законы. Наука достигла предела развития, едва успев сложиться. По сути, те ученики Конта, которые строго придерживались его учения, могли только воспроизводить положения своего учителя, изредка иллюстрируя их новыми примерами, но не приводя сугубо формальных вариантов, составляющих истинную сущность открытий. Этим объясняется полная остановка в развитии контовской доктрины после смерти Конта: одни и те же формулы, подобно религиозным догматам, повторялись без какого-либо уточнения и изменения. Но наука не может жить и развиваться, будучи сведенной к одной-единственной задаче, которую когда-то, достаточно давно, поставил перед нею сколь угодно великий разум. Для своего развития наука должна изучать как можно больше конкретных случаев, чтобы сделать возможным сотрудничество разумов и взаимодействие сменяющих друг друга поколений. Лишь при этом условии она будет носить «коллективный, безличный характер», без которого невозможно научное познание. Однако унитарная философская концепция, навязанная Контом социологии, противоречила такому разделению. Его социальный динамизм оказался в конечном счете философией истории, замечательной по своим глубине и новизне, но построенной по образцам более ранних учений. Требовалось ведь распознать закон, который управляет «необходимым и непрерывным движением человечества»; только он позволит внести в последовательность исторических событий единство и непрерывность, которых им недостает. Но Боссюэ тоже ставил перед собой эту задачу. Методы и решения различались, однако по природе исследования были одинаковыми[129].

Тем не менее, несмотря на урок, который можно было бы извлечь из провала описанной выше попытки, социология для большинства наших современников осталась приблизительно той же, какой она была для Конта – то есть философской спекуляцией. За последние двадцать лет мы наблюдали настоящий расцвет социологической мысли и литературы. Публикации, ранее скудные и считаные, ныне появляются непрерывно; выдвигаются новые теории, еще более новые норовят складываться каждый день. Но это всегда или почти всегда теории, в которых наша наука по-прежнему более или менее открыто сводится к одной проблеме. Как и в случаях Конта и Спенсера, задачу видят в том, чтобы открыть закон, регулирующий социальную эволюцию в целом. Для одних это закон подражания, для других – закон адаптации или борьбы за выживание, в частности закон борьбы между расами. Для третьих речь идет о законе, что описывает влияние физической среды, и т. д. На самом деле, обозревая все эти попытки отыскать главнейший в мире закон, причину, что господствует над всеми прочими причинами, или «ключ, открывающий все замки»[130], нельзя не вспомнить алхимиков былых времен с их поисками философского камня[131].

До развития науки здесь очень и очень далеко; скорее налицо движение вспять. По крайней мере для Конта социология была целостной наукой о социальных фактах, охватывающей разнообразие сторон коллективной жизни. Из нее систематически не исключалась ни одна категория явлений. Если Конт отказывался рассматривать политическую экономию как социологическую науку, причина состояла в том, что в его время последнюю воспринимали совершенно ненаучно, а сама она ошибочно истолковывала истинную природу социальной реальности. Но Конт вовсе не помещал экономические факты за рамки социологии. Следовательно, оставался открытым путь для дальнейшего разделения, для углубления специфики задач по мере расширения предмета науки и постижения ее целостности. В дальнейшем же произошло прямо противоположное. Нынешние социологи постепенно пришли к мысли, что социология отличается от прочих социальных наук, что существует некая общая социальная наука, которая контрастирует с этими специальными дисциплинами, обладает собственным предметом изучения и собственным особым методом; за нею и закреплено название «социология». Исходя из того факта, что социальные науки возникли вне великого философского синтеза, положившего начало социологии, сделали вывод, что должны существовать два вида исследований, принципиально различных по своему характеру, и были предприняты усилия их различать на практике. Хотя каждая наука специализируется на определенной категории социальных явлений, заявлялось, что социология имеет своим предметом коллективную жизнь в целом. Именно благодаря такому различению она в качестве общей социальной науки обретает отдельную, индивидуальную сущность.

Впрочем, чтобы далее излагать и обсуждать сколько-нибудь содержательно множество попыток, предпринятых в этом направлении, мы должны разделять два значения, присущих и приписываемых слову «общий».

В первом значении социология называется общей, потому что она рассматривает во всей ее совокупности социальную реальность, которую отдельные науки разделяют на составные части, отделяясь от науки как таковой. Это конкретная синтетическая наука, а прочие науки – аналитические и абстрактные. Если воспользоваться языком логики, под общим здесь понимается всеобъемлемость; оно означает, что изучаемый объект рассматривается со всеми признаками, к нему относящимися, и со всеми составляющими его элементами. Так, для Джона Стюарта Милля общая социальная наука, или собственно социология, есть исследование «состояний общества», сменяющих друг друга в истории народов. Под словом «состояние» понимается «одновременное состояние всех великих социальных фактов или явлений»[132], и Милль приводит в качестве примера уровень образования и нравственной культуры в целом обществе и в каждом классе, состояние промышленности, богатства и распределения последнего, нормальные занятия народа, разделение на классы, характер и силу общих убеждений, вкусов, форм правления, наиболее важных законов и обычаев и т. д. Эта сумма всех элементов и составляет состояние общества, или, используя другое выражение, также находимое у Милля, состояние цивилизации. Фактически Милль постулирует, что эти элементы не могут сочетаться каким-либо образом, но между ними существуют естественные корреляции, посредством которых они могут взаимодействовать друг с другом посредством конкретных отношений. Социологии пришлось бы в таком случае иметь дело с двумя видами задач: либо она устанавливала бы, каковы эти корреляции, а именно каковы единообразия в одном и том же состоянии общества; либо изучала бы связи последовательных состояний между собой и выясняла, какой закон управляет этими связями. Все остальное надлежит передать конкретным социальным наукам, которым отправной точкой послужила бы конечная стадия социологии: при конкретном состоянии общества социальные науки должны исследовать, какие изменения могут быть внесены в это состояние посредством того или иного определяющего фактора. Например, можно поставить вопрос, к чему приведет отмена «хлебных законов»[133] (политическая экономия) или ликвидация монархии и введение всеобщего избирательного права (политология) для данного набора социальных условий. С этой точки зрения социология настолько независима от социальных наук, что может утверждать свое превосходство над ними, ведь именно социология предлагает и объясняет основной постулат – состояние общества, из которого специалисты делают свои выводы. Социология, по словам Милля, есть способ, «с помощью которого выводы иных, более специфических исследований должны ограничиваться и регулироваться»[134].

Мы не будем останавливаться на демонстрации несостоятельности такого представления о социальных науках. Милль явно рассматривает их как варианты той абстрактной и дедуктивной формы политической экономии, которую Конт уже отказывался причислять к позитивным наукам. В самом деле, разве можно называть позитивным исследование, предметом которого является не набор установленных фактов, существующих в реальности, а исключительно логические выводы из причин, которые предполагаются, то есть сугубо потенциальные следствия? Что касается собственно социологии, определение Милля как будто справляется с этим возражением. Состояния общества, с которыми он намерен иметь дело, действительно составляют часть реальности. Но они образованы совокупностью столь разнообразных явлений, что одна и та же наука попросту не способна вместить в себя все их многообразие. И то сказать, в одном состоянии общества наблюдаются элементы религиозной, правовой, нравственной, экономической, технической, научной и прочих систем, взятые в любой момент времени. Каждая из этих систем, в свою очередь, представляет собой целый комплекс институтов, каждый из которых чрезвычайно сложен. Например, религиозная система содержит обилие догм, мифов и обрядов, организацию духовенства и т. д. Точно так же правовая система включает в себя более или менее многочисленные и объемистые своды законов, обычаи и юридическую организацию. Такую крайне разнородную сущность нельзя изучать целиком, как если бы она была наделена неким объективным единством. Это бесконечный мир, предстающий нам лишь фрагментарно до тех пор, пока мы пытаемся охватить его сразу и полно; чтобы это совершить, нужно смириться с тем, что мы будем его постигать приблизительно и сжато – иными словами, путано. Поэтому необходимо изучать каждую его часть по отдельности, и каждая из частей достаточно обширна для того, чтобы стать предметом самостоятельной науки. В итоге общая и уникальная наука, которая получила название социологии, распадается на множество отраслей, каковые, несомненно различаясь, прочно связаны друг с другом. Отношения между элементами, разделенными таким образом, их взаимовлияния и противодействия могут быть определены только посредством особого исследования: затрагивая две или более областей, оно тем не менее будет носить специализированный характер. Например, те ученые, которые занимаются политической экономией или историей религии (лишь они одни), могут изучать взаимоотношения религиозных и экономических явлений.

Быть может, еще менее возможно пытаться объяснять эти состояния общества через установление последовательных связей между ними. Ведь состояние общества не является разновидностью неделимой сущности, которая порождает следующее состояние так же, как текущее состояние было порождено предыдущим. Каждая из систем и даже каждый институт, лежащий в основании этого состояния, имеет свою индивидуальность и зависит от особых условий. Отнюдь не целое порождает целое – происхождение каждой части индивидуально и требует отдельного описания. Дабы сохранить целостность своего исследования, Миллю приходится, следуя примеру Конта, признавать, что в каждом состоянии общества всегда обнаруживается элемент, который сохраняет постоянство, господствует над всеми другими и составляет перводвижитель прогресса: это «центральная цепочка, к каждому последующему звену которой соответствующие звенья всех других прогрессий [добавляются] …». Данным привилегированным элементом выступает «состояние умственных способностей человечества, включая сюда природу убеждений, к которым люди каким-либо образом пришли, относительно самих себя и мира, их окружающего»[135]. Тем самым явно неразрешимая задача, стоящая перед социологом, заметно облегчается: вместо эволюции состояний общества, рассматриваемых во всей совокупности, налицо исключительно эволюция религии и философии. Нет необходимости доказывать, насколько произвольным является такой подход. Ничто не оправдывает нашего предположения о наличии некоего социального явления, обладающего подобной властью над всеми остальными. Даже если допустить, что в каждом социальном типе может существовать система мнений или практик, действительно играющих несколько более важную роль, это вовсе не доказывает, что она будет всегда одной и той же в каждую эпоху и в каждой стране. Влияние религиозных обрядов некогда было гораздо заметнее, чем влияние идей; влияние экономических явлений менялось в обратной пропорции. Условия социальной жизни на протяжении нашей истории менялись слишком сильно, чтобы одни и те же институты всегда и везде сохраняли одинаковое значение. Даже в зоологических рядах преобладающая функция меняется в зависимости от вида, а сам термин «преобладающий» имеет довольно расплывчатое и переносное значение.

Но слово «общий» понимается в совершенно ином смысле, почти противоположном мнению группы социологов, которые считают общую социальную науку, или социологию, наиболее абстрактной из всех социальных наук; для них это наука, которая, доводя анализ до предела, сильнее всего отстраняется от сложной реальности и выбирает в качестве своего предмета простейшие социальные отношения, из которых все прочие выводятся как различные формы или их комбинации. Можно сказать, что это слово здесь употребляется в расширенном значении; под «общим» понимается нечто неопределенное, неподвластное опознанию во всех частных случаях. Именно так определяет социологию Гиддингс[136]. Ему нетрудно признать, что различные стороны общественной жизни даже сегодня изучаются отдельными экономическими, историческими и политическими науками. Но, по его мнению, не социология должна отвечать на такие вопросы. «Является ли общество единым целым? Непрерывна ли социальная деятельность? Существуют ли в обществе определенные значимые факты, причины или законы, которые будут общими для групп всех видов во все времена и которые лежат в основе специфических социальных форм, служа их объяснением? Если мы должны ответить «да», тогда нужно изучать эти универсальные истины»[137]. Значит, первейшая задача социологии состоит в выявлении и изучении этих истин. Скажем, политическую экономию интересует, как богатство производится в обществе и как оно циркулирует; политология изучает органическое состояние общества, когда то становится полностью сложившимся государством. Но обе науки полагаются на факт, который они постулируют, не прибегая к исследованию: общества существуют и «люди связаны друг с другом». Именно этот факт служит предметом социологии. Далее нужно установить природу человеческих взаимосвязей в целом, игнорируя особые формы, которые она может принимать, и выяснить, каковы факторы, от которых зависят ее основные признаки, интеллектуальные элементы, ею порождаемые. Коротко говоря, социология есть наука «общих принципов», призванная осуществлять «анализ общих характеристик социальных явлений и формулировать общие законы социальной эволюции»[138].

Разумеется, если кто-то просто скажет, что при должном развитии социальных наук было бы уместно сравнить результаты, полученные каждой из них, для установления наиболее общих взаимосвязей этих наук, тогда задача, поставленная таким образом, окажется вполне разрешимой. Тем не менее социология, так определенная, не будет отличаться по своей природе от прочих социальных наук; ее предметом станет то же самое поле, разве что охватывать это поле она будет на более высоком уровне и не частично, а в целости. Она утратит всякую автономность и, напротив, сделается непосредственно зависимой от тех разнообразных дисциплин, которые будут определять ее предмет, а развиваться сможет настолько быстро, насколько будут прогрессировать упомянутые науки. Значит, не возникнет оснований выделять ее в отдельную научную статью, обозначаемую особым термином. Но вовсе не так Гиддингс и примкнувшие к нему современные социологи понимают обобщенную науку об обществах. Более того, они не в состоянии так ее понимать, отрицая тот факт, что звездный час социологии еще далек (подобные возвышенные обобщения возможны, лишь когда конкретные исследования уйдут намного вперед от сегодняшних). Для этих социологов такая синтезирующая наука отнюдь не следует за вереницей специфических наук. Она наделена этаким реальным «логическим превосходством» над ними. Не будучи фундаментальным выводом из них, она служит своего рода исходной основой. «Это не просто сумма социальных наук, а скорее их общее основание. Ее всеохватные принципы суть постулаты специальных наук»[139]. Политическая экономия, наука об управлении и пр. должны опираться на иные науки, поскольку изучение наиболее сложных форм общественной жизни не может быть предпринято без уже существующего разумного представления о более элементарных формах. Утверждают, что последними и занимается социология. Следовательно, она может и должна быть самодостаточной дисциплиной. Другие социальные науки предполагают ее существование, но сама она ни на какую предшественницу не опирается. Именно с нее должны начинаться все исследования и всякое преподавание[140].

К сожалению, эти элементарные формы не существуют ни изолированно, ни даже в относительной изоляции, то есть их невозможно наблюдать непосредственно. Причем их ни в коем случае не следует путать с примитивными формами. Самые отсталые общества все равно чрезвычайно сложны, пускай эта сложность не бросается в глаза. Они содержат в себе этакую взвесь реальных элементов, которые в ходе эволюции станут выделяться и развиваться. Это крайне специфические общества, порождающие специфические социальные типы. Кроме того, ни Гиддингс, ни другие социологи, которые до него или после него вступали на тот же путь, не стремились, конечно, ограничивать свои исследования только этими обществами или сводить социологию к простой сравнительной этнографии. Те формы, которые Гиддингс называет элементарными, являются, как мы видели, наиболее общими формами; эти два выражения используются взаимозаменяемо. Имеем ли мы дело с социальными или физическими явлениями, общее, как известно, проявляется лишь в частностях. Под определением «человеческое сообщество» подразумевают не какое-то конкретное общество, а совокупность признаков, необходимо наличествующих во всех обществах. Потому эти признаки никогда не предстают наблюдению вне своей неразрывной связи с отличительными особенностями различных социальных типов и даже различных коллективных индивидуальностей. Вдобавок ради отделения упомянутых признаков от указанных особенностей приходится жертвовать методом, который заключается в определении типов и последующем их сравнении для установления общих черт; в итоге исчезают любые критерии такого разделения, вследствие чего действовать возможно только на основе суждений и по личным впечатлениям. Некоторые факты учитываются, другие исключаются из рассмотрения, потому что признаки видятся существенными, а вот особенности мнятся вторичными, но без них нельзя выдвинуть ни одной убедительной и объективной причины этих предпочтений и исключений. Словом, когда Гиддингс приступает к анализу первичных общих элементов, он начинает с того, что предполагает в качестве очевидной аксиомы, будто все элементы «содержатся в физической основе общества, то есть в социальной популяции»[141]. Безусловно, население является важным элементом любого общества. Но ведь есть специальная наука, изучающая законы народонаселения: это демография, или, точнее, как выражается Майр[142], «демология». Дабы отличаться от демографа, должен ли социолог придерживаться иной точки зрения? Несомненно, ему придется изучать народонаселение и устранять многообразие форм, присущих разным типам обществ. Но иных задач здесь как будто не возникает. Гиддингс, вполне естественно, вынужден выходить за рамки своих предельных обобщений: он рассуждает о распределении населения в разных обществах (нецивилизованных, полудиких и цивилизованных)[143], о различных способах группировки (генетическом, стадном) и т. д[144]. Однако поневоле спрашиваешь себя, как далеко по этой дороге можно уйти и где пролегает граница между предметом социологии и предметами прочих наук? В третьей главе книги II под заголовком «Социальный состав» Гиддингс обсуждает полиандрические и полигамные группировки, матронимические и патронимические[145] племена, а также общества в деревнях. В это рассмотрение он вкладывает, по сути, теорию происхождения семьи. Тем самым предмет социологии снова в значительной мере размывается. Социолог сам определяет свой предмет – произвольно, исходя из собственных знаний и личных пристрастий. Более того, он фактически посягает на предметную область специфических наук. Иначе ему попросту недостанет конкретного материала для обобщающих выводов. Вопросы, которые он ставит, не отличаются по своей природе от тех, которыми задается представитель специальных наук, вот только социолог, не обладая ни всезнанием, ни всеведением, обречен делать неточные и расплывчатые обобщения, а то и вовсе грубо ошибаться. При этом трактат Гиддингса – один из лучших, возможно, наилучший в своем роде. По крайней мере, автор пытается ограничить предмет рассмотрения и затронуть счетное количество составляющих его элементов. Куда затруднительнее понять, что считают предметом социологии Тард, Гумплович, Уорд[146] и многие другие, в чем своеобразие этой науки, которую они отличают от других социальных наук. Не будет преувеличением сказать, что они возводят неопределенность в принцип. То есть социология перестает быть научной дисциплиной. Это уже не та методическая философия, которую пытался утвердить Конт. Это совершенно специфический способ рассуждений, где-то на полпути между философией и литературой; он служит высказыванию неких общетеоретических идей по всем возможным поводам.

Вовсе не через противопоставление слов «общий» и «частный» должно проводиться четкое различение между социологией и специфическими социальными науками. Посему данное противопоставление следовало бы признать невозможным, не предприми Зиммель[147] в Германии недавно попытку обосновать его на совершенно ином принципе.

Согласно Зиммелю, различие между этими двумя видами исследований заключается в том, что специфические науки изучают то, что происходит в обществе, а не само общество как таковое. Явления, которые их интересуют (религиозные, моральные, юридические и т. д.), происходят внутри групп. Но группы, в которых эти явления происходят, должны стать предметом изучения науки, стоящей особняком от всех предыдущих, а эта наука и есть не что иное, как социология. Живя в обществе, люди под защитой общества, которое они составляют, преследуют всевозможные цели – кто-то религиозные, кто-то экономические, эстетические и пр., а специфические науки исследуют те особые процессы, посредством которых люди достигают своих целей. Но сами эти процессы не являются социальными (или лишь косвенно носят такой характер), поскольку они разворачиваются в среде, которая сама по себе есть среда коллективная. Следовательно, соответствующие науки нельзя считать подлинно социологическими. Иными словами, в этом комплексе, называемом обществом, налицо два вида элементов, которые необходимо тщательно отличать друг от друга: налицо содержание, а именно, различные явления, происходящие между индивидуумами, которые пребывают вместе, и есть нечто, их «содержащее», а именно взаимосвязь, в которой наблюдаются эти явления. Взаимосвязь – то единственное, что социально, и социология, таким образом, выступает как наука о взаимосвязях in abstracto[148]. «Социология должна искать свой предмет не в вопросах социальной жизни, а в ее формах… Именно на этом абстрактном рассмотрении социальных форм зиждется право социологии на существование точно так же, как геометрия обязана своим существованием возможности абстрагирования пространственных форм из материальных объектов».

Но как осуществляется процесс абстрагирования? Поскольку любая человеческая взаимосвязь обусловлена определенной целью, возможно ли отделять эту взаимосвязь от конкретных целей, которые она выражает, и так выявлять законы, ею управляющие? «Нужно действовать посредством сопоставления взаимосвязей, отражающих различные цели, для выявления общего. В результате все различия, воплощенные в конкретных целях, вокруг которых создаются общества, взаимно упразднят друг друга и возникнет единая социальная форма. Скажем, такое явление, как формирование партийных групп, заметно как в мире искусства, так и в политических кругах, в промышленности и в религии. Если изучить то общее, что обнаруживается во всех подобных случаях, несмотря на разнообразие конкретных целей и интересов, то можно установить социальные виды, существующие в обществе, и законы, управляющие специфическими способами группирования. Тот же метод позволил бы изучать правила сочетаний и подчинений, формирование иерархий, разделение труда, конкуренцию и т. д.»[149].

Действительно, никто не будет отказывать социологии в праве конституировать себя с помощью этого «остаточного» метода. Нет науки, которая конституировала бы себя иначе. Вот только процесс абстрагирования должен осуществляться методически, а объекты надлежит разделять в соответствии с тем, как они сочетаются друг с другом естественным образом. Чтобы классифицировать факты по разным категориям, чтобы прежде всего отнести их к разным наукам, эти факты не должны быть одинаковыми или быть настолько взаимосвязанными, что один факт невозможно объяснить без привлечения другого. Следовательно, для обоснования предложенного определения социологии недостаточно привести в пример науки, которые опираются на принцип абстрагирования; необходимо также показать, что этот принцип в самом деле соответствует естественной природе объектов.

Но по какому праву мы столь решительно отделяем «содержатель» общества от его содержания? Не подлежит сомнению, что далеко не все происходящее в обществе является социальным. Причем признается, что это правило не распространяется на все без исключения, что производится в обществе и при его посредстве. Чтобы обосновать исключение из социологии различных явлений, составляющих саму суть социальной жизни, мы должны, следовательно, установить, что это не плоды деятельности общества: возникнув из самых разных источников, они дополняют иные факты и используют те рамки, которые предлагаются обществом. Непросто осознать, почему коллективные традиции и практики религии, права, морали и политической экономии должны быть менее социальными, чем внешние формы коллективности. Напротив, как бы мало мы ни соприкасались с этими фактами, нельзя не ощутить за ними незримое присутствие общества, их упорядочивающего и ставящего на них, так сказать, свою печать. Они суть само общество, живое и активное, ведь общество характеризуется своими законами, моралью, религией и т. д. Получается, что мы не вправе выносить эти явления за рамки социологии. Более того, четкое противопоставление «содержателя» общества и его содержания немыслимо и с точки зрения самого Зиммеля. Признай он, заодно с другими социологами, что общество как целое характеризуется собственным, особым модусом деятельности, который не следует путать с индивидуальными взаимодействиями, тогда формы взаимосвязи можно было бы рассматривать как результат sui generis этой деятельности. А в итоге не возникало бы противоречие в допущении возможности их изучения в отрыве от объектов, к которым они применяются, поскольку они не были бы производными от этих объектов. Но Зиммель фактически опровергает эту концепцию. Он не считает общество активным и продуктивным[150]. Это просто результат действий и противодействий между частями, то есть между людьми. Иными словами, именно содержание определяет природу того, что его содержит, именно материя порождает форму. Но разве возможно в таком случае постичь эту форму, если материя, составляющая всю ее реальность, абстрагирована от нее?

В такой абстракции нет ничего методического, поскольку она призвана разделять то, что принципиально неразделимо, а еще абстрагирование производится крайне невнятно. На первый взгляд может показаться, что под социальными формами или формами взаимосвязи (ассоциации) Зиммель понимает морфологический состав общества, его географическую основу, численность и плотность населения, состав вторичных групп и их распределение по территории, занимаемой обществом. Более того, данное определенно может восприниматься как «отражение содержания общества», и его употребление как будто подразумевает точность значений. Однако, если обратиться к примерам, которые приводит сам Зиммель, чтобы проиллюстрировать ход своих мыслей, мы увидим, что для него это слово имеет совершенно другое значение: разделение труда, конкуренция, зависимость индивидуума от группы, подражание и противодействие – все это никоим образом не морфологические явления. Наконец, насколько возможно вообще прояснить концепцию, которая в лучшем случае остается крайне двусмысленной, кажется очевидным, что под социальными формами следует понимать наиболее общие типы всевозможных отношений в обществе. В некотором смысле общество можно уподобить плавильному тиглю, где крайне специфические отношения воспроизводятся и тем самым образуют содержание общества. Тогда используемые выражения оказываются объяснимыми. Но нетрудно показать, что это чистые метафоры, уместность которых крайне сомнительна. На самом деле «содержатель» и «содержание» не существуют, это просто две стороны общественной жизни, более общая и более конкретная. Словом, в несколько иной форме мы возвращаемся к концепции, которая проводит различие между социологией и прочими социальными науками посредством степени обобщения предмета.

Впрочем, мы уже приводили возражения против этой концепции, и здесь они даже более убедительны. Невозможно понять, почему факты одной и той же природы должны помещаться в разные категории и зачисляться в разные науки по той единственной причине, что они распространены неравномерно; кроме того, никакое правило и никакой объективный критерий не позволяют установить порог распространения, выше которого явление должно считаться социологическим. Необходимо ли, чтобы оно обнаруживалось во всех обществах – или только в некоторых? Во всех областях общественной жизни – или в отдельных из них? Форма организации, наблюдаемая у малого числа народов, например, институт каст, или присущая отдельному воплощению общества, скажем, разделение церкви на рукоположенное духовенство и мирян, – должна ли такая форма исключаться из социологии при всей своей существенности для общества? У нас нет ответов на эти вопросы; в каждом случае все решается по прихоти автора теории, который в соответствии со своими убеждениями и взглядами расширяет или сужает круг социальных фактов. Пусть тайные общества складываются среди четко определяемых социальных слоев, считается почему-то, что «они ставят социологическую задачу», «при условии, что человек имеет достаточно широкое представление о формах общества»[151]. Политическая организация является особой формой социальной организации, а аристократия – особой формой политической организации, однако аристократия при этом признается предметом социологии. Более того, социолог требует для себя права изучать помимо общих форм взаимосвязи контуры, которые принимает взаимосвязь «под влиянием конкретного предмета, посредством которого он развивается». Благодаря этому появляется возможность бесконечного расширения границ науки, в которые при желании включается буквально все, даже то содержание, которое явно подлежит строгому исключению. Причина в том, что отношения, в которых состоят факты, суть условия тех более общих отношений, которые известны как формы, а сами формы выражают наиболее общее в конкретных определениях. Но где тогда следует остановиться? Под предлогом насущности ограничения области исследования все отдается на произвол судьбы, факты приписываются проявлениям индивидуального темперамента. Мало того что границы науки не установлены; невозможно понять, почему они должны быть проведены тут, а не там. Вдобавок крайняя неопределенность, в которой мы упрекаем Зиммеля, не просто логически подразумевается исповедуемыми им принципами, но и в действительности характеризует всю его работу. Вопросы, которыми он задается, не относятся к конкретным категориям фактов: это общие темы для философских размышлений. Каждое исследование дает общий взгляд на общество под определенным углом зрения. Общество изучается то с точки зрения различий, то с точки зрения сохранения его особенностей[152], то с точки зрения разделения людей на начальников и подчиненных[153]. Зиммель увлекается рассуждениями, а круг вопросов, которыми он задается, расширяется и сужается в силу их неопределенности. Он накапливает самые разные, совершенно разрозненные факты. В таких условиях, разумеется, нет возможности вывести строгие доказательства, ведь последние требуют пристального внимания к конкретному предмету.

Следовательно, пытаться отделить социологию от прочих социальных наук (по любым причинам) – значит отделять ее от реальности или по крайней мере отодвинуть как можно дальше. В итоге мы получаем всего-навсего формальную и расплывчатую философию, лишенную вдобавок всех отличительных признаков подлинно позитивной науки. Безусловно, именно этому искусственному разделению следует приписать то печальное состояние, в котором сегодня находятся социологические исследования. В самом деле, нельзя не признать, что, несмотря на относительно высокое количество исследований, социология словно застыла во времени; так не может продолжаться без того, чтобы сами исследования не были опорочены. Цель, которую ставит перед собой каждый социолог, состоит в построении целостной теории общества. Очевидно, что подобные обширные системы могут опираться на взгляды одного человека, которые при всей их оригинальности характеризуются одним существенным недостатком: они слишком сильно зависят от личности и темперамента отдельного ученого, а потому не являются беспристрастными. Каждый мыслитель привержен собственным догматам, и потому любое разделение труда или даже поступательное исследование становятся невозможными – что ведет к остановке в развитии науки. Чтобы преуспеть в постепенном освоении столь обширной и сложной реальности, требуется привлекать как можно больше исследователей к решению этой задачи; сменяющие друг друга поколения должны сотрудничать в пределах одной науки. Но подобное сотрудничество возможно лишь тогда, когда внутри общего выделяется частное, благодаря чему общее дифференцируется и дробится.

III

Таким образом, урок, который следует извлечь из нынешнего состояния социологии, заключается не в том, что контовское представление о ней бесплодно во всех смыслах или что идея позитивной науки об обществах, сравнимая с биологией, должна быть отвергнута. Напротив, эта идея по-прежнему сохраняет свою ценность и ее необходимо твердо придерживаться. Но для того, чтобы оказаться плодотворной, она должна охватывать соответствующий предмет, а именно совокупность социальных фактов без всяких исключений. Нет причин изолировать ту или иную сторону рассмотрения и превращать ее в предмет отдельной науки; ведь биология, к примеру, не отдает предпочтения каким-то сторонам живых явлений в ущерб прочим. Социология – химера, если она не изучает общества, рассматриваемые одновременно в их организации, функционировании и развитии. Все, что входит в представления о появлении и развитии обществ, подлежит изучению социологами. Очевидно, что столь многочисленные явления могут исследоваться лишь при помощи ограниченного числа специальных дисциплин, посвященных анализу социальных фактов. Поскольку эти дисциплины взаимно дополняют друг друга, социология может быть только системой социологических наук.

Однако сказанное вовсе не означает, что мы предлагаем всего-навсего новое обозначение для категории явлений, существовавших на протяжении долгого времени; также мы не хотим сказать, что реформа Конта была сугубо терминологической. Термин «социология» суммирует и подразумевает совершенно новый набор идей: что социальные факты неразрывно связаны друг с другом и потому прежде всего должны рассматриваться как природные явления, которые подчиняются необходимым законам. Утверждать, что различные социальные науки должны быть отдельными направлениями социологии, – значит заявлять, что они сами по себе должны быть позитивными науками, которые исполнены духа, присущего прочим наукам о природе, которые опираются на методы, применяемые последними, но при этом сохраняют собственную автономию. Не будем забывать, что социальные науки возникли вне естественных наук. Опережая по времени социологическую идею, они тем самым избегали ее влияния. Посему их интеграция в социологию не сводится к навязыванию общего нового обозначения; мы так указываем, что должны задать им новое направление. Понятие естественного закона (немалая заслуга Конта состоит в том, что он распространил это понятие на общественную жизнь в целом) должно применяться для описания подробно изученных фактов, которые преобладают в тех конкретных областях исследования, где ранее их не замечали, но где их нельзя описать без полного обновления методологии. По нашему мнению, такова текущая задача социологии и единственно возможный способ продолжить труд Конта и Спенсера. Сохраняя основополагающие принципы, этот способ позволяет оценить значимость общества, поскольку он больше не применяется к ограниченной категории социальных явлений, выбранных более или менее произвольно, – нет, ныне он охватывает общественную жизнь целиком.

Подобное начинание не сводится к простому обогащению нашего словарного запаса; можно даже сказать, что вполне обоснованными видятся опасения по поводу того, что это определение станет по-настоящему содержательным лишь в отдаленном будущем. В самом деле, учитывая изначальную враждебность между социологией и так называемыми социальными науками (историей, политической экономией и т. д.), может показаться, что последние откажутся приобретать подлинно социологический характер без полноценной революции, которая очистит их от нынешних воззрений и извлечет, словно из ниоткуда, целую совокупность наук, которых пока не существует. Встань перед социологией такая задача, это было бы чрезвычайно трудное свершение, а его исход выглядел бы крайне сомнительным. Однако эту задачу облегчают и даже дают основания надеяться на скорейшие результаты те изменения, которые за последние пятьдесят лет спонтанно претерпели ключевые идеи, воодушевляющие исследователей в области социальных наук. Сами ученые стали обращаться к социологии. В их кругах была проделана очень важная работа, которая без привлечения социологов как таковых наверняка должна в изрядной степени повлиять на будущее развитие социологии. Помнить об этом важно не только потому, что указанное спонтанное развитие подтверждает возможность прогресса (что, как мы уже продемонстрировали, насущно необходимо), но и потому, что так мы лучше понимаем, что нужно делать и как все осуществить.

Начнем с того, что нам нет нужды восхвалять великую трансформацию, которую испытал на протяжении минувшего столетия исторический метод. За пределами частных, случайных событий, последовательность которых, казалось, составляла историю обществ, историки принялись искать нечто более фундаментальное и постоянное, нечто такое, к чему можно было бы прийти через их исследования. Таковым оказались социальные институты. Для внешних явлений институты суть то же самое, чем для индивидуума являются природа и способ функционирования физических органов во всех разновидностях процессов, которые ежедневно наполняют нашу жизнь. Только благодаря этому история перестает быть повествовательной и становится доступной для научного анализа. Факты, которые либо игнорировались, либо отодвигались на второй план, менее прочих коллективных манифестаций подвержены анализу, будучи, по сути, специфическими для каждого отдельного общества в любой данный момент его развития. Они не подразумевают аналогий в других обществах или даже внутри одного общества. Войны, договоры, придворные интриги и ассамблеи, поступки государственных деятелей – все это комбинации событий, не имеющих ничего общего друг с другом. О них возможно лишь рассказывать, а потому кажется, будто они проистекают из какого-то определенного закона. По крайней мере, мы можем с уверенностью заявить, что, если таковые законы существуют, их труднее всего обнаружить. Напротив, институты, даже продолжая развиваться, сохраняют свой сущностный характер в течение длительных периодов времени, иногда даже на протяжении всего существования конкретного общества, поскольку они выражают наиболее глубинные, конституирующие признаки любой социальной организации. С другой стороны, едва удается снять внешний слой конкретных фактов, скрывающих их внутреннюю структуру, мы получаем возможность показать, что эта структура, пускай она в большей или меньшей степени отличается от страны к стране, являет собой поразительное сходство в разных обществах. Потому-то возможно сравнение, потому родилась сравнительная история. Германисты и латинисты, например Маурер и Вильда[154] в Германии, установили соответствие между законами различных германских народов, между германцами и римлянами. Сопоставляя классические тексты с описанием организации греческих и римских городов, Фюстель де Куланж[155] сумел выявить, если угодно, абстрактный тип города. Самнер Мэн[156] открыл еще более обширное поле для сравнения, охватив также Грецию, Италию, Индию, Ирландию и славянские народы, причем проявились неожиданные сходства между народами, которые ранее считались принципиально несхожими.

Ничто не свидетельствует лучше о важности отмеченных выше научных преобразований, чем развитие политической экономии в девятнадцатом столетии. Под влиянием множества идей, к тому же скверно определенных и сводимых, в сущности, к двум основным направлениям, политэкономия у немецких экономистов утратила ряд важных черт, которые некогда позволили Конту противопоставить ее социологии в качестве первичной идеологической конструкции. Чтобы установить легитимность протекционизма и в более общем плане обоснованность экономического влияния государства, Лист[157] обрушился как на индивидуализм, так и на космополитическую природу либеральной экономики. Его книга «Национальная система политической экономии» исходит из того положения, что между человечеством и индивидуумом стоит нация с ее языком, литературой, институтами, обычаями и прошлым. Классическая политэкономия создала мир, которого не существует, Güterwelt[158], мир изолированный и единообразный, в котором столкновение чисто индивидуальных сил подчинено неотвратимому воздействию экономических законов. В действительности же люди стремятся накапливать богатство в самых разных обществах; характер их усилий меняется, а успехи и неудачи определяются характеристиками общества, в котором они трудятся. Практическое следствие этого принципа заключается в том, что государство посредством проводимых реформ и своей внешней политики влияет на индивидуальное экономическое поведение. Теоретическое следствие состоит в том, что экономические законы варьируются от народа к народу, и потому национальная экономика, основанная на наблюдениях, должна уступить место экономике абстрактной, основанной на априорных предположениях. Понятие нации, несомненно, остается смутным и мистическим, так что само определение национальной экономики исключает возможность выведения истинно научных законов, поскольку ее предмет воспринимается как уникальный, не допускающий сравнения. Тем не менее Лист сделал важный шаг вперед, обогатив экономические рассуждения идеей о том, что общество существует на самом деле и что проявления его собственной жизни охватывают в том числе взаимодействие с экономическими явлениями.

Социализм сам по себе, также стремящийся теоретически обосновать свою политическую концепцию роли государства, воспринял и усовершенствовал идею Листа. Утверждать, что индивидуальная экономическая деятельность обуславливается социальными явлениями, недостаточно; мы должны добавить, что только через абстрагирование возможно говорить об индивидуальной экономической деятельности. Реальным является Volkswirtschaft[159], экономическая деятельность общества, ставящая собственные цели в экономике, морали и праве. Именно Volkswirtschaft является непосредственным предметом экономической науки, которая, по сути, занимается в первую очередь интересами общества и лишь затем интересами отдельного человека. Здесь политическая экономия, если она все еще сохраняет свой нормативный, а не спекулятивный характер, хотя бы четко выступает как социальная наука, предметом которой являются социальные явления, имеющие схожую природу с юридическими институтами и обычаями, которые, как уже общепризнано, связаны узами взаимозависимости.

В то же время случилось и другое событие, непосредственно связанное с описанными выше. Исторически ориентированный разум выискивает все те особые признаки, которые отделяют одно общество от другого и одну эпоху от другой; поэтому концепция национальной экономики должна была найти в истории доводы против универсалистских теорий школы классических экономистов. Лист с самого начала использует исторический метод. Более того, Рошер[160], основатель исторической школы, не отделяет изучение экономических фактов от изучения фактов юридических в частности и от изучения социальных фактов в целом: язык, религия, искусство, наука, право, государство и экономика суть различные грани единого целого, составляющего жизнь нации. Эта школа оказала очевидное влияние на эволюцию политической экономии, заметно склоняясь к более спекулятивным воззрениям. Никогда полностью не отказываясь от идеи исторического исследования как способа оценки значимости данного политического действия в любых данных политических обстоятельствах, она интересуется фактами, удаленными в пространстве и во времени, пытается изучать их исключительно с целью понимания. В некоторой степени именно она внедрила сопоставления в экономическую историю; среди более поздних представителей этой школы Шмоллер[161] четко сформулировал идею индуктивности экономических законов, а Бюхер[162] составил предварительную классификацию экономических систем, выделил абстрактные типы, к которым по своей экономической организации могут принадлежать все народы прошлого и настоящего. Оба исследователя – в особенности Бюхер – не довольствуются изучением исторических обществ, оба требуют от этнографии сведений об экономическом устройстве более примитивных обществ.

Впрочем, подлинным нововведением столетия, таким, которое превосходит описанное обновление истории и экономики, стало появление целого ряда новых дисциплин, каковые в силу самой природы поставленных ими задач исходно позволяли формулировать принципы и практические методы, доселе совершенно неизвестные.

Прежде всего речь о двух родственных науках – антропологии, или этнографии, с одной стороны, и науке о цивилизациях (об истории цивилизаций). В начале столетия Гумбольдт[163], опираясь на накопленные факты, провозглашал в качестве фундаментальной аксиомы единство человеческого духа, что подразумевало возможность сравнения различных исторических артефактов человеческой деятельности. Этот постулат, однажды принятый для установления единства различных человеческих цивилизаций, естественным образом привел к изучению и классификации последних, одновременно с изучением рас и языков. К решению этой задачи приступили Клемм в Германии с его Kulturgeschichte и Причард в Англии с его историей человека[164]. Возникновение археологии первобытных времен наглядно показало, что человечество в незапамятные времена должно было повсюду развиваться и проходить через те стадии, которые мы наблюдаем сегодня у сохранившихся племен дикарей; кроме того, постепенно расширялся масштаб исследований и кристаллизировались их методы. Уже обнаруживалось не только и не столько единство человеческого духа, но заговорили об относительно схожей сути человеческой эволюции. После начального порыва этнографические исследования стали множиться и отражать поразительные сходства между самыми разными народами. Это явствует, например, из неполных, но энциклопедических по размаху исследований Скулкрафта и Бэнкрофта[165], но в первую очередь свидетельством тому служит великий труд Вайца и Герланда[166], который подвел итог этнографическим и антропологическим изысканиям целой эпохи.

Впрочем, этот синтез был почти исключительно описательным. Первая попытка объяснительной систематизации была предпринята в области юридических явлений. Во многом этому послужили открытия, связанные с историей семьи. Какими бы спорными ни были теории Бахофена, Моргана, Макленнана[167] и др., в некоторых отношениях они доказали на основании зримых свидетельств существование форм семьи, крайне отличных от известных ранее, а также распространенность этих форм. Немаловажным событием стало выявление тождества обозначений родства у аборигенов в Австралии с краснокожими в Северной Америке. Сходство между кланами ирокезов и римскими gentes, пускай преувеличенное Морганом[168], вовсе не было сугубо вымышленным. Подобное сходство удалось подтвердить и в отношении законов о преступности и собственности. Тем самым возникла школа сравнительного права, задача которой заключалась именно в том, чтобы различать соответствия, систематически их классифицировать и пытаться объяснить. Это школа этнологической юриспруденции или юридической этнологии, основателем которой можно считать Германа Поста и с которой также связаны имена Колера, Бернхефта и даже Штейнмеца[169].

По сути, та же самая революция произошла в изучении религий. Опираясь на сравнительную грамматику, Макс Мюллер[170] заложил основы «сравнительной мифологии», но это сравнительное исследование долгое время ограничивалось лишь историческими религиями арийских народов. Под влиянием этнографии и антропологии (или этнологии, как ее называют англичане) поле сравнений расширялось. Многие ученые – Маннхардт в Германии, Тайлор, Лэнг, Робертсон-Смит, Фрэзер и Сидни Хартленд в Англии и Вилькен в Голландии[171] – собрали немало фактов, которые в целом демонстрировали единообразие религиозных верований и практик человечества. Вооружившись теорией выживания[172], те же авторы смело присовокупили к сравнительному религиоведению все обилие фактов фольклора, или Volkskunde[173], которые немцы наблюдали, записывали и сравнивали с начала века и которые тем самым приобрели новое значение. Сельскохозяйственные обычаи наших стран, магические практики, представления о мертвых, сказки и легенды – все это трактовалось как пережитки древних культов и верований. В итоге религии наиболее культурных обществ и религии низших племен получили взаимосвязь, и одни начали объяснять другие.

В результате всех этих исследований выяснилось, что социальные явления больше нельзя рассматривать как результат случайных комбинаций, произвольных действий или стечения неких локальных обстоятельств. Их распространение свидетельствует о существенной зависимости этих явлений от общих причин, которые повсюду, где они присутствуют, порождают конкретные следствия. Эти следствия всегда одни и те же, как, собственно, и бывает со следствиями прочих естественных причин. Этнологическая юриспруденция, как утверждает Пост, «обнажила в юридической жизни всех природных народов широкие параллели, которые нельзя отнести к чисто случайным проявлениям, но которые следует рассматривать как общие проявления человеческой натуры. Это открытие подтверждает одно из важнейших положений современной этнологии, а именно то обстоятельство, что не мы думаем о мире, а мир думает через нас»[174]. Более того, сам исторический анализ, становясь все более глубоким, наконец-то признал безличный характер сил, господствующих в истории. За событиями, в которых ранее усматривали преобладающее влияние правителей, государственных деятелей, законодателей и гениев всех мастей, обнаружилось влияние масс, определяющее в ином смысле. Было осознано, что законодательство есть не более чем кодификация народной морали и обычаев, закон, который не приживется, если он не пустит корни в сознании населения. Также было осознано, что мораль, обычаи и дух никоим образом не являются тем, что возможно создать по желанию; это поистине народное творение. Кто-то даже зашел настолько далеко, что начал приписывать обществам важную роль в области, которая не без основания могла считаться как удел отдельных, творческих личностей, то есть в области искусства и литературы. Литературные памятники, будь то Библия, поэмы Гомера и прочие великие национальные эпосы, стали признаваться плодами труда неведомых, анонимных и не поддающихся исчислению творцов. При этом, раз у каждого народа свой способ мышления и чувствования, утверждалось, что интеллектуальная жизнь может стать предметом научного изучения наряду с жизнью отдельных людей. Так в Германии сложилась новая наука, целью которой назвали изучение плодов упомянутой психологической деятельности: речь о Völkerpsychologie, или психологии народов, основанной Лацарусом и Штейнталем[175]. Пусть результаты ее исследователей можно считать довольно скудными, сама по себе эта попытка была тем не менее значительным шагом вперед[176].

Наконец, наука, которая только начинала зарождаться, когда писался «Курс позитивной философии», стремительно развивалась в последние тридцать лет и начала оказывать ощутимое воздействие на перечисленные концепции: мы имеем в виду статистику. Фактически статистика демонстрирует существование общих безличных сил в количественном измерении. Стоило установить, что каждому народу свойственен собственный показатель рождаемости, числа браков, преступности и т. д., который возможно вычислить и который сохраняется, покуда не изменяются обстоятельства, но который в любом случае варьируется от народа к народу, стало очевидным, что эти различные категории действий, будь то рождение, брак, преступления, самоубийства и т. п., зависят не только от индивидуальной прихоти, что налицо постоянные и четко определенные социальные состояния, интенсивность которых можно измерить. Сущность социальной жизни в ее, казалось бы, наиболее изменчивых проявлениях тем самым приобрела последовательность и стабильность, что, естественно, потребовало научного изучения. Там, где долгое время наблюдались только изолированные действия, лишенные каких-либо связей, обнаружилась сложившаяся система законов. Книга Кетле, излагавшая основные принципы статистики нравственности, самим своим названием указывала на этот факт: Du Systeme social et des lois qui le regissent[177].

IV

Каким бы беглым и неполным ни был этот очерк, мы выяснили, что отныне социологическая идея уже не является полностью и исключительно монополией одних социологов. Совершенно очевидно, что различные научные начинания, которые обсуждались выше, все чаще тяготеют к сходным истолкованиям. Явно или неявно все они опираются на тот принцип, что социальные явления подчиняются определенным законам и что эти законы возможно определить и описать. Специализация, которая необходима социологии для того, чтобы стать по-настоящему позитивной наукой, не является крупномасштабной задачей, не имеющей исторических прецедентов. Напротив, это вполне естественное продолжение движения человеческой мысли. Не может быть и речи об изобретении и создании de novo той или иной дисциплины, прежде неведомой. По большей части достаточно развивать некоторое количество существующих дисциплин в том направлении, к которому они спонтанно стремятся.

Однако при всей реальности этой спонтанной эволюции предстоит сделать еще многое. Подготовка к необходимым свершениям была проведена, но работа далеко не завершена. Поскольку ученые-специалисты ближе знакомы с фактами, они лучше понимают разнообразие и сложность объектов и, следовательно, менее склонны довольствоваться упрощенными формулами и поверхностными объяснениями. С другой стороны, они не обследовали изначально всю территорию, которую предстоит изучить, а потому действуют в известной мере случайным образом, не осознавая полностью стоящую перед ними цель и прочность связей с собратьями по цеху. В результате во многих отношениях они не в состоянии сформулировать концепцию науки, действительно пригодную для ее предмета.

Во-первых, поскольку различные дисциплины возникали изолированно, почти не ведая друг о друге, способ, которым они делили между собой область социального, не всегда соответствовал порядку природы. Например, география и «демология» (наука о народонаселении) до недавнего времени чурались друг друга, лишь сегодня они начинают взаимодействовать. Однако обе дисциплины – один и тот же предмет, а именно материальный субстрат общества. Ведь что, по сути, составляет социальное тело, как не социальное пространство вместе с населением, которое занимает это пространство? Здесь неразрывно связаны два порядка фактов. Изменение плотности общества зависит от того, населяет ли оно большую или меньшую территорию, от конфигурации этой территории, от количества и направления водотоков, от расположения горных хребтов и т. д. С другой стороны, внешние формы социальных групп меняются с течением времени, обычно такие вариации изучает история. Например, происхождение и развитие сельских и городских группировок – это вопрос, который обычно считается прерогативой историка. Тем не менее для того, чтобы досконально понять природу и нынешнее функционирование этих группировок (чем занимается демограф), необходимо знать их происхождение и условия, в которых они возникли. То есть налицо целый ряд исторических исследований, неотделимых от демографии, а следовательно, и от социальной географии. Дело не только в том, что наука должна быть хорошо упорядоченной, ради чего и предпринимается извлечение таких «фрагментарных» исследований из их изолированного состояния. При сближении дисциплин возникают новые задачи, которые в противном случае не привлекли бы внимания. Попытка Ратцеля[178] ясно это продемонстрировала: он отталкивался от преимущественно социологической идеи, сам будучи географом, этнографом и историком, а потому сумел понять, например, что различные формы границ между народами можно разделить на определенное количество типов (указанные типы он позднее попытался составить согласно заданным условиям). Словом, было бы полезно объединить в одной науке все различные исследования, относящиеся к материальному субстрату общества. В другом месте[179] мы предложили назвать эту науку социальной морфологией. Не менее просто показать, что другие дисциплины, отношения которых друг с другом поддерживаются лишь косвенно, настолько тесно взаимосвязаны, что они образуют своего рода амальгаму, лишенную какого-либо единства. Кто сможет точно описать отличия немецкой Kulturgeschichte от Völkerpsychologie или Volkskunde?[180] Как подобное гетероклитическое[181] исследование стольких разрозненных элементов может строиться на методе, предполагающем некую точность? Такой метод, поскольку он всегда находится в прямой связи со своим предметом, не может быть более определенным, чем его предмет.

Но то же состояние фрагментации имеет еще одно следствие, возможно, более общее по характеру: оно мешает этим различным наукам быть по-настоящему социальными. Действительно, чтобы этот термин стал чем-то большим, нежели красивое название, основной принцип указанных наук должен заключаться в том, что все явления, которые они рассматривают, социальны, то есть представляют собой манифестации одной и той же реальности, а именно общества. Только те явления, которые обладают этой характеристикой, должны отмечаться наблюдателем, а их объяснение должно состоять в демонстрации того, как они зависят от природы обществ и от того, каким особенным образом это выражается. Прямо или косвенно они всегда должны быть связаны с этой природой. Пока ученые-специалисты остаются в рамках своих специализаций, они не в состоянии воспринять эту ключевую идею. Поскольку каждый из них изучает всего-навсего часть целого, которую он принимает за целое, представление об этом целом, то есть об обществе, от него ускользает. Утверждается, что явления, которые эти ученые рассматривают, социальны в силу того, что они явно порождаются взаимосвязями людей. Но очень редко само общество трактуется как важнейшая причина фактов, ареной которых оно является. Например, мы упоминали прогресс религиоведческой науки, однако до сих пор почти не встречаются сопоставления религиозных систем с конкретными социальными системами или с их условиями. Религиозные верования и обычаи неизменно представляются как результаты переживаний, возникающих и развивающихся в индивидуальном сознании, выражение которого само по себе, поскольку оно направлено вовне, принимает социальные формы. Это впечатления, оставленные в уме индивидуума лицезрением великих космических сил, переживания сна и смерти, и о них говорят как о некоем сыром материале религии. Юридическая антропология, со своей стороны, заявляет, что право есть социальная функция, и во многом старается увязать его с некоторыми общими признаками человеческой природы. Судя по сходству юридических институтов в разных обществах, ученые этой школы видят некие доказательства существования у человека юридического сознания. Именно это первичное, базовое сознание они намерены открыть и предъявить. Пост, к примеру, прямо рассуждает о «правовых системах различных народов Земли как форме, которую принимает универсальное юридическое сознание человечества, каким оно запечатлелось в каждом отдельном коллективном сознании»[182]. Это означает, что апостериорно признается некий естественный закон, который предшествует возникновению обществ, который подразумевается, по крайней мере логически, в моральном сознании каждого индивидуума. По этой точке зрения социальные факторы служат лишь для демонстрации того, как это первобытное, универсальное, исходное ядро дифференцируется в соответствии с различными индивидуальными национальностями. Что касается политической экономии, мы знаем, что ее общие положения, которые в политэкономии именуются законами, очень долго считались независящими от условий времени и места, следовательно, и от прочих социальных условий. Да, в последнее время благодаря Бюхеру и Шмоллеру экономическая наука пошла по другому пути, приступила к выявлению экономических типов. Но такие попытки единичны, да и сам метод пока не разработан сколько-нибудь строго. В частности, у Шмоллера мы сталкиваемся с путаной эклектикой, когда берутся процедуры и источники вдохновения самого разного происхождения.

Даже принцип взаимозависимости социальных фактов, пускай он довольно охотно признается в теории, далек от последовательного применения на практике. Моралист все еще изучает нравственные явления, как если бы они были отделены от юридических явлений, хотя эти явления суть лишь вариации последних. Со своей стороны юристы очень редко осознают, что закон теряет смысл, будучи отделенным от религии, которая придала ему основные отличительные особенности и производным от которой он фактически выступает. Наоборот, историки религии обычно не испытывают необходимости увязывать религиозные верования и обычаи с политической организацией. Крайне редко специалист успешно осознает, что факты, с которыми он имеет дело, тесно связаны с другими коллективными проявлениями. Чтобы определить природу этой связи, он вынужден заново, с собственной точки зрения, изучить и включить в свои построения все те конкретные науки, в помощи которых нуждается. Так поступил Шмоллер в своей работе Grundriss der allgemeinen Volkswirtschaftslehre[183]. Эта книга излагает цельный взгляд на социологию с экономической точки зрения. Поневоле понимаешь, насколько хрупким бывает синтез разнородных исследований, проводимых в общих чертах, синтез исследований, которые требуют соответствующей неоднородности специальных знаний. Только спонтанное сотрудничество между конкретными науками может обеспечить каждой из них хотя бы приблизительное представление об отношениях с остальными.

В итоге, пускай социальные науки все чаще ориентируются на социологию, во многом эта ориентация по-прежнему остается робкой и бессознательной. Мы считаем насущной задачей социологии уточнение ее содержания и метода, выделение сути и обретение большей осознанности. Социологическая идея должна глубже проникать в различные технологические дисциплины. Последние вполне могут стремиться к этому спонтанно, но их движение будет медленным и шатким. Если указанное условие удастся выполнить, концепция Конта перестанет быть простым интеллектуальным упражнением и превратится в реальность. Ведь единство области социального неспособно найти себе подходящее выражение лишь в нескольких общих философских формулах, бесконечно удаленных от фактов и подробных исследований. Такая идея должна опираться на механизм, основанием которого послужит совокупность различных, но прочно связанных наук, каждая из которых наделена чувством общности с прочими. Более того, мы можем предсказать, что эти науки, как только получится их организовать, воздадут философии сторицей за ее первоначальный вклад. Ибо из отношений, установленных между ними, родятся общие доктрины, которые сольются в сердце устроенного таким образом организма и станут предметом обновленной, возрожденной социальной философии, по определению позитивной и прогрессивной, как и сами науки, каковые она увенчает.

Обсуждение отношений этнографии и социологии (1907)

Из журнала Bulletin du Comite des travaux historiques et scientifiques. Section des sciences economiques et sociaies, 1907.

Рене Вормс[184] утверждает, что, согласно этимологии, этнология – это просто описание народов; социология же есть наука об обществах. Первая только собирает материал, а вторая, используя накопленные материалы, возводит конструкции. Первая анализирует, вторая синтезирует. Более того, этнология изучает лишь варварские и дикарские общества; социология ничуть не меньше по крайней мере интересуется обществами цивилизованными. Этнография погружена сугубо в настоящее, потому что человек описывает исключительно то, что видел своими глазами; социология, напротив, принимает во внимание прошлое. Из всего этого можно сделать вывод, что социология заимствует из этнографии часть фактов, которые далее уточняет, но этим и ограничивается. Насколько важна эта часть? Имеются основания сомневаться в ее ценности.

Этнография сослужила социологии немалую службу в период становления социологической науки. Так, исследования института семьи у более цивилизованных народов выявили множество форм брачного союза (андрогамия[185], классовый брак и т. д.), изучение которых оказалось чрезвычайно полезным для социологии и позволило расширить наши представления о семейной организации. Но сегодня складывается впечатление, что социология может добиться куда большего, исследуя современное состояние великих цивилизованных обществ Запада.

Изучение последних не только приносит больше практической пользы, но и обладает с научной точки зрения большим потенциалом: эти общества, будучи намного более сложными, обеспечивают нас богатством материала для исследований.

Сама их история, изучение предшествующих социальных форм в тех же географических областях сулит, быть может, больше выгод, нежели описание уцелевших отсталых племен: эти общества более совершенны по типу и явно более способны к достижению идеального состояния. Потому этнографические данные не должны считаться основным источником сведений для современной социологии.

Председатель благодарит Рене Вормса и отмечает, что сам он не намеревался высказываться по вопросу, обозначенному в программе, но, поскольку Вормс предложил и ему поделиться своим мнением, он полагает, что было бы невежливо отказаться от этой возможности.

Предельно ясно, что социологию не следует отождествлять с этнографией. Но лично ему [Дюркгейму] кажется невозможным сводить этнографию к чисто описательным исследованиям. Ведь фактически нет таких этнографических работ, которые не носили бы одновременно описательного и объяснительного характера. Если социология выходит за рамки этнографии, сама этнография, с другой стороны, является социологической наукой. Кроме того, слово «этнография» не имеет строгого общепринятого значения. Считается, что это дисциплина, предметом изучения которой являются нецивилизованные общества; но в таком случае определение выглядит крайне расплывчатым, ибо не существует человеческих обществ, напрочь лишенных признаков цивилизованности. Перед нами всего-навсего очередные научные рамки, которым, поскольку они созданы эмпирически, суждено в дальнейшем трансформироваться – по мере того как различные отрасли социологии станут отчетливее осознавать себя и свои прочные связи друг с другом.

В завершение Дюркгейм добавляет, что считает нужным уточнить: по его мнению, полезность указанных исследований вряд ли понизится, уменьшится в будущем. Так называемые низшие общества представляют для социолога особый интерес: все социальные формы, которые возможно наблюдать в более организованных и сложных обществах, обнаруживаются в низших формах в состоянии взаимопроникновения, каковое наглядно показывает их единство. Более того, функционирование более развитых обществ поддается осознанию, только когда мы осведомлены об организации менее развитых обществ.

Дискуссия об истории и социологии (1908)

Из журнала Bulletin de la Societe franraise de philosophie, 1908.

Дюркгейм: Мне немного неловко отвечать на выступление Сеньобоса[186], потому что я далеко не уверен, что сумел уловить нить его рассуждений. Прежде чем приводить собственные возражения, я хотел бы уточнить, признает ли докладчик реальность бессознательного. Лично мне его мнение на сей счет осталось непонятным.

Сеньобос: Полагаю, что среди известных нам явлений, безусловно, есть такие (например, физиологические явления, скажем, пищеварение), которые носят спонтанный характер и, несомненно, оказывают причинное влияние, но суть этого влияния нам неведома.

Дюркгейм: В своем докладе Сеньобос как будто противопоставляет историю социологии, словно перед нами две научные дисциплины, использующие разные методы. На самом деле, насколько мне известно, нет социологии, достойной этого названия, которая не была бы связана с историей. Итак, будь установлено, что история не признает реальность бессознательного, социология не смогла бы утверждать иное. Здесь мы имеем вовсе не два метода и две противоположные концепции. Верное для истории верно и для социологии. Необходимо лишь тщательно исследовать вопрос, вправду ли история позволяет сформулировать тот вывод, к которому пришел Сеньобос, – что бессознательное непостижимо и непознаваемо? Сеньобос уверяет, что таково мнение большинства историков, но, как мне кажется, многие с ним не согласятся. Упомяну прежде всего Фюстеля де Куланжа.

Сеньобос: Фюстель де Куланж отвергал само представление о «коллективном сознании».

Дюркгейм: В данный момент мы не говорим о коллективном сознании. Не нужно смешивать совершенно разные вопросы. Можно воображать сознательное и бессознательное в истории без обращения к представлениям о коллективном сознании. Эти два вопроса никак не связаны друг с другом. Бессознательное может быть бессознательным по отношению к индивидуальному сознанию, но оставаться при этом полностью реальным. Итак, давайте выделим две проблемы (идеи Фюстеля де Куланжа о коллективном сознании здесь неуместны). Мы хотим понять, возможно ли выявить в истории иные причины, отличные от сознательных, то есть такие причины, которые люди сами приписывают событиям и действиям, чьими агентами они являются.

Сеньобос: Но я не утверждал, что иных причин не бывает. Я лишь отметил, что сознательные причины легче всего поддаются определению.

Дюркгейм: Вы сказали, что единственные причины, которые историк может выявить достаточно уверенно, суть те, каковые излагаются в документах участниками и очевидцами событий. Почему вы отдаете им такое предпочтение? На мой взгляд, эти причины как раз выглядят наиболее подозрительно.

Сеньобос: По крайней мере, очевидцы и участники событий видели все собственными глазами, а это очень важно.

Дюркгейм: Мы говорим не о событиях, а о внутренних мотивах, которые могли провоцировать эти события. Как их обнаружить? Тут возможны две процедуры. Либо мы стараемся выявить эти мотивы объективно посредством какого-то экспериментального метода – на что неспособны ни участники, ни очевидцы событий. Либо мы желаем достичь того же результата с помощью метода, обращенного внутрь нас, путем самоанализа. Это единственный метод, который очевидцы и участники событий могут применять к себе. Иными словами, вы предлагаете использовать в истории интроспективный метод без каких-либо ограничений. Но все знают, насколько наше сознание подвержено иллюзиям.

Уже очень давно психологи отказались признавать, что при помощи самоанализа возможно постичь некие глубинные причины. Всякая причинная связь бессознательна, ее нужно угадывать после события. Посредством интроспекции мы приходим только к фактам, но не к причинам. Как же тогда участники событий, путаясь в фактах, могут объяснять эти причины? Они находятся в самых неудобных условиях с точки зрения выявления этих причин. А если сказанное справедливо для индивидуальных психических фактов, еще более оно справедливо для социальных событий, причины которых тем паче ускользают от индивидуального сознания.

Эти причины, на которые указывают участники событий, полностью лишены какого бы то ни было значения и должны, как правило, трактоваться в качестве крайне подозрительных гипотез. Со своей стороны, я не знаю ни одного случая, когда участники событий осознавали бы подлинные их причины. Желая объяснить такие явления, как религиозные запреты, например patria potestas[187] у римлян, сочтете ли вы обоснованными те причины, которые приводили римские правоведы?

Факты подобного рода возможно истолковывать лишь с опорой на экспериментальный метод, лишь путем медленного и объективного исследования. Что на самом деле может индивидуальное сознание знать о причинах столь значительных и сложных фактов?

Сеньобос: Мы не говорим об одних и тех же фактах. Я рассуждаю просто о событиях, об исторических фактах, которые имели место единожды.

Дюркгейм: Но каков показался бы нам биолог, который рассматривал бы свою науку просто как рассказ о событиях, происходящих в человеческом теле, без изучения функций этого организма? Более того, вы сами упоминали в докладе о религиях, обычаях и институтах.

Сеньобос: Я говорил о них как о явлениях второго порядка, которые важны историку, но в отношении которых он чувствует гораздо меньше свободы.

Дюркгейм: Мы ровным счетом ничего не понимаем в событиях как таковых, то есть в фактах, в их развитии и в изменениях. Мы не в состоянии постичь эти, как вы выразились, явления первого порядка, если не изучить тщательно религии и социальные институты, которые представляют собой физиологическую структуру общества.

Сеньобос: Да, может быть.

Дюркгейм: По крайней мере, вы признаете, что в отношении институтов, верований и обычаев сознательные мотивы участников событий больше не занимают того привилегированного положения, которое вы им ранее приписывали?

Сеньобос: Я не утверждаю, что гипотезы участников событий бесполезны; я считаю, что их надлежит осмысливать куда более критически, прежде чем соглашаться с этими мотивами. Ибо опять-таки мы имеем дело в первую очередь с сознательными мотивами.

Дюркгейм: Итак, в любом случае историк вынужден учитывать сознательные причины? А все остальное остается для него закрытой книгой?

Сеньобос: Не совсем закрытой, но сознательная сторона привлекает больше.

Дюркгейм: Значит, причины, непосредственно доступные историку, суть внутренние мотивы, какими те кажутся участникам событий? Почему же они занимают это особое, привилегированное положение?

Сеньобос: Тут все очень просто: дело в том, что участники и очевидцы событий дают объяснения сознательных действий. Несомненно, они могут ошибаться, и мы должны относиться к их объяснениям критически. Но, несмотря ни на что, у них имеются способы узнать кое-что недоступное нам.

Дюркгейм: Если у нас нет других способов познания, мы должны отказаться от изучения истории. Если смотреть на историю так, как смотрите вы, то люди, к ней непричастные, могут утешать себя и даже радоваться тому, что они этого не делают.

Сеньобос: Действительно, в истории нет абсолютной определенности, если мы притязаем на понимание причин. Об этом говорит хотя бы тот факт, что объяснения явлений всегда различны и никогда не сходятся.

Дюркгейм: Ваш метод ведет к нигилизму в его наивысшей степени. Зачем же мы уделяем столько внимания изучению и преподаванию истории? Ведь получается, что это пустая трата времени, которая оборачивается поразительно скудными результатами.

Сеньобос: Прошу прощения, но функция истории – напоминать тем, кто забывает, о взаимозависимости событий и постоянном взаимодействии между различными последовательностями фактов, которые мы естественным образом склонны разделять на, так сказать, водонепроницаемые отсеки. Тем самым она оказывает сильнейшее влияние на ориентацию разума. Она наглядно доказывает, что изолированные, дискретные явления попросту не существуют.

Дюркгейм: Тем не менее всем, кто занимается изучением прошлого, хорошо известно, что непосредственно воспринимаемые мотивы и очевидные причины обыкновенно мало что значат. Мы должны гораздо глубже проникать в реальность, если хотим ее понять. Иначе, если у нас нет возможности установить другие причины, мы должны откровенно признать, что не можем отыскать каких-либо реальных причин. Вы правильно различаете и, кажется, противопоставляете причину и закон. Но что такое причина, которая не является законом? Ведь любая причинно-следственная связь есть закон.

Сеньобос: Вовсе нет. Некоторые события происходят лишь однажды, а их причину можно установить.

Дюркгейм: Стоит мне выявить связь между двумя объектами, А и В, как возникает закон. Мы определяем закон не по количеству случаев, в которых он проявляется. На самом деле нет никакой необходимости в том, чтобы отношения воспроизводились бы более или менее часто; достаточно уже того, что они воспроизводятся. Логики признают, что закон возможно вывести из одного хорошо проведенного эксперимента. Едва закон установлен, факты могут повторяться или не повторяться, но это уже не имеет теоретического значения. Определенные явления, например, относящиеся к физиологическим уродствам человека, поучительны именно потому, что они уникальны, по крайней мере исключительны. Поэтому я не понимаю, что такое причинно-следственная связь, которая не является законом. Если я знаю, что А есть причина В, то я знаю, что А всегда будет причиной B. Связь, их соединяющая, всегда настоящая, независимо от времени и места.

Сеньобос: Но никто не сомневается, что Марата ударили ножом[188]. Удар ножом может привести к чьей-либо смерти. Это причина, и я не вижу никаких законов, стоящих за нею.

Дюркгейм: Все будут говорить, что Марат умер от ножевого ранения, если только не будет установлено, что его кончину повлекла за собой чрезмерно горячая вода в ванне. В любом случае причина смерти не в том, что ножевое ранение было нанесено до гибели Марата. Общий закон гласит, что удар ножом ведет к смерти при поражении какого-то важного органа. Удар может считаться причиной, только если он привел к таким последствиям. Будь смерть вызвана чем-то другим, это ножевое ранение не было бы причиной. Здесь ученые и общественное мнение совершенно согласны между собой.

Но я возвращаюсь к методам поиска причин. Неужели нет никакого другого способа установления причин, кроме как с опорой на показания очевидцев и участников событий? Почему, когда мы сталкиваемся с человеческими и социальными явлениями, мы должны находиться в более неблагоприятных условиях, чем при взаимодействии с явлениями природы? Почему бы и там не искать причины и законы вовне? Я исключаю из обсуждения социологию, которая еще слишком молода как наука, чтобы служить примером. Но есть психология, существующая уже давно. В психологии мы изучаем бессознательное и добиваемся успеха, не строя при этом дворцов на песке.

Сеньобос: Методы прямого наблюдения намного точнее.

Дюркгейм: Если в какой-либо области интроспективный метод и кажется незаменимым, предназначается он в первую очередь для изучения индивидуального сознания. Ибо по определению здесь изучаются внутренние явления. Но все же, несмотря на возникающие трудности, психологическое изучение бессознательного и объективное изучение сознательного возможны и осуществимы на практике. Почему же то и другое должно быть невозможным применительно к социальным и историческим явлениям?

Сеньобос: А вправду ли возможно изучать бессознательное в психологии? Лично я совершенно не убежден, что это так, и, насколько я знаю, к определенным выводам по этому поводу пока не пришли. В любом случае психолог имеет в своем распоряжении исследовательские процедуры, которые нам недоступны. Во-первых, он работает с субъектами-людьми, то есть с полноценными фактами, а не со случайно сохранившимися фрагментами. Он может наблюдать каталептиков – а также сумасшедших. Психолог видит, как разворачиваются события. В истории же, напротив, отсутствуют существенные элементы; мы видим лишь отражения событий, воспроизводимые другими. Мы обязаны работать со второсортным материалом, поскольку по определению знаем о событиях только то, что нам о них рассказывают другие, а именно очевидцы.

Дюркгейм: Это значит, что работать придется больше, вот и все; сами процедуры остаются прежними.

Сеньобос: Нет, если нам недоступны существенные элементы.

Дюркгейм: Тогда мы должны оставить попытки изучать историю. Если исторические данные вообще доступны, то они сопоставимы, то к ним должен применяться объективный метод. В противном случае истории как таковой не существует.

Сеньобос: Прошу прощения, но мы располагаем некоторыми данными, которых достаточно, чтобы позволить нам установить причинно-следственные связи, но которые не позволяют выявлять и объяснять бессознательное.

Дюркгейм: Мы-то говорим не о бессознательном. Не в нем дело. Нас интересует познание причин, и я утверждаю, что мы не можем, желая узнать причину события или институции, каким-либо образом ограничивать себя опросами действующих лиц и выяснением их точки зрения.

Сеньобос: Это преувеличение. Бывают случаи, когда очевидцы ничуть не ошибаются. Так, люди своими глазами видели, как Вильгельм Оранский отплывал в Англию, потому что перестал опасаться войск Людовика XIV[189].

Дюркгейм: Я не говорю, что подобные интерпретации лишены всякого интереса. Когда больной считает, что у него температура, его мнение, правильное или неправильное, является важным фактом, и врач должен принимать во внимание этот факт. Так же и здесь. Но ваш пример доказывает, что возможен и другой способ анализа. Как прикажете выбирать между теми случаями, когда очевидцы говорят правду, и теми, когда они ошибаются, если у нас нет иного критерия, кроме прямого обращения к свидетелям событий? Врач осматривает больного, должен начинать с осмотра, но слова пациента – лишь один факт из множества, и все эти факты требуют методической обработки, а ни один из них при этом не показывает нам немедленно и непосредственно подлинную причину происходящего. Какими бы ценными ни были сведения, содержащиеся в документах, их необходимо подвергать разумной критике и систематизировать, а не просто заносить в списки. Видите, сколько вопросов вызывает ваше суждение? В данный момент мы не обсуждаем сознательное и бессознательное, мы возвращаемся к тому, о чем шла речь в прошлом году, то есть к постижению исторических причин. Вы дополнили свои размышления рядом суждений о бессознательном, которое тут совершенно ни при чем. Возможно, я скажу банальность, но наша дискуссия никоим образом не затрагивает бессознательное.

Сеньобос: Я спросил себя, что именно является неотъемлемой частью бессознательного в исторически неизвестном.

Дюркгейм: Но эти два вопроса никак не связаны. Я даже готов пойти дальше вашего. Вы, кажется, отождествляете сознательное и известное, как если бы то, что явственно в сознании отдельного участника событий, познать легче, нежели остальное. На самом деле все, что сознательно, тоже крайне смутно. Я, пожалуй, скажу, что сознательное и бессознательное одинаково неясны и в обоих случаях вопрос о методе, которому надо следовать ради установления причин, задается одинаково.

Сеньобос: Но есть сознательные феномены, которые нельзя назвать неизвестными. Возьмем, к примеру, языки.

Дюркгейм: Да, слова нам известны, но какой смысл вкладывается в слова? Нет ничего труднее решения этой задачи.

Мы должны искать способы сравнения исторических данных и установления ряда явлений, которые варьируются параллельно; именно с помощью таких методических сравнений можно обнаружить причины событий. Думаю, нам это удастся. Вы, к сожалению, забываете, что за последние пятьдесят лет мы добились немалых успехов в области сравнительной истории: это цельное позитивное достижение, которое вы, кажется, категорически не хотите признавать.

Сеньобос: Системы тоже разваливаются каждые двадцать лет.

Дюркгейм: Если вы желаете доказать, что наука всегда находится в процессе непрерывного развития, то, полагаю, никто не станет с вами спорить по этому поводу. Все согласны с тем, что наука прогрессирует медленно и всегда открывает исключительно вероятности. Но едва в истории накапливается определенное количество позитивных данных, едва мы начинаем считать эти данные достаточными для составления исторического отчета, как встает вопрос, почему их должно быть недостаточно для выполнения методического сравнения? Очевидных причин не найти нигде, всегда приходится их разыскивать, а для этого нужно действовать методично. Почему, раз уж исторические документы должны подвергаться тщательной критике в силу их краткости, неполноты, фрагментарности, – почему мы предполагаем, что историческая наука невозможна? Если присмотреться, разрыв между явлениями жизни и тем, что происходит в биологии, не менее велик, чем разрыв между общественной жизнью и тем, что происходит в исторической практике. Это справедливо для любой науки.

Сеньобос: Напротив, в документах сохраняется и отражается лишь бесконечно малая толика минувших событий. В биологии мы имеем дело с конкретными сущностями; в истории нам доступны лишь фрагменты событий.

Дюркгейм: Что мешает сравнивать фрагменты? Вы сами признаете прочные связи между ними, поскольку группируете их по эпохам и строите на этом основании картину прошлого.

Сеньобос: Мы смутно сознаем, что несколько последовательностей явлений изменяются одновременно, но…

Дюркгейм: Когда я обнаруживаю, что среди хорошо описанных и изученных случаев особый тип семейной организации связан с определенным типом социальной организации, почему мне запрещается устанавливать взаимосвязь между этими двумя сериями явлений?

Сеньобос: Потому что мы почти никогда не сталкиваемся с явлениями, достаточно похожими для того, чтобы их можно было сравнивать.

Дюркгейм: Но они все-таки суть факты; я нахожу их таковыми, и вам ли не знать, как часто обнаруживаются поразительные сходства между социальными институтами разных народов.

Сеньобос: Такие народы всегда очень сильно отличаются.

Дюркгейм: То есть когда я, изучая брак, нахожу в самых разных уголках земного шара сходные церемонии и обряды, сопоставимые во всех отношениях, когда я понимаю, что мужчины и женщины разных народов живут вместе одинаково, получается, по-вашему, что здесь нечего сравнивать? Какой, скажите на милость, вы делаете вывод?

Сеньобос: Я не делаю вывода. Нам неведомы причины этого сходства.

Лякомб[190]: Сеньобос, по-моему, упускает из вида, что документы, изученные сами по себе и по отдельности, никогда не смогут подтвердить факты. Напротив, подлинность документов подтверждается распространенностью и сходством фактов. Без сравнения уверенность невозможна. Предположим, что у вас есть один-единственный документ, явно подлинный, в котором говорится о факте, не имеющем иных подтверждений в истории. Скорее всего, вы усомнитесь в этом факте – и правильно сделаете.

Сеньобос: Но сравнения в истории в конце концов сводятся к аналогии; полного сходства не бывает никогда.

Лякомб: Какое это имеет значение? Без сравнения нет уверенности. С другой стороны, именно сравнение ложится в основание нашей критики и делает ее обоснованной. Когда я сталкиваюсь с определенными мотивами, которые историки приписывают древним людям, то у меня возникают сомнения, потому что за персонажами, которые описываются, я не признаю человечности, известной мне сегодня. Словом, сравнение всегда полезно.

Сеньобос: Совершенно верно! Фактически мы судим о прошлом, исходя из смутных аналогий с настоящим, поскольку отыскать действительно точные аналогии между двумя рядами событий прошлого и сравнить их между собой удается крайне редко. Для историка сравнение означает прежде всего сопоставление того, что он устанавливает по документам, с настоящим временем, в котором он живет.

Лаланд[191]: До сих пор мы обсуждали только первый вопрос, вопрос о познании причин и неизвестного в истории. Давайте затронем и второй вопрос – понимание того, в каких формах мы должны представлять то, что в исторических причинах ускользает от сознания индивидуума. Полагаю, именно это подразумевал Сеньобос, когда спрашивал в последней части своего доклада: «Должны ли мы задействовать причину sui generis… давление, оказываемое социальным телом в форме традиции и коллективной организации? Это побудило бы признать существование определенного вида конкретных явлений, отличных от обособленных человеческих фактов. Должны ли мы приписывать общие характеристики, причина которых ускользает от нас, тому же Volksgeist или Sozialpsyche[192], отличным от индивидуумов?»

Дюркгейм: Мне кажется, что этот вопрос никак не связан с рассматриваемым. Несомненно, Сеньобос как будто считает, что коллективное сознание было придумано как способ объяснения бессознательного в истории. Это ошибочное воззрение. Во-первых, можно допустить, что бессознательное существует, но все же отрицать какое-либо коллективное сознание; ведь бессознательное может быть полностью индивидуальным. Во-вторых, если существует коллективное сознание, оно должно обнимать сознательные факты и учитывать их наряду с бессознательными. Ибо в конце концов раз перед нами сознание (при условии, что оно действительно существует), оно и вправду должно быть сознательным в некоторых отношениях.

Сеньобос: Что тогда? Очень хочется узнать, где находится то место, где коллектив мыслит сознательно.

Дюркгейм: Нет нужды углубляться здесь в вопрос коллективного сознания, который выходит далеко за рамки рассматриваемой темы. Я лишь хотел бы сказать, что, если мы допускаем существование коллективного сознания, то вряд ли оно придумано нами ради объяснения бессознательного. Мы считали, что открыли определенные характерные явления, абсолютно отличные от явлений индивидуальной психологии, и именно этим путем мы пришли к гипотезе, на которую вы нападаете, – даже не знаю почему.

Лаланд: Тем не менее кажется, что эти два вопроса связаны: ответ на первый может зависеть от ответа на второй. Если согласиться с тем, что на самом деле существует некий коллективный, социальный дух, разве это согласие не исключает того метода, который состоит в поиске объяснений для исторических фактов в мотивах участников событий и в их осознании этих событий? Тогда единственный законный метод, как полагает Дюркгейм, заключается в опоре на объективную точку зрения, в сравнении последовательностей событий и в установлении законов, если выяснится, что события повторяются.

Дюркгейм: Я пришел сюда не для того, чтобы излагать собственный метод, а для того, чтобы обсудить идею Сеньобоса. Но я хотел бы понять, по какой причине он отказывает нам в праве проводить сравнения между историческими фактами.

Сеньобос: В позитивных науках элементы аналогичны и точно известны, они однородны и тождественны, поэтому можно сравнивать последовательности явлений (четко определенные химические вещества). В истории же, с другой стороны, мы сравниваем просто-напросто то, что называется или называлось одинаковым, и такое тождество обозначений остается, как правило, чисто словесным. Вот почему я говорю, что психологические явления несопоставимы друг с другом. Напротив, когда мы случайно сталкиваемся с физическими или физиологическими явлениями, сравнение становится возможным. Таким образом, семью, несомненно, изучать проще, чем другие явления.

Дюркгейм: Должен признаться, я испытываю удивление, когда мне предлагают признать самоочевидным утверждение, которое, как кажется, противоречит всему, что я знаю. Отправная точка в развитии семьи отнюдь не физическая. Большая часть семейных явлений в том виде, в каком они дошли до нас, вовсе не проистекает, по-моему, из акта деторождения. Деторождение не является центральным и конституирующим актом в развитии семьи. Семья часто представляет собой группу людей, не объединенных даже кровными узами (элемент кровного родства зачастую очень мал).

Сеньобос: Но именно поэтому мы больше не называем такую группу семьей. Исторически семья состоит из элементов, связанных кровью.

Блош[193]: Но возьмем в качестве примера греческий γενών[194]. Совершенно не доказано, что он состоял из элементов, связанных кровно, или что он обязан своим происхождением кровному родству.

Лякомб: Важнейшим фактом, который классифицирует человека как члена семьи, является факт сотрудничества. Когда сын уходит от отца, когда он перестает сотрудничать с отцом, он тем самым покидает семью и даже теряет право наследования. Напротив, тот, кого приняли и позволили сотрудничать, тем самым входит в состав членов семьи. В Средние века, когда человек без кровного родства делил с другими очаг и стол, он становился сонаследником.

Сеньобос: Это обсуждение куда ярче, нежели удалось мне, показывает всю затруднительность попыток достичь согласия в отношении истории, даже применительно к наиболее общим и, по-видимому, наиболее отчетливым идеям. В конце концов, кто докажет мне, что греческое γενών можно уподобить семье в том смысле, который мы вкладываем в это слово?

Блош: Вы говорите, что это не доказано. Но если даже греческое слово γενών не означает семью в нынешнем понимании, можно по крайней мере допустить, что она занимает место рода, который был чем-то наподобие имитации нынешней семьи.

Дюркгейм: Или, наоборот, что сегодняшняя «сжатая» семья была придумана в подражание роду.

Блош: Меня действительно пугает скептицизм Сеньобоса. Если его послушать, что останется от истории? Почти ничего. Но при этом, в отличие от Дюркгейма, я считаю, что имеется существенное различие между методами, приемлемыми в изучении истории, и методами других наук. Мы должны изучать исторические явления в том виде, в каком они нам даны раз и навсегда, поскольку, что бы мы ни делали, у нас нет возможности воспроизвести эти явления заново. Отсюда все трудности, с которыми мы сталкиваемся при формулировании исторических законов, отсюда и невозможность признать, как о том говорит Дюркгейм, что причины тождественны законам. Это верно и в отношении других наук, но здесь, поскольку воспроизведения не случается, поскольку мы не можем изолировать существенное от периферийного, все обстоит иначе.

Быть может, мы сумеем сформулировать законы применительно к очень простым и грубым историческим фактам (скажем, фактам человеческой географии), но мы должны отказаться от попыток подобрать законы для крайне разнообразных и сложных психологических фактов.

Дюркгейм: Тогда мы также должны отказаться от формулирования причинно-следственных связей.

Бугле[195]: Как и Дюркгейм, я думаю, что всякое причинное объяснение, чтобы действительно быть таковым, не может не опираться на законы.

Верно, что историки очень часто думают, будто объясняют определенные явления только их причинами, не принимая во внимание законы. Вообще это означает, что они оставляют без разъяснения законы, из которых проистекают их утверждения.

Однако порой они формулируют законы вопреки самим себе и тем самым попадают в ловушку социологов. Так, недавно в книге Блоша я натолкнулся на общее рассуждение по поводу остатков народов-клиентов[196] в древней Галлии: дескать, режим покровительства «навязывался им и преобладал всякий раз, когда государство демонстрировало несоответствие задачам управления, то есть неспособность обеспечить безопасность людей, либо потому, что еще не полностью сформировалось, либо потому, что уже начало распадаться». Таких примеров можно привести множество. Они показывают, что объяснения невозможны без применения законов.

Блош: Это действительно так; историки с большим трудом сопротивляются этому непреодолимому стремлению, но ведь ясно, что мы должны быть более осмотрительными и сопровождать наши утверждения изрядным количеством оговорок.

Дюркгейм: Пожалуй, я склонен согласиться с Блошем, но при условии, что мы будем различать два явления, принципиально отличных друг от друга, хотя современные историки порой об этом забывают. С одной стороны, есть исторические события, а с другой стороны – есть постоянные социальные функции. Что касается событий, нам преподносится уходящее в небеса нагромождение фактов, которые человеческий разум едва способен научно упорядочить, хотя бы отчасти. Я восхищаюсь историками, которые могут комфортно жить среди этого беспорядочного скопления событий.

Помимо событий имеются функции, институты, способы – укорененные и организованные – мышления и действия. В этой области становятся возможными сравнения: вместо того чтобы барахтаться в обилии разнообразнейших фактов, мы быстро выделяем сильно ограниченное число типов, сводим множество к малому посредством выяснения того, что одна и та же функция встречается у разных народов или в разных странах в разные эпохи. Сам я сумел выделить только различные семейные типы, но бросается в глаза, что на протяжении столетий налицо вообще крайне малое число таких социальных типов. А тип семьи, кстати, прочно связан со всей социальной организацией. Значит, приблизительно так же должно обстоять дело с другими функциями, которые вместе и образуют коллектив. Да, у меня нет возможности изучить все на свете общества, поэтому пришлось исключить и не принимать во внимание многие факты. Тем не менее просто поразительно, что возможно сгруппировать и свести в несколько широких категорий семейные институты немалого числа народов. Их тождество чрезвычайно убедительно, оно наглядно показывает потенциал подлинной исторической науки. Для других функций задача, несомненно, будет более труднорешаемой, но эти затруднения не выглядят непреодолимыми. В любом случае историк вправе и даже обязан взяться за эту работу, вместо того чтобы впадать в отчаяние и сдаваться.

Сеньобос: К сожалению, имеется основополагающая проблема, которая делает такие попытки особенно опасными. Речь о том, что у нас нет способа формирования по-настоящему точных сопоставимых категорий, мы никогда не знаем наверняка, что именно сравнивается. Подобные сопоставления могут быть остроумными и наводить на дальнейшие размышления, но в них нет ничего научного.

Лакомб: Это потому, что вы слишком требовательны или слишком амбициозны, вы всегда хотите сравнивать большие объемы фактов и событий. Начнем с анализа и сравнения фрагментов. Например, я предлагаю описать аналогичные последствия, вызванные в разное время и в разных местах одним и тем же способом обработки земли.

Сеньобос: По всей видимости, имеются более простые явления, для которых налицо довольно ограниченное количество комбинаций (например, семейная организация). Но, если взять политическую жизнь или язык, здесь будет сплошная неопределенность.

Бугле: Но в изучении языков ученые как раз преуспели в установлении законов и описании важных взаимосвязей.

Сеньобос: Это касается прежде всего законов фонетики, где имеется, так сказать, физиологическая подоплека, которая позволяет использовать экспериментальные методы и даже графические методы.

Дюркгейм: Возражу. Многие лингвисты считают, что будет полезно внедрить социологическую точку зрения в изучение языков.

Сеньобос: Но это лишь добавит путаницы. Что мы понимаем в социальном устройстве древних коллективов? Очень немногое, что устанавливаем посредством аналогий с нашим сегодняшним обществом.

Дюркгейм: С другой стороны, мне кажется, что мы понимаем австралийских аборигенов куда лучше, чем наше собственное общество.

Сеньобос: В слово «понимать» мы с вами вкладываем разное значение. Что касается меня, я уверен, что современные общества мы понимаем намного лучше, чем австралийские. Вероятно, все сводится к смелости фантазии. Я только сожалею, что нам не удается сколько-нибудь удовлетворительно разрешить вопрос о бессознательном.

Бугле: Но вы, кажется, упорно верите в то, что бессознательное можно уподобить неизвестному. Почему вы отказываетесь применять к бессознательным мотивам те процедуры исследования, которые применяете к сознательным мотивам? Основа исследования одинакова, процессы рассуждения, которые вы используете, выявляя причины действий и событий, тоже одинаковы. Так почему игнорировать отмечаемое сходство?

Сеньобос: Вы не правы. Когда речь идет о бессознательных мотивах, я ничего не могу узнать. Ровным счетом ничего.

Бугле: Прошу меня простить, но наш личный опыт одинаково хорошо раскрывает нам как бессознательные, так и сознательные мотивы. Разве он не учит нас тому, что многие наши действия можно объяснить только причинами, которые в момент совершения действия вообще не проступали на поверхности нашего сознания? После события мы постоянно обращаемся к мотивам действия, от нас ускользнувшим. То есть в прошлом мы можем обнаружить случаи бессознательной мотивации наряду с примерами сознательной мотивации.

Сеньобос: Нет, не так, ибо переживания, о которых вы говорите, не запечатлены в документах, отражающих сами события и их очевидные причины.

Бугле: Но бессознательные причины встречаются в документах так же часто – или, если угодно, так же редко, – как и сознательные причины. В обоих случаях вы не просто расшифровываете документ, вы пытаетесь понять и реконструировать душевное состояние его автора. Возьмите «Историю» Тита Ливия. Полагаю, что бессознательные мотивы, которыми руководствовался Ливий, ясны ничуть не менее сознательных и очевидных.

Сеньобос: Я не очень-то верю в возможность воссоздания таким способом психологии индивидуумов или групп.

Лякомб: Что же тогда побуждает вас заниматься историей?

Сеньобос: Я ищу взаимосвязи между наборами фактов и стремлюсь понимать прошлое в соответствии с моделью настоящего дня.

Лякомб: Но за фактами мы всегда ищем человека; согласен, это крайне трудно осуществить, однако цель всегда состоит в том, чтобы успешно раскрыть психологический механизм действий и событий.

Сеньобос: Моя цель предельно проста – объяснить, если это возможно, с помощью какой цепочки связанных между собой событий мы пришли к настоящему положению дел. В этом объяснении я склонен придавать важнейшее значение мотивам, выраженным участниками событий, поскольку они наблюдали факты непосредственно.

Что касается бессознательного, я спрашиваю, возможно ли его объяснить набором внутренних состояний индивидуума, взятых в совокупности, или мы должны постулировать вмешательство чего-то внешнего, некоей превосходящей индивидуума силы.

Дюркгейм: Еще раз – под рубрикой бессознательного вы овеществляете некую сущность. Я так понимаю, что вы распространяете свой вопрос на все явления коллективной жизни? Мол, возможно ли объяснить их индивидуальными причинами или надо допустить существование специфически социальных причин? Но зачем ограничиваться бессознательными явлениями?

Сеньобос: Потому что для нас они более загадочны и потому, что мы более склонны видеть в них причины, не зависящие от людей.

Дюркгейм: Тот факт, что события были или не были сознательными явлениями, имеет второстепенное значение для историка, который в самом деле стремится их понять и осмыслить. Вы принижаете свою роль, прячась за упомянутыми очевидцами и участниками событий, свидетельства которых сами называете сознательными. Пока не выполнены никакие методические исследования, нам не известно в точности, что то или иное явление зависит от сознательных или бессознательных мотивов. Если коротко, заранее установленного критерия не существует. Такое различение – результат исторического исследования, а не пособие для него. Бессознательное часто объясняется сознательным, и наоборот. Бессознательное зачастую оказывается всего-навсего частичным, меньшим состоянием сознания. Скажу так: не составляет особого труда, по-моему, познать бессознательное. Вы, по сути, ставите перед нами величайший вопрос социологии, а именно проблему коллективного сознания, слишком широкую для того, чтобы обсуждать ее здесь и сейчас.

Сеньобос: Я задал этот вопрос, потому что в истории мы часто сталкиваемся с необъяснимыми явлениями, которые, по-видимому, порождаются бессознательными причинами. Именно поэтому «историческая школа» и Лампрехт[197] берутся утверждать воздействие надындивидуальных реальностей. Мне подумалось, что современные социологи вынуждены постулировать коллективную реальность, подчиняясь подобному же убеждению.

Дюркгейм: Это ошибка. Мне не нужно выдвигать гипотезы о причинах, которые могли стоять за исследованием Лампрехта. Но те причины, которыми руководствовались современные социологи, упомянутые Сеньобосом, совершенно иные. Это обстоятельство побуждает меня противопоставить два указанных вами отношения – вольтеровское, которое ограничивается утверждением, что на свете по-прежнему много неизвестного нам[198], и мистическое, которое возводит реальное, текущее существование к тайнам прошлого. Я хочу противопоставить этим двум отношениям третье, которое мы, собственно, и принимаем. Оно состоит в том, чтобы трудиться методично, идти к научному постижению фактов беспристрастно, не следуя какой-то навязанной системе.

Сеньобос: Но лично я склоняюсь именно к вольтеровскому отношению.

Лаланд: В общем, налицо два значения слова «понимание», одно историческое, другое социологическое. Для историка понять – значит представить себе события с точки зрения психологической мотивации; модель понимания находится внутри нас в настоящее время. Для социолога, с другой стороны, понимать – значит воспринимать мир через отдельные случаи, которые могут быть сведены к закону или хотя бы к уже установленному общему типу. Эти два взгляда противоположны друг другу, причем их явное противоречие объясняется лишь тем, что они обозначаются одним и тем же словом, если к ним не добавляются прочие гипотезы.

Дюркгейм: Говоря коротко, мы не принимаем как таковые причины, которые указываются нам самими агентами. Если свидетели не обманывают, причины можно обнаружить при непосредственном изучении фактов; если свидетельства ложны, то такое неточное толкование уже является фактом, требующим объяснения.

Лаланд: Мне кажется, что Сеньобос и Дюркгейм достигли согласия, поскольку они оба признают, что индивидуумов нельзя рассматривать изолированно, до или вне общества, и что нельзя даже постулировать существование индивидуумов, не постулируя одновременно наличие общества.

Дюркгейм: Давайте остановимся на этой иллюзии и скажем, что Сеньобос, как и я, признает, что общество меняет людей.

Сеньобос: Согласен, но только при условии, что общество понимается исключительно как совокупность индивидуумов.

Дюркгейм: Если вы предпочитаете такую формулировку, давайте скажем, что составленное целое меняет каждый из элементов, которые нужно собрать вместе.

Сеньобос: Я допускаю эту тавтологию.

Дискуссия о политэкономии и социологии (1908)

Из журнала Bulletin de la societe d’economie politique, 4 апреля 1908 г.

Лимузен[199] [заявляет, что] политическая экономия занимает особое место среди совокупности социальных наук. Это единственная из указанных наук, которая в настоящее время является систематизированной, единственная, у которой имеется достаточный запас наблюдений, позволяющий выводить законы. Именно политическая экономия должна служить фокусом и до некоторой степени средоточием прочих социологических наук. Даже сейчас некоторые ее законы можно рассматривать как регулирующие типы отношений, не связанные с экономической выгодой. Например, разделение труда и специализацию функций разве нельзя обнаружить в изучении брака, в изучении семьи и даже в изучении религий? В чем различие между священниками и их паствой, не считая разделения труда и специализации функций? То же самое верно применительно к другим социологическим наукам. А иные экономические законы, применимые везде, – это закон спроса и предложения и закон капитала.

Лимузен уверяет, что не может закончить это краткое изложение социологии, не сказав несколько слов об Огюсте Конте, который считается основателем данной науки. Но Огюст Конт ее не создавал, ведь социология пока не существует. Рискуя вызвать скандал, Лимузен утверждает, что Огюст Конт не был ученым в том смысле, в каком так называют человека, который разбирается в явлениях природы. Он осуждал метафизику, но сам был исключительным метафизиком, того же разряда, что и мистики, – и продемонстрировал это, создав новую религию, ключевым догматом которой был символ «Девы-Матери»[200]. Огюст Конт не был социологом, хотя и оказался изобретателем этого неверно составленного слова. Он был социалистом, а его «социократия» – вовсе не объективно выстроенная система, характеризующая состояния нынешних или прошлых обществ, но утопия в стиле Сен-Симона, Фурье, Пьера Леру, Кабе, Ле Пле[201] и пр. Лимузен не оспаривает того, что он [Конт] сделал несколько интересных замечаний с целью подкрепить свою теорию. В частности, имеется его основная теория, именуемая позитивизмом; но, удостойся Конт чести ее сформулировать, можно было бы отметить, что она витала в воздухе с конца восемнадцатого столетия – со времен Лавуазье[202]. Если бы не Огюст Конт, теорию сформулировал бы кто-то другой, поскольку она, что называется, назрела. Прочие социалисты той же эпохи также совершали открытия: речь, к примеру, о Фурье, Сен-Симоне и Пьере Леру. Доказательством отсутствия у Огюста Конта научного мышления служит то своеобразное суждение, которое Конт выносил по поводу политической экономии. Он категорически не понимал последнюю. Что касается социологии, точнее будет говорить, что он ее не создавал, потому что социологии как науки еще не существует; мы ее умопостигаем, но не знаем на практике, и нам лишь предстоит создать эту науку.

Трудность, порожденная поставленным вопросом, как говорит Дюркгейм, состоит в том, что факты, с которыми имеет дело политическая экономия, и те факты, которые являются предметом других социальных наук, на первый взгляд кажутся принципиально разными по своей природе. Этика и право, которые составляют предмет конкретных социальных наук, определяются, по сути, общественным мнением. Если исключить из рассмотрения рассуждения о том, существует ли правовая или этическая система, действительная для всех людей на свете (это метафизический вопрос, обсуждать который здесь неуместно), совершенно очевидно, что в каждый момент истории исполнялись только те моральные и юридические предписания, которые общественное сознание, то есть общественное мнение, признавало исполнимыми и полезными. Право и нравственность существуют только в идеях человечества: это идеалы. То же самое можно сказать о религиозных верованиях и обрядовых практиках, неразрывно с ними связанных, а также о художественных явлениях, тоже в некоторых проявлениях социальных, которые могут и уже начинают изучаться с социологической (фактически) точки зрения. Следовательно, все науки, изучающие перечисленные категории фактов – сравнительные науки этики, права, религии и искусства, – имеют дело с идеями. Напротив, богатство, предмет политической экономии, состоит из того, что, по-видимому, существует объективно и вряд ли зависит от общественного мнения. Тогда вправе ли мы говорить о какой-либо связи между двумя порядками столь разнородных фактов? Возможно разве что трактовать эти внешние, объективные и почти физические реальности, изучаемые политэкономией, как основание и «подложку» всего остального. Так возникает теория экономического материализма, которая превращает экономическую жизнь в важнейшую часть всей общественной жизни. Среди прочих социологических дисциплин лишь экономическая наука способна устанавливать подлинную гегемонию.

Тем не менее докладчик считает, что экономические факты можно рассматривать и с иной точки зрения. В той степени, в которой он не пытается определить, эти факты тоже являются предметами общественного мнения. По сути, ценность объектов зависит не только от их объективных свойств, но и от мнения об этих свойствах. Не подлежит сомнению, что такой взгляд частично подкрепляется теми самыми объективными свойствами, но на него также воздействует множество других факторов. Если религиозное учение запрещает употребление какого-то напитка – например, вина – или какой-то разновидности мяса (свинина), то вино и свинина теряют, полностью или частично, свою обменную ценность. Сходным образом колебания мнений и вкусов придают ценность конкретному материалу или конкретному драгоценному камню, одному, а не другому стилю меблировки и т. д. Кроме того, воздействие проявляется и в том, скажем, что ставки заработной платы зависят от исходной меры, которая соответствует минимальному количеству ресурсов, необходимых для жизни человека. Но эта мера в каждую эпоху определяется общественным мнением. То, что вчера считалось достаточным минимумом, перестает удовлетворять требованиям моральной совести сегодняшнего дня просто потому, что на нас больше, чем в прошлом, влияют определенные человеческие чувства. Существуют даже формы производства, которые тяготеют ко всеобщности не столько в силу своей объективной производительности, сколько благодаря неким моральным добродетелям, которые приписывает им общественное мнение (примером может служить кооперация).

С этой точки зрения взаимоотношения экономической науки с прочими социальными науками предстают перед нами в ином свете. Политэкономия и остальные науки имеют дело с явлениями, которые, по крайней мере при рассмотрении с определенных сторон, являются однородными, поскольку кое в чем все они создаются общественным мнением. Значит, можно допустить, что моральные, религиозные и эстетические взгляды могут оказывать влияние на экономическое мнение, причем это влияние вряд ли будет уступать по интенсивности тому, которое оказывает экономическое мнение на них. Это наглядно показывают приводившиеся выше примеры. В результате политическая экономия утрачивает свое главенство, ранее ей приписываемое, и становится социальной наукой в ряду прочих, будучи связанной с ними тесными отношениями, но не имея более возможности притязать на верховное положение.

Впрочем, можно предположить, что политическая экономия все-таки способна вернуть себе первенство. Человеческие мнения возникают среди социальных групп и частично зависят от природы и характера этих групп. Мы знаем, что мнения расходятся – как между сплоченными группами населения, так и между рассредоточенными, между городом и деревней, между большими и малыми городами и т. д. Идеи меняются в зависимости от плотности общества, будь оно многочисленным или редким, в зависимости от того, насколько широки и быстры его коммуникации и транспортные сети. Но очевидно, что экономические факторы оказывают сильное влияние на способ распределения населения, его плотность, форму, которую принимают человеческие поселения, и, следовательно, на то, как эти факторы нередко воздействуют на мнения сообществ. Докладчик указывает, что влияние будет прежде всего косвенным, но ясно, что экономические факты воздействуют на моральные представления.

Виллей[203] изначально не собирался участвовать в этой дискуссии. Но, как он заявил, будучи одновременно экономистом и юристом, он в этой двойной роли был несколько шокирован некоторыми прозвучавшими утверждениями.

Дюркгейм начал со слов, что закон подвержен общественному мнению, что политическая экономия и ценность – тоже плоды общественного мнения, что, например, среди иудеев свинина практически не ценится. Виллей предположил, что Дюркгейм немного запутался. Мнение оказывает неоспоримое влияние на концепцию закона и налагаемые им санкции, однако оно не устанавливает сам закон. Мнение чрезвычайно сильно сказывается на рыночных условиях, которые определяют стоимость товара, но оно не устанавливает стоимость, ибо последняя подчиняется строгим законам природы.

Мнение действительно имеет большое влияние на концепцию закона, и, например, никто не будет спорить с тем, что отдельные институты порой признавались соответствующими закону, хотя сами откровенно его нарушали (достаточно вспомнить рабство). Мнение воздействует на карательную сторону закона; то или иное действие, в прошлом запрещенное, ныне становится разрешенным, и наоборот. Так происходит потому, что социальные потребности не остаются неизменными. Однако заключать отсюда, что закон есть вопрос мнения, значит попросту отрицать закон, превращать его в умозрение, в нечто преходящее, в причудливое измышление, тем самым, по сути, обрекая общества на участь покорного следования приказам рулевого, вознесенного к кормилу власти прихотью судьбы.

Опять-таки, общественное мнение действительно во многом определяет рыночные условия. Вот почему свинина обесценивается на еврейских территориях, вот почему рыба по пятницам стоит дороже в католических поселениях. Но всегда и всюду действует закон спроса и предложения, целиком и полностью не зависимый от мнения; он регулирует цены на товары и устанавливает всякую ценность.

Что касается поставленного на заседании вопроса (быть может, слегка теоретического), то, по словам выступающего, на этот вопрос возможно ответить следующим образом. Социальные науки суть науки о человеке, живущем в обществе; социальная жизнь, как и всякая иная жизнь, может быть проанализирована по определенным правилам в отношении определенного ее «течения»; это «течение», осуществление всевозможных индивидуальных действий, изучает политическая экономия; правило ограничения индивидуальной деятельности есть предмет юриспруденции, которую выступающий отождествляет с моралью, поскольку закон есть не что иное, как мораль в ее применении к общественным отношениям; таким образом, политическая экономия и право видятся двумя основными отраслями социальных наук.

Дюркгейм не может принять точку зрения Виллея. Он прежде всего указывает на то, что речь идет вовсе не о сугубо метафизических вопросах, не о том, существуют ли мораль или идеальный закон, вписанные в человеческую природу и действенные для всех эпох и всех стран. Имеются в виду исключительно закон и мораль в том виде, в каком они существуют в любой момент истории. Ныне абсолютно ясно, что народ никогда не применяет на практике никаких моральных и юридических предписаний, кроме тех, которые общественное сознание, то есть общественное мнение, одобряет как полезные. Если общественное мнение перестает ощущать весомость традиций, тогда традиции исчезают, словно их и не было; они больше не воздействуют на совесть индивидуума, а заповеди более не соблюдаются. Вот и все, о чем рассуждал выступающий [Дюркгейм].

Мы должны остерегаться и избегать того уничижительного смысла, который часто вкладывают в понятие общественного мнения. Может показаться, что это синоним бессмысленных предрассудков или диковинных фантазий и т. д. Но думать так – значит оценивать общественное мнение только под одним углом зрения. Это значит забывать, что общественное мнение также воплощает собой плод многовекового накопления опыта, вследствие чего оно обладает несомненным авторитетом. Выступающий уважает нравственное правило, когда видит в нем плод человеческого опыта на протяжении столетий, ничуть не меньше, чем когда трактует его как результат диалектических построений юриста или моралиста.

Утверждают, что мнения меняются. Но это вполне естественно, потому что меняется сама мораль, и такие перемены легитимны. Дюркгейм не верит, что сегодня найдется много историков, которые станут заявлять, что, например, древние римляне придерживались морали, сопоставимой с нашей. Уважение, которое мы испытываем к человеческой личности, не могло бы найти себе места в Риме без распада римского общества. Фюстель де Куланж давно доказал эту истину. Следовательно, изменения, через которые проходит моральное мнение, не просто следствия каких-то отклонений в развитии – они проистекают из реальных перемен в условиях жизни.

Что касается экономических материй, выступающий вовсе не утверждал, будто они целиком определяются общественным мнением; было сказано, что отчасти они также черпают некоторую толику реальности из общественного мнения. Этого было бы достаточно для подтверждения выдвинутого тезиса. Речь идет исключительно о том, чтобы выделить ту сторону экономических явлений, которая одинакова с моральными, юридическими или религиозными фактами, поскольку именно при этом условии возможно устанавливать отношения с соответствующими науками.

Выступающий закончил утверждением, что он ни в коем случае не поддерживает ту точку зрения, будто экономические законы могут быть истинными или ложными в зависимости от колебаний общественного мнения. Это было бы просто абсурдно. Говорить, что факты определяются мнением, отнюдь не значит утверждать, будто нет никаких законов, к ним относящихся, ведь само мнение опирается на собственные законы, от него зависящие.

Поль Леруа-Болье[204], председатель собрания, подвел итоги дискуссии и добавил несколько замечаний. Он отказался безоговорочно поддержать соображения, высказанные всеми выступающими. По его мнению, Лимузен теоретически прав: наука, лишенная какого-либо практического применения, все равно остается наукой и будет вызывать интерес людей пытливых. Но такого интереса вряд ли заслуживает экономическая наука, приложения которой многочисленны и бесспорны.

Политическая экономия является в настоящее время единственной общественной наукой действительно позитивного толка. Следовательно, заметил Леруа-Болье, Дюркгейм отчасти преувеличивает влияние общественного мнения на политическую экономию. Несомненно, мнение – сильный фактор, влияющий на изменение определенных форм экономики, но он никогда не сможет изменить великих и неизменных экономических законов. Да, нельзя отрицать стороннее вмешательство психологического элемента, например, при определении цены, но последняя все-таки устанавливается всегда в соответствии с основным законом спроса и предложения.

Точно так же закон разделения труда не может определяться общественным мнением. Разделение труда всегда будет пропорционально размеру рынка и неизбежно окажется слабее в такой отсталой и малой стране, как Португалия, в сравнении с куда более крупной и развитой Германией.

Другой принцип, который никогда не поддастся общественному мнению, – это необходимость иметь в прогрессивном обществе доступный капитал, по крайней мере для того, чтобы внедрять в практику новые научные открытия.

Леруа-Болье заключил, что политическая экономия явно объективна, во всяком случае, в отношении ее основных законов. Эти законы имеют силу физических законов. Разве мы не видели краха всех бунтов революции[205], всех указов, что пытались устанавливать максимальную цену и создавали иные препятствия для свободной реализации принципов нашей науки вопреки великому экономическому закону спроса и предложения, единственному закону, который действительно понимают все без исключения?

Подводя итог, можно сказать, что политическая экономия занимает первое место среди социальных наук: лишь она опирается на нерушимую и позитивную основу, а ее законы неизменны и не подвержены колебаниям общественного мнения.

Вклад социологии в психологию и философию (1909)

Из журнала Revue de metaphysique et de morale, 17, 1909; отрывок статьи под названием Sociologie religieuse et theorie de la connaissance, которая позднее (1912) была положена в основу введения к работе Дюркгейма «Элементарные формы религиозной жизни».

Часто возникает некоторое недопонимание относительно того, как мы трактуем отношения между социологией и психологией, с одной стороны, и между социологией и философией – с другой. Приведенные далее объяснения помогут, быть может, развеять некоторые заблуждения по этому поводу.

Поскольку в наше намерение входит отделить индивидуума от общества, порой нас упрекали в стремлении создать такую социологию, которая, будучи равнодушной ко всему, что связано с отдельным человеком, ограничивалась бы внешней историей институтов. Сама цель, которую мы поставили перед собой, показывает, насколько необоснованными являются эти упреки. Если мы и предлагаем изучать религиозные явления, то в надежде, что подобное исследование прольет свет на религиозную природу человека, а наука о морали должна в конце концов привести внятное объяснение нравственной совести. В целом мы полагаем, что социолог лишь тогда может считать свою миссию исполненной, когда он сумеет проникнуть в сокровенные глубины человека и свяжет с психологическими состояниями индивидуумов те социальные институты, которые, собственно, изучает. По правде сказать (полагаю, именно здесь и коренится недоразумение, о котором упоминалось выше), отдельный человек для нас не столько отправная точка, сколько точка прибытия. Мы начинаем не с того, что постулируем некое представление о человеческой природе, дабы впоследствии вывести из него социологию; скорее мы требуем от социологии все более глубокого понимания человечества. Общие черты нашего мышления, каковые ныне изучаются психологией, гипотетически присущи всем людям, независимо от возраста, а вдобавок они слишком абстрактные и неопределенные для того, чтобы служить объяснением для конкретных социальных форм. Именно общество придает им различные степени определенности, необходимые для поддержания и развития. Именно общество пополняет сведениями наши умы и сердца, помогает приспосабливаться к институтам, выражающим это общество. Следовательно, социолог должен начинать свою работу с изучения общества. Но если по этой причине он, приступая к исследованиям, выглядит со стороны тем, кто норовит отстраниться от людей, так происходит потому, что он намеревается позднее вернуться к людям и преуспеть в понимании человеческого поведения. Ведь отдельный человек все равно есть плод общественной жизни, значит, его поведение возможно объяснить только через общество. Тем самым социология, будучи в таком понимании чуждой психологии, постепенно сама приходит к психологии, причем к гораздо более конкретной и сложной, чем у психологов как таковых. А что касается истории, для нас это всего лишь инструмент анализа человеческой природы.

Сходным образом, желая по методологическим причинам освободить социологию от опеки философии, каковая откровенно мешала ей перерасти в позитивную науку, мы иногда слышали упреки в том, что будто бы социология систематически проявляет враждебность по отношению к философии в целом, – или по крайней мере в том, что мы тяготеем преимущественно к узкому эмпиризму, в котором (надо признать, с некоторыми основаниями) усматриваем своего рода второстепенную философию. Иными словами, нам приписывались взгляды, которые вряд ли можно назвать социологическими. Ведь социолог должен исходить из той аксиомы, что вопросы, которые рассматриваются при изучении истории, никогда не исчезают; да, они могут преображаться, но продолжают вставать перед людьми. Нельзя допускать того, чтобы метафизические проблемы, даже самые глубокие из них, сводившие с ума философов, предавались забвению, ибо это попросту неприемлемо. Тем не менее не подлежит сомнению, что и они обречены принимать новые формы. Именно поэтому мы считаем, что социология – больше любой другой науки – может способствовать такому обновлению.

В настоящее время все согласны с тем, что философия, если она не опирается на позитивные науки, может быть только формой литературы. С другой стороны, по мере того как цельность научного познания разрушается и науки становятся более специализированными, все более очевидно, что задача философа превращается поистине в невыполнимую, если он не сможет приступить к осуществлению положенного синтеза, не овладев энциклопедией человеческих знаний. В таких условиях у философа остается всего одно средство: он должен отыскать или создать науку, которая, будучи достаточно узкой, дабы ее смог постигнуть отдельный разум, займет по отношению ко всей совокупности объектов срединное, центральное положение, тем самым обеспечив основу для спекулятивного мышления, которое будет интегрированным, а следовательно, философским. Лишь науки о разуме отвечают этому условию. Поскольку для нас мир существует постольку, поскольку он нам предъявлен, в определенном смысле изучение субъекта подразумевает также изучение объекта. Потому вовсе не кажется невозможным, если смотреть на мир с точки зрения разума, воспринимать мироздание в целом без необходимости накапливать энциклопедическую культуру (последнее сегодня нереально). Однако индивидуальное сознание обладает способностью к синтезу только в крайне несовершенной форме, поэтому оно не пригодно к исполнению данной роли. Наши опыт и знания могут быть сколь угодно обширными, но каждый из нас способен представлять себе лишь бесконечно малую часть реальности. Именно коллективное сознание выступает подлинным микрокосмом. Именно в цивилизации конкретной эпохи, то есть в комбинации религии, науки, языка, морали и т. д., воплощается предельно полная система человеческих представлений в любой данный момент времени. А сама цивилизация есть, безусловно, социальное явление, фактический плод наших совместных усилий. Она предполагает, что многие поколения связаны друг с другом, а такая связь возможна только в обществе и при посредстве общества. На самом деле она существует исключительно благодаря группам, поскольку индивидуальные умы по отдельности выражают разве что фрагментарность и неполноту. Никто не способен целиком воспринять систему своего времени, будь то религиозная, нравственная, юридическая или научная. Потому, рассматривая мир с точки зрения коллективного разума, только при этом условии философ может уповать на постижение единства всего на свете; отсюда следует, что социология будет для него наиболее полезным из всех подготовительных исследований.

Однако узы между этими двумя дисциплинами можно определить еще более строго и точно.

Как мы видели, среди наших представлений есть те, которые играют преобладающую роль, – это категории мышления. Они господствуют в наших умах потому, что как бы подытоживают наши мысли; в них сосредотачивается вся цивилизация. Если человеческий разум есть синтетическое выражение мироздания, то систему категорий можно признать синтетическим выражением человеческого разума. Выходит, нет объекта, более подходящего для философских размышлений. Будучи сравнительно узкой и потому доступной для исследований, эта область в некотором роде включает в себя универсальность объектов. Тем самым изучение категорий постепенно и неуклонно, как нам кажется, становится главным предметом философских изысканий. К осознанию этого факта пришли недавно ученики Канта[206], выбрав своей основной задачей создание системы категорий и открытие закона, превращающего эту систему в целое. Тем не менее, если происхождение категорий таково, каким оно нам видится, мы не можем рассматривать их в соответствии с исключительно диалектическим или идеологическим методами, применяемыми в настоящее время. Чтобы мы могли осмыслять их философски, независимо от целей такого осмысления, необходимо сначала понять, что они собой представляют, из чего они состоят, какие элементы входят в их состав, что определяет слияние этих элементов в составные представления – и какова была роль этих представлений в истории нашего психического развития. Эти вопросы как будто не вызывают затруднений и потому даже не ставятся, если мы верим, что индивидуальный разум самостоятельно формирует категории посредством действий, ему свойственных; ибо в таком случае для понимания того, каковы эти категории и какие отношения они поддерживают друг с другом и со всей подчиненной им интеллектуальной жизнью, достаточно, по-видимому, провести тщательное исследование самого себя. Закон, регулирующий эту диалектику, находится в уме. Поэтому считается, что разум должен интуитивно улавливать категории – при условии, что позднее они подвергнутся проверке практикой. Но если категории суть плоды истории и коллективных действий, если их происхождение таково, что каждый индивидуум по отдельности вносит в него лишь бесконечно малую долю, если все происходит фактически за пределами индивидуального восприятия, то мы действительно должны, намереваясь осмыслять реальные объекты, а не слова, их обозначающие, начинать с изучения этих категорий – как если бы это были неведомые реалии, – природа, причины и функции которых должны быть определены перед попыткой свести их в философскую систему. Тут потребуется немалое количество исследований, которые, как мы показали, будут опираться на социологию. Вот почему этой дисциплине суждено, как мы полагаем, дать философии необходимые основания, ныне, по сути, отсутствующие. Можно даже зайти настолько далеко, чтобы заявить, что социологическая рефлексия призвана стать в естественной прогрессии формой философского мышления. Все указывает на то, что с этой точки зрения задачи, с которыми приходится иметь дело философу, приобретут дополнительные и неожиданные свойства.

Социальная морфология (1899)

Опубликовано в журнале Annee sociologique, 2, 1899.

Прежде чем приступать к анализу работ, которые мы объединили под вышеуказанной рубрикой, следует объяснить значение предложенного термина.

Общественная жизнь зиждется на субстрате, который определяется по размеру и по форме. Он состоит из массы индивидуумов, составляющих общество, из способов, какими они расселяются по земному шару, из природы и конфигурации всех видов объектов, которые оказывают влияние на коллективные отношения. Социальный субстрат будет различаться в зависимости от того, больше или меньше население по размеру и плотности, сосредоточено ли оно в городах или разбросано по сельской местности, в зависимости от того, как застраиваются города и возводятся дома, обширно или нет занимаемое обществом пространство, в зависимости от природы границ, которые обозначают это пространство, и путей сообщения, которые его пересекают. С другой стороны, структура этого субстрата прямо или косвенно воздействует на все социальные явления точно так же, как все психологические явления косвенно или непосредственно связаны с состоянием мозга. То есть перед нами целый ряд проблем, явно представляющих интерес для социологии, и все они должны рассматриваться одной и той же наукой, поскольку все относятся к одному и тому же предмету. Именно эту науку мы предлагаем называть социальной морфологией.

Исследования, посвященные данным вопросам в настоящее время, ведутся разными дисциплинами. География изучает территориальную конфигурацию государств, история прослеживает эволюцию сельских и городских групп, в то время как демография занимается всем, что имеет отношение к распределению населения, и т. д. Мы считаем уместным вывести эти «фрагментарные» науки из их добровольной изоляции, позволить им вступить в контакт друг с другом и объединить их под одной рубрикой. Тем самым они смогут осознать свое единство. Позже мы увидим, что в настоящее время географическая школа пытается выполнить аналогичный синтез и создать единую дисциплину политической географии. Однако мы опасаемся, что этот термин может вызвать недопонимание. На самом деле необходимость состоит отнюдь не в изучении форм Земли, а в изучении того многообразия форм, которые принимают общества, распространяясь по земному шару. Несомненно, водотоки, горы и прочие признаки выступают составными элементами конституции социального субстрата. Но они далеко не единственные и даже не самые важные. Употребление слова «география» неминуемо побуждает нас приписывать им значения, которыми эти признаки не обладают, что опять-таки будет показано далее. Количество людей, способы их группировки, формы их жилищ – все это ни в коем случае не является географическими фактами. Зачем же тогда использовать термин, претерпевший столь сильное искажение исходного смысла? По этим причинам нам кажется необходимым ввести какое-то новое обозначение. Предлагаемый вариант явно выделяется тем, что он подчеркивает единую природу предмета всех перечисленных исследований (речь о воспринимаемых материальных формах общества), то есть фактически природу субстрата.

Более того, социальная морфология предполагает не просто описательные науки, которые станут фиксировать результаты наблюдений без дальнейшего анализа. Она может и должна разъяснять. Она должна изучать, при каких условиях меняется политическая территория народов, меняются характер и конфигурация их границ, а также чем обуславливаются различия в плотности населения. Она должна установить, как возникают городские сообщества, каковы законы их развития, как они растут, какую роль играют и т. д. Значит, социальная морфология должна не просто изучать социальный субстрат в том виде, в каком он успел сформироваться, и составлять его описания. Она должна наблюдать за его развитием и показывать, как он формируется. Это не чисто статическая наука, она вполне естественным образом включает в себя «течения», следствием которых будут состояния, изучаемые этой дисциплиной. А здесь наряду с прочими отраслями социологии история и сравнительная этнография окажутся незаменимыми дополнениями.

Цивилизация и ее типы (1902)

Опубликовано в журнале Annee sociologique, 5, 1902.

В современной практике термин «общая социология», к сожалению, используется совершенно неточно. Обычно он употребляется для обозначения своего рода спекуляций, которые охватывают без различия и произвольно самые разнообразные категории социальных явлений и, следовательно, затрагивают все связанные с ними вопросы. Если коротко, налицо разве что крайняя неопределенность предмета. В большинстве работ, которые мы ежегодно рассматриваем под этой рубрикой, данный термин присутствует слишком часто. Однако общая социология может и должна быть чем-то иным. В то время как всякая специальная социологическая наука имеет дело с определенными видами социальных явлений, роль общей социологии может заключаться в воссоздании единства всего, что анализируется подобным образом. Проблемы, которые ей следует ставить ради достижения этой цели, ни в коем случае нельзя считать расплывчатыми или смутными. Их возможно сформулировать совершенно недвусмысленно, и они вполне поддаются методическому рассмотрению.

С этой точки зрения следует прежде всего спросить, как общество, будучи комбинацией относительно независимых частей и разделенных элементов, способно тем не менее образовывать индивидуальность, наделенную единством, сходным с единством конкретных людей. Совсем не исключено, что одним из факторов, более прочих определяющих этот результат, будет плохо проанализированный комплекс явлений, именуемый цивилизацией (он присущ каждому социальному типу и даже каждому обществу). Все дело в том, что каждая цивилизация обладает своего рода характерным «тоном», который звучит во всех проявлениях коллективной жизни. Вот почему мы сводим вместе те работы, что ставят своей целью выявление различных типов цивилизации.

Характер народов – еще один фактор того же рода. В обществе, как и в человеке, характер является главным, постоянным ядром, которое объединяет различные факты существования и придает жизни последовательность и преемственность. Вот почему мы включили в одну главу, сразу после следующей, все, что относится к коллективной этнологии. Более того, нетрудно предположить, что вопросы о типах цивилизации и о типах коллективного характера должны быть тесно связаны между собой.

Метод социологии (1908)

Отрывок из материала в журнале Les documents du progress (2, февраль 1908), ответы на вопросы анкеты по социологии, где предлагалось ответить на два вопроса:

1. Возможно ли делать выводы на основе уже достигнутых результатов социологических исследований в отношении открытия законов развития и причинных отношений в социальной жизни?

2. Какими способами социология способна достичь этой цели?

Мне не нужно отвечать на первый из вопросов этой анкеты, участвовать в обсуждении которой я почту за честь. Разумеется, я убежден, что нынешнее направление развития социологии открывает широкие перспективы для установления законов социальной эволюции, ведь я не могу не верить в осуществимость и практическую пользу решения задачи, которой вместе со многими коллегами посвятил свою жизнь.

Что касается способов, затронутых во втором вопросе, их можно охарактеризовать двумя словами: способы, или методы, должны быть историческими и объективными.

Применительно к историчности скажу так: цель социологии заключается в том, чтобы мы обрели возможность понимать современные социальные институты, чтобы мы получили хотя бы некоторое представление о том, в каком направлении им суждено развиваться и какими они должны стать, согласно нашим пожеланиям. Но для того, чтобы понять суть института, нужно сначала установить его состав. Это комплексное образование, состоящее из множества частей. Указанные части подлежат выявлению для последующего объяснения каждой из них. Но для того, чтобы их обнаружить, недостаточно рассмотреть институт в его усовершенствованном, новейшем виде. Ничто в нем не содержит указаний на различные элементы, из которых он состоит (точно так же нельзя невооруженным глазом увидеть клетки, из которых образованы ткани живого вещества, или молекулы, из которых состоят природные вещества). Необходим какой-то инструмент анализа, который предъявит нам эти элементы. Роль такого инструмента играет история. Фактически любой рассматриваемый институт оказывается составным. Части, его составляющие, складывались в целое последовательно. Потому достаточно проследить происхождение целого на протяжении определенного периода времени, в ходе истории, чтобы воспринять изолированно и в их естественном состоянии различные элементы, из которых возникает целое. То есть применительно к порядку социальных реалий история играет роль, аналогичную роли микроскопа в изучении порядка физических реалий.

Она не просто позволяет выделять элементы, но и оказывается единственным способом их выделения. Все дело в том, что объяснять элементы – значит демонстрировать, откуда они берутся и каковы причины их существования. Но разве возможно их обнаружить иначе, кроме как посредством возвращения в те времена, когда действовали предполагаемые причины? Эти времена остались в прошлом, и узнать, как возник каждый из элементов, мы можем, только возвращаясь к моменту их рождения. А раз это было в прошлом, то, следовательно, нам необходимо прибегнуть к помощи истории.

Теперь по поводу объективности. Под этим я подразумеваю, что социолог должен принимать во внимание состояния ума физиков, химиков и биологов, в которых те ступают на неизведанную территорию своих научных областей. Он должен приступать к изучению социальных фактов, исходя из убеждения, что не знает ровным счетом ничего относительно сути этих фактов и присущих им свойств, а также причин, от которых они зависят. Через методическое сопоставление исторических данных (иного способа нет) он станет развивать собственные представления и понятия. Да, подобное отношение к исследованиям трудно в себе поддерживать, поскольку оно идет вразрез с укоренившимися привычками. Живя в обществе, все мы обладаем какими-то представлениями о нем и склонны полагать, что с помощью таких вот обыденных представлений способны улавливать сущность объектов, к которым они относятся. Но обыденные представления складываются без всякой методики, для удовлетворения потребностей исключительно практического характера, а потому они лишены какой бы то ни было научной ценности. Они выражают социальные объекты ничуть не яснее, чем представления заурядного человека выражают субстанции и их свойства (свет, тепло, звук и т. д.), которые открывает для нас только наука. Таким образом, как сказал Бэкон, мы живем в окружении множества идолов, от которых должны освободиться.

Сам этот факт побуждает осознать бессмысленность упрощенных объяснений, которые тщатся очертить социальные факты уверениями, будто те проистекают непосредственно из некоторых наиболее общих черт человеческой природы. Такому методу мы следуем, когда норовим объяснить институт семьи чувствами, пробуждаемыми кровным родством, а отцовский авторитет – чувствами, которые отец естественным образом испытывает к своему потомству, или брак – половым инстинктом, а договор – врожденным чувством справедливости и т. д. Будь коллективные явления и вправду истинными функциями человеческой природы (вместо того чтобы отражать бесконечное разнообразие этих функций, открываемое историей), они бы везде и всюду оказывались практически неотличимыми друг от друга, поскольку характеристики, которыми они наделяют человека, варьировались бы крайне мало. Вот почему я часто повторяю, что индивидуальная психология не в состоянии объяснять социальные факты. Причина в том, что эти психологические факторы являются слишком общими, они несовместимы со спецификой социальной жизни. Такие объяснения, приложимые, так сказать, ко всему, на самом деле ничего не объясняют.

Но эта концепция вовсе не связана с материализмом, в чем меня регулярно подозревают и упрекают. Те, кто осыпает меня подобными упреками, совершенно неправильно толкуют мои размышления. В общественной жизни все состоит из представлений, идей и чувств, и нет места лучше для наблюдения за действенностью этих представлений. Вот только коллективные представления куда сложнее представлений индивидуальных, они имеют собственную природу и подлежат изучению отдельной наукой. Вся социология есть психология, но это психология sui generis.

Еще я бы добавил, что, по моему мнению, этой психологии суждено дать новую жизнь многим вопросам, которые в настоящее время ставятся сугубо индивидуальной психологией, и даже оказаться полезной для теории познания.

Общество (1917)

Из журнала Bulletin de la Societe franfaise de philosophie, 15, 1917.

Об обществе

Принципиальное различие между сообществами животных и человеческими обществами состоит в том, что в первых индивидуальное существо управляется исключительно изнутри самого себя, посредством инстинктов (за исключением малой толики индивидуального образования, которое само зависит от инстинкта). С другой стороны, человеческие общества представляют собой новое явление особой природы, заключающееся в том, что определенные способы действия навязываются или по крайней мере предполагаются извне индивидуума и дополняют его собственную природу: таков характер «институтов» (в широком смысле слова), которые появляются благодаря существованию языка и примером которых выступает сам язык. Они приобретают субстанциальность по мере смены людских поколений, причем эта смена отнюдь не вредит преемственности институтов; их наличие – отличительная черта человеческих обществ и надлежащий предмет социологии как науки.

Часть третья. Письма

О психологическом характере социальных фактов и их реальности (1895)

Опубликовано в Revue francaise de socioiogie, 17, 2, 1976.

Бордо, 179, бульвар де Таланс, 14 декабря 1895 г.

Уважаемый коллега,

Большое спасибо за любезное предложение поделиться со мной Вашей книгой. Я прочитал ее с немалым интересом – вернее, перечитал, поскольку уже имел честь ознакомиться с Вашими статьями в Revue de Metaphysique. Более того, у меня была возможность убедиться, что все оценили Ваш труд по достоинству. Это исследование, которое просто невозможно недооценить для нас, обитателей другого берега Рейна; демонстрируя немцам, с какой заботой и добротой мы их изучаем, оно, быть может, побудит их проявлять больше интереса к нашим исследованиям. Ведь – мне кажется, что я не ошибаюсь, – Германия, по-моему, совершает ту же ошибку, какой предавались мы до 1870 года, закрываясь от внешнего мира.

Благодарю Вас также за внимание, уделенное моим собственным исследованиям, и за любезное и крайне интересное их обсуждение. Жаль, что приходится отвечать Вам письмом, хотя я очень хотел бы преодолеть расстояние, которое нас разделяет (или мнится разделяющим). Мне самому это кажется уместным, но будет, наверное, неловко нападать на Ваши рассуждения, пряча возражения за благодарностью. Тем не менее я должен указать на несколько упущений, которые противоречат в Вашем изложении моим идеям.

1. Я никогда не утверждал, что социология не содержит ничего психологического, и полностью принимаю Вашу формулировку относительно того, что она есть психология, но отличная от индивидуальной психологии. Я всегда считал именно так. Сам я определяю социальные факты как действия и представления sui generis; по моему мнению, социальное существо есть психологическая индивидуальность, но индивидуальность особого, нового типа. При этом, сформулировав указанное положение, я прихожу к выводу, что никто не имеет права рассматривать коллективную психологию как всего-навсего «продолжение», дополнение или новую иллюстрацию к индивидуальной психологии. Неужели именно здесь Вы потеряли нить моей мысли? Мне самому представляется, что постулирование этого принципа сразу влечет за собой необходимое следствие.

2. Разве чрезмерно реалистично утверждать, что в фактах (а не вне их) существует категория, которая выражает особые характеристики, каковые, следовательно, должны быть абстрагированы от реалий и изучаться отдельно? При чем тут гипостазирование? Позвольте сослаться на мой комментарий к тексту по этому поводу.

Более того, Вы, как мне кажется, чересчур остро воспринимаете специфику социальных фактов. Следовательно, мы с Вами вполне согласны относительно двух основных положений моей теории, и ведь эти положения, в сущности, лишь две стороны одного вопроса. Им я привержен сильнее всего.

3. Я не слышал заявлений, будто склонности, потребности и пр. не являются факторами развития; но для объяснения изменений, которые ссылаются на них как на свой источник, сами склонности должны меняться; а потому уже за их пределами нужно искать причины, вызвавшие эти изменения.

Прошу простить меня за эти объяснения. Я стремлюсь к тому, чтобы Вы меня правильно поняли, и эти объяснения лишь демонстрируют ту меру почета, которую я воздаю Вашей книге. Пожалуйста, не воспринимайте их иначе.

Остаюсь Вашим, и т. д.

Природа общества и причинное объяснение (1898)

Письмо редактору «Американского журнала социологии» (3, 1898).

Бордо, 6 февраля 1898 г.

Уважаемый коллега,

Я взял себе за правило стараться извлекать выгоду из любой критики моего труда, не отвечая на нее напрямую, за исключением случаев, когда идеи, мне приписываемые, оказываются настолько для меня чуждыми, что приходится публично отрекаться от них, чтобы не потерять доверия коллег и широкой публики. До сих пор это случилось всего однажды за мою научную карьеру. Но статья, которую Ваш автор, мсье Тости[207], посвятил мне в январском выпуске, побудила меня во второй раз поступиться своими принципами.

По словам автора, мне не удалось понять, что «сочетание объясняется как характером составных элементов, так и законом, который регулирует их объединение»; также он удивляется тому, что такой логик, как я, мог совершить подобную чудовищную ошибку. Дабы он перестал удивляться, будет достаточно порекомендовать ему следующие цитаты из моей книги:

1. «Самая интенсивность [склонности к самоубийству] может зависеть только от трех следующих причин: 1) природы индивидуумов, составляющих общества, 2) способа, посредством которого они ассоциируются, т. е. природы социальных организаций, и 3) случайных обстоятельств, которые нарушают течение коллективной жизни, не касаясь ее анатомического строения» («Самоубийство»[208]).

2. «Совершенно верно, что общество не включает в себя никакой другой действующей силы, кроме силы индивидуумов; и однако эти индивидуумы, соединяясь, образуют психическое существо нового типа… Конечно, элементарные свойства, из которых складывается социальный факт, в зародышевом состоянии заключаются в частных умах. Но социальный факт получается из них только тогда, когда они преобразованы путем сочетания, ибо он проявляется исключительно при этом условии. Сочетание само является активным фактором, производящим специфические результаты…» (там же).

Таким образом, я нигде и никоим образом не отрицаю того, что индивидуальные натуры являются составными частями социального факта. Необходимо выяснить, не трансформируются ли они, объединяясь для порождения социального факта, вследствие самого этого объединения. Чисто механический здесь синтез или химический? Такова суть вопроса. А Ваш автор, похоже, не подозревает об этом.

Раз уж обстоятельства заставляют меня высказаться, я хотел бы еще сказать несколько слов о другом возражении, которое, вслед за мсье Боско[209], также выдвигает Тости. Если, пишет он, невозможно установить конкретную связь между самоубийством и несоциальными факторами, то мы не вправе делать вывод об отсутствии такой связи, ибо один и тот же социальный факт может быть следствием множества причин. Охотно с этим соглашусь. Но дело в том, что я, уподобляя самоубийство социальным факторам, обнаружил определенные отношения, которые существуют всегда, вопреки множеству причин. Кроме того, при сравнении с космическими, этническими и прочими факторами таких отношений обнаружить не удалось. Отсюда следует, что в случае воздействия последних факторов их влияние будет чрезвычайно слабым, оно практически не проявляется в общих результатах. Напротив, социальные причины должны быть несказанно могучими, чтобы столь очевидным образом влиять на статистику.

Это все, что я хотел сказать. Буду крайне признателен, если Вы опубликуете это письмо в своем следующем номере.

С наилучшими пожеланиями.

Психологическое понятие общества (1901)

Письмо редактору журнала Revue philosophique, 52, 1901.

Уважаемый редактор,

В своей недавней статье о «La realite sociale»[210], в примечании, очень доброжелательном по содержанию, за что я крайне ему признателен, мсье Тард отмечает, что с момента основания журнала Annee sociologique «я намного приблизился к психологической концепции социальных фактов». Мне не хотелось бы того, чтобы мое молчание восприняли как согласие с этим неточным истолкованием моих мыслей, и потому я считаю своим долгом обратить внимание читателей журнала на нижеследующие разъяснения и уточнения.

Если, по несколько расплывчатому выражению, употребленному мсье Тардом, имеется в виду теория, согласно которой социальные факты могут объяснятся непосредственно состояниями индивидуального сознания, то я должен подчеркнуть, что ни одно из сказанных мною слов не должно пониматься в таком смысле. Я по-прежнему наблюдаю между индивидуальной психологией и социологией ту же самую границу, и многочисленные факты, которые ежегодно публикуются в этом журнале, только подтверждают мою точку зрения на сей счет.

Если же мсье Тард просто желал сказать, что для меня социальная жизнь есть система представлений и ментальных состояний, когда ясно понимается, что эти представления sui generis по своей природе отличны от тех, которые составляют мыслительную жизнь индивидуума, и подчиняются собственным законам, которые индивидуальная психология не могла предвидеть, то соглашусь: действительно, такова моя точка зрения. Я придерживался ее всегда и неоднократно повторял, что помещать социологию вне рамок индивидуальной психологии – значит видеть в ней особую психологию, со своим собственным предметом и методом.

Именно потому, что недоразумения, копившиеся по этому поводу, сегодня все больше рассеиваются, я нахожу крайне желательным впредь избегать их нового накопления. Вот причина и повод для моего письма.

Искренне Ваш.

Роль общей социологии (1905)

Письмо профессора Дюркгейма в ответ на критику секретарю лондонского Социологического общества, опубликовано в журнале Sociological Papers Лондон, 1905.

Досточтимый сэр,

Спасибо за то, что прислали мне соображения по итогам нашей переписки с Социологическим обществом. Приятно видеть по количеству и содержанию полученных ответов интерес к этому вопросу.

Считаю необходимым, в свою очередь, ответить некоторым из моих критиков; пожалуй, полный ответ потребовал бы обстоятельной статьи, но на данный момент я не готов за нее взяться из-за полного отсутствия свободного времени.

Однако мне кажется, что многие критические замечания основаны на неверном истолковании моих мыслей. В первую очередь я стремился устранить заблуждение, до сих пор, увы, широко распространенное, будто социология есть направление философии, которое рассматривает мироздание чрезвычайно схематично и которое все оспаривает, не обладая нужными специфическими познаниями. Поэтому я особенно настаивал на необходимости систематической специализации и указывал, какой должна быть эта специализация. Но я далек от того, чтобы отрицать, что помимо указанных конкретных наук нам нужна синтетическая наука, которую можно было бы назвать общей социологией – или философией социальных наук. Именно этой науке надлежит выделить из материала различных специализированных дисциплин некие общие выводы и некие синтетические концепции, которые будут воодушевлять ученых-специалистов, которые будут направлять их научные исследования и которые поведут к веренице новых открытий, что, в свою очередь, обеспечит дальнейшее развитие философской мысли, и так далее до бесконечности.

Если я несколько пренебрегал этой стороной обсуждаемого вопроса, то исключительно в силу особой цели моей статьи. Однако более двух лет назад я уже предполагал развить эти соображения в отдельной статье, которая стала бы продолжением и дополнением той, что была представлена в Социологическом обществе. К сожалению, из-за нехватки времени этот проект пришлось отложить, и я не знаю, когда сумею наконец осуществить его на практике. Но если мне удастся опубликовать вторую часть моей работы, я буду счастлив предложить ее, как и в первом случае, лондонскому Социологическому обществу.

Искренне Ваш.

Стороннее влияние на воззрения Дюркгейма на социологию (1907)

Два письма директору журнала Revue neo-scolastique (Louvain, 14,1907).

Париж, 20 октября 1907 г.

Уважаемый директор,

С некоторым опозданием и по чистой случайности я получил экземпляр статьи, опубликованной в одном из последних номеров Вашего «Обозрения» за подписью мсье Симона Деплуажа, под названием «Происхождение системы мсье Дюркгейма».

Я благодарен Вашему автору за честь, оказанную мне тем, что он провел столь тщательное ученое воссоздание происхождения моих идей, какими те ему видятся. Но, сам того вряд ли желая, он время от времени прибегал к выражениям, которые способны заставить Ваших читателей поверить в то, что я старательно маскировал в своем сочинении заимствования у немецких авторов.

Так, воспроизведя довод, который я использовал в статье для Societe Francaise de Philosophie[211], мсье Деплуаж добавляет: «Это рассуждение довольно очевидно взято из теории Вундта о моральных целях»; далее идет длинное примечание, призванное подтвердить реальность этого заимствования. Вообще-то усилия были потрачены впустую, поскольку в примечании к своей статье – Ваш автор не мог этого не увидеть – я указал, кому обязан этим аргументом и из какой работы Вундта я его взял.

В другом месте мсье Деплуаж пишет: «Все эти взгляды … во Франции считаются теорией господина Дюркгейма, но на самом деле все они – немецкого происхождения». При всем старании крайне трудно не истолковать эту фразу так, будто я обманываю своих соотечественников.

Что касается тех немецких сочинений, на которые ссылается мсье Деплуаж, то именно я сделал их известными во Франции; именно я показал, что они, не будучи социологическими исследованиями, могут послужить развитию социологии. Пожалуй, я скорее преувеличил, чем преуменьшил их важность (см. Revue philosophique, июль, август и сентябрь 1887 г.). То есть я представил общественности все, что требовалось для должной оценки. Ваш автор знает об этом не хуже меня.

Полагаюсь на Вашу приверженность честной игре и надеюсь, что Вы опубликуете это уточняющее письмо в Вашем журнале.

За сим остаюсь.

P.S. Статья мсье Деплуажа содержит, кроме того, серьезные и очевидные ошибки. Конечно, я многим обязан немцам, Конту и другим исследователям. Но реальное влияние, оказанное на меня Германией, сильно отличается от утверждений этой статьи.

Париж, 8 ноября 1907 г.

Уважаемый господин,

Ниже привожу несколько примеров ошибок, содержащихся в статье мсье Деплуажа.

1. Ваш автор утверждает, что идея, которую я развил в лекции, прочитанной в Высшей школе исследований[212], была заимствована из работы Зиммеля «Введение в этику», причем это сочинение, добавляет месье Деплуаж, «вряд ли известно во Франции за пределами круга общения господина Дюркгейма». Мсье Деплуаж ошибается: я никогда не читал эту книгу Зиммеля, а самого автора знаю только по его работам «Разделение труда» и «Философия денег».

2. Несколько раз пускали слух, будто я ездил в Германию учиться у Вагнера[213] и Шмоллера, а затем, как утверждалось, вернулся из этого путешествия, полностью проникнувшись их идеями и целиком поддавшись их влиянию.

На протяжении семестра, проведенного в Германии, я не видел и не слышал ни Шмоллера, ни Вагнера; я никогда не стремился ни следовать их учениям, ни даже свести с ними личное знакомство, хотя и задержался некоторое время в Берлине.

Позвольте добавить, что я крайне сдержанно оцениваю работу Вагнера; что касается Шмоллера, то из всех его работ я внимательно и с интересом изучил брошюру под названием «О некоторых ключевых вопросах права и народного хозяйства».

3. Нет ничего более неверного, чем приписывать влиянию Шеффле[214] концепцию, которую мсье Деплуаж называет социальным реализмом. В своих построениях я опирался на Конта, Спенсера и Эспинаса[215], труды которых читал задолго до того, как узнал об идеях Шеффле. Мсье Деплуаж правильно отмечает, что схожие мысли встречаются у Эспинаса, поскольку тот «был очень хорошо знаком с немецкой социологической литературой». Но не думаю, что нарушу приличия, сообщив мсье Деплуажу следующее: Эспинас выучил немецкий язык очень поздно. В любом случае не подлежит сомнению, что он ничего не знал о Шеффле, когда писал свою книгу «Животные общества». Примечание, в котором упоминается немецкий автор, было добавлено ко второму изданию этой книги.

4. Утверждается, что я заимствовал у Вундта то самое различение, которое затем пытался провести между социологией и психологией. Не спорю, что у Вундта очевидно движение в этом направлении, однако у него наблюдаются и противоположные порывы, а сама идея возникла у меня иным путем.

В первую очередь я обязан ее появлением своему наставнику в Высшей нормальной школе мсье Бутру[216], который часто повторял, что каждая наука должна объяснять «собственные принципы», следуя Аристотелю: психология – психологические принципы, биология – биологические и т. д. Усвоив эту идею, я применил ее к социологии. Подтверждение правильности своих действий я получил, прочитав Конта, поскольку для него социология не сводима к биологии (и, следовательно, к психологии), а сама биология не сводима к физическим и химическим наукам. Когда я читал «Этику» Вундта, то уже давно мыслил сам в данном направлении.

5. Также в одном примечании говорится, что я нашел у Вундта идею о том, что религия есть комбинация нравственных и юридических идей и т. д. Я читал Вундта в 1887 году, но только в 1895 году составил себе ясное представление о фундаментальной роли религии в общественной жизни. Именно в том году я впервые открыл для себя способ социологического исследования религии. Для меня это было почти откровение. Курс лекций 1895 года стал переломным в моих размышлениях, причем настолько, что все мои предыдущие исследования пришлось начинать заново, чтобы добиться гармонии с новыми взглядами. «Этика» Вундта, которую я прочитал восемь лет назад, никак не сказалась на этом изменении моих мыслей. Последнее целиком и полностью проистекало из изучения истории религии, к которому я только что приступил, в частности из работ Робертсона-Смита и его школы.

Могу привести другие примеры ошибок или неточностей. Разумеется, я нисколько не притязаю на сугубую оригинальность моих идей. Я действительно убежден, что мои идеи восходят к идеям моих предшественников; именно поэтому я уверен в их плодотворности. Но происхождение моих идей вовсе не соответствует мнению мсье Деплуажа. Недаром я предпочитаю дистанцироваться от социализма, который сам по себе не питает симпатии к социологии, чьи принципы он отрицает. Поэтому будет парадоксально утверждать, что мои идеи обусловлены социализмом. Я, безусловно, в долгу перед Германией, но гораздо больше должен ее историкам, чем немецким экономистам, а также – о чем мсье Деплуаж, похоже, не подозревает – многим обязан Англии. Но это вовсе не означает, что социология пришла к нам из той или иной страны, ведь немецкие юристы и экономисты не менее чужды социологической идее, чем английские историки религии. Моя цель состояла именно в том, чтобы внедрить эту идею в те дисциплины, где она отсутствовала, и тем самым сделать их отраслями социологии.

Я не стал бы придавать чрезмерного значения вопросу о том, как формировалось мое мышление, но, поскольку эта тема обсуждалась на страницах Вашего журнала, я не сомневаюсь, что Вы сочтете полезным ознакомить своих читателей с замеченными мною ошибками, которые касаются не только малозначительных подробностей.

Искренне Ваш.

Примечания

1

Тут могут возразить, что, если здоровье содержит в себе некие отвратительные элементы, возможно ли, как мы поступаем далее, трактовать его в качестве объекта непосредственного воздействия? Но здесь опять-таки нет противоречия. Пусть что-то чревато уроном в своих последствиях, это что-то – лишь одно из многих полезных или существенно необходимых явлений. Если дурные последствия исправно преодолеваются противоборствующей силой, они на самом деле полезны и нисколько не вредны. Да, они все равно отвратительны и сами по себе продолжают создавать потенциальную опасность, но эта опасность станет реальной только при участии чужой, внешней и враждебной силы. Именно так обстоит дело с преступлением. Зло, которое они причиняют обществу, упраздняется наказанием при условии, что последнее неотвратимо и применяется регулярно. Отсюда следует, что, не истребляя само зло, наказания поддерживают, как мы увидим, позитивные отношения в обществе наряду с основополагающими условиями коллективной жизни. Но пускай преступления оказываются, так сказать, безвредными по своей сути, чувство отвращения, ими вызываемое, все равно является обоснованным. – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. автора.

2

Ни в коем случае не следует путать этот позитивизм с позитивной метафизикой Конта и Спенсера.

3

Как таковых (лат.). – Примеч. ред.

4

«Социологический ежегодник» (фр.). – Примеч. ред.

5

В собственном смысле (лат.). – Примеч. ред.

6

Нетрудно показать, что для согласия с этим положением вовсе не обязательно утверждать, будто общественная жизнь включает в себя что-то еще помимо представлений. Достаточно признать, что представления, индивидуальные и коллективные, невозможно изучать посредством науки, если не подходить к ним объективно.

7

Более того, это положение верно лишь частично. Как и когда мы рассматриваем отдельных личностей, здесь налицо факторы, которые выступают составными элементами общества. Не подлежит сомнению, что индивидуумы – всего-навсего единственные из этих элементов, кто способен к деятельности.

8

Ср. с рассуждениями К.Г. Юнга об архетипах, которые восходят к мифам и сказкам. – Примеч. перев.

9

Тем более с большим основанием (лат.). – Примеч. ред.

10

Будет лишним уточнять, что с данной точки зрения необходимость в изучении фактов извне видится еще более насущной, поскольку они суть плоды синтеза, который происходит вне нас и относительно которого у нас нет даже того смутного представления, каковое наше сознание составляет по поводу внутренних явлений.

11

Французский социолог Г. Тард считается одним из основоположников социальной психологии; по его мнению, общественная деятельность представляет собой подражание, то есть копирование людьми действий других. – Примеч. перев.

12

Принуждающая сила, которую мы приписываем социальным фактам, отражает столь малую часть их целостности, что ее вполне можно было бы признать и прямо противоположной характеристикой. Пускай институты навязывают нам свои правила, мы все равно за них держимся; они налагают на нас обязанности, а мы их любим; они нас принуждают, однако мы обретаем удовлетворение в том способе, каким они функционируют, – и в самом принуждении. На этот антитезис нередко указывали моралисты, отмечавшие противопоставление блага и долга: это две различных, но одинаково реальных стороны моральной жизни. Пожалуй, не найдется таких коллективных практик, которые не оказывали бы на нас подобное двойственное влияние (каковое, к слову, становится зримым лишь в противопоставлении). Если мы не определяем их в этом специфическом ключе, одновременно корыстном и бескорыстном, то лишь потому, что указанный ключ не проявляет себя в наглядно воспринимаемых внешних признаках. Благо ощущается несколько более «внутренним» и личным, нежели долг, а потому оно и менее осязаемо.

13

См. статью «Социология» Фоконне и Мосса в «Большой энциклопедии». (Имеется в виду французская 31-томная универсальная энциклопедия, издававшаяся с 1886 по 1902 год. П. Фоконне – французский социолог. М. Мосс – французский социолог и этнограф. – Примеч. перев.)

14

Несмотря на то обстоятельство, что верования и социальные практики проникают в нас извне, отсюда не следует, что мы пассивно их воспринимаем и нисколько не видоизменяем. Осмысливая коллективные институты, приспосабливая себя к ним, мы их индивидуализируем, мы так или иначе помечаем каждый из них своей личной меткой. Так, осмысляя чувственно данный мир, каждый из нас окрашивает его по своему усмотрению, и разные люди по-разному приспосабливаются к одной и той же физической среде. Вот почему каждый из нас в какой-то мере создает собственную мораль, собственные религию и технику. Все типы социального сходства содержат в себе целую гамму индивидуальных оттенков. Тем не менее верно, что область допустимых вариаций ограничена. Она ничтожна или очень мала в религиозных и нравственных явлениях, где отклонение легко становится преступлением. Она более обширна во всем, что относится к экономической жизни. Но раньше или позже, даже в последнем случае, мы сталкиваемся с границей, которую нельзя переступать.

15

Имеется в виду работа Дж. С. Милля «Система логики» (см. том 1, книгу VI, главы VII–XII). – Примеч. перев.

16

«Курс позитивной философии» (фр.); первое русское издание называлось «Курс положительной философии», также издавалось на русском языке как «Дух позитивной философии». Цитаты из этой работы приводятся по тексту Дюркгейма, поскольку существующие русские переводы не слишком точны. – Примеч. перев.

17

Более того, всякое принуждение считается нормой. Мы вернемся к этому вопросу ниже.

18

Желание (лат.). – Примеч. ред.

19

Не во всяком возрасте и не во всех возрастах одинаково часто прибегают к самоубийству.

20

Можно увидеть, сколь далеко это определение социального факта от определения, послужившего основанием для оригинальной системы Тарда. Мы должны заявить прежде всего, что наши исследования никогда не позволяли выявить то преобладающее влияние, которое Тард приписывает подражанию, в происхождении социальных фактов. Кроме того, из приведенного определения, которое представляет собой не теорию, а простой итог непосредственных наблюдений, как будто ясно проистекает, что подражание не только не всегда, но даже никогда не выражает того, что составляет сущность и характерную особенность социальных фактов. Конечно, каждому социальному факту подражают и, как мы показали, каждый такой факт склонен обобщаться, но так происходит потому, что он социален, то есть обязателен. Его способность к распространению – не причина, а следствие его социологического характера. Будь социальные факты уникальными по своим последствиям, подражание и вправду могло бы если не объяснять, то по крайней мере их определять. Но индивидуальное состояние, которое воздействует на другие, не перестает от этого быть индивидуальным состоянием. Кроме того, можно задуматься, подходит ли слово «подражание» для обозначения распространения под принуждением. В этом слове выражают крайне разнородные явления, которые следовало бы различать.

21

Это тесное родство жизни и структуры, органа и функции можно легко установить в социологии, поскольку между этими двумя крайними пределами существует целый ряд промежуточных степеней, доступных непосредственному наблюдению и выявляющих связь между ними. У биологии нет такого методологического средства. Но обоснованным будет мнение, что социологические индукции в отношении данного предмета применимы и в биологии и что в организмах, как и в обществах, между этими двумя категориями фактов налицо различие лишь в степени.

22

«Новый Органон», часть 1. (Notiones vulgares – простонародные представления; praenotiones – предустановленные понятия (лат.). – Примеч. ред.)

23

Там же.

24

Там же.

25

Идолы (лат.). – Примеч. ред.

26

См.: Спенсер Г., «Основания социологии», II.

27

Там же.

28

Вдобавок эта концепция противоречива (см. «О разделении общественного труда», II, 2).

29

Спенсер: «Значит, кооперация одновременно неспособна существовать без общества и выступает тем, ради чего общество существует».

30

Зд. собственного (лат.). – Примеч. ред.

31

«Система логики», том 2, книга VI, гл. IX: «Политическая экономия показывает, что человечество занято исключительно приобретением и накоплением богатства».

32

Это наглядно выражается и в рассуждениях самих экономистов, которые непрестанно говорят об идеях – идее полезности, сбережений, вложений и стоимости. См. C. Gide, Principes de l’economie politique, книга III, гл. 1, 2 и 3.

33

Зд. непосредственная данность (лат.). – Примеч. ред.

34

Дж. Локк – английский философ-эмпирик, отстаивал первичность ощущений перед разумом. Э. де Кондильяк – французский философ, автор сенсуалистической (чувственной) теории познания. – Примеч. перев.

35

Верно, что повышенная сложность социальных фактов затрудняет создание науки, их трактующей. Однако, как бы в качестве компенсации за это, именно потому, что социология родилась последней из наук, она может опираться на прогресс, достигнутый в других дисциплинах, и учиться у них. Такая опора на опыт предшественников ничуть не замедляет ее развитие.

36

Необходимое следствие того или иного суждения. – Примеч. перев.

37

См. J. Darmsteter, Les Prophetes d’Israel (Paris; 1892). (Рус. пер: Дармстетер Д. Пророки. М., 1904. – Примеч. ред.)

38

Букв. «словесную битву» (греч.). – Примеч. перев.

39

Заново (лат.). – Примеч. ред.

40

На практике всегда отправной точкой оказываются обыденные понятия и обыденные названия. Среди всего того, что обозначает данный термин, мы норовим выяснить, существует ли что-то такое, что обладает обыденными внешними признаками. Если это что-то находится и если понятие, образованное посредством группировки фактов, совпадает, пусть не целиком (что бывает редко), но хотя бы по большей части, с обыденным понятием, то возможно и далее обозначать первое тем же привычным обыденным определением, сохранив в науке расхожее разговорное выражение. Но если различие слишком уж заметно, если обыденное понятие имеет избыток значений, то создание нового, специального термина становится необходимостью.

41

То же отсутствие определения заставляет порой утверждать, что демократия свойственна как началу, так и концу истории. Истина же в том, что первобытная и нынешняя демократия сильно отличаются друг от друга.

42

Р. Гарофало – итальянский чиновник, юрист и криминалист, ученик Ч. Ломброзо. – Примеч. перев.

43

См. R. Garofalo, Criminologie (Paris, 1888).

44

См. J. Lubbock, Origins of Civilization, гл. VIII. Если обобщать далее, то утверждается – и справедливо, – что древние религии были аморальны или даже внеморальны. Правда в том, что они обладали собственной моралью. (Дж. Леббок – прав. Лаббок – британский энциклопедист, политик, банкир и археолог. Работа, на которую ссылается автор, опубликована на русском языке: Леббок Дж. Начало цивилизации и первобытное состояние человека. Умственное и общественное состояние дикарей (СПб., 1896). – Примеч. перев.)

45

Например, нужны основания считать, что в какой-то конкретный момент времени закон перестает отражать реальное содержание общественных отношений; тогда такая подмена не будет правомерной.

46

См. «О разделении общественного труда», I.

47

См. Durkheim, ‘Introduction a la sociologie de la famile’, Annales de la Faculte des Lettres de Bordeaux, 1889.

48

Имеется в виду Дж. Дармстеттер. – Примеч. перев.

49

С помощью такого определения можно отличать болезнь от уродства. Последнее есть лишь пространственное исключение: оно не встречается у большинства представителей вида, но сохраняется всю жизнь у индивидуумов, которые ему подвержены. Впрочем, ясно, что эти два разряда фактов различаются только в степени, а не по существу. Границы между ними крайне зыбкие, так как болезнь тоже способна длиться, а уродство может развиваться. То есть, определяя эти явления, нельзя резко их разграничивать. Различие между ними не может быть четче различия между морфологическим и физиологическим, потому что болезнь – это, в общем-то, аномалия физиологического порядка, а уродство – аномалия порядка анатомического.

50

Абстрактно (лат.). – Примеч. ред.

51

Например, дикарь с ограниченными пищевыми потребностями и развитой нервной системой здорового цивилизованного человека в своей среде считался бы больным.

52

Мы сокращаем эту часть нашего изложения, поскольку применительно к социальным фактам в целом мы могли бы только повторить то, что уже сказано нами в другом месте о делении нравственных фактов на нормальные и аномальные. См. «О разделении общественного труда».

53

Ср. рассуждения Гиппократа и Галена на эту тему: болезнь есть нарушение правильного смешения основных элементов и жидкостей организма, а лечение призвано восстановить их исходную гармонию. – Примеч. перев.

54

Да, Гарофало пытался различать болезнь (см. его «Криминологию»). Но все его рассуждения строятся исключительно на следующих двух положениях:

1) Слово «болезнь» обозначает нечто, нацеленное на полное или частичное уничтожение организма. Если уничтожения не происходит, то благодаря лекарству, но не благодаря устойчивости, характерной для ряда аномалий. Впрочем, мы видели, что аномалия в типичном случае также оказывается угрозой для живого существа. Пусть так бывает не всегда, но опасность, которую сулит болезнь, возникает при типичных обстоятельствах. Что касается отсутствия устойчивости, будто бы свойственного болезненному, здесь не принимаются во внимание хронические заболевания; по сути, надо различать патологии и уродства. Именно последние постоянны.

2) Утверждается, что нормальное и аномальное различны у разных народов, а вот различие между физиологическим и патологическим свойственно для всего рода человеческого. Напротив, мы показали выше, что болезненное для дикаря совсем не таково для человека цивилизованного. Состояние физического здоровья определяется окружающей средой.

55

Да, можно было бы задуматься, влияет ли на пользу явлению то обстоятельство, что оно проистекает из общих условий жизни. Мы не станем вдаваться в этот философский вопрос, однако немного затронем его чуть позже.

56

См. по этому поводу нашу статью «Определение социализма» (1893).

57

Сегментарными обществами, прежде всего на территориальной основе, мы называем такие общества, в которых важнейшие элементы соответствуют территориальным делениям. См. «О разделении общественного труда».

58

В ряде случаев можно действовать несколько по-другому и доказать, что факт, в нормальном характере которого сомневаются, заслуживает или не заслуживает этого сомнения, показав, что он тесно связан с предшествующим развитием рассматриваемого социального типа и даже с социальной эволюцией в целом – или же, наоборот, что он противоречит тому и другому. Так мы сможем продемонстрировать, что нынешнее ослабление религиозных верований и, шире, коллективных чувств по поводу коллективных объектов вполне нормально; сможем доказать, что это ослабление становится все более и более явным по мере приближения обществ к нашему современному типу, а последний, в свою очередь, более развит (см. «О разделении общественного труда»). Но фактически перед нами лишь частный случай предшествующего. Ведь если нормальность явления возможно установить таким способом, это значит, что оно одновременно связано с самыми общими условиями нашего коллективного существования. Действительно, если этот регресс религиозного сознания более заметен при дальнейшем уточнении структуры наших обществ, то отсюда явствует, что он не случаен, что он обусловлен самим строением нашей социальной среды. Кроме того, поскольку характерные особенности последней ныне, бесспорно, более развиты, чем прежде, то вполне нормально, что меняются и зависящие от нее явления. Этот метод отличается от предыдущего лишь тем, что условия, объясняющие и обосновывающие всеобщность явления, не наблюдаются прямо, а выводятся индуктивно. Мы знаем, что явление связано с природой социальной среды, но не знаем, в чем состоит эта связь и как она осуществляется.

59

Но тогда можно сказать, что установление нормального типа не является главной целью науки и что ради движения далее следует выходить за научные пределы. Нет нужды разбирать это возражение сколько-нибудь подробно, обойдемся следующими замечаниями. 1) Это сугубо теоретический вопрос, ибо на деле нормальный факт, состояние здоровья, определить довольно трудно, и нашему воображению редко выпадает возможность устремляться на поиски чего-то лучшего. 2) Эти улучшения, объективно более полезные, вовсе не обязательно являются объективно желательными. Если они не соотносятся с какой-либо латентной или фактической склонностью, то никак не способствуют счастью; а если соотносятся, то лишь из-за отсутствия нормального типа. 3) Наконец, для улучшения нормального типа его нужно прежде всего выявить. То есть нельзя выйти за пределы науки, не положившись на нее вначале.

60

Имеется в виду XIX столетие. – Примеч. перев.

61

Из того обстоятельства, что преступление есть явление нормальной социологии, не следует, что преступник – это индивидуум, нормальный с биологической и психологической точек зрения. Оба вопроса не зависят друг от друга. Эта независимость станет понятнее, когда мы рассмотрим ниже различие между психическими и социологическими фактами.

62

Имеются в виду клевета, оскорбление, опорочивание, мошенничество и т. д.

63

Мы и сами ошибочно говорили так о преступнике вследствие того, что не применяли наше правило. См. «О разделении общественного труда».

64

Пускай преступление есть факт нормальной социологии, это не означает, что мы не должны его чураться. В страдании от боли тоже нет ничего желательного; индивидуум ненавидит страдание столь же сильно, как общество ненавидит преступление, а оно между тем есть нормальная физиологическая функция. Оно не только неизбежно вытекает из конституции всякого живого существа, но и играет в жизни полезную и незаменимую роль. Следовательно, представлять нашу мысль как апологию преступления значило бы в высшей степени ее исказить. Мы не подумали бы даже протестовать против такого истолкования, не осознавай мы того, с какими недоразумениями и странными обвинениями сталкиваются, когда пытаются объективно изучать нравственные факты и рассуждать о них на языке, отличном от повседневного.

65

См.: Carofalo, Criminologie.

66

Теория, изложенная в этой главе, порой дает повод думать, будто с нашей точки зрения рост преступности на протяжении девятнадцатого столетия есть явление нормальное. Но нет ничего более далекого от нашей мысли. Факты, приводимые нами в связи с самоубийством (см. «Этюд о самоубийстве»), напротив, заставляют нас думать, что такой рост в целом является патологическим. Впрочем, возможно, что некоторый рост определенных форм преступности нормален, так как каждому состоянию цивилизации свойственна собственная преступность. Здесь нет доказательств, этот вывод – лишь гипотеза.

67

Я употребляю этот термин потому, что он часто встречается у историков, но вовсе не хочу этим сказать, что он встречается у всех историков.

68

См. «Курс позитивной философии», IV.

69

Имеется в виду метафора о карлике, стоящем на плечах гигантов (см. паскалевский «Фрагмент трактата о вакууме»). – Примеч. перев.

70

См. «Новый Органон», II, XXXVI.

71

См. «Основания социологии», том 1, часть II, гл. X.

72

Там же: «Мы не вправе утверждать во всех случаях однозначно, из чего именно складывается простое общество».

73

Там же.

74

Имеется в виду индейская народность мапуче. – Примеч. перев.

75

См. «О разделении общественного труда».

76

Роды (лат.). – Примеч. ред.

77

Впрочем, не исключено, что расстояние, разделяющее общества внутри общества, не должно быть слишком большим, иначе между ними не возникнет социальной связанности.

78

Разве не так было с Римской империей, которая действительно выглядит уникумом в истории?

79

При подготовке данной главы для первого издания настоящей книги мы ничего не сказали о методе, который заключается в классификации обществ по состоянию их цивилизованности. В то время еще не существовало классификаций такого рода, предложенных признанными социологами, за исключением, быть может, явно устаревшей классификации Конта. Фиркандт (Die Kulturtypen der Menschheit, в Archiv fur Anthropologie, 1898), Сазерленд (The Origin and Growth of the Moral Instinct, 2 vols, London, 1898) и Штейнмец (Classification des types sociaux, в Annee Sociologique, III, p. 43–147) предприняли с тех пор несколько попыток двинуться в этом направлении. Тем не менее мы не будем здесь обсуждать эти попытки, так как они не относятся к вопросам, рассматриваемым в данной главе. В них мы находим классификации не социальных видов, а исторических стадий, то есть совершенно другого типа явлений. Франция на протяжении своей истории прошла через различные формы цивилизации. Она начинала с сельского хозяйства, затем перешла к ремесленной промышленности и мелкой торговле, далее к мануфактуре и, наконец, к крупной промышленности. Но невозможно признать, что одна и та же коллективная индивидуальность способна сменить вид три-четыре раза. Вид должен определяться более постоянными признаками. Состояние экономики, технологии и т. д. – это явления слишком неустойчивые и сложные, чтобы составить основу классификации. Вероятно даже, что одна и та же промышленная, научная или художественная цивилизация может встретиться в обществах, наследственное устроение которых будет принципиально различаться. Япония сможет заимствовать наши искусство, промышленность, даже нашу политическую организацию, но она все равно будет принадлежать к иному социальному виду в сравнении с Францией и Германией. Добавим также, что эти попытки, пускай предпринятые видными социологами, дали результаты расплывчатые, спорные и малополезные. (А. Фиркандт – немецкий ученый, один из основоположников этносоциологии. А. Сазерленд – британский философ-моралист. Р. Штейнмец – нидерландский этнолог, социолог и историк права. – Примеч. перев.)

80

См. Конт О., «Курс позитивной философии», IV.

81

См. Спенсер Г., «Основания социологии», том 2, часть IV, гл. 2.

82

«Тот отец, кого объявляет таковым брак» (лат.). – Примеч. ред.

83

См. «О разделении общественного труда», II, гл. 3 и 4.

84

Кувада – в первобытных обществах обряд имитации родов, выполняемый мужчиной, чья жена рожает. Левират – обычай, согласно которому брат мужчины, умершего бездетным, обязан жениться на его вдове. Экзогамия – заключение брака за пределами конкретной социальной группы (клан, племя и др.). – Примеч. перев.

85

Мы не хотели бы касаться общих философских вопросов, которые здесь неуместны. Но заметим, что при ближайшем рассмотрении взаимосвязь причины и следствия открывает способ примирения научного механизма с телеологией, заключающий в себе существование и особенно сохранение жизни.

86

См. «О разделении общественного труда», II, гл. 2.

87

Там же.

88

Там же.

89

См. Конт О., «Курс позитивной философии», IV.

90

См. Конт О., «Курс позитивной философии», IV.

91

Там же.

92

См. Конт О., «Курс позитивной философии», IV.

93

См. Спенсер Г., «Основания социологии», том 1, часть I, гл. 2.

94

См. Спенсер Г., «Основания социологии», том 1, часть I, гл. 27. (Автор цитирует вольно; у Спенсера текст звучит так: «Опираясь на социальные единицы, установленные подобным образом физически, эмоционально и интеллектуально и обладающие как таковые некими ранними понятиями и соответствующими чувствами, наука социологии должна дать отчет обо всех явлениях, которые возникают вследствие совместного их действия». – Примеч. перев.)

95

Там же.

96

Там же.

97

См. «Основания социологии», том 2, часть 2, гл. 2: «Общество существует для блага своих членов, а не члены существуют для блага общества… Притязания политического тела суть ничто сами по себе; они становятся чем-либо тогда, когда воплощают притязания индивидуумов, составляющих это тело».

98

В этом смысле и по этим причинам можно и нужно говорить о коллективном сознании, отличном от индивидуальных сознаний. Чтобы обосновать это различие, нет необходимости гипостазировать первое; коллективное сознание есть нечто особое и должно обозначаться специальным термином просто потому, что его состояния конституируют это сознание способом, несхожим от способов отдельных сознаний. Эта специфичность возникает оттого, что данные состояния образуются из иных элементов. Индивидуальные сознания возникают из природы психоорганического существа, взятого изолированно, а коллективное сознание – из комбинации множества таких существ. Результаты не могут, следовательно, не различаться, ибо составные части принципиально различны. Вдобавок наше определение социального факта лишь высвечивает под другим углом эту демаркационную линию.

99

Настолько, что она существует до всякой социальной жизни. См.: Espinas A. Societes animates (Paris, 1877).

100

См. «О разделении общественного труда», II, гл. 1.

101

Психические явления могут иметь социальные последствия лишь тогда, когда они настолько тесно связаны с социальными явлениями, что действия обоих по необходимости сливаются. Так происходит при взаимодействии ряда социопсихических явлений. Скажем, чиновник – это социальная сила, но одновременно он является отдельной личностью. Отсюда следует, что он может применять социальную силу в его распоряжении способом, который определяется его индивидуальной природой, и тем самым оказывать влияние на состояние общества. В том же положении находятся государственные деятели и чаще всего люди талантливые. Последние, не обладая никакой социальной ролью, опираются на коллективные чувства, предметом которых служат, и обретают авторитет, то есть социальную силу; эту силу они вправе до известной степени обратить на службу личным идеям. Но можно показать, что эти случаи обуславливаются индивидуальным обстоятельством и потому не могут влиять на основные признаки социального вида, единственного предмета науки. Поэтому ограничение вышеизложенного принципа не имеет важного значения для социологии.

102

В нашей книге «О разделении общественного труда» мы ошибочно обозначили физическую плотность как точное выражение динамической плотности. Впрочем, подмена второю первой, безусловно, правильна для всего, что относится к экономическим следствиям динамической плотности, например к сугубо экономическим сторонам разделения труда.

103

В данном случае имеется в виду соблюдение личных интересов в ущерб групповым. – Примеч. перев.

104

Букв. «окружающих» (лат.). – Примеч. ред.

105

Французский писатель и философ эпохи Просвещения. По всей видимости, автор имеет в виду сочинение Монтескье «О духе законов», в котором проводилось сопоставление законов с климатическими условиями. – Примеч. перев.

106

О. Конт, опираясь на учение А. де Сен-Симона, выдвинул теорию трех стадий интеллектуальной эволюции. Теологическая стадия (от начала времен до 1300 г.) характеризуется господством сверхъестественного; метафизическая стадия (1300–1800) отличается обилием философско-спекулятивных понятий; на научной, или позитивной стадии (с 1800 г.) главенствует научное познание. – Примеч. перев.

107

Букв. «порывом сзади» (лат.). – Примеч. ред.

108

По учению английского философа Т. Гоббса, догосударственное состояние человечества – это «война против всех». Французский мыслитель Ж.-Ж. Руссо строил свою теорию общественного договора на представлении об «исконном» народном суверенитете. – Примеч. перев.

109

Позиция Конта по данному вопросу совершенно очевидно двусмысленна и эклектична.

110

Вот почему не всякое принуждение нормально. Этого определения заслуживает лишь принуждение, которое соответствует какому-то социальному превосходству, интеллектуальному или моральному. Но принуждение одного индивидуума другим, потому что второй сильнее или богаче, особенно если это богатство не выражает его социальную ценность, – такое принуждение аномально и может поддерживаться только насилием.

111

Имеется в виду политическая теория итальянского философа Н. Макиавелли, согласно которой политика – «опытная наука» – разъясняет прошлое, руководит настоящим и способна прогнозировать будущее; государство, по Макиавелли, – это политические отношения властвующих и подвластных. – Примеч. перев.

112

Наша теория расходится с теорией Гоббса даже сильнее, чем теория естественного права. Действительно, для сторонников последнего учения коллективная жизнь естественна лишь в той мере, в какой она может быть выведена из индивидуальной природы. Однако лишь наиболее общие формы социальной организации могут быть выведены из этого источника. Что касается подробностей социальной организации, они слишком удалены от предельной обобщенности психических свойств, чтобы ими руководствоваться; поэтому они кажутся последователям данной школы и ее противникам откровенно искусственными. Для нас же, наоборот, естественно все, даже самые причудливые сочетания фактов, ибо все заложено в самой природе общества.

113

См. «Курс позитивной философии», IV.

114

См. Дж. С. Милль, «Система логики», том 2, книга VI, гл. VII.

115

См. «О разделении общественного труда».

116

В случае метода различий отсутствие причины исключает наличие следствия.

117

Поэтому ни в коем случае не стоит именовать наш метод материалистическим.

118

Автор рецензирует книгу основоположника итальянского марксизма А. Лабриолы. – Примеч. перев.

119

«Манифест Коммунистической партии», написанный К. Марксом и Ф. Энгельсом, был анонимно издан в Лондоне на немецком языке в 1848 г., первое официальное издание (также на немецком языке) состоялось в 1872 г. – Примеч. перев.

120

Всей субстанции (лат.). – Примеч. ред.

121

Ж. Сорель – французский философ и политик, выдвинул теорию о важности национальных мифов для становления и развития государства. – Примеч. перев.

122

В ортодоксальной экономике тоже достаточно материализма.

123

Имеется в виду обожествление природы. – Примеч. перев.

124

См. Levy-Bruhl, La philosophie d’Auguste Comte.

125

Ж.-Б. Боссюэ – французский проповедник и богослов, автор трактата «Политика, основанная на словах Священного Писания». Маркиз де Кондорсе – французский философ, математик и политический деятель, пытался применять математические методы к общественным наукам, в частности разработал алгоритм голосования, призванный устранять ошибки коллективного выбора. – Примеч. перев.

126

См. A. Comte, Cours de philosophie positive, IV.

127

См. A. Comte, Cours de philosophie positive, IV.

128

См. A. Comte, Cours de philosophie positive, IV.

129

Социальная статика объединяет крайне малое число теорий, которые в совокупности мнения напоминают политической философии предыдущих эпох относительно семьи, природы социальных уз и природы управления. Несомненно, в них можно обнаружить полезные сведения. Неполитическая философия не только игнорировала большинство групп (кланы, классы, касты, корпорации, города и селения и пр.), но и рассматривала семью, исходную социальную единицу, как нечто неизменное. Представление о различных типах семейных отношений, подразумевающее обилие корреляций между семьей и более крупными организациями, было чуждым Конту. Словом, не возникало поводов для новых открытий, а теорию семьи трактовали исключительно целостно.

130

Эта фраза принадлежит Тарду, который ссылался на некоего раннего философа – предположительно на Тэна. Кто бы ни произнес эти слова, фраза выглядит лишь отчасти научной. Мы не верим в существование науки, для которой возможно отыскать подобный «ключ». Всегда и везде научные «замки» предстоит вскрывать с немалым трудом, порой даже взламывать. (И. Тэн – французский философ-позитивист, теоретик искусства и литературы. – Примеч. перев.)

131

Такой взгляд на социологию настолько привычен, что иногда работы социологов воспринимаются совершенно алхимически. Так, нас неоднократно упрекали в том, что мы норовим все свести к разделению труда, раз уж мы опубликовали одноименную книгу, и в том, что мы желаем все объяснить коллективными ограничениями, хотя мы лишь усматриваем в принудительной природе институтов способ (возможно, отнюдь не единственный) определения социальных фактов как поля для исследований.

132

См. «Наука логики», кн. VI, гл. X. Различие между двумя значениями слова «общий» прекрасно показал Бело в своем введении к французскому переводу шестой книги сочинения Милля. (Ж.-Э. Бело – французский историк и мыслитель. – Примеч. перев.)

133

Протекционистские законы о пошлинах на ввозимое зерно действовали в Великобритании с начала по середину XIX столетия. – Примеч. перев.

134

См. ук. соч.

135

См. ук. соч.

136

См. F. H. Giddings, The Principles of Sociology, New York. 1896. (Ф. Г. Гиддингс – американский социолог и экономист, выдвинул теорию групповой организации по схожести умственного склада. – Примеч. перев.)

137

Там же.

138

См. F. H. Giddings, The Principles of Sociology, New York. 1896.

139

Гиддингс заходит настолько далеко, что уверяет, будто социальные науки отличаются от социологии настолько, насколько последняя отличается от психологии, а сама психология – от биологии. См. ук. соч.

140

Там же.

141

Там же.

142

Г. фон Майр – немецкий статистик, финансист и политик. – Примеч. перев.

143

См. ук. соч. Гиддингса.

144

Там же.

145

Полиандрия – практика многомужества. Матронимия и патронимия – формы наследования / управления группой по матери или по отцу. – Примеч. перев.

146

Л. Гумплович – польский социолог, экономист и юрист, сторонник социального дарвинизма. Л. Уорд – американский палеонтолог и социолог, представитель психологического эволюционизма. – Примеч. перев.

147

Немецкий философ и социолог, создатель теории социального взаимодействия. – Примеч. перев.

148

В абстрактной форме (лат.). – Примеч. ред.

149

См. Simmel, ‘Comment les formes sociologiques se maintiennent’, Annee ‘sociologique, I, с. 72; также см. его работы Über sociale Differenzierung, Leipzig, 1890 и Le probleme de la sociologie, Revue de metaphysique. Yr. 2.

150

Во взглядах автора имеется противоречие, которое нам представляется неразрешимым. По Зиммелю, социология должна рассматривать все, что создано обществом. С другой стороны, он отвергает самостоятельность общества: для него общество – плод человеческого труда. Получается, что социальные формы, о которых он рассуждает, лишены реальности, что они суть комбинации исходных индивидуальных взаимодействий, мнимо независимые для стороннего наблюдателя. Каким же образом тогда приписывать в качестве предмета различным наукам те явления, которые самостоятельны только в ошибочном восприятии?

151

См. Le probleme de la sociologie, Revue de metaphysique.

152

См. Comment les forms sociales se maintiennent.

153

См. Superiority and subordination, American Journal of Sociology, 1896.

154

К. фон Маурер – немецкий историк, исследователь северогерманского права. Ф. Вильда – австрийский историк сельского хозяйства и земельного права. – Примеч. перев.

155

Французский историк, автор классического труда «Древний город». – Примеч. перев.

156

Британский юрист, историк, автор книги «Закон в древности», ему принадлежит высказывание «закон и общество развивались от статуса к договору». – Примеч. перев.

157

Немецкий экономист и политик Д. Ф. Лист. – Примеч. перев.

158

Мир товаров (нем.). – Примеч. ред.

159

Народное хозяйство, национальная экономика (нем.). – Примеч. ред.

160

Немецкий экономист, представитель исторической школы в политэкономии. – Примеч. перев.

161

Немецкий экономист, историк, государственный деятель, основоположник теории государственного социализма. – Примеч. перев.

162

Немецкий экономист и статистик, историк народного хозяйства. – Примеч. перев.

163

Имеется в виду В. фон Гумбольдт, немецкий филолог и философ. – Примеч. перев.

164

В. Клемм – немецкий филолог, специалист по сравнительному языкознанию. Дж. Причард – английский этнолог и физический антрополог, автор классического труда «Исследования по физической истории человечества». – Примеч. перев.

165

См. History, Conditions and Prospects of the Indian Tribes of the United States, 1851; The Native Races of the Pacific States of North America. (Г. Скулкрафт – американский географ, геолог и этнограф. Х. Бэнкрофт – американский историк и этнолог. – Примеч. перев.)

166

См. Waitz Gerland, Anthropologie der Naturvolker, 1858–1872. (Т. Вайц – немецкий психолог и антрополог, автор фундаментального труда в 6 томах «История диких народов». Последние два тома этого труда вышли посмертно, под редакцией немецкого антрополога и геофизика К. Герланда. – Примеч. перев.)

167

Швейцарский историк И. Бахофен прославился своими исследованиями по матриархату. Американский этнограф и социолог Л. Г. Морган стал одним из основоположников научной теории первобытного общества. Дж. Макленнан – шотландский юрист и этнолог, автор теории о системе родства по естественным законам. – Примеч. перев.

168

Л. Г. Морган выделял во всех обществах три стадии развития – дикость, варварство и цивилизацию. Также он выделял в древних обществах тип, основанный на личных отношениях (род), и тип, основанный на территории и частной собственности (государство). – Примеч. перев.

169

Г. Пост – немецкий юрист, правовед и философ, создатель философской концепции правового человековедения. Й. Колер – немецкий юрист, специалист по сравнительному правоведению. Ф. Бернхефт – немецкий юрист и историк права, в своих сравнительных исследованиях нередко привлекал материалы филологии и этнографии. – Примеч. перев.

170

Британский филолог и религиовед, специалист по сравнительному языкознанию и сравнительной мифологии, один из основоположников религиоведения. – Примеч. перев.

171

В. Маннхардт – немецкий фольклорист, внес немалый вклад в изучение дохристианских пантеонов северной Европы. Э. Б. Тайлор – британский этнолог, исследователь религиозных практик, один из пионеров этнографии. Э. Лэнг – британский историк и этнограф, издатель народных сказок. У. Робертсон-Смит – британский востоковед, филолог, исследователь Ветхого Завета. Дж. Фрэзер – крупнейший британский этнограф и историк религии, автор фундаментального труда «Золотая ветвь». Э. С. Хартленд – британский фольклорист и этнограф. Г. А. Вилькен – нидерландский колониальный чиновник и этнограф. – Примеч. перев.

172

Имеется в виду дарвиновская теория происхождения видов (и выживания наиболее приспособленных из них). – Примеч. перев.

173

Народного искусства (нем.). – Примеч. ред.

174

См. Post, Grundriss der ethnologischen Jurisprudenz, I.

175

М. Лацарус – немецкий философ и психолог, один из пионеров «психологии народов». Х. Штейнталь – немецкий филолог и философ, вместе с Лацарусом издавал журнал «Вопросы этнической психологии и языкознания». – Примеч. перев.

176

Не следует путать немецкую «психологию народов» с тем направлением, которое в Италии и Франции нередко называют социальной психологией. Вторым термином во Франции принято обозначать довольно расплывчатую группу дисциплин, связанных с изучением психологии толпы и общих психологических вопросов. Иногда этот термин понимается также как синоним слова «социология». Что касается «психологии народов», здесь предмет исследования определен четко: изучаются законы коллективного мышления в их объективных проявлениях, прежде всего в мифологии и языке. См. недавнюю одноименную работу Вундта. (В. Вундт – крупнейший немецкий мыслитель, психолог и теоретик научного познания. Автор имеет в виду его работу «Проблемы психологии народов». – Примеч. перев.)

177

«О социальной системе и законах, ею управляющих» (фр.). – Примеч. ред. (А. Кетле – бельгийский математик, статистик и социолог. – Примеч. перев.)

178

Ф. Ратцель – немецкий географ и этнограф, основатель антропогеографии и один из «отцов» геополитики. Автор имеет в виду его работу «Народоведение». – Примеч. перев.

179

См. Annee sociologique, т. 2, раздел 6.

180

Культурной истории – народной психологии – народного искусства (нем.). – Примеч. ред.

181

Т. е. исследование аномалий и иррегулярностей. – Примеч. перев.

182

Ср.: «Тогда права всех народов на планете видятся проявлением народного духа, который провозвещает всеобщее осознание права и юриспруденции». См. Grundriss der ethnologischen Jurisprudenz, I.

183

Букв. «Введение в общее народное хозяйство» (нем.), на русском языке эта книга выходила под названием «Народное хозяйство: наука о народном хозяйстве и ее методы». – Примеч. ред.

184

Французский социолог и политический деятель, учредитель Международного института социологии. – Примеч. перев.

185

Имеется в виду практика выбора мужа женщиной. – Примеч. перев.

186

Французский историк Ш. Сеньобос был сторонником позитивизма, его работа «Введение в изучение истории» отстаивала применение научных методов в исторических исследованиях. – Примеч. перев.

187

Букв. «власть отца» (лат.), термин римского права, обозначавший власть главы рода над детьми, внуками и правнуками. – Примеч. перев.

188

Французский политический деятель эпохи Великой французской революции Ж. П. Марат был заколот ножом в собственной ванне. – Примеч. перев.

189

Имеется в виду третий носитель этого имени и титула, правитель Нидерландов и будущий король Англии и Шотландии (с 1689 г.). С начала 1670-х годов и вплоть до разгрома французов при Сен-Дени в 1678 г. Вильгельм воевал с Францией. – Примеч. перев.

190

Французский историк и архивист. – Примеч. перев.

191

Французский философ, ученик Дюркгейма. – Примеч. перев.

192

Народному духу – душе общества (нем.). – Примеч. ред.

193

Французский историк и социолог. – Примеч. перев.

194

Род (гр.). – Примеч. ред.

195

Французский философ и социолог, соратник Дюркгейма. – Примеч. перев.

196

В римском праве клиентами считались зависимые от Рима, а также союзные Риму государства. – Примеч. перев.

197

Имеется в виду направление в немецкой юриспруденции XIX столетия, которое отстаивало идею национального права как достояния конкретного народа. К. Лампрехт – немецкий историк, один из пионеров изучения влияния психологических факторов на историю. – Примеч. перев.

198

Ср. в «Философских письмах» Вольтера: «Все сказанное мною означает лишь, что я не должен приписывать множеству причин, тем более причинам неизвестным, то, что я могу приписать единственной мне известной причине: ведь я могу приписать способность думать и чувствовать своему телу; итак, я не должен искать эту способность в ином существе, именуемом душою, или духом, о котором я не могу иметь ни малейшего понятия» (перевод С. Брахман). – Примеч. перев.

199

Французский журналист, автор многочисленных статей по экономике и политэкономии. – Примеч. перев.

200

Имеется в виду т. н. позитивистская церковь, светская религия, основанная О. Контом. Предметом поклонения в этой религии является Великое Существо, которое в личном поклонении олицетворяется женскими образами, наиболее близкими человеку (мать, невеста, жена). – Примеч. перев.

201

Г. Фурье – французский философ-утопист и социолог. П. Леру – французский философ и экономист, пытался совместить социалистические идеи А. Сен-Симона с буддийским вероучением. Э. Кабе – французский философ-коммунист и публицист. Ф. Ле Пле – французский социолог, экономист, общественный реформатор, призывал к укреплению традиционных форм семьи и практик наследования. – Примеч. перев.

202

Имеется в виду деятельность французского естествоиспытателя А. Лавуазье в области химии: считается, что именно его усилиями химия превратилась в позитивную, эмпирическую науку, отказавшись от алхимической метафизики. – Примеч. перев.

203

Французский экономист, профессор политической экономии. – Примеч. перев.

204

Французский экономист, учредитель и редактор журнала Économiste français, сторонник экономического либерализма. – Примеч. перев.

205

Имеется в виду революция 1870 г., покончившая с монархией во Франции и учредившая Третью республику. – Примеч. перев.

206

Но по причинам, частично не сходным с теми, которые мы изложили. Для этих философов категории формируют реальность заранее, а для нас они ее суммируют. По их мнению, категории суть естественные законы мышления; для нас же это плоды человеческих стараний. Однако с обеих точек зрения категории синтетически выражают мысль и реальность.

207

Итальянский социолог и криминолог, исследователь феномена самоубийств. – Примеч. перев.

208

Здесь и далее перевод А. Ильинского. – Примеч. ред.

209

Итальянский статистик, социолог и криминолог. – Примеч. перев.

210

«Социальной реальности» (фр.). – Примеч. ред.

211

Французского философского общества (фр.). – Примеч. ред.

212

Ныне – Практическая школа высших исследований, французское государственное учреждение высшего образования, миссия которого, по уставу, заключается в «развитии научных исследований и обучении через практику исследовательской работы. Была основана в 1868 г. – Примеч. перев.

213

Немецкий экономист, автор закона о постоянном возрастании государственных расходов. – Примеч. перев.

214

Немецкий экономист и социолог, трактовал общество как организм, где постоянно ведется борьба за выживание. – Примеч. перев.

215

Французский философ-эволюционист. – Примеч. перев.

216

Имеется в виду Э. Бутру, французский историк и университетский преподаватель; среди его учеников были Дюркгейм и А. Бергсон. – Примеч. перев.

Content

Эмиль Дюркгейм
Правила социологического метода

Часть первая. Правила социологического метода

Предисловие

Предисловие ко второму изданию

I

II

III

Введение

Глава I. Что такое социальный факт?

Глава II. Правила наблюдения социальных фактов

I

II

Глава III. Правила различения нормального и патологического

I

II

III

Глава IV. Правила построения социальных типов

I

II

III

Глава V. Правила объяснения социальных фактов

I

II

III

IV

Глава VI. Правила предъявления социологических доказательств

I

II

III

Заключение

Часть вторая. Статьи о социологии и ее методе

Марксизм и социология: материалистическое понимание истории (1897)

Социология и социальные науки (1903)

I

II

III

IV

Обсуждение отношений этнографии и социологии (1907)

Дискуссия об истории и социологии (1908)

Дискуссия о политэкономии и социологии (1908)

Вклад социологии в психологию и философию (1909)

Социальная морфология (1899)

Цивилизация и ее типы (1902)

Метод социологии (1908)

Общество (1917)

Об обществе

Часть третья. Письма

О психологическом характере социальных фактов и их реальности (1895)

Природа общества и причинное объяснение (1898)

Психологическое понятие общества (1901)

Роль общей социологии (1905)

Стороннее влияние на воззрения Дюркгейма на социологию (1907)

Примечания