Владимир Бабков

Игра слов. Практика и идеология художественного перевода

© В. Бабков, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО “Издательство АСТ”, 2022

* * *

Предисловие

Эта книга – не учебник и тем более не научная монография. Это попытка описать процесс художественного перевода изнутри, рассказать о том, с какими трудностями встречаются переводчики и как они их преодолевают. Вместо того чтобы предварять каждое свое суждение и рекомендацию робким “мне кажется” или самоуверенным “я полагаю”, оговорюсь сразу, что не претендую на объективность и универсальность высказанных здесь взглядов. Литература – огромная и свободная страна, и как не найти в толпе двух одинаковых лиц, так не найти на свете двух переводчиков, во всем согласных друг с другом. Для меня теория (и даже “идеология”) – это мысли и обобщения, порожденные практикой. Поэтому я не считаю себя вправе рассуждать о художественном переводе в широком смысле и ограничусь рассказом о переводе на русский англоязычной прозы, которым занимаюсь уже много лет. Если эта книга пригодится в качестве пособия другим переводчикам, особенно начинающим, я буду считать, что написал ее не зря. Надеюсь, она придется кстати и любознательным читателям, которые хотят понять, насколько сильно и как именно преображается в ходе перевода иноязычное произведение. Но никакого отношения к почтенной науке под смахивающим на скороговорку названием “переводоведение” она не имеет: требовать от переводчика ценных научных умозаключений о его деятельности так же неразумно, как ждать от бабочки трактата по энтомологии или интересоваться мнением карася о рыбоводстве.

Конечно, мое отношение к переводу возникло не на пустом месте. Мне довелось работать бок о бок и беседовать на профессиональные темы с множеством трудолюбивых и компетентных товарищей по цеху (представьте себе просторный гулкий ангар, ряды хитроумных станков с табличками “французский”, “немецкий”, “китайский” и сосредоточенных мастеров в заляпанных чернилами спецовках – это и есть переводческий цех). Перечислить их всех поименно нет никакой возможности, да это и не нужно: никто не свободен от чужих влияний, но отвечает за свое сочинение только сам автор.

Тем, что у меня сложилось более или менее цельное представление о ремесле художественного перевода, я обязан не только собственной практике и общению с коллегами, но и своему преподавательскому опыту. За четверть века мы подробно изучили на семинарах в Литературном институте имени А. М. Горького, на Высших литературных курсах при этом институте и в Школе художественного перевода “Азарт” тысячи переводов, от любительских до классических, а исходным материалом для этих переводов служили фрагменты из сотен произведений самых разных жанров. Именно эти занятия и подтолкнули меня ко многим выводам, изложенным в книге.

И еще одно предварительное замечание. Вы встретите здесь много примеров переводческих решений, в том числе не лучших или спорных. Разумеется, судить по одной-двум изолированным фразам о качестве всего перевода и тем более об уровне профессионального мастерства его автора нельзя и не надо. Свои же собственные переводы я цитирую в основном за неимением других и лишь как возможные, но ни в коей мере не как образцовые.

А теперь – давайте начнем.

I. Подход

Мотивы и цели

Прежде чем обсуждать стандартные процедуры, на которых строится работа переводчика, и многочисленные приемы, из которых состоит его арсенал, поговорим о художественном (или литературном, как его еще иногда называют) переводе вообще. Что, почему и зачем мы переводим и какой результат стремимся получить?

Ответить на первый вопрос проще всего. Переводим мы – во всяком случае, поначалу – то, что нам нравится. Если не принимать в расчет школьные уроки иностранного языка, переводить нас никто не заставляет. Переводчики получаются из читателей, что очень логично, поскольку, как мы убедимся позже, переводчик в одной из его ипостасей – это самый неравнодушный, самый вдумчивый и в то же время самый доброжелательный читатель на свете.

Почему мы за это принимаемся? Почему не остаемся просто читателями, которые, с удовольствием прочитав одну книгу, спокойно переходят к следующей? Это объяснить сложнее. Мало кто начинает переводить, всерьез рассчитывая стать профессионалом и зарабатывать этим на жизнь. Вдобавок почти все, кто дает себе труд задуматься о своих карьерных перспективах, знают, что профессия переводчика не приносит ни лавров, ни больших денег. Некоторые говорят, что стали переводить с целью поделиться впечатлением от прочитанного с другими – как правило, с кем-нибудь из близких. Это уже “теплее”, но все-таки чаще тот, кто вступает в мучительную борьбу с чужим языком, пытаясь пересказать любимую книгу на своем, не думает о других людях. Он всего лишь идет на поводу у смутного, но непреодолимого желания – точно так же, как те чудаки, что вдруг начинают складывать в уме рифмованные строчки или пачкать красками листы белой бумаги.

Однако, возразите вы, переводчик ведь ничего не создает заново. Лучшее, на что он способен, – это не испортить вещь, уже созданную до него автором. Разве можно равнять его с настоящими творцами? Но так обычно рассуждают те, кто сам никогда переводить не пробовал. Опыт показывает, что перевести “в лоб” почти ничего нельзя; приходится на каждом шагу принимать неочевидные решения, проявлять изобретательность, а значит, и создавать что-то новое. Сама же потребность переводить, возможно, объясняется тем, что мы хотим еще ближе подойти к полюбившейся книге, в каком-то смысле присвоить ее себе, но чужой язык мешает нам выполнить это намерение. Слишком уж тесно связаны наши мысли и чувства с родным языком – вот почему мы садимся за компьютер и начинаем, точно алхимики, превращать одно словесное вещество в другое.

Наверное, с максимальной категоричностью выразил свою точку зрения на творческую составляющую перевода наш классик Василий Андреевич Жуковский, заявив: “Переводчик в прозе есть раб; переводчик в стихах – соперник”. Эти слова заставляют подозревать, что знаменитый поэт никогда не переводил прозу, а если и переводил, то получалось это у него неважно. Впрочем, в его афоризме заключена доля истины: прозаический перевод действительно очень отличается от поэтического, и это различие мы еще обсудим. А пока наш ответ на две первые части развернутого вопроса, заданного в начале главы, будет звучать так: мы переводим то, что нам нравится, потому что нам этого хочется. В таком случае вопрос, зачем мы за это беремся, попросту отпадает (тут уместно вспомнить, что мудрые англичане не видят разницы между “почему” и “зачем”, смешивая их в одном флаконе под этикеткой why), и нам остается только решить, что же, собственно, должно появиться на свет в результате наших усилий.

В очевидном ответе на этот вопрос: “Та же книга, только на другом языке”, – прячется оксиморон. Книга на другом языке, как ни крути, уже не “та”. Мы не можем воспроизвести и передать своему потенциальному читателю в точности ту же самую книгу, зато в наших силах (пусть лишь до известной степени) воспроизвести и передать информацию, которая в ней содержится, вместе с впечатлением, которое мы от нее получили. Именно стремясь удержать при себе это впечатление, мы и беремся за работу, и если нам удастся законсервировать его в переводе, мы можем считать свою цель достигнутой.

Такой ответ порождает сразу два новых вопроса. Во-первых, в этой трактовке занятия переводом выглядят как наше личное развлечение: мы мусолим понравившуюся нам книжку, переписывая ее по-русски, упиваясь мыслями и чувствами, которые она у нас вызывает, но зачем нам тогда вообще читатели? Неужели мы несем свою рукопись в издательство только ради заработка, обычно не такого уж существенного? Во-вторых, если в итоге читателям достается не точный слепок с оригинала, а всего лишь его содержание, окрашенное впечатлением, которое он произвел на нас, где же тут объективность? Публике нет дела до наших переживаний – она хочет приобрести сам продукт, а не наше мнение о нем. Мало того, что наша способность адекватно передать авторский замысел вызывает у нее законные сомнения. Нет еще и никакой гарантии в том, что мы правильно поняли этот замысел: ведь переводчик с автором не просто имеют разный жизненный опыт, обитают в разных странах и порой в разные эпохи, но даже буквально говорят на разных языках.

На вопрос, зачем нам нужны читатели, можно ответить другим вопросом: а зачем они писателям? Зачем музыкантам слушатели, а театральным актерам и постановщикам – зрители? Мы начинаем корпеть над любимой книгой, потому что это нам интересно, однако довольно скоро убеждаемся в том, что для серьезных занятий переводом этого недостаточно. Людям почему-то надо, чтобы их работа имела смысл, и для нас она обретает его тогда, когда у нас появляются читатели. Что же касается объективности нашей трактовки оригинала, а вернее, заведомого отсутствия этой объективности, нам (и нашим читателям) остается принять как данность тот печальный факт, что перевод – это всегда только интерпретация оригинального произведения, а не его точная копия, и смириться с этим.

Здесь нам снова поможет аналогия с другими творческими профессиями. Мы слушаем одни и те же музыкальные шедевры в разном исполнении, не требуя (конечно, если это исполнение нас устраивает), чтобы нам наконец предъявили “настоящую” Девятую симфонию Бетховена или “аутентичный” Первый концерт для фортепиано с оркестром Чайковского. Но еще ближе, чем профессия музыканта-исполнителя, стоит к нашей, пожалуй, профессия актера. Слово “игра” не случайно вынесено в заглавие этой книги. Играя в слова и словами (а также позволяя словам играть друг с другом), переводчик играет не только автора, но и каждого из созданных им персонажей, от главного героя до последнего статиста, а если развить параллель с кино и театром, то выполняет еще и роль режиссера. Правда, вместо многочисленных средств, помогающих актерам и режиссерам создавать свои художественные образы: мимики, речевых интонаций, монтажа, реквизита, – в нашем распоряжении имеются лишь тридцать три буквы алфавита, одна из которых уже почти не употребляется, да горсточка знаков препинания.

Конечно, все эти сравнения очень условны и тешат только до известного предела. Уж точно не стоит считать, что перевод – это сплошное самовыражение и переводчику, как Ивану Карамазову, все позволено. Писатель всемогущ, как Юпитер, но переводчик – всего лишь бык (или лошадь, по меткому определению Пушкина), и он должен тащить свою повозку туда, куда угодно его хозяину, то бишь автору оригинала.

Теперь, разобравшись с мотивами и целями, рассмотрим подробнее сам процесс перевода.

Проба пера

Изучая иностранный язык в школе или институте, мы часто заносим в тетрадку новые слова с их русскими эквивалентами, но редко выписываем целые предложения. Оно и понятно: слова надо запоминать, а к чему запоминать отдельные фразы, если это не пословицы и не ходовые разговорные обороты? Так что слова мы переводим на бумаге (и то не всегда), а текст – в уме. Отыскав незнакомые слова в словаре и пустив в ход свое знание чужой грамматики, мы понимаем смысл очередной фразы и переходим к следующей. Да и учителю, проверяющему, хорошо ли мы выполнили задание, обычно бывает достаточно услышать от нас вольный пересказ прочитанного. Поэтому, впервые начав записывать переведенные про себя фразы, мы нередко сталкиваемся с неожиданностями.

Человек, который перевел название песни I saw her standing there как “Я видел ее, стоящую (или стоящей, чтобы избавиться от запятой) там” и записал этот перевод, испытывает легкое недоумение. Поразмыслив, он может заменить “видел” на “увидел” и подивиться тому, что англичане не отличают совершенный вид глагола от несовершенного. Как же тогда они отличают друг от друга на письме соответствующие ситуации? Но даже если отвлечься от этой досадной неопределенности, перевод выглядит, мягко говоря, странно (хотя в грамматическом отношении он безупречен). То же самое происходит и с многими другими английскими фразами: если перевести по порядку слова, из которых они сложены, а потом кое-как склеить эти слова друг с дружкой по правилам русской грамматики, выходит что-то откровенно нерусское – то, что называют подстрочником. И возиться с этим подстрочником, чтобы превратить его в нормально звучащую русскую фразу, – дело очень трудоемкое, поскольку строгих алгоритмов для проведения такой операции, годных на все случаи жизни, не существует.

Метод

Итак, легко убедиться в том, что переводить иностранные слова поодиночке, а потом собирать из них предложения, как из деталей конструктора, – путь если и не совсем бесперспективный, то по крайней мере весьма тернистый. Но можно пойти и другим путем. Мы уже заметили, что в процессе перевода выделяется один важный момент – понимание каждой очередной фразы, то есть кусочка текста, обладающего смысловым и интонационным единством. О том, что значит понять фразу, у нас еще будет речь ниже, хотя понять это полностью нам вряд ли удастся (надеюсь, что эту фразу вы все-таки поняли). Пока же договоримся, что будем переводить текст небольшими порциями, представляющими собой законченные фразы, а процесс перевода одной фразы разделим на две стадии – до ее понимания и после.

Первая стадия – борьба с иностранным языком, в которую приходится вступать любому читателю. Правда, обычный читатель редко доводит эту борьбу до конца: читая книгу на чужом языке, он увлеченно следит за развитием сюжета и не хочет отвлекаться на выяснение мелких подробностей, а потому не лезет в словарь за каждым незнакомым словом и порой пренебрегает оттенками слов, ему известных. Примерно так же мы ведем себя и тогда, когда читаем на родном языке, особенно если история, которую рассказывает автор, случилась в давние времена и в непривычной для нас обстановке. Как читателям нам хватает неполного понимания, но переводчик не может позволить себе такую расслабленность – он должен разобраться во всем досконально.

Допустим, что нам это удалось и понимания мы достигли, тем самым получив всю вложенную во фразу информацию вместе с ее окраской. Попробуем теперь забыть, как все это нам досталось, и придумать свою, русскую фразу, которая совпадала бы с авторской по содержанию и вдобавок была бы так же окрашена эмоционально. К несчастью, универсальных рецептов для такого придумывания не существует; во всяком случае, их еще не придумали. Нужная нам фраза не конструируется, а рождается у нас в подсознании. И практика показывает, что ее качество напрямую зависит от того, насколько неравнодушно мы относимся к оригиналу. Я уже говорил, что мы садимся за перевод как раз потому, что хотим в каком-то смысле присвоить себе книгу, написанную на чужом для нас языке, и это присвоение происходит именно тогда, когда мы перепридумываем ее на своем, фразу за фразой и абзац за абзацем. В это время мы тоже становимся писателями – или, точнее, притворяемся ими.

Конечно, поначалу то, что у нас получается, выглядит не слишком привлекательно. Причин у этого две: наша писательская неопытность и влияние иностранного языка, которое мешает нам свободно выражать на родном свои (а точнее, присвоенные нами) мысли и чувства. Так что, особенно на первых порах, нам приходится долго возиться с черновыми вариантами своих фраз, чтобы придать им вид, устраивающий хотя бы нас самих. Этот этап лучше всего поддается анализу. Совершенствуя своих неуклюжих первенцев, мы самостоятельно или благодаря подсказкам более искушенных друзей пускаем в ход разные приемы и уловки, помогающие добиться нужного результата. Их описанию и посвящена основная часть этой книги. Потрудившись над каждой из фраз в отдельности, мы должны еще и объединить их в одно гармоничное целое. И только потом наше сочинение (если нам очень повезет) отправится в издательство, к настоящему редактору. Но это, как говорится, уже другая история.

Метаморфозы переводчика

Теперь, зная правильный метод переложения литературного текста с чужого языка на родной, проследим, какие превращения происходят с переводчиком-профессионалом начиная с того момента, когда он впервые берет в руки иностранную книгу, над которой впоследствии будет работать, и кончая тем знаменательным днем, когда его перевод этой книги уходит в печать. Условимся, что книгой – или, вслед за Корнеем Чуковским, книжкой – мы будем называть любое прозаическое литературное произведение, как художественное (рассказ, повесть, роман), так и принадлежащее к одной из многочисленных разновидностей так называемой нон-фикшн.

При первом знакомстве с новой книгой переводчик ведет себя как обычный читатель. Он еще не решил, возьмется ли ее переводить, и потому свободен от всяких обязательств. Если книга ему не нравится (а это обычно обнаруживается довольно скоро), он может без всяких угрызений совести закрыть ее навсегда. Если же она его увлекает, он просто читает и получает удовольствие – что, разумеется, не мешает ему видеть и ее несовершенства, которые есть даже у шедевров.

Дочитав книгу до конца, переводчик взвешивает все ее достоинства и недостатки вкупе с сопутствующими обстоятельствами (перспективами публикации, качеством потенциальной редактуры, возможным размером гонорара и т. д.) и решает, стоит ему браться за дело или нет. Если решение оказывается положительным, наступает второй этап – основной.

Мы уже поняли, что переводить любой литературный текст надо целыми фразами. Иногда возникает необходимость чуть изменить деление оригинала на фразы: соединить две или даже несколько из них в одну, разбить длинную фразу на две или больше либо перенести какие-то слова из одной фразы в соседнюю, а то и дальше. Но при переводе с английского на русский это бывает довольно редко, не чаще чем примерно в пяти процентах случаев. Для простоты будем считать, что нашему имяреку нужно перевести все фразы оригинала по порядку, одну за другой.

Во время работы над каждой очередной фразой с переводчиком происходят важные превращения. Сначала он действует как читатель, но уже не обычный, а предельно дотошный и внимательный – так сказать, читатель-профессионал. Потом, распотрошив фразу на иностранном языке до последней буковки и поняв все ее оттенки, он становится писателем, но тоже необычным – назовем его писателем-имитатором. В этой роли он выполняет свою главную задачу: придумывает русскую фразу взамен оригинальной. Но черновой вариант, как правило, требует доработки – и напоследок переводчику приходится стать еще и редактором, а точнее, саморедактором.

Сменив три этих обличья много раз подряд, переводчик добирается до конца книги. Теперь ему необходимо проверить и наладить в тексте все внутренние взаимосвязи и отредактировать его как целое – это отдельный этап работы со своей спецификой. Уже здесь переводчик отчасти вновь возвращается на позиции читателя – но теперь он читает свой перевод как самостоятельную книгу, написанную по-русски, и сверяет впечатление, которое она производит, с тем, какое прежде произвел на него оригинал.

Затем настает пора отсылать рукопись в издательство. Через некоторое время она возвращается обратно с редакторской правкой. Обдумывая эту правку и решая, какую ее часть следует принять, а какую отвергнуть, переводчик корректирует свое отношение к книге с учетом мнения стороннего человека. После внесения правки и устранения возможных разногласий с редактором окончательный текст отправляется на вычитку к корректору, и дальнейшие операции, как правило, носят чисто технический характер.

Конечно, эта многоступенчатая схема весьма условна. Во-первых, профессиональный переводчик уже не в силах относиться к книгам “как все нормальные люди”. Читая книжку на иностранном языке, он неизбежно примеривается к ней, точно тяжеловес к штанге, даже если уверен, что переводить ее не будет, – так врач испытывает профессиональное любопытство к больному, даже если не собирается его лечить. Если в руки представителю нашего ремесла попадает чужой перевод, он непременно отмечает про себя его достоинства и недостатки. А если он читает книгу, сразу написанную на русском, то всегда обращает внимание на те авторские приемы, которые могут пригодиться ему в роли писателя-имитатора.

Во-вторых, работая над фразой, переводчик не обязательно становится читателем, писателем и редактором по очереди. Уже во время расшифровки фразы в его сознании (или, скорее, в подсознании) начинают брезжить первые варианты ее перевода, а две остальные его ипостаси еще труднее отделить друг от друга, поскольку в опытном писателе всегда силен внутренний редактор. Хорошо владеть пером – это и значит иметь богатые редакторские навыки, которые помогают писателю сразу сочинять машинально выправленные предложения да еще и следить краешком глаза за тем, как выглядит весь текст в целом.

И все же ради удобства изложения мы представим себе переводчика как существо с тремя головами – этакого Змея Горыныча, единого в трех мордах, – и по очереди рассмотрим задачи, стоящие перед каждой его условной головой, и пути их решения. Этому посвящена вторая часть книги, но прежде, чем перейти к ней, нам нужно обсудить еще несколько важных стратегических соображений.

Система приоритетов

Переводчик Виктор Голышев однажды сказал в интервью, что соблюдает в своей работе примерно такую расстановку приоритетов: “Первое – уважение к автору. Второе – к русскому языку. Третье – к себе. Четвертое – к читателю”[1].

На этой иерархии стоит остановиться подробнее, потому что у кого-то она может вызвать вопросы. Во-первых, почему автор поставлен здесь выше языка? Неужели нам разрешается коверкать русский язык в угоду неумелому автору? Или мы должны избегать конфликта между автором и языком, переводя только книги тех, кто в совершенстве владеет литературным английским? Но что это значит – в совершенстве владеть языком (все равно каким)?

Вторая половина списка тоже поначалу удивляет. Зачем, например, переводчику уважение к себе? Он что, собирается навязывать нам свои литературные пристрастия, свою манеру письма? Перед ним ведь стоит не такая уж сложная задача: раскрыть словарь, найти нужные эквиваленты английских слов (а если их много, то выбрать самые подходящие по интонации), соединить эти эквиваленты в предложения согласно правилам русского языка, исправить вместе с редактором случайные погрешности – и дело в шляпе. Конечно, самоуважение – вещь полезная, но служить ориентиром в профессиональной деятельности оно никак не должно.

И наконец, почему читатель очутился в этом перечне на последнем месте? Разве не ради него все делается? Не он ли главный судья, который выносит оценку нашему переводу? А если это так, то смотреть на него сверху вниз – совершенно необъяснимое и непростительное высокомерие.

Мы догадываемся, какими могут быть ответы на некоторые из этих вопросов. К примеру, нам уже известно, что составлять фразы из русских эквивалентов английских слов – тупиковый путь. Вместо этого переводчик вынужден действовать отчасти как писатель, а если писатель относится к самому себе без всякого уважения, он вряд ли напишет что-нибудь стоящее. Понимаем мы и то, что, если поставить русский язык выше автора, все переводы у нас будут выходить похожими друг на друга, словно оригиналы сочинял один и тот же человек, а в этом явно мало хорошего. Но чтобы как следует во всем разобраться, изучим каждый пункт списка по очереди.

Автор

Есть еще на свете люди, считающие, что единственно важное в книге – это кто кого убил и кто на ком женился, но таких чудаков, слава богу, довольно мало. Остальные понимают, что в литературе важна не только сама история, но и то, как нам ее рассказывают. Впрочем, так же нередко бывает и в жизни. Вот выразительная зарисовка на эту тему из хрестоматийной новеллы Герберта Уэллса “Дверь в стене” (H. G. Wells, The Door in the Wall):

Эту историю о Двери в Стене поведал мне Лайонел Уоллес. Я услышал ее от него во время доверительной вечерней беседы не более трех месяцев тому назад, и тогда мне подумалось, что это правда – во всяком случае, с его точки зрения.

Он говорил так просто и искренне, что ему невозможно было не поверить. Однако наутро, у себя дома, я проснулся в другом настроении; лежа в постели, я вспоминал рассказ своего друга, уже лишенный убедительности его тихого серьезного голоса и не подкрепленный мягким сиянием уютной лампы под абажуром и тенями, которые со всех сторон обступили нас и те приятные глазу предметы, что остались от нашего совместного ужина: бокалы, салфетки, блюдо с недоеденным десертом, – на час-другой превратив все это в крошечный яркий мирок, начисто отрезанный от будничной реальности, и теперь он показался мне совершенно невероятным. “Да он меня разыгрывал! – воскликнул я, а потом: – Но как же здорово у него получилось!.. Вот уж от кого не ожидал!”[2]

Читая книгу, мы не видим и не слышим ее автора в буквальном смысле и уж тем более не можем похвастаться, что предварительно отужинали с ним вместе в уютной викторианской гостиной. Однако хорошие писатели умеют колдовать и вполне способны незаметно перенести нас из будничной реальности в совершенно другой мир. И его обаяние – то самое, под действием которого мы и пытаемся описать этот мир на своем языке, – целиком и полностью зависит от личности его создателя.

Говоря о личности создателя книги, я вовсе не имею в виду его реальный облик. Конечно, речь идет “всего лишь” о манере письма автора, о его стиле; но, как сказал Жорж де Бюффон, “стиль – это человек”. Бюффон был естествоиспытателем и произнес свое знаменитое изречение совсем по другому поводу, однако и к нашему случаю оно подходит как нельзя лучше. За любым текстом, особенно художественным, всегда маячит образ того, кто его создал. Впрочем, это верно вообще для всякого произведения искусства: мы любим стихи Пушкина за то, что это Пушкин, музыку Стравинского – за то, что это Стравинский, а картины Ван Гога – за то, что это Ван Гог (не зря коллекционеры живописи напрямую отождествляют картины с написавшими их художниками, так и говоря: “За последние годы я приобрел трех ван-гогов и парочку поллоков”). И литература тут не исключение.

Читая книгу, мы знакомимся с ее автором на глубоком психологическом уровне, и внешние особенности его стиля значат тут примерно столько же, сколько походка и черты лица наших знакомых в обычной жизни. Как переводчики мы обязаны воспроизводить эти внешние особенности в меру своих сил, а также возможностей родного языка, но суть заключается не в них. В быту мы говорим, что хорошо узнали человека, не тогда, когда нам удается запомнить, что у него карие глаза и странная привычка теребить в задумчивости мочку правого уха, а тогда, когда начинаем понимать его отношение к миру и можем угадать, что он скажет и как поведет себя в определенной ситуации. Разница между литературой и жизнью состоит в том, что в жизни мы все (ну, или почти все) носим маски, за которыми с большим или меньшим успехом прячем свое настоящее лицо, а за написанным тобой текстом, особенно художественным, спрятаться очень трудно. Если ты пессимист, это станет ясно почти сразу, если чужие беды вызывают у тебя саркастическую усмешку, ты ее не скроешь, а если тебе вздумается кривить душой, проницательный читатель непременно тебя раскусит.

Я вовсе не утверждаю, что автор понравившейся нам книги обязательно должен выглядеть в наших глазах приятным человеком. Но для того, чтобы нам захотелось перевести его сочинение, он должен чем-то нас подкупить. Если автор нас подкупает, мы его покупаем – и в прямом смысле, и в том, какой имеют в виду практичные американцы, когда говорят о покупке идей и мнений. И только в этом случае мы можем удачно сыграть его роль, то есть выполнить перевод так, чтобы передать читателям свои ощущения.

Осваивая технику перевода и редактирования, мы многое узнаем и о писательском ремесле. Но и для писателя, и для переводчика техника – только средство. Как мертвая вода, она может срастить воедино куски разрубленного тела, но на большее не способна. Чтобы оживить написанное, необходима вода другого сорта, таинственная эссенция, которая загадочным образом передается от писателей нам, переводчикам, а от нас – читателям наших переводов. Поэтому всякий раз, выбирая удобный прием для решения очередной технической задачи, мы должны внимательно прислушиваться к своему внутреннему голосу, который нередко шепчет нам: да, прием замечательный, но для этого автора он не годится.

И именно поэтому автор для нас важнее всего – в том числе и любых языковых правил.

Язык

Даже если упрощенно представить себе язык в виде суммы лексики и грамматики, он остается чрезвычайно сложной системой. Мы, переводчики, используем его как конструктор, элементы которого сочетаются по определенным законам, и незнание не только основных, но и самых редкоупотребимых из этих законов не освобождает нас от ответственности. Многие по праву считают себя грамотными людьми, но одно дело грамотно писать и говорить на бытовом уровне и совсем другое – видеть и обходить ловушки, расставленные языком в тех заповедных землях, куда автор порой заманивает переводчика, точно гаммельнский крысолов доверчивого малыша.

По части грамматики нас выручают справочники. Но тут есть два осложняющих обстоятельства. Первое: в вопросе о том, что такое идеально правильный русский язык, нет согласия ни среди литераторов, ни среди ученых. Вдобавок и сами грамматические нормы меняются, иногда прямо на наших глазах. И второе: писатели, книги которых мы переводим, очень по-разному, иногда далеко не идеально, владеют своим родным языком, а порой еще и намеренно хулиганят: изобретают новые слова и новые сочетания слов, мнут и гнут грамматику.

С лексикой помогают словари, в первую очередь толковые. Обойтись без них невозможно, и не только потому, что порой нам приходится пускать в ход слова, доселе нам незнакомые, но главным образом потому, что мы не имеем права ошибаться в употреблении знакомых и даже очень привычных слов. К сожалению, присказка “слышал звон, да не знает, где он” частенько оказывается в нашем деле весьма актуальной. Каждый из нас, как Оська из повести Льва Кассиля, может иногда спутать гамадрила с мадригалом, а драгомана – с мандрагором (которого в мужском роде, кстати, и вовсе не существует).

Но привычка заглядывать в словари и справочники – еще не гарантия того, что мы как-нибудь ненароком не обидим свой родной язык. Чтобы выказать уважение к нему в полной мере, мы должны хорошо знать не только его устройство, но и его модус вивенди – иначе говоря, то, как он функционирует и в устной, и (особенно!) в письменной форме. Последнее подразумевает близкое знакомство с отечественной литературной традицией. Наши писатели, в первую очередь классики, изобрели множество велосипедов и самокатов, и каждый профессиональный переводчик должен уметь на них кататься. О том, насколько важно для переводчика владение писательской техникой, мы еще побеседуем в соответствующем разделе, а пока спустимся по нашему списку еще на одну ступень.

Уважаемый я

Итак, автор оригинала – наше все. Впритирку за ним, буквально наступая ему на пятки, следует язык, причем не иностранный, а русский; не буду отвлекаться здесь на подробный рассказ о достижениях и несовершенствах советской школы перевода, но замечу мимоходом, что в ту пору язык даже готов был поспорить с автором за первенство в переводческой системе приоритетов. Далее мы обнаруживаем в ней себя – однако это, конечно, не та сомнительная в моральном отношении и вечно отлынивающая от работы личность, которую мы время от времени видим в зеркале, а наше писательское “я”; тоже автор, но теперь уже не оригинала, а его русского аналога. Часто говорят, что перевод должен читаться как произведение, изначально написанное по-русски. Именно создатель этого произведения и занимает в нашем списке почетное третье место.

На практике это означает следующее. Уже самые первые попытки перевести страничку из полюбившейся книги показывают нам, что это деятельность далеко не механическая, и мы пока еще интуитивно, но совершенно правильно догадываемся, что даже огромный опыт и техническая виртуозность (если нам повезет их приобрести) не избавят нас от необходимости то и дело принимать нестандартные, рискованные решения. На каждом шагу перед переводчиком встает выбор из двух, трех или нескольких далеко не идеальных вариантов (вспомните героя русской сказки на перепутье), и аргументы в пользу или против того или иного из них бывает очень трудно взвесить на одних и тех же весах. Что важнее – сохранить музыкальное звучание фразы или мелкую смысловую подробность? Как поступить с явной фактической ошибкой – исправить ее или оставить на совести автора? Стоит ли отступить от громоздкой и хитроумной, но по-своему изящной ритмической структуры, чтобы скомпенсировать утяжеление фразы, возникающее из-за разницы в средней длине русских и английских слов? Таких вопросов тьма. И у кого же нам спросить совета, на чью руку опереться в нашем долгом и утомительном путешествии? Ответ на это дает строфа из всем нам известного романа в стихах, если изменить в ней одно лишь слово:

Кого ж любить? Кому же верить?

Кто не изменит нам один?

Кто все дела, все речи мерит

Услужливо на наш аршин?

Кто клеветы про нас не сеет?

Кто нас заботливо лелеет?

Кому порок наш не беда?

Кто не наскучит никогда?

Призрака суетный искатель,

Трудов напрасно не губя,

Любите самого себя,

Достопочтенный мой писатель!

Предмет достойный: ничего

Любезней верно нет его.

А если серьезно – переводчик должен себе доверять. Доверять своим ощущениям, своему вкусу, своему чутью. Даже если родившийся у вас вариант перевода фразы выглядит совсем неожиданно и на первый взгляд кажется очень далеким от английского прототипа, но вы чувствуете, что он точно передает нужное впечатление, – не бойтесь и смело записывайте его. Это ваше право, потому что вы тоже автор. Не верьте Жуковскому: вы не раб. Да, не царь и не бог – но и не червь.

Конечно, это не отменяет критического отношения к себе. Особое положение переводчика как писателя-имитатора обязывает его пристально следить за своей литературной манерой, своими симпатиями и антипатиями и стараться, чтобы они не искажали стиль автора оригинала. Полностью мы свое “я” от читателя все равно не спрячем; мечта о прозрачном переводчике, пропускающем сквозь себя инородный текст без всяких изменений, так и останется мечтой, и в этом есть свои плюсы. Взаимовлияние личностей автора и переводчика – очень сложная и интересная тема, и мы еще коснемся ее в следующих главах, а пока перейдем к заключительному пункту в нашем списке приоритетов.

Читатель

Как уже говорилось, читатели придают нашей работе смысл, но по ходу самой работы мы о них особенно не задумываемся. Для этого мы слишком заняты перевоплощением в автора и его персонажей. Но иногда не грех и вспомнить, что написанное нами будут читать другие люди: порой это даже влияет на принятие переводческих решений.

Однако, чтобы взглянуть на свой текст чужими глазами, надо сначала понять, чьи это глаза. Читающая публика пестра и многолика; она включает в себя и тех, кто разбирается в литературе и в жизни гораздо хуже нас, и тех, кто намного превосходит нас по опытности, эрудированности и сложному комплексу способностей, в просторечии именуемому умом. Так каков же наш главный, “типичный” читатель – тот, на кого нам следует ориентироваться?

Ответ прост: он такой же, как мы сами. Преимущество у нас перед ним только одно (да и то неизвестно, стоит ли считать это преимуществом): мы потратили много времени и сил на изучение книги, которую переводим, а он этого сделать не удосужился. Возможно, он не знает и кое-каких мелочей, известных нам; может быть (о ужас!), он даже не знает английского языка. Но по своему отношению к жизни, по своим душевным качествам – он ничем от нас не отличается.

Собственно говоря, мы и не можем ориентироваться ни на кого другого, так же как хороший писатель, автор оригинала, никогда не пишет свои книги для людей, которые в его представлении совсем на него не похожи. Хорошие писатели вообще не пишут в первую очередь для кого-то – они пишут потому, что у них есть такая потребность, – но, конечно, они надеются и рассчитывают на то, что их читатели способны понять и почувствовать все, что чувствуют и понимают они сами. А раз переводчик берет на себя право быть полномочным представителем автора, принимать от него литературную эстафету, деваться ему некуда: он обязан считать, что создатель оригинала получил в его лице своего “идеального” читателя и точно таким же окажется читатель перевода.

Правда, существует один жанр, который вроде бы опровергает такую точку зрения. Это детская литература. Уж ее-то читатель – точно не наш двойник! Однако противоречие здесь только кажущееся. На самом деле писатель, сочиняющий для детей, включает при этом своего “внутреннего ребенка”, а следом за ним так же поступает и переводчик. То есть и в этом случае мы переводим для таких же читателей, как мы, только еще маленьких.

Итак, попробуем взглянуть на свой перевод глазами нашего двойника, не читавшего оригинал. Лучше даже сделать еще один шаг и попробовать перевоплотиться – раз уж нам все равно необходимо развивать в себе это умение – в такого двойника, который никогда не задумывался о проблемах перевода и простодушно смотрит на наше сочинение как на обыкновенную русскую книгу. Что он видит?

А видит он очень странную вещь. Он видит историю, герои которой – допустим, их зовут Билл, Сьюзен и Джонатан – живут в Миннесоте, но говорят почему-то на русском языке. Да и место действия, эта самая Миннесота, иногда вдруг живо напоминает ему соседнюю улицу или провинциальный российский городок, где он недавно был проездом. Это даже не параллельная реальность: ни в одной мультивселенной не найдешь мира, в котором страны поменялись бы языками. Но самое удивительное, что наш воображаемый двойник отчего-то совсем не замечает этих несообразностей – читает себе и читает.

И тут пора снова вспомнить слово, вынесенное в заглавие этой книги: игра. Мы играем со своими читателями примерно в такую же игру, в какую играют со зрителями театральные постановщики и актерская труппа. Мы тоже требуем от них того, что Сэмюел Кольридж в своем разговоре о поэзии именовал suspension of disbelief – приостановкой неверия. Они должны на время забыть, что история, которую им рассказывают, – художественный вымысел, и отнестись к ней как к совершенно реальной (хорошей иллюстрацией к этому служит приведенный выше отрывок из новеллы Уэллса). Писатель, автор оригинала, уже взял с них подобное обязательство – это особенно очевидно, если его книга принадлежит, например, к жанру фэнтези, – но нам нужна с их стороны дополнительная порция доверчивости, связанная со сменой языка. Переводчик заключает со своим потенциальным читателем своего рода договор: ты будешь верить, что американцы или обитатели какой-нибудь другой далекой страны говорят и даже думают по-русски, а я обещаю тебе не разрушать эту хрупкую иллюзию слишком грубо. Если наш “обрусевший” Джонатан, уволив Сьюзен, скажет своему приятелю: “Ну ты же знаешь, Билли: баба с возу – кобыле легче!”, читатель, скорее всего, потеряет веру в реальность происходящего. Да, он готов поверить, что иностранцы способны вести себя “немножко по-русски”, но не настолько же!

Взглянуть на перевод глазами читателя бывает полезно и в других отношениях. Иногда фраза так сильно преображается при переводе, что ее оказывается трудно понять тому, кто не видел оригинала. Мы не замечаем этого, потому что оригинал лежит перед нами, но стоит сменить угол зрения и посмотреть на русскую фразу свежим взглядом, как ее невнятность или двусмысленность становится очевидной.

Кроме того, за работой мы всегда открываем для себя немало нового. Мы пользуемся справочной литературой, ныряем в историю, изучаем культуру и обычаи той страны, где происходят описанные в оригинале события. Читатель всего этого не делает, а рассчитывать на его безграничную эрудицию наивно. Не стоит надеяться, что он будет заглядывать в интернет во всех случаях, когда чего-нибудь не поймет: такие зануды встречаются редко. К тому же некоторые подробности, важные с нашей точки зрения, могут просто ускользнуть от него именно в силу его недостаточной осведомленности. Так что иногда имеет смысл позаботиться о том, чтобы сообщить читателю нужную добавочную информацию, и для этого есть разные способы – например, сноски (правда, в художественной литературе к ним следует прибегать лишь в крайних случаях) или ненавязчивые пояснения прямо в основном тексте.

На этом вводную часть будем считать законченной и перейдем к главному – переводческой технике.

II. Работа с фразой

Художественный текст похож на мозаику, сложенную из фраз. А еще фраза похожа на молекулу: это маленькая частица вещества, из которого состоит книга, и частица эта нередко обладает многими его свойствами. По одной фразе порой можно восстановить весь облик писателя, как внешний вид динозавра – по единственной уцелевшей от него косточке: ведь фраза, подобно клетке многоклеточного организма, способна вместить в себя весь генетический код книги. И даже роман в тысячу страниц (так же как и его перевод) начинается с одной фразы.

Так что переводом одной фразы мы и займемся. А поскольку процесс это многоступенчатый, разделим его на три части и поручим их по отдельности трем воображаемым головам переводчика – читателю-профессионалу, писателю-имитатору и саморедактору. Только не надо забывать, что деление наше чисто условно и у трех этих голов общий спинной мозг, а также общее сердце, надпочечники и хвост.

Читатель-профессионал

Итак, представим себе, что мы уже прочли книгу целиком, она нам понравилась и мы решили ее перевести. Как я уже говорил, при первом чтении многие мелочи в книге остаются как бы за кадром: во-первых, мало кто из нас так хорошо знает иностранный язык, чтобы с лету все понять и ничего не пропустить, а во-вторых, даже читая на родном языке, мы с первого раза замечаем в хорошем литературном произведении далеко не все, чем оно замечательно. Особенно очевидно это в случае со стихами, но и умная проза не сразу раскрывает читателю все свои секреты – не зря ведь мы так часто перечитываем любимые книги, то и дело обнаруживая у них новые достоинства. К тому же, читая книгу впервые, мы обычно так увлекаемся сюжетными поворотами истории, которую нам рассказывают, и внешними эффектами, которые пускает в ход умелый автор, что нам жаль тратить время на копание в словарях и энциклопедиях. Как правило, мы ограничиваемся тем, что ищем в них лишь самое необходимое, а выяснение несущественных на первый взгляд подробностей откладываем “на потом” (хотя это “потом” частенько так никогда и не наступает).

Замечу кстати, что не стоит приниматься за перевод еще не дочитанной книги, как бы ни вдохновило вас первое знакомство с нею. Причин у этого несколько. Первая: при дальнейшем чтении книга может вдруг вас разочаровать – например, вы сочтете, что у нее совершенно нелогичный и даже нелепый финал. Вторая: чтобы как следует понять замысел автора, нужно составить себе цельное представление о результате его трудов, да и то впечатление от книги, которое мы обязаны передать читателю, должно сначала полностью сложиться у нас самих. И третья: прежде чем приступать к работе, надо еще и ответить себе на вопрос, сумеете ли вы довести ее до конца, и если да, то за какой срок и какой ценой, а это тоже можно сделать только после того, как вы прочтете книгу от корки до корки. Тут важен критерий целесообразности: иные книги просто нет смысла переводить, как бы хороши они ни были, поскольку они либо так сложны, что на их перевод могут уйти долгие годы упорного труда (стоит ли переводить, к примеру, “Поминки по Финнегану” Джойса?), либо ставят перед переводчиком очень специфические задачи, при любом решении которых неизбежны чересчур значительные потери (например, герои книги Берджеса “Заводной апельсин” общаются на жаргоне, включающем в себя большое количество русских слов, а как “адекватно” передать это в переводе на русский?).

Но вот книга прочитана, решение о ее переводе принято, и мы с легким душевным трепетом (но и со сладостным предвкушением) садимся за компьютер. Что нам необходимо выжать сначала из первой, а потом из каждой очередной фразы оригинала прежде, чем придумывать взамен них свои? Трудности, с которыми мы сталкиваемся на этом этапе, многообразны и требуют от нас знаний и искушенности в нескольких разных областях. Разберем их по отдельности.

Язык

В первую очередь мы, разумеется, должны хорошо знать тот язык, на котором написана книга. Спросим вслед за крохой-сыном Маяковского: а что такое хорошо и что такое плохо? Какой из анкетных вариантов ответа на вопрос о знании иностранного языка нас устроит: “читаю со словарем и могу объясниться” или “владею в совершенстве”? Опыт показывает, что люди, смело выбирающие второй из названных вариантов, почти всегда оказываются никудышными переводчиками. Самоуверенность в нашем деле – гарантия провала. Мы должны быть готовы к тому, что чужой язык расставит на нашем пути уйму ловушек, – только тогда мы сумеем или миновать их, или выбраться из них с честью. К тому же нам, переводчикам, даже объясняться ни с кем не обязательно (разве что с редактором, но эти объяснения, как правило, проходят на родном для обеих сторон языке), так что для нас вполне годится первый и даже усеченный вариант – “читаю со словарем”. И так мы можем ответить себе с чистым сердцем, поскольку уже прошли тест на владение языком в нужной степени – а именно прочитали книгу, которую собираемся перевести. А сколько раз мы при этом заглянули в словарь и сколько незнакомых слов пропустили, не так уж важно; главное, что мы способны читать на чужом языке с удовольствием.

И все-таки здесь самое время поговорить о неизменных спутниках и помощниках переводчика – словарях. Словари, нужные нам для работы, принадлежат к одной из трех разновидностей: англо-русские, англоязычные толковые и русские толковые. На свете есть еще множество специальных словарей, но у переводчика художественной литературы потребность в них возникает редко, и на тех особых случаях, когда нужное слово не удается найти даже в англоязычных интернет-словарях (такое бывает, например, если это слово придумал сам автор), пока останавливаться не стоит. Разговор же о русских толковых словарях лучше отложить до следующего этапа работы – писательского. А сейчас ограничимся двумя первыми разновидностями.

Начинающие переводчики обычно сразу же ищут незнакомое слово в англо-русском словаре и обращаются к англоязычным, только если не находят его там вовсе или обнаруживают, что ни одно из предложенных значений им не годится. Но чем лучше мы узнаем английский, тем удобнее нам становится сразу отыскивать нужное слово в англоязычных толковых словарях – и потому, что они богаче, и потому, что с их помощью легче не только определить значение слова, но и “почувствовать” его, то есть понять, как оно окрашено, как работает в языке, в каком контексте встречается и как взаимодействует с другими словами. Каждое слово, точно нейрон в мозгу, связано с другими словами своего языка сотнями тончайших щупалец, и эти связи очень важны. Правда, есть у англоязычных словарей и существенный недостаток: они не предлагают русских эквивалентов искомого слова, которые вскоре нам понадобятся. Мы можем вспомнить эти эквиваленты и сами, но это требует дополнительных усилий. Так что, если незнакомое слово играет во фразе важную роль, лучше найти его и в англо-русском, и в англоязычном словаре, да еще и поинтересоваться его этимологией: тогда оно наверняка крепче запомнится.

Что касается конкретного выбора словарей, пользуйтесь теми, которые вам больше по душе. Конечно, мало кто в наше время предпочтет их печатные версии электронным: может быть, бумажную книгу в хорошем переплете и приятно читать, однако словари сколько-нибудь приличного объема слишком уж тяжелы и неудобны в обращении. Если говорить о существующих англо-русских, вы довольно скоро убедитесь, что стандартный “Мюллер” определенно маловат для профессиональной работы. На мой взгляд, лучше всего для нее подходит трехтомник под редакцией Апресяна. Три тома он занимает, естественно, в печатном виде, а в электронном его можно найти, к примеру, на сайте academic.ru под названием НБАРС – Новый большой англо-русский словарь, хотя он уже давно не нов. Опасно безоговорочно верить интернет-словарям, которые созданы коллективным разумом, – таков, в частности, Мультитран (multitran.ru). Он оперативно реагирует на новшества (и в этом его плюс), но в нем встречаются даже смысловые ошибки, а уж стилистическую окраску нужного слова по нему и вовсе бывает трудно определить. В отличие от него, НБАРС удобен еще и тем, что в нем хорошо подобраны примеры употребления слов, и это помогает понять их оттенки.

Разные англоязычные толковые словари имеют свои преимущества, но эффективнее всего искать нужное слово сразу в нескольких из них, благо интернет предоставляет нам такую возможность. Мне обычно хватает агрегатора с адресом onelook.com. Если какое-нибудь заковыристое слово не обнаруживается даже там, можно вписать его прямиком в поисковик браузера и действовать дальше по обстоятельствам.

Иногда у переводчика возникает нужда отыскать не одно незнакомое слово, а сразу несколько слов, жестко связанных друг с другом, – как вы, конечно, поняли, речь идет о фразеологизмах и цитатах, включая афоризмы (к ним можно добавить еще пословицы с поговорками, но они обычно легко распознаются и особенных трудностей для перевода не представляют). Цитаты бывают скрытыми и явными, и о них мы побеседуем позже, в главе, посвященной англоязычной культуре. Что же касается фразеологизмов, или идиом, перевести их с помощью интернета не так уж сложно – главное, не прозевать их, особенно в тех случаях, когда авторы нарочно переиначивают или скрещивают их между собой шутки ради.

Однако бывает так, что вы перевели по очереди все незнакомые слова, не пропустили ни цитаты, ни идиомы, не запутались в грамматике, а смысл фразы все равно от вас ускользает. Причин у этого может быть две. Первая: какое-то из слов прикинулось знакомым, и вы неправильно его поняли. Такое случается или тогда, когда английское слово похоже на русское, но имеет не тот смысл, который кажется очевидным (такие слова называются “ложными друзьями переводчика”), или тогда, когда вы и вправду знаете одно или несколько значений слова, но упускаете из виду то, в котором как раз и употребил его автор (например, всем нам известно, что глагол pay означает “платить”, но многие ли сразу вспомнят, что он может значить еще и “окупаться”?). Чтобы избежать неприятностей этого рода, надо быть максимально внимательным, не позволять себе лениться и для полной гарантии перепроверять по словарю даже слово table. И вторая: все загадки языка вы действительно разгадали, но вам не хватило знаний в другой области – например, вы недостаточно хорошо знаете страну, где происходит действие книги, и ее культуру. Об этом мы сейчас и поговорим.

Страна

Наверняка вы слышали душераздирающие истории о том, как переводчики, плохо знакомые с особенностями жизни в чужой стране и ее реалиями, допускают в своей работе грубые ошибки – например, путают бутерброд с плащом или леденец со скалой (Brighton rock). В советское время такие казусы случались нередко, поскольку из-за “железного занавеса” почти никому из переводчиков не удавалось побывать за рубежом, а информация, которая добиралась к нам оттуда разными путями, была крайне скудной. Теперь у нас неизмеримо больше возможностей познакомиться с жизненным укладом обитателей других стран: мы не только можем съездить туда сами, но и не испытываем недостатка в книгах и фильмах иностранного производства, не говоря уж о таком неисчерпаемом кладезе информации, как интернет. И все же в силу специфики нашей работы важнейшим источником сведений о чужеземных обычаях и повадках для нас остаются именно книги, в первую очередь художественные. Чтобы не перепутать пироги с сапогами, надо просто побольше читать и выяснять по дороге все непонятное. Тут, конечно, не обойтись без справочной литературы – и Википедия, и лингвострановедческие словари служат для нас серьезным подспорьем. А в самых трудных ситуациях не грех и обратиться за помощью к коллеге или знакомому, живущему или долго прожившему в интересующей нас стране и лучше нас понимающему, как там все устроено.

Если автор нашей книги – англичанин или американец, пишущий о своих земляках, нам обычно бывает не так уж трудно разобраться в происходящем вплоть до самых мелких подробностей. Однако в последнее время переводчики-профессионалы все чаще имеют дело с книгами, написанными по-английски, но рассказывающими о жизни в самых экзотических уголках земного шара. Английский становится универсальным языком не только устного и официального, но и литературного общения, и если честолюбивый начинающий автор, будь то бирманец или намибийка, хочет, чтобы его или ее роман прогремел на весь мир, ему или ей необходимо поскорее организовать перевод этого романа на английский либо – что под силу уже многим, получившим образование в англоязычных странах, – сразу же написать его на этом языке, самом перспективном для сочинителя. И переводчику такого романа на русский приходится непросто – даже не столько из-за борьбы с незнакомыми реалиями, сколько потому, что поведение персонажей зачастую кажется ему странным, а то и вовсе необъяснимым. И тут, пожалуй, можно дать только один совет: если вам не удается понять тех, о ком написана книга, и уж тем более того, кто ее написал, лучше не беритесь ее переводить.

До сих пор речь шла о культуре нужной нам страны в широком смысле, но и культура в узком смысле, разумеется, имеет для нас большое значение. Хорошие книги пишутся, как правило, людьми с хорошим образованием (или самообразованием). Но давайте не будем тратить время на разговоры о том, как полезно переводчику находиться в этом смысле хотя бы примерно на одном уровне с автором, то есть быть культурным и эрудированным, – это и так ясно. Обсудим лучше более важную для нас часть этой общей культуры – иноязычную литературную традицию.

Традиция

Если вытянуть все написанное по-английски в одну строчку, ею можно будет несколько раз достать от Земли до Солнца (по-русски написано гораздо меньше, но тоже порядочно). Даже современная англоязычная литература необозрима, а прежде, чем начать писать свои книги, любой приличный автор успевает прочесть довольно много чужих, причем в первую очередь на родном языке. Понятно, что ни один писатель, каким бы нелюдимом и затворником он ни был, не свободен от влияния своих коллег по перу. Мало того, даже сам стиль писателя, его неповторимый творческий почерк, возникает и формируется под этим влиянием; почти все начинающие писатели поначалу кому-то подражают, и это совершенно нормально. Воспроизведение авторского стиля в переводе – центральная и самая сложная задача переводчика, и мы будем подбираться к ее рассмотрению постепенно, кругами. Сейчас же перед нами стоит задача попроще: распознать хотя бы самые заметные следы чужого влияния в тексте, который мы переводим, потому что иначе мы не сможем воспринять его так, как это необходимо, то есть во всей доступной нам полноте.

Если оставить в стороне более тонкие материи (до них мы попробуем добраться потом), то проще всего заметить лексические заимствования – явные и скрытые цитаты. Конечно, авторы цитируют не только литературные сочинения. Нередко в современной прозе попадается то, что теперь принято называть мемами: кусочки из высказываний известных личностей, обрывки рекламы, строчки из популярных песенок и так далее. Выловить их помогает хорошее знакомство с иноземной культурой – см. предыдущую главу. А среди основных литературных источников, поставляющих англоязычным авторам материал для заимствований и аллюзий, можно выделить три. Первый – разумеется, Библия (хотя ее английских переводов невероятное количество, самой влиятельной все же остается King James Version, или KJV). Второй – весь корпус сочинений Шекспира. И третий – детские стишки (nursery rhymes), авторство которых традиционно приписывается зооморфу по имени Матушка Гусыня (Mother Goose).

Когда мы сталкиваемся с явными или чуть-чуть измененными цитатами (только что не закавыченными), их трудно не заметить, даже если мы не знаем их источника. Например, в названии романа Джона Ле Карре Tinker, Tailor, Soldier, Spy угадывается стишок – а выяснить, что это переиначенное начало детской считалки “Tinker, Tailor, Soldier, Sailor…”, поможет интернет. Но все-таки очень полезно хотя бы время от времени листать книги, с которыми отлично знаком каждый культурный англичанин или американец, – и если одолеть большие фрагменты английской Библии и даже самые ходовые пьесы Шекспира в оригинале способны немногие, то раздобыть сборник детских стихов и от случая к случаю читать их на сон грядущий по силам почти любому. Такое сочетание приятного с полезным обязательно принесет свои плоды, и при чтении “взрослых” книг вы будете сразу замечать не только явные цитаты из детской классики, но и намеки на них. Что же касается Библии и Шекспира, из них неплохо полистать на досуге хотя бы то, что цитируется чаще всего. В Библии это “Бытие” (особенно его начало), “Екклесиаст” и “Песнь песней” (Ветхий Завет), из Нового – Евангелия и Первое послание апостола Павла к Коринфянам, а у Шекспира – “Гамлет”, “Король Лир”, “Макбет” и “Юлий Цезарь” (трагедии); “Сон в летнюю ночь”, “Двенадцатая ночь”, “Венецианский купец” и “Много шума из ничего” (комедии); “Генри IV (часть 1)” и “Ричард III” (исторические); и стоящая особняком “Буря”. А поскольку читать все это на английском тяжеловато, на худой конец можно заглянуть в сборники соответствующих цитат – вы увидите там много интересного и наверняка много знакомого.

Чтобы показать, насколько популярной в литературе может быть цитата, приведу один пример. В Первом послании к Коринфянам есть очень известный стих (12): “For now we see through a glass, darkly; but then face to face: now I know in part; but then shall I know even as also I am known” (KJV). Его русский синодальный перевод: “Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познáю, подобно как я познан”. Так вот, Википедия подсказывает нам, что одних только романов (точнее, novels) под названием Through a Glass, Darkly или Through a Glass Darkly (с запятой и без) на свете полдюжины; кроме того, есть парочка одноименных нехудожественных книг, два сборника стихов и два отдельных стихотворения, пьеса и множество всякой мелочи вроде статей, лекций, серий из телесериалов и прочего. Интересно, о чем думала американская писательница Донна Лион, называя так свою книгу аж в 2006 году, вслед за уже опубликованными под таким же титулом пятью другими? Видимо, забыла посмотреть в интернет.

Но еще любопытнее вот что: прекрасный сборник рассказов Шеридана Ле Фаню называется In a Glass Darkly, один из рассказов Агаты Кристи – In a Glass, Darkly, сборник рассказов Айзека Азимова – Through a Glass, Clearly, роман Филипа Дика – A Scanner Darkly. В эту коллекцию можно было бы добавить и альбом Rolling Stones Through the Past, Darkly, и несколько телесерий с названиями In a Mirror, Darkly и Through a Lens Darkly, но не будем забредать на чужую территорию (хотя и песни, и фильмы тоже кому-то приходится переводить).

Обратите внимание на то, что в другом английском переводе Библии, New International Version, соответствующее место звучит иначе: “For now we see only a reflection as in a mirror…” Однажды, в доинтернетовскую эпоху, я долго искал в нашей Библии, выпущенной к тысячелетию Руси, слова “не ведают, что творят”, прекрасно помня, что они должны быть в одном из Евангелий, но так и не нашел их, поскольку в более современном переводе они заменены на “не знают, что делают”…

Понятно, что источники цитат и аллюзий, которые можно встретить в англоязычной прозе, не исчерпываются тремя самыми главными. Очень вероятно, к примеру, наткнуться на след Диккенса; хорошо знают образованные англоязычные literati и свою поэзию помимо Шекспира с Матушкой Гусыней (Китса, Шелли, Вордсворта, а из американцев – Уитмена и Фроста). Но столько всего, конечно, не перечитаешь, да это и не обязательно. Нужно только не терять бдительности, и если вы подозреваете, что фраза, которую вам надо тщательно разобрать, устроена как шкатулка с секретом, отправляйтесь на поиски в интернет – наверняка что-нибудь да выудите.

Теперь у нас на очереди еще один важный аспект читательской работы. Мало изучить язык, страну и литературную традицию – надо еще и хорошо понимать мысли и чувства автора, а для этого читателю, в роли которого выступает переводчик, необходим свой собственный житейский опыт.

Жизнь

Писатели пишут о том, что они хорошо знают, и это относится вовсе не только к так называемым реалистам. Реализм в литературе – вообще загадочное и довольно сомнительное понятие, потому что каждый автор, даже якобы описывающий “жизнь как она есть”, на самом деле предлагает нам свою трактовку реальности. Но каким бы причудливым ни был созданный автором антураж, литературные герои всегда рассуждают и ведут себя как обычные (или не очень обычные, но все же знакомые нам по многим приметам) люди, даже если они не люди. Да и то, что писатели вроде бы выдумывают, является, как правило, лишь логичным (или не очень логичным) продолжением, экстраполяцией действительности. Бывают, конечно, у авторов и прозрения – тут можно вспомнить, например, изобретения и предсказания таких знаменитых фантастов, как Жюль Верн, Артур Кларк и Станислав Лем, – но никто не стал бы читать роман или повесть только ради них. Читателей интересуют события, приключения, переживания героев – и писатель не сумеет убедительно рассказать нам о них, не опираясь при этом на свой собственный или чужой, но глубоко воспринятый им жизненный опыт. Не случайно ведь среди хороших писателей так много тонких и чутких наблюдателей, знатоков человеческой природы, обладающих вдобавок повышенной способностью к эмпатии.

Художественное произведение устроено как двуслойный пирог[3]. Один слой – фактический, состоящий из декораций и внешних событий, которые на фоне этих декораций происходят. Второй – психологический; это размышления и переживания персонажей, объясняющие их поступки либо отсутствие оных (случай Обломова). Какой из этих слоев считать главным, каждый читатель решает сам, но отделить их друг от друга так же трудно, как тело от души. Шеф-повар, автор книги, должен уметь хорошо выпечь оба слоя. Понимая это, он выбирает удобную рецептуру и ингредиенты – как фактические для первого слоя, так и психологические для второго.

У переводчика такой свободы выбора нет. Конечно, мы выбираем книги для перевода на свой вкус, но мы не можем позволить себе шарахаться от всего нового и незнакомого. Да и скучно было бы переводить только о том, что нам и так хорошо известно, поэтому необходимость все время узнавать что-то новое можно считать дополнительным бонусом нашей профессии.

Разобраться с первым слоем, фактическим, переводчику (точнее, еще только дотошному читателю – о трудностях перевода в узком смысле речь пока не идет) помогают его обычные инструменты: словари, энциклопедии, справочники, другие ресурсы интернета и, конечно, собственное воображение. Разумеется, гораздо удобнее было бы увидеть все, что требуется, своими глазами – кстати, интернет позволяет и впрямь кое-что увидеть, – но физически перенестись на место действия у нас обычно нет возможности хотя бы потому, что для этого нужно как минимум попасть в другую страну, а то и на другую планету. Так что осваиваться в новой для нас обстановке приходится мысленно, а это трудно сделать человеку, почти ничего еще в жизни не повидавшему. Но, слава богу, для того чтобы перевести “Моби Дика”, все же не обязательно, как его автору, иметь за плечами опыт работы на китобойном судне. Между прочим, Мелвилл поступил туда на должность, которая называлась green hand, – и таким же зеленым новичком в китобойном промысле была поначалу создательница русской версии романа Инна Бернштейн, превратившаяся за время своего переводческого рейса в настоящую морскую волчицу.

Однако намного большей наша нужда в собственном житейском опыте (как эмоциональном, так и интеллектуальном) становится тогда, когда автор рассказывает о мыслях и переживаниях своих героев. Мы должны до тонкостей понять всю их логику, потому что вскоре, в нашей писательской ипостаси, нам предстоит убедительно сыграть роль каждого из них. Этот момент понимания – ключевой, без него нормального перевода у нас не выйдет. А если мы сами никогда не думали и не чувствовали ничего похожего на то, что думают и чувствуют персонажи и сам их создатель, вся наша затея обречена на провал. Тот, кому еще не приходилось терять родных (или хотя бы бояться за судьбу близкого человека) и принимать мучительные решения, ни за что не сумеет достоверно сыграть Гамлета с его интеллигентскими метаниями и страданиями: быть или не быть, убивать или не надо, жениться на Офелии или этот брак не сулит ни одной из сторон ничего хорошего.

Замечу по ходу дела, что именно поэтому искусственный интеллект никогда не составит серьезной конкуренции живым переводчикам. На этот счет нам можно не волноваться: ведь компьютер не понимает и никогда не поймет даже того, как приятно выпить в жаркий день холодной воды или съесть мороженое, так что уж говорить о более сложных эмоциях и ощущениях!

Вы можете возразить, что удельный вес фраз, передающих важные и глубокие мысли и чувства героев, относительно невелик во всех книгах, включая самые серьезные. С этим трудно не согласиться, но переводчик должен правильно понять и воспроизвести на своем языке отнюдь не только эти, пусть не очень многочисленные, фрагменты текста. Дьявол, как известно, прячется в мелочах, и именно мелочи часто дают нам самое точное представление о героях, об их характере и складе ума, так что в хорошей книге важны вовсе не только самые “увесистые” фразы. Вдобавок даже те фразы, в которых не нашли отражения мысли и чувства персонажей книги, многое говорят о том, в кого нам предстоит перевоплотиться на все время перевода, – об ее авторе.

Автор

Наше перевоплощение в автора должно произойти на следующем этапе работы – писательском. Пока мы всего лишь к нему готовимся. Так что же мы должны разузнать об этом человеке, чтобы как следует его понять?

Максим Горький, склонный к преувеличениям, как всякий неисправимый романтик, заявлял, что переводчик, собирающийся приступить к работе над книгой, обязан сначала тщательно изучить не только биографию ее создателя, но и вообще все им написанное (тогда почему бы не добавить к этому и все то, что другие написали о нем?). Понятно, что в большинстве случаев это невыполнимо. Заметим, что нас интересует не реальная фигура автора, а его, условно говоря, творческое “я”, или тот образ, который встает за текстом, – характер этой виртуальной личности, ее вкусы, ее мировоззрение. Как первая соотносится со вторым – вопрос сложный. Любители литературы порой с азартом обсуждают параллельный вопрос: может ли хороший писатель быть плохим человеком? Разные читатели отвечают на него по-разному и подкрепляют свое мнение вполне убедительными аргументами. Я не стану пытаться дать ответ ни на один из этих трудных вопросов, но попробую ответить на вопрос, сформулированный в предыдущем абзаце, с практической точки зрения.

Начнем с того, что уже само произведение, которое мы собираемся переводить, как правило, выдает своего создателя с головой. Просто удивительно, сколько сведений о своем творце содержит художественный текст! Правда, их надо уметь оттуда извлечь. Первым делом, конечно, бросаются в глаза эстетические предпочтения автора (оставим в стороне откровенных морализаторов, тем более что среди хороших писателей их не так уж много), но почти всегда очень скоро дают о себе знать и другие его вкусы и склонности, даже черты характера. Читая книгу, мы редко пытаемся мысленно нарисовать портрет автора в явном виде, поскольку это нам ни к чему, однако довольно быстро начинаем чувствовать за словами человека, который нам или интересен, или нет, – и от этого во многом зависит то, понравится ли нам сама книга. Так что процентов девяносто нужной нам информации об авторе мы получаем без всяких дополнительных усилий, особенно если книга, которую мы прочли и захотели перевести, произвела на нас по-настоящему сильное впечатление. Откуда взять остальные десять и надо ли стараться непременно их раздобыть?

Тут у меня нет общих рекомендаций. Если переводчик считает, что он и так все понял и готов войти в роль автора без лишних хлопот, – на здоровье. Правда, сейчас настолько просто почитать об авторе в интернете, что это, по-моему, всегда стоит сделать. Но здесь кроется опасность: реальный автор может оказаться настолько непохожим на того, чей образ сложился у вас после прочтения книги, что это будет мешать вашей работе. Лично мне больше всего мешают связанные с автором видеоматериалы – его фотографии и записанные на камеру интервью. Смотреть их – это для меня примерно то же самое, что сначала посмотреть снятый по книге фильм, а потом ее переводить. А вот прочесть его биографию в Википедии – почему бы и нет? Там могут обнаружиться любопытные факты, которые повлияют на ваше восприятие его творчества. Например, узнав, сколько близких людей потерял Роберт Фрост, вы наверняка станете иначе относиться к его стихам, и это, как мне кажется, будет коррекцией в нужном направлении.

Что же касается необходимости изучить все творчество избранного вами автора, тут, как я уже говорил, Горький явно перегнул палку. Но если вы имеете дело с абсолютно незнакомым вам прежде сочинителем, а вам нужно перевести лишь его коротенький рассказик, у вас вполне может возникнуть естественное желание почитать что-нибудь еще, также вышедшее из-под его пера, и противиться этому желанию, конечно, не надо.

Итак, оказывается, что быть читателем-профессионалом не так уж просто. Для этого надо неплохо знать а) язык оригинала, б) страну, в которой происходит действие и зачастую живет или жил его автор, в) англоязычную литературу, г) самое жизнь и д) автора вашей книги, под коим здесь следует понимать не реального писателя из плоти и крови, а то виртуальное существо, с которым вы близко знакомитесь благодаря художественному тексту как слепку с его души, – и не лениться пополнять свои знания обо всех этих интересных предметах. Но прежде чем переходить к обсуждению следующего этапа работы переводчика – писательского, нам необходимо поближе присмотреться к тому ключевому событию, которым завершается первый.

Понимание

На протяжении всего этого раздела я много раз повторял слово “понять”. Но что же оно означает? Когда мы можем сказать себе, что поняли фразу, написанную на английском? Для этого мало формальным образом пройти все стадии, описанные в предыдущих главах: перевести с помощью словаря незнакомые слова, разобраться с реалиями, и т. д. Все это остается грудой не связанных между собой фактов, пока в мозгу не произойдет таинственный “щелчок” и нам не откроется смысл фразы, ее содержание, внутренность ее словесной оболочки или то, носителем чего она служит. Давайте будем называть невербальный образ, прячущийся внутри фразы или за нею, “картинкой”. Эта картинка может быть реальной, вроде той, какую рисует нам фраза “На берегу реки стоял желтый домик с зеленой крышей”, а может – действием (“Он мчался со всех ног”), событием (“В комнату вломились двое”), переживанием (“Ей стало страшно как никогда”) или вовсе чем-нибудь умопостигаемым (“Центр сферы Паскаля находится везде, а окружность – нигде”); тут возможны самые разные варианты. Но чем бы она ни была, это всегда образ, уже очищенный от словесной шелухи, – что, впрочем, не мешает ему вызывать у нас эмоциональный отклик.

Не будем забираться в дебри физиологии нервной системы и психологии. Нам ни к чему изучать механизмы деятельности человеческого мозга, тем более что даже специалисты в этой области едва ли могут объяснить толком, как работает наше воображение. Для нас важно лишь то, что весь читательский труд, вся эта возня со словами и их значениями затеяны с одной-единственной целью: в конце концов освободиться от них и заглянуть “за текст”. И когда читателю это удается, он тоже становится творцом.

Скажите честно, вы знали, что чтение – творческое занятие? Или вы думали, что оно всего лишь помогает узнать что-нибудь полезное (в лучшем случае) или на худой конец скоротать время, когда болеешь или куда-то долго едешь? Но нет: читая книгу и понимая ее, мы именно создаем, сочиняем что-то, и сейчас я это докажу.

Рассмотрим самый простой случай, когда мы читаем книгу на своем родном, русском языке и на очереди у нас фраза, рисующая картинку в буквальном смысле, хотя бы та самая, которую я привел выше, – про желтый домик на берегу реки. Мы уже согласились, что “понять” значит “представить”. Но ведь каждый читатель представляет себе этот домик по-своему! Он может быть кирпичным или деревянным, одно- или двухэтажным, с верандой или без, с палисадником или без, стоять на высоком правом или низком левом берегу реки, которая тоже может выглядеть совсем по-разному… Во фразе нет всех этих подробностей, а стало быть, мы вольны выбрать их на свой вкус. Таким образом, когда мы читаем, наше воображение постоянно работает, “переваривая” фразу за фразой, соотнося каждую из них с хранящимся в нашей памяти жизненным опытом и, возможно, черпая еще какую-то дополнительную информацию неведомо откуда.

Сказанное можно подтвердить и другим общеизвестным фактом. Всем нам доводилось смотреть экранизации литературных произведений, но даже если они точно воспроизводят каждый сюжетный поворот, мы почти всегда остаемся чем-нибудь да недовольны: и герои выглядят не так или не совсем так, как нам хочется, и голоса у них не очень-то подходящие, и сами события разыгрываются иначе, чем мы представляли себе, когда читали роман. Ясно, что эти различия возникают именно потому, что каждый из нас во время чтения добавляет к извлеченной из текста информации что-то свое. Очень скоро мы увидим, что это “свое” волей-неволей проникает и в перевод – потому я и утверждал в самом начале книги, что любой перевод представляет собой интерпретацию.

А теперь дадим отдохнуть нашей первой голове, отягощенной всеми этими полезными советами, и проинструктируем вторую – голову, носящую гордое имя писателя, пусть даже и имитатора.

Писатель-имитатор

По просторам бескрайнего океана фантазии разбросаны еще не написанные сочинения. Романы – континенты, рассказы – острова. Их контуры нестабильны: они играют, меняются. Иногда целый кусок суши вдруг уйдет под воду, а потом снова всплывет, точно кит. Но все это лишь до той поры, пока какой-нибудь отважный мореплаватель не отыщет его и не нанесет на карту вместе с подробным (но не исчерпывающим) описанием.

А потом, по следам первооткрывателя-автора, туда добирается переводчик. Вооруженный авторской картой с примечаниями, он опять проплывает вдоль берегов, время от времени высаживаясь на них, и составляет свое описание новой земли, только уже на другом языке.

У этой довольно сомнительной аналогии есть одно достоинство: она правильно отражает степень свободы переводчика, если угодно – его творческой свободы. Подобно писателю, переводчик описывает то, что “увидел”, только писатель видит это первым, а переводчик – вслед за ним и под его влиянием, как бы его глазами (у него в руках карта, с которой он постоянно сверяется). Вы спросите: но если переводчик должен описать что-то уже существующее (пусть и не в материальном смысле, а в том, в каком существует, например, Сороковая симфония Моцарта), да еще и в чужой манере, от чего же он тогда свободен? Однако после обсуждения, проведенного в конце предыдущего раздела, нам уже очень просто ответить на этот вопрос: от конкретных слов, которыми воспользовался автор (и, можно еще добавить, от конкретного способа их сочетания). И это, как мы скоро обнаружим, открывает ему довольно широкий простор не только для работы фантазии, но и для выбора своих языковых средств.

Но прежде чем давать писательской голове переводчика подробные рекомендации, давайте поточнее очертим круг ее обязанностей. Исключительно ради удобства изложения все, что переводчику осталось сделать – а именно весь процесс написания и шлифовки русскоязычной версии оригинала, – следует разделить между двумя его ипостасями, писателем и редактором. Однако это не так просто.

Я уже говорил, что эти ипостаси, писательская и редакторская, очень близки друг к другу (тогда как младшая, читательская, держится от них слегка поодаль). Фигурально говоря, две эти головы без умолку перешептываются, и средняя неутомимо учится у старшей, постепенно забирая себе ее функции. Если поначалу средняя (писательская) голова придумывает очень неловкие фразы, заставляя старшую (редакторскую) трудиться изо всех сил, чтобы привести их хотя бы в относительно приличный вид, то после долгой практики обнаруживается, что старшей голове почти нечего делать. Она видит, что ее усилия не прошли даром: теперь средненькая заранее, “на автомате”, учитывает все замечания, которые столько раз от нее слышала, и сочиняет такие гладкие фразы, что старшей остается лишь немного подправить их перед тем, как отослать текст настоящему профессиональному редактору. Но этот одноглавый дракон живет отдельно, и с ним предстоит особый разговор.

Поскольку эта книга адресована в первую очередь не очень опытным и даже начинающим переводчикам (а также совсем не переводчикам), логично не требовать многого от нашего внутреннего писателя и оставить всю техническую работу по отделке фразы – коррекцию лексики и выправление синтаксиса – нашему внутреннему редактору. Но чтобы ему не доставалась слишком уж грубая заготовка – любой редактор-профессионал скажет вам, что “довести до ума” можно отнюдь не всякий текст и в куче мусора, которую ему поручают разгрести, обязательно должно прятаться жемчужное зернышко, – нужно кое-чему научить и внутреннего писателя. Во-первых, это загадочное существо, живущее в недрах нашего подсознания, следует снабдить достаточным количеством материала для производства (а материал писателя – это, конечно, его родной язык), а во-вторых, надо дать ему кое-какие полезные инструкции и поставить разумные ограничения, чтобы в своем творческом пылу оно не натворило чего-нибудь уж вовсе неудобоваримого. Этим мы сейчас и займемся.

Язык

Все мы если не от рождения, то по крайней мере к тому времени, как нам приходит в голову что-нибудь перевести, владеем хотя бы одним языком – родным. Это значит, что мы говорим и читаем на нем, а иногда и пишем что-нибудь простенькое – эсэмэски и письма, – а в школе почти всех заставляли писать сочинения или по крайней мере изложения.

Но для того, чтобы стать писателем (пускай всего лишь имитатором), этого маловато. Согласитесь, что литературный язык гораздо богаче и разнообразнее бытового. Многое из того, что попадается нам в книгах, никогда не услышишь в разговоре. Даже очень умные и интеллигентные люди редко произносят сложные витиеватые фразы, поскольку их трудно воспринимать на слух, а если вы станете уснащать свою речь необычными, малоупотребительными словами, это может показаться вашему собеседнику признаком высокомерия или, еще хуже, неискренности. Да и ни к чему нам использовать в быту все тонны словесной руды, которые хранятся у нас в памяти.

Ну и что, скажете вы, – язык-то мы все равно знаем. И слов знаем порядочно, а если и понадобится употребить незнакомое, так на то есть словари. Что же нам мешает составлять на родном языке грамотные фразы, так сказать, под чужую диктовку?

Просто удивительно, как широко распространено заблуждение, часто принимающее форму вопроса: зачем переводчику уметь писать, если за него уже все написал автор? Корень этого заблуждения, видимо, прячется в том, что мы действительно каждый день с утра до вечера пользуемся своим языком, что называется, для повседневных нужд, и нам очень трудно поверить, что переводчикам, которым “ничего не надо придумывать от себя”, необходимы какие-то особые писательские навыки. Так что снова и снова приходится повторять недоумевающим: а вы попробуйте, попереводите сами. Многим из нас, к примеру, доводилось петь у костра под гитару “Милая моя, солнышко лесное” или хотя бы разучивать со своими младшими родственниками бессмертное “Чижик-пыжик, где ты был?”, однако всем почему-то ясно, что эти упражнения едва ли помогут исполнить арию Каварадосси из оперы Пуччини так, чтобы не нагнать на своих слушателей беспросветную тоску.

Как же поднять квалификацию своего внутреннего писателя? Не стоит сразу записываться на курсы писательского мастерства, поскольку там учат не совсем тому, что нам нужно (чуть ниже я объясню почему). Продуктивнее для начала заняться самообразованием, и для этого начинающему переводчику можно предложить несколько способов.

Во-первых, не ограничивайтесь переводами. Старайтесь побольше писать сами все что угодно – сообщения, письма, а если хватит смелости и азарта, то даже сочиненьица и миниатюрки на любую пришедшую в голову тему, – и при этом внимательно следите за тем, как устроена письменная речь, и особенно за тем, где в ней прячутся эмоции. Играйте со словами, приручайте их. Заметьте, что в разговоре мы воспринимаем не только слова собеседника, но и интонации его голоса, а если общение происходит при личной встрече или хотя бы по видеосвязи, то и мимику. Прямиком на бумаге ничего этого не отразишь (во всяком случае, пока эмодзи не вошли в общепринятый литературный обиход), так что приходится пускаться на хитрости.

Во-вторых, вырабатывайте в себе профессиональное отношение к языку в обеих формах – как устной, так и письменной. Такое отношение подразумевает повышенный уровень интереса и концентрации. Ловите незнакомые слова и выясняйте при помощи толковых и энциклопедических словарей[4] или просто поиска в интернете, что они значат. Следите за грамматической правильностью (или неправильностью) того, что слышите и читаете. Ищите ответы на все возникающие вопросы. Действительно ли слово “ви́ски” мужского рода? (Не факт.) Нужна ли запятая в выражении “ни то ни сё”? (Нет.) Как правильно: “между деревьев” или “между деревьями”? (Можно и так и эдак.) Если какая-нибудь фраза из книги или разговора показалась вам особенно выразительной или убедительной, спросите себя почему: наверняка дело не только в прямом смысле сказанного, но и в том, как это сказано. И так далее.

В-третьих, следите за тем, как меняется язык в пространстве (не только физическом, но и, например, социальном) и во времени. Пишущий человек живет в своем языке, как чуткая и любопытная рыба – в воде. Он должен чувствовать наличие в ней разнообразных солей и других примесей, определять их и сравнивать. Очень интересно бывает также заглянуть в какую-нибудь подернутую ряской заводь и принюхаться, чем там пахнет, прокатиться немного на подвернувшемся теплом течении, нырнуть под застрявшую на дне корягу… Изменения в языке (например, вошедшие в моду словечки или обороты, проникающие к нам из других языков) лучше отмечать по возможности бесстрастно: как бы ни раздражали нас порой эти новшества, надо понимать, что с некоторыми из них нам и нашим детям придется жить.

В-четвертых, нужно читать как можно больше хороших книг, написанных по-русски, особенно классики – ее очень полезно и время от времени перечитывать. Почему это так важно, я объясню в следующей главе, посвященной литературной традиции, а здесь давайте еще обсудим, в чем состоит специфика нашего отношения к языку сравнительно с отношением к нему “настоящих” писателей.

Цель писателя – найти в языке средство самовыражения. Писать, как и переводить, начинают, повинуясь неодолимому желанию, – но в первом случае это желание рассказать о чем-то своем, да так, как никто еще не рассказывал. Начинающие писатели часто подражают своим кумирам из числа уже состоявшихся, и это совершенно нормально, однако у лучших из них даже в первых сочинениях пробивается свой неповторимый голос, и в дальнейшем они стремятся только укрепить и развить эту непохожесть на других – говоря коротко, выработать (или отыскать) свой стиль. Потом этот стиль может еще немного меняться, но по-настоящему сформировавшегося писателя уже ни с кем не спутаешь.

Нам, переводчикам, всю жизнь поющим арии и куплеты с чужого голоса, пестовать свою оригинальность не положено. Свой голос мы должны искать только ради того, чтобы уметь его заглушить. Правда, у любого из нас все равно есть свои языковые пристрастия, избавиться от которых полностью невозможно (хотя, может быть, оно и к лучшему – об этом еще будет речь ниже). Искушенный читатель способен даже узнать переводчика по его переводу, но это примерно так же трудно, как угадать фамилию контрабасиста по записи выступления джазовой группы. Тут может возникнуть такой вопрос: а зачем переводчику быть универсальным? Не лучше ли найти в огромном, бесконечно богатом мире иноязычной литературы самого близкого и понятного тебе автора – так сказать, родственную душу – и переводить только его книги, говорить только его голосом, который по счастливому совпадению оказался и твоим? Разве тогда твои языковые привычки не превратятся из обузы в преимущество, да и вообще, не самая ли это выигрышная стратегия для переводчика?

Думаю, что нет. Конечно, вы можете выбрать и такой путь, но, на мой взгляд, переводчику в своей профессиональной деятельности вредно ограничиваться не только одним автором, но даже одним жанром. Более развернутый ответ на этот вопрос я попробую дать в главе “Универсальность”, а сейчас поговорим о литературной традиции, в русле которой действуют и писатели, и переводчики, и о том, какое значение она имеет для последних.

Традиция

Язык без полноценной литературы похож на дремучий лес, где очень трудно найти дорогу. И первые тропинки, которые позже превращаются в широкие ухоженные аллеи, в нем протаптывают писатели. У нас уже был повод заметить, как бедна устная речь по сравнению с письменной. Только последняя дает возможность выразить сложные мысли и чувства. Хорошим писателям – в первую очередь тем, кого называют классиками, – удается сделать это еще и красиво, а мы потом берем с них пример. Не зря ведь даже в обычных разговорах мы нередко употребляем фразы и выражения из знаменитых книг, хотя не всегда помним, откуда они взялись.

В формальном отношении язык – всего лишь набор слов, сочетающихся друг с другом по определенным правилам. Поначалу каждое слово означает что-то более или менее конкретное, но потом к его прямому смыслу добавляется переносный (да еще зачастую и не один), оно обрастает оттенками, коннотациями, ассоциациями… Все это происходит во многом из-за того, что его по-разному употребляют писатели, и чем они талантливее, тем дольше живут произошедшие со словом изменения. То же самое можно сказать и о сочетаниях слов. По формальным грамматическим правилам на любом языке можно составить бесконечное количество осмысленных фраз, но многие из них кажутся нам неловкими, “корявыми”, а то и вовсе нелепыми именно потому, что благодаря писателям мы уже знаем, “как надо” описывать то или иное явление и выражать то или иное чувство. Подстрочные переводы трудно читать не только потому, что они искажают смысл оригинала, но и потому, что в них употребляются неподходящие слова в странных сочетаниях. С формальной точки зрения нельзя объяснить, почему человек может обронить замечание, но не может его уронить, отчего душа у нас уходит в пятки, а не в ступни и не в кончики пальцев на ногах, и по какой причине сердце хочет иногда выпрыгнуть или выскочить из груди, но никогда не пытается оттуда вылететь или вырваться. Но мы знаем, “как правильно”, потому что много раз читали подобные описания в книгах.

Нам бывает смешно, когда маленькие дети произносят услышанные от взрослых фразы, не всегда как следует понимая их смысл. Но так они учатся говорить – и многое из того, что дети повторяют за взрослыми, оказывается подходящим к случаю. Все мы устроены примерно так же, как щедринский Органчик или программа машинного перевода, и когда мы учимся писать, нам не остается ничего другого, кроме как повторять когда-то прочитанные или воспринятые на слух цепочки слов либо составлять свои словесные комбинации по образу и подобию тех, что хранятся в нашей “базе данных”. И чем больше данных в этой базе, нашей памяти, тем шире у нас выбор и тем свободнее мы себя чувствуем.

Давайте подумаем вот над чем: что описывать просто, а что – трудно? Пожалуй, проще всего описывать действия: “он проснулся рано, встал и почистил зубы”, “она чихнула и отошла от окна”… Просто описывать простые желания (“хочу, чтобы в школу ударила молния”), простые мысли (“очень глупо отказываться от наследства”), простые ощущения (“Иван Иванович промерз до костей”), да и вообще все то, что мы привыкли говорить. Не случайно переводить диалоги обычно гораздо проще, чем авторскую речь.

Намного труднее (и сложнее – эти слова часто путают, но тут годятся они оба) описывать то, говорить о чем приходится редко или не приходится никогда – либо потому, что в этом не возникает нужды, либо потому, что это слишком утомительно объяснять “на пальцах”. Одно дело сказать “я вас люблю” и совсем другое – “я вас люблю так искренно, так нежно, как дай вам бог любимой быть другим”. На мой взгляд, труднее всего как для оригинальных авторов, так и для переводчиков описывать а) сложные мысли, чувства, переживания и впечатления и б) то, что читатель должен по вашему описанию хорошо представить себе зрительно: пейзаж, человеческую внешность, обстановку комнаты и тому подобное. По-настоящему хорошие писатели тем и хороши, что умеют точно, ловко и красиво описать то, что все мы можем понять и представить, но не способны как следует выразить. Тут полезно заметить, что первая из названных категорий почти недосягаема для всех видов искусства, кроме литературы: ни в кино, ни в театре, ни в музыке или живописи нет возможности показать и проанализировать то, что творится во внутреннем мире героев, с такой степенью тонкости и глубины, какая доступна талантливому и мастеровитому писателю. Что же касается второй категории, то попробуйте сами описать статичное зрелище или даже отдельный предмет – дом, дерево, пепельницу – так, чтобы у вас получилось что-то удобочитаемое, и вы увидите, насколько это трудно (и сложно).

Но переводчики все-таки пишут не сами, а под диктовку автора, скажете вы. С одной стороны, это упрощает дело, поскольку то, что мы описываем, уже придумано за нас, а с другой – усложняет его, поскольку мы ограничены в своей свободе. В конце концов, если у автора не выходит какая-то деталь, он может ее попросту выбросить. Мы – не можем. И если у нас возникает нужда вставить в свой текст какую-нибудь хитроумную шестеренку, гораздо проще не изобретать ее заново, а порыться в своем литературном багаже, этом чемоданчике с запчастями, выудить оттуда уже готовую, выточенную Толстым или Гоголем, и подогнать ее “по месту”.

Приведу еще два аргумента в пользу того, что переводчик должен работать в русле своей литературной традиции. Первый: именно так ведут себя и те, чьи книги мы переводим. Каким бы новатором ни был наш автор, он тоже, как рыба, живет и дышит своим языком и своей литературой. И если мы хотим, чтобы перевод воспринимался нашими соотечественниками примерно так же, как оригинал – соотечественниками автора (а ведь именно такую цель мы перед собой поставили), нам нужно вписать его в свою культуру так же органично, как переводимая книга вписывается в чужую.

И второй аргумент, родственный первому. Как правило, сами наши читатели – люди начитанные (мы же не будем ориентироваться на неучей и невежд, правда?), а стало быть, тоже прекрасно знакомые с родной литературой. Это влияет на их восприятие любого нового текста, и если мы будем на каждом шагу предлагать им свои маленькие открытия, идущие вразрез с тем, что сформировало их вкусы, добром это не кончится.

Итак, чем больше хороших книг мы прочтем на родном языке, тем легче нам будет создавать на нем новую – переводную. Особенно важная роль в этом смысле принадлежит классическому канону, а для нас, в силу нашей национальной истории, это в первую очередь могучая русская литература XIX века (нет смысла перечислять имена, знакомые всем по школьной программе). В известном смысле все наши классики были для своего времени “модернистами”, первопроходцами: они и протаптывали те самые лесные тропинки, на каждом шагу изобретая что-нибудь новое. Любопытно, что разных полезных штучек они напридумали, можно сказать, с запасом: некоторые их изобретения так и не прижились в литературном языке. Лесков писал, что крылья у голубей скрипят – нынче такое стерпит далеко не каждый редактор. А вот очень характерное и почти совсем теперь не встречающееся описание периодических действий глаголами в будущем времени у Тургенева[5] (я выделил эти глаголы курсивом):

Картина была чудесная: около огней дрожало и как будто замирало, упираясь в темноту, круглое красноватое отражение; пламя, вспыхивая, изредка забрасывало за черту того круга быстрые отблески; тонкий язык света лизнет голые сучья лозника и разом исчезнет; острые, длинные тени, врываясь на мгновенье, в свою очередь, добегали до самых огоньков: мрак боролся со светом… Кругом не слышалось почти никакого шума… Лишь изредка в близкой реке с внезапной звучностью плеснет большая рыба и прибрежный тростник слабо зашумит, едва поколебленный набежавшей волной… Одни огоньки тихонько потрескивали.

Иван Тургенев “Бежин луг”

Ну ладно. Допустим, что мы прочитали по-русски целую библиотеку и накопили горы словесного пластилина, из которого наш внутренний писатель может лепить новые фразы, приятные на вид и на слух. Но тут перед нами встает очень серьезный практический вопрос. Как я уже говорил, многие настоящие писатели учатся ремеслу, выбирая себе кумира из своих предшественников и подражая ему на первых порах. А кому должны подражать переводчики? Уж больно по-разному писали наши литературные гении. Что следует взять за образец: экономный и хирургически точный слог Чехова или прочную и свилеватую, как комель старого дуба, прозу Толстого? А может, шутливо-ироничную манеру самого Пушкина? Да и вообще, XIX век – это, конечно, здорово, но не странно ли будет переводить заимствованным оттуда языком и то, что написано в XXI веке? Напрашивается такая мысль: а что, если каждый раз подбирать для автора, книгу которого мы собираемся переводить, наиболее близкого ему по стилю коллегу из нашего отечественного литературного пантеона и писать в его духе, при необходимости избавляясь от архаизмов? Но возможность установить взаимно-однозначное соответствие между двумя множествами сочинителей, пишущих на разных языках, выглядит довольно сомнительной.

Как же нам быть? Попробую ответить в следующей главе.

Универсальность

Итак, нашему неумелому внутреннему писателю не мешает пройти курсы литературного мастерства – и у кого же еще ему учиться, как не у признанных авторитетов? Но прежде чем выбирать из их компании самого достойного наставника, обратим внимание вот на что: хотя все они, безусловно, съели на своем деле не одну собаку, каждый из них время от времени нас, мягко говоря, озадачивает. Приведу несколько цитат:

На каждом шагу он был останавливаем незнанием самых первоначальных стихий; простой, незначащий механизм охлаждал весь порыв и стоял неперескочимым порогом для воображения.

Николай Гоголь “Портрет”

И в знак того, что теперь всё хорошо и благополучно, она слегка раскрыла рот, почмокала губами и, лучше уложив около старых зуб липкие губы, затихла в блаженном спокойствии.

Лев Толстой “Анна Каренина”

Он не потерял ясного сознания и слышал страшный шум в населенном веществе земли, прикладываясь к нему поочередно ушами катящейся головы.

Андрей Платонов “Чевенгур”

В полной тишине ломтик был жеван, прижимаем к небу, посасываем и медленно глотаем. Рука с перочинным ножом была отведена в сторону, подрагивала: обладатель руки прислушивался к ощущениям.

Юрий Олеша “Зависть”

Между тем толпа хлынула со всех концов площади так густо, что, потеряв шляпу и оттесненный публикой от центра сцены, где разъяренное скопище уничтожало опрокинутую дьявольскую машину, я был затерян, как камень, упавший в воду.

Александр Грин “Бегущая по волнам”

Пожалуй, хватит. Согласитесь, что если мы будем учиться писать на таких примерах, то озадачим, в свою очередь, читателей наших переводов. Впрочем, до этого, скорее всего, не дойдет, потому что возмущенный редактор попросту вернет нам работу и порекомендует найти себе другое занятие – скажем, вышивание крючком.

Постойте-ка, возразите вы. Но разве не ясно, что они пишут так нарочно? Это вовсе не ошибки и не корявость – это и есть стиль. Особенно очевидно это в случае с Платоновым. Никто не станет утверждать, что он не умел писать “по-человечески”; он просто не хотел писать, как все. С Олешей та же история: обилие пассивов в приведенном отрывке явно намеренное. Конечно, никто не мешал ему написать: “В полной тишине он пожевал ломтик колбасы, прижал его языком к нёбу, пососал и медленно проглотил”, – но это было бы неинтересно[6].

С Гоголем и Толстым разобраться сложнее. Они уже далековато ушли от нас во тьму веков, и мы плохо понимаем, чем объяснить те языковые странности, которые попадаются нам в их сочинениях. Вариантов объяснения у нас три: а) изменилась грамматическая норма (может, в то время надо было писать “зуб” вместо “зубов” или считались правильными обе формы), б) автор действительно владеет пером небезупречно (вспомните, что “Портрет” – довольно раннее произведение) или (что почти то же самое) плохо отредактировал свою рукопись и в) он поступил так сознательно, потому что ему нравится писать нестандартно (это и называется стилем). Выбирайте ответ на свое усмотрение.

Чрезвычайно интересен случай Грина. Он вообще писал очень необычно, и хотя многие критики считали его настоящим виртуозом (“мало кто из русских писателей так прекрасно овладел словом во всей его полноценности”, заявлял Эдуард Багрицкий – но он был поэтом, что надо учитывать), мне трудно видеть в синтаксисе приведенной выше фразы (“…потеряв шляпу и оттесненный публикой… я был затерян, как камень…”) что-либо иное, чем неряшливость. И такого у него полно. Однако у этой медали есть и другая сторона: если бы Грин не обращался с языком так своевольно и даже бесцеремонно, он лишился бы огромной доли своего обаяния. Вот послушайте, как он пишет о медведе:

Ветер, случайно завернув вспять, хлопнул его по ноздрям одеждой и телом нескольких людей… он… с недоумением разминал запах, вслушиваясь (!) в него…

и дальше еще чуднее:

Совсем войдя в группу, он приблизил носовое внимание свое к лицу Тави…

Александр Грин “На облачном берегу”

Хотя в эпоху Грина лес русского языка уже был далеко не таким дремучим, как до Пушкина, Александр Степанович словно не замечает исчертивших его вдоль и поперек тропинок и, как тот самый медведь, ломится прямиком сквозь густой подлесок – но иногда этот нелогичный маршрут вдруг чудесным образом выводит его на залитую солнцем и заросшую спелой малиной полянку.

Итак, присмотревшись повнимательнее к тому, как пишут наши любимые с детства русскоязычные авторы, мы обнаруживаем, что подражать им не так просто. Во-первых, у каждого из них своя, часто весьма характерная, манера письма – свой стиль, и рассчитывать, что он окажется в точности подходящим для той книги, которую мы переводим, наивно. И во-вторых, даже у этих олимпийцев встречаются неудачные решения, а провести грань между неловкостью или даже корявостью, с одной стороны, и оригинальностью или даже гениальностью – с другой бывает порой очень и очень сложно.

Мечта переводчика – овладеть (желательно в совершенстве) идеально правильным литературным русским, этаким BBC Russian, который можно было бы взять за основу для любой переводимой книги, а затем подкраивать и подстраивать в соответствии со стилем ее автора. Этот язык играл бы роль своеобразного basso continuo, фундамента для самых изощренных импровизаций, или партии контрабаса в джазовой группе. Но мы уже понимаем, что ни у одного писателя такого языка не найти.

И все же у каждого переводчика есть свой “базовый” литературный русский – отчасти в этом и проявляется наша индивидуальность, которую мы всячески стараемся в себе задавить. Откуда он берется? По-моему, это выжимка из всего того, что мы прочли (и продолжаем читать) на родном языке, сформированная под влиянием наших собственных склонностей и идиосинкразий. Понятно, что ни у кого из нас он не идеален – это лишь смутная тень платоновской (Андрей Платонович тут, конечно, ни при чем) идеи абсолютно правильного и гармоничного языка на стенах нашей личной пещеры, и мы можем только в силу нашего разумения стараться приблизить его к идеалу. Думаю, что степень этой близости примерно пропорциональна тому, как много и насколько внимательно мы читаем. Какие-то из реальных авторов (для каждого из нас они свои) отвечают нашему персональному идеалу больше, другие – меньше. Для меня главный ориентир в отношении чистоты языка, пожалуй, Чехов, а из более близких к нам – Довлатов, но, во-первых, и у них есть кое-какие стилевые особенности, которые я никак не могу допустить в свои переводы на постоянной основе, а во-вторых, я и с ними не во всем согласен: например, Чехов, ведя рассказ в прошедшем времени, всегда употребляет и причастия прошедшего времени, если у него есть выбор (“Переулок был весь в садах, и у заборов росли липы, бросавшие теперь при луне широкую тень…” (“Три года”) – даже соседнее “теперь” не заставляет Антона Павловича выбрать “бросающие”), а я предпочитаю ставить их в настоящем.

Скажу еще раз, чтó я понимаю под этим базовым русским, под этой языковой основой всех переводов. Это литературный язык, освобожденный от признаков какого бы то ни было конкретного стиля – чистый, ясный, внятный, в меру экономный, изящный, но без рисовки, лексически богатый, но лишенный как явных архаизмов, так и откровенных неологизмов, тот язык, который мы можем брать с собой из перевода в перевод, не опасаясь, что он помешает нам воспроизводить авторскую манеру. Этот язык практически очищен от нашей собственной индивидуальности и все же в какой-то степени индивидуален – позвольте мне отказаться здесь от бинарной логики. Он более или менее нейтрален, но совсем выхолостить его нельзя; он чист, как чистый воздух или чистая вода, но если довести воду до состояния дистиллята, она станет безвкусной. Еще одно сравнение: если считать “русский язык вообще” холстом, на котором мы пишем портрет автора, то наш личный базовый русский – это уже прогрунтованный холст. Конечно, это в известном смысле абстракция, но кое-какие ее свойства вполне доступны опытному глазу. Чтобы не быть голословным, приведу только один пример того, как наши личные вкусы сказываются на нашем базовом языке (хотя этих примеров можно привести много): проницательный читатель знает, что одни переводчики склонны к лаконичности, а другие – к большей ясности излагаемого за счет некоторого увеличения количества слов, хотя многословие и тем паче цветистость слога нашему базовому языку противопоказаны. Если же развить аналогию с живописью, можно добавить, что индивидуальность переводчика проявляется не только в характере грунтовки, но и в том, как мы смешиваем краски и как наносим их на холст, однако это уже другой разговор, и затевать его здесь не стоит.

А сейчас самое время выполнить обещанное и объяснить, почему переводчику вредно “застревать” на одном авторе, даже если он ему очень нравится. Дело в том, что между автором и переводчиком не может быть полного душевного и интеллектуального тождества. Каким бы понятным и близким ни казался вам автор, он все равно другой человек, и то, что он выглядит таким родным, таит в себе угрозу. Думаю, многие переводчики-профессионалы со мной согласятся: мы должны любить то, что переводим, но страстная, беззаветная любовь с нашей стороны может только повредить делу. Эмоции и убежденность в том, что вы понимаете своего автора как никто другой, будут застить вам глаза, и вы сами того не замечая начнете выдавать возникающие у вас по ходу работы мысли и ощущения за авторские. И даже если этого не случится, долгое общение с одним писателем, пусть даже первоклассным, начнет влиять на вашу грунтовку: одни и те же краски, которые вы постоянно кладете на холст, будут модифицировать ее химический состав. Но ведь любой союз, каким бы прочным он ни был, может когда-нибудь распасться! И что вы тогда будете делать – менять профессию? А если не захотите, то вам или будет очень трудно перестраиваться под нового автора, или его стиль заметно пострадает от ваших невольных воспоминаний об ушедшей любви.

Долгая непрерывная работа с разными авторами, но в одном жанре не так опасна, хотя все-таки и тут имеется некоторый риск закисания в описанном смысле. Разумеется, сердцу не прикажешь, и на свете есть множество неплохих переводчиков, не выходящих за пределы избранного жанра – скажем, фантастики или какой-нибудь из разновидностей нон-фикшн, – но, на мой взгляд, универсальность для переводчика является преимуществом, которое полезно приобрести, а после этого жалко терять. Вспомните, сколько состоявшихся и даже знаменитых актеров досадуют на то, что кинорежиссеры и театральные постановщики представляют их себе лишь в одном-единственном, привычном для всех амплуа!

Меняется ли наш базовый русский со временем? Наверное, да, но вряд ли очень значительно. В основном он складывается в период активного чтения, которое у большинства из нас приходится на пору взросления, и приобретает более или менее стабильную форму в первой фазе серьезных занятий переводом. Но какие-то улучшения, конечно, возможны и позже, и за них стоит бороться. По большей части эти улучшения происходят благодаря овладению профессиональной писательской техникой – когда мы учимся, например, стилизовать свои переводы под какие-то известные жанровые образцы, архаизировать их, придавать им нужный колорит и заодно привыкаем лучше различать ту основу, на которую накладываются дополнительные украшения текста, – а также редакторскими навыками и приемами, которые составляют тему соответствующего раздела. Здесь же я хотел бы предложить еще два способа, позволяющие улучшить свой базовый литературный язык.

Первый: читайте побольше не только хороших книг, написанных нашими авторами, но и хороших переводов с любых языков (хотя если вы знаете язык оригинала, у вас всегда будет еще и полезная возможность сравнить перевод с первоисточником). При этом роль классики в отечественной переводной литературе принадлежит работам представителей (а чаще представительниц) так называемой советской школы перевода, в первую очередь “кашкинцев”: М. Лорие, Н. Дарузес, Н. Волжиной и остальных. Дело в том, что они брали за основу для своих переводов именно язык русской классики девятнадцатого века, ощущая себя (не без серьезных на то причин) хранителями и продолжателями русской литературной традиции. Плюсы и минусы такого подхода заслуживают отдельного обсуждения, которому здесь не место.

И второй: читайте побольше хороших стихов на всех языках, на каких можете, даже если не собираетесь заниматься поэтическим переводом. Это наверняка вам пригодится, потому что поэзия – гигантская лаборатория, в которой ставят над языком уйму разнообразных, иногда опасных для жизни экспериментов. Именно стихи показывают, на что вообще способен язык и люди, которые им пользуются. Кроме того, проза и поэзия взаимозависимы, и стихи нередко просачиваются в прозу разными путями и в разных дозах, так что умение справиться с парой стихотворных строчек или просто ритмизованным прозаическим фрагментом – вещь очень полезная.

А теперь, прежде чем перейти к главному – разговору о редактировании, – нам осталось еще обсудить, насколько свободен наш внутренний писатель. Вдруг творец русской “Одиссеи” не так уж грубо ошибся и каждый из нас, переводчиков прозы, если и не раб, то по крайней мере крепостной своего автора?

Границы свободы

Мы уже знаем, что переводчик свободен от выбора конкретных слов, потому что переводить надо не слова, а фразы. В первую очередь это объясняется тем, что в разных языках слова соединяются друг с другом по совершенно разным законам, – иначе говоря, разницей в синтаксисе двух языков, – а если мы соединяем по законам своего синтаксиса русские эквиваленты слов, составляющих английскую фразу, у нас часто получается белиберда. Если же перевести фразу целиком, а потом сравнить ее с оригинальной, окажется, что какие-то из английских слов вовсе не имеют прямых русских аналогов, и наоборот. Вдобавок сплошь и рядом меняются местами части речи: то, что в оригинале было существительным, в переводе превращается в глагол, прилагательное становится наречием, глагол – причастием, и так далее. Но есть и еще одна причина, по которой идея перевода слово в слово непродуктивна.

Множество слов в языке дискретно, реальность – непрерывна. Представим себе язык в виде наброшенной на реальность сетки, в узлах которой находятся слова. Это очень грубое приближение, потому что на самом деле слова – не точки, а гораздо более сложные объекты, что-то вроде медуз очень неправильной формы и с большим количеством щупалец (а еще вернее было бы сравнить каждое слово с целой стаей медуз), но для нашей цели сойдет и такая модель. Слово обозначает то “место” в реальности, на которое лег его узелок. Это может быть не только какой-нибудь предмет, но и действие, и качество – все, для чего есть название в языке. Если теперь накрыть ту же самую реальность второй сеткой, представляющей другой язык, то ее узлы не совпадут с узлами первой. Где-то ближайшие узлы разных сеток окажутся совсем рядом, а где-то – довольно далеко друг от друга. Иногда узелок одной сетки приходится чуть ли не на середину ячейки другой; те, кто много переводит с английского, знают про “неудобные” слова вроде lurch, pattern, longing (существительное от глагола long for) или sophisticated, для которых почти всегда трудно подыскать хороший русский эквивалент.

Читая книгу на английском, мы восстанавливаем реальность, которую хотел показать нам автор, по выбранным им словам-узелкам. Если мы теперь заменим каждый из этих узелков его ближайшим русским аналогом, та реальность, которую мы таким образом предъявим своему читателю (он ведь будет восстанавливать ее уже по нашим словам), непременно окажется другой, искаженной. Иногда в этом несовпадении соседних узлов бывают виноваты культурные различия; к примеру, наше слово “интеллигент” примерно соответствует английскому intellectual, тогда как буквальная копия последнего, русское “интеллектуал”, в применении к нашему соотечественнику будет иметь несколько иной смысл. Иногда объяснение следует искать в различиях природных: например, при слове “холм” мы представляем себе бугор меньших размеров, чем англичане при слове hill, и потому hill порой бывает правильнее перевести как “гора”, хотя за этим словом нам мерещится возвышение побольше, чем надо.

Но чаще всего соседние слова-узелки не совпадают просто потому, что те, кто их придумывал, в этот момент “ткнули пальцем” в близкие, но разные места, или потому, что значение одного, а то и обоих слов сдвинулось со временем. Это особенно хорошо видно, когда сравниваешь дискретные ряды слов, описывающие какой-нибудь непрерывный спектр – скажем, цветовой. Слово blue всегда заставляет переводчика выбирать между двумя равноправными вариантами перевода, и этот выбор обычно совершается с учетом привходящих обстоятельств – возможных перекличек выбранного слова с его окружением, других характеристик персонажа или объекта, к которому относится цвет, общей цветовой гаммы, если она есть в тексте, и тому подобного. Лично меня неизменно ставит в тупик слово purple: красный это или фиолетовый? По словарю Ушакова, пурпур – это “темно-красный или ярко-красный, алый, багряный цвет”. Но ведь красный и фиолетовый находятся на разных краях видимого спектра! Как же можно называть одним словом цвета, максимально далекие друг от друга? Википедия объясняет, что пурпурный – один из так называемых неспектральных цветов, представляющих собой смесь красного и фиолетового, но многие ли наши читатели это знают? В нашем “коллективном сознательном” слово пурпурный прочно связано с королевской мантией. Так что же, во всех случаях, когда о мантии в оригинале речи не идет, надо переводить purple как фиолетовый или лиловый?

Для цвета, имеющего короткое английское название из трех-четырех букв, можно обнаружить в словаре описание вроде “зеленовато-буровато-малиновый в сиреневую крапинку с легким рыжим оттенком”. Например, “drab – грязноватый желто-коричневый цвет” (НБАРС). Представьте себе, что вы читаете в книге: “На нем был плащ грязноватого желто-коричневого цвета” – разве такая деталь не покажется вам странной? И стали бы вы сами покупать плащ грязноватого цвета? Да и мотивы автора, выбравшего такой цвет, не очень ясны: вдруг он таким образом тонко намекает на моральную нечистоплотность владельца плаща? Можно представить себе, как озадачивает переводчиков с русского на английский наше слово “бурый”, для которого Мультитран предлагает такие эквиваленты: reddish; brownish black; grayish brown; reddish black; dark reddish; fallow; reddish brown… – и это еще не полный список. Любопытно, что по-английски то же слово brown означает и распространенный цвет глаз, но русскоязычной кареглазой девушке вряд ли понравится, если ее глаза назовут бурыми.

И тут пора уже поставить вопрос ребром: а насколько вообще мы обязаны соблюдать в переводе фактическую точность? Допустим, мы смирились с тем, что, подбирая русские слова взамен английских, всегда попадаем немножко мимо: раз уж так устроены наши языки, с этим все равно ничего не поделать. Но действительно ли мы должны стараться изобразить каждую описанную автором деталь – здесь я намеренно перестаю говорить о словах и начинаю говорить о самих фактах, поскольку слова, как мы знаем, подвергаются в ходе перевода значительным метаморфозам, – как можно точнее?

Перевирать оригинал на уровне основного сюжета, разумеется, не надо. Конечно, переводя знаменитую пьесу Шекспира, мы не напишем, что Гамлет женился на Офелии и они жили долго и счастливо, пока их обоих не зарезал Полоний. Но можем ли мы позволить себе больше свободы в передаче относительно мелких подробностей рассказанной автором истории? Если в оригинале какой-нибудь третьестепенный персонаж присел отдохнуть на скамейку под вязом, разрешается ли нам усадить его под дубом? Пожалуй, никакой катастрофы из-за этого не произойдет, но чтобы не совершить роковую ошибку, мы должны уверенно отличать мелкие подробности от крупных. Чтобы научиться этому, заглянем еще разок на писательскую кухню.

Писатели – хитроумный народ. Внимательный писатель продумывает в своем сочинении все до тонкостей, так что в итоге там не остается почти ничего случайного. Иногда он даже не столько напрягает мозги, сколько повинуется своей интуиции. В результате за внешней канвой описываемых событий всегда прячутся какие-то тайные авторские намерения, осознанные или неосознанные. Чуть ли не каждая деталь у хорошего писателя работает, помогая эти намерения осуществить. А откуда берутся сами детали?

Художественная литература – смесь реального с вымышленным. Например, своих героев авторы часто срисовывают с реальных людей, внося в их облик нужные изменения. Любые подробности при описании чего бы то ни было помогают сделать стоящую за текстом картинку живее, чтобы читателю было легче ее представить. Среди этих подробностей есть незначительные: иногда и впрямь все равно, синяя на ком-то футболка или зеленая, – но у хороших писателей их не так уж много. Как правило, они останавливают свое и наше внимание только на тех деталях, которые несут дополнительную нагрузку – скажем, сообщают что-нибудь о характере персонажа или о его намерениях. И тут переводчику надо быть внимательным.

Ну а зачем вообще искажать факты? Почему бы не передавать их с той точностью, какой позволяет добиться соотношение наших языков?

Дело в том, что иногда этому мешают другие возникающие у переводчика соображения. Мы ведь помним: важно не только что, но и как, причем второе часто бывает важнее первого. Скажем, в уже упоминавшемся случае с плащом цвета drab лучше отойти от неуклюжего перевода “по словарю” и одеть героя в серый или коричневый плащ. Приведу еще один пример. В рассказе Курта Воннегута “Харрисон Бержерон” (Kurt Vonnegut, Harrison Bergeron) есть такая фраза:

They were burdened with sash weights and bags of birdshot, and their faces were masked, so that no one, seeing a free and graceful gesture or a pretty face, would feel like something the cat drug in.

Речь здесь идет о балеринах, “уравненных” друг с другом и со зрителями ради всеобщей справедливости. Sash weight – это противовес для окна с поднимающейся нижней частью, который не позволяет ей упасть, но у нас таких окон практически нет. Писать в переводе “противовесы для окон” и давать сноску, объясняющую, как устроено английское окно (или не давать ее, надеясь на проницательность читателей), – плохой выход. Гораздо лучше придумать в этом месте адекватную замену. Но прежде необходимо задать себе вопрос, почему Воннегут выбрал для уравнивания балерин именно эти предметы – противовесы для окон и мешочки с дробью. Во-первых, они тяжелые. Но есть у них и еще одна общая черта: и те и другие изначально предназначены не для этого. Видимо, автор хочет дать нам понять, что члены общества будущего, которое он описывает, не умеют ничего сделать сами и решают свои задачи с помощью того, что подвернется под руку. Теперь нам становится ясно, что мы можем заменить эти загадочные для наших читателей противовесы любыми тяжелыми предметами, имеющими другое бытовое назначение: гантелями, утюгами или еще чем-нибудь в этом роде. Фактическая точность будет утрачена, однако мы достигнем той же самой цели, какую ставил перед собой автор, а значит, перевод можно будет признать удачным. Заметьте, что просто гирьки здесь подходят хуже, потому что они могут быть предназначены именно для уравнивания, а вот если написать, допустим, “гирьки от ходиков”, это усилит сатирический эффект, что нам и требуется.

И еще пример. В сказке Оскара Уайльда “Счастливый принц” (Oscar Wilde, The Happy Prince) Swallow влюбляется в Reed. Самый известный перевод этой сказки принадлежит Чуковскому, и у него Ласточка влюбилась в Тростник. При всем уважении к Корнею Ивановичу надо признать, что он выбрал не лучшее решение. Беда в том, что Swallow в оригинале мужского пола – he, а Reed, соответственно, she. Понятно, что Чуковскому пришлось перекроить все, что касается этих героев (изменить везде местоимения, назвать потенциальную жену мужем), и получилось не очень удачно: в переводе девушка Ласточка признается в любви юноше Тростнику, да потом еще мысленно упрекает его в том, что он кокетничает с ветерком (и не стоит ссылаться на подробности биографии Уайльда, они тут ни при чем). Логичнее было бы поменять Ласточку на птицу мужского рода – например, Стрижа, – а вместо собирательного “Тростник” так и просится Тростинка.

Подытожу сказанное двумя рекомендациями:

1. Если при переводе есть возможность передать относительно точный фактический смысл оригинала без заметных потерь в других отношениях, надо так и сделать. Этот принцип похож на так называемую Бритву Оккама: “Не следует множить сущее без необходимости”.

2. Если какая-нибудь деталь не переводится прямиком без вреда для текста, надо внимательно рассмотреть этот винтик или колесико, понять, зачем они нужны автору, и выточить взамен них свою деталь так, чтобы она не нарушила работы всего механизма.

Можно сформулировать это и иначе: переводчик обязан соблюдать не фактическую, а художественную точность – по аналогии с художественной правдой. Последний термин обычно употребляют в защиту завравшегося и зарвавшегося автора: пусть-де написанное в книге и неправда, зато это художественная правда. И такой аргумент вполне законен: не зря ведь художественная литература по-английски называется fiction. Именно благодаря возможности выдумывать, или, если угодно, привирать, писатели создают истинные (я нарочно использую это двусмысленное слово) шедевры. Художественная правда и художественная ложь – две стороны одной золотой медали, которая блестит на груди каждого большого писателя. Недаром в народе говорят: “Врет как по писаному”.

Кроме упомянутых, переводчику иногда предоставляются и другие шансы реализовать свой творческий потенциал. О некоторых из них пойдет речь в четвертой части книги, когда мы будем обсуждать отдельные виды стилизации. Но мы и сейчас уже имеем право заявить Жуковскому, что он совсем неправ: мы не только не рабы, но даже и не крепостные. Мы тоже в какой-то степени хозяева своего текста – тоже писатели, хоть и с очень маленькой буквы.

Теперь, вооружившись многими знаниями, наша печальная средняя голова наконец может предложить старшей свою новоиспеченную фразу. Посмотрим, что та ответит.

Саморедактор

И вот перед нами русская фраза. Представим, что ее написал кто-то другой: ведь чужой текст редактировать гораздо проще. Там же сплошные соринки, а у нас все так складно – бревно к бревну. Тронуть боязно (потому что в глубине души мы понимаем, что конструкция довольно хлипкая). Однако пробовать надо, и начинать лучше с самых стандартных процедур. Но прежде чем говорить о них, разберемся, чего мы вообще хотим от нашей фразы – чтобы она была… какая?

Во-первых, она должна верно передавать смысл оригинала, и мы уже выяснили, что под этим понимается: мы обязаны соблюсти не простую, а художественную точность.

Во-вторых, фраза должна соответствовать норме русского литературного языка. Это оценить сложнее, даже если не касаться трудного вопроса о самом определении и границах этой нормы (понадеемся здесь на свое чутье). Как мы знаем, иногда авторы обращаются со своим родным языком весьма бесцеремонно: например, очень уж нестандартно сочетают друг с другом слова или намеренно усложняют синтаксис, – а нам необходимо как-то отражать в переводе и такие особенности их слога. Но давайте пока в учебных целях вынесем за рамки нашего анализа явную экзотику и стилевые тонкости и займемся совершенствованием того самого базового литературного русского, который должен служить основой наших переводов. Для начала будем стремиться довести свою фразу до такого состояния, чтобы ее не стыдно было показать неглупой, но вполне ортодоксальной учительнице русского и литературы из средней школы. А еще лучше, если она при этом похвалит нас и поставит нам пятерку.

И наконец, в-третьих, фраза должна получиться красивой, потому что писатели обычно – тут мы снова не берем в расчет вызывающе дерзких новаторов и экспериментаторов – пишут красиво (хотя красота эта разнообразна). Сочиняя и отделывая свои фразы, они испытывают удовольствие, и это удовольствие передается тем, кто их читает. Но и переводчики тоже немножко писатели. И если мы сами не получаем удовольствия, глядя на конечный результат своих трудов, то его неоткуда взять и последнему звену в цепочке – нашему читателю.

Ремонт нашей фразы, то есть работу по приведению ее в порядок, тоже удобно разделить на три стадии (хотя и это деление, конечно, условно и в действительности все стадии смешаны). Сначала мы займемся лексикой, потом синтаксисом и в заключение – отделкой фразы и уборкой мусора, который всегда остается после ремонта.

Лексика

Прежде чем проверять работу второй головы – писательской, третья проверяет еще и работу первой – читательской. Как бы ни старались мы на первом этапе, расшифровывая английскую фразу, смысловые ошибки (или хотя бы неточности) все равно возможны. Ведь голова-то у нас на самом деле одна, и когда мы переводим во фразе слово за словом, то уже потихоньку начинаем складывать в уме черновой вариант перевода всей фразы – иначе говоря, наш внутренний писатель сразу забирает у своего меньшого братца-читателя долю энергетических ресурсов. В результате бдительность малыша слабеет, и он может неправильно понять какое-нибудь слово или не распознать идиому, а из-за этого исказится и смысл всей фразы. А поскольку братец-писатель занят сочинением не только верного, но также грамотного и красивого русского эквивалента этой фразы, нечаянный смысловой сбой иногда проходит незамеченным и для него. Когда же мы садимся за редактирование своего чернового перевода, наша единственная настоящая голова уже не имеет других занятий и может полностью сосредоточиться на одной цели.

Так что сначала надо внимательно прочесть русскую фразу, вдуматься в ее смысл и, если что-нибудь покажется странным, поискать, в каком слове может прятаться ошибка. Думаю, не стоит подробно останавливаться на такой широко известной и часто обсуждаемой теме, как уже упоминавшиеся “ложные друзья переводчика”: все мы знаем, что есть на свете коварные иностранные слова, которые прикидываются простыми и понятными в расчете на то, что нам будет лень искать их в словаре и мы переведем их неправильно. Интернет переполнен списками таких слов. Заучивать их ни к чему; надо просто проверять по словарю все незнакомые английские слова, включая те, смысл которых кажется очевидным.

Но вот мы еще раз сравнили нашу русскую фразу с оригиналом и установили, что смысловых ошибок в ней нет (кстати, чтобы окончательно убедиться в этом, надо еще проверить по толковому словарю все русские слова, в значении которых мы не уверены, потому что редко их употребляем). Даже после этого нас зачастую не покидает ощущение, что слова для нашей фразы можно было бы подобрать и получше. Так почему, даже имея огромный словарный запас, мы не попадаем с нашим лексическим выбором в яблочко с первой же попытки?

Причина в том, что этот запас еще в основном пассивен. Даже если мы прочли по-русски много хороших книг и извлекли из них уйму полезных слов и выражений, пока они лежат в дальних складских помещениях нашей памяти мертвым грузом[7], а наш внутренний писатель мастерит фразы из материала, который находится у него под рукой, то есть из своего повседневного устного лексикона (с добавкой слов, только что подсказанных ему англо-русским словарем). Впрочем, в художественном переводе часто пробуют свои силы и представители вида homo scribens – например, журналисты и переводчики других специальностей, – и тогда к этому материалу добавляется доля той лексики, которую они обычно используют на письме, включая даже печально известный канцелярит. Но это не только не помогает делу, а наоборот, лишь дополнительно осложняет его.

Чтобы освоить все накопленные в течение жизни лексические резервы, мы должны вытащить их из погребов памяти и перевести из пассивного, “архивного” состояния в активное. Для этого служит одна из двух основных процедур, к которым начинающему переводчику худлита необходимо прибегать постоянно. Это – поиск синонимов.

Синонимы

Самое простое определение синонимов таково: это слова, которые пишутся и звучат по-разному, но имеют одинаковые или близкие значения. Строго говоря, для наших целей его надо было бы слегка изменить, поскольку нас интересует не только прямое значение каждого слова, но и все его “побочные” свойства (в частности, и то, как оно пишется и произносится), причем последние оказываются порой чуть ли не важнее первого. Из этого следует, что двух синонимов, абсолютно одинаковых в нужном нам смысле, не существует. Можно было бы переформулировать стандартное определение и сказать, что синонимы – это слова, которые выполняют в художественном тексте приблизительно одну и ту же роль, или определить их еще короче как взаимозаменяемые слова (а иногда и сочетания слов). Но я предлагаю не стремиться к научной точности, иначе мы совсем запутаемся. Давайте придерживаться классического определения, просто будем учитывать, что а) даже при замене одного-единственного слова во фразе на другое, самое близкое к нему по прямому значению, эта фраза меняется, иногда кардинально, и б) наоборот, в художественном тексте даже очень далекие друг от друга по фактическому значению слова могут оказаться вполне взаимозаменяемыми. Попробуйте, например, заменить во фразе из какого-нибудь официального документа (а в романе может попасться и такая) любое слово на его просторечный или диалектный аналог, и вы убедитесь в справедливости первой оговорки. Примеры, иллюстрирующие вторую, мы уже видели, когда обсуждали границы переводческой свободы, и скоро увидим новые.

Даже если не принимать в расчет слова, формально являющиеся синонимами, но слишком далекие друг от друга по стилистической окраске, наш язык так богат, что почти каждому слову в произвольной русской фразе можно подобрать вполне приемлемую замену – и, как правило, не одну. Если же включать в синонимические ряды и однокоренные слова, различающиеся только суффиксами (что для переводчика не только законно, но и необходимо), они станут еще длиннее.

Поиграем немного в цифры. Если у каждого слова во фразе небольшого размера – скажем, из десяти слов – имеется хотя бы три подходящих синонима, то количество вариантов, которыми можно записать всю фразу, превышает миллион: оно равно четырем в десятой степени, или 1048576. Чтобы подсчитать количество возможных переводов английской фразы соответствующей длины, следует увеличить это число как минимум в несколько (а то и в несколько десятков) раз, потому что и синонимов у слов частенько бывает гораздо больше, и синтаксическая структура переводной фразы может быть разной. Кстати, это означает, что вероятность совпадения двух переводов одной и той же фразы, выполненных разными людьми, практически равна нулю. Именно поэтому в нашем деле так легко распознать плагиат: даже если хитроумный студент берет на себя труд менять в каждой списанной им у товарища фразе по два-три слова, его недобросовестность безошибочно определяется с первого взгляда на оба перевода.

Оставим в стороне синтаксис и сосредоточимся только на лексике. Как выбрать из всех возможных вариантов перевода фразы самый лучший, да и есть ли он вообще? Прежде чем пытаться ответить на этот вопрос, обсудим другой, полегче: а где нам искать синонимы к словам, из которых состоит наша фраза?

Ответ “в интернете” неверен по нескольким причинам. Первая: нырять в интернет за синонимами пускай и не каждого, но хотя бы каждого пятого русского слова, которое приходит нам в голову, нет никакой физической возможности. Вторая: постоянно обращаться за синонимами к интернету – это признание своей писательской некомпетентности, чтобы не сказать профнепригодности. В конце концов, не так уж давно на свете вовсе не было никакого интернета, а писатели (у которых, конечно же, проблема выбора самых подходящих слов стоит не менее остро, чем у переводчиков) умудрялись и без него сочинять отличные книги. Вы можете возразить, что раньше интернет авторам заменяли бумажные словари. Возможно, вы даже знаете, что на свете есть специальные словари синонимов. Мало того, если не на русском, то на английском бывают словари, предназначенные именно для писателей (в широком смысле этого слова), – например, очень неплохой “Тезаурус” Роже (Roget’s Thesaurus of English Words and Phrases). Что ж, писатели действительно пользуются словарями, и порой весьма охотно. Однако гораздо охотнее они пользуются собственной головой, и в этом отношении мы, переводчики, должны стремиться не только догнать их, но и перегнать: ведь по части владения лексикой нам следует быть такими же универсалами, как и по части владения стилистическими приемами. Охота за новыми словами способствует достижению этой универсальности лишь в очень незначительной степени. Почти все слова, которые могут нам пригодиться, мы уже знаем: если вы все-таки отыскиваете в интернете нужный синонимический ряд, часто ли вам попадаются в нем вовсе незнакомые словечки? Но если вы просто найдете подходящее слово в интернете, оно очень скоро вернется на полочку в дальнем углу вашего личного словохранилища. Гораздо полезнее напрячь мозги и вспомнить его самостоятельно – тогда во второй раз это получится скорее, а потом и вовсе не потребует никаких особых усилий. Опытный переводчик при виде известного ему английского слова сразу вспоминает не единственный его русский эквивалент, а целый синонимический ряд, и очень быстро, почти машинально выбирает из этого ряда слово получше.

Есть и третья причина, по которой искать синонимы в интернете или бумажных словарях не только малоэффективно, но и вредно, и для переводчиков она особенно актуальна. Переводя очередную книгу, мы все время остаемся под ее влиянием – говоря словами Уэллса, “в крошечном ярком мирке, начисто отрезанном от будничной реальности” (впрочем, мирок этот порой бывает серым и довольно мрачным местом, но нас все равно туда почему-то тянет). Не выходить из созданной автором атмосферы – важнейшее условие нашего успеха. Только при неукоснительном соблюдении этого условия мы способны придумывать правильные по духу русские фразы. В отношении лексики это значит, что нам автоматически приходят на память не все члены синонимических рядов, а лишь те, которые отвечают нашему тексту по стилю. Интернет же предлагает эти ряды полностью; в этом смысле он похож на добросовестного идиота, который изо всех сил старается дать полезный совет. В лучшем случае это может нас позабавить, однако нужный настрой при этом будет потерян – как правило, с печальными последствиями. Так что я посоветовал бы обращаться к интернету только тогда, когда вы почти точно знаете, что ищете, – когда нужное вам слово, как говорят, вертится на языке, но вы никак не можете его вспомнить и уже не на шутку этим раздосадованы. Тогда ваш взгляд будет более прицельным, и вы сразу выловите из предложенного списка заветное решение.

А теперь пора наконец обсудить главное: как выбирать из синонимических рядов самые лучшие слова. Логичнее всего было бы позаимствовать алгоритм для этой процедуры у нашей ролевой модели (похоже, эта калька уже прочно застряла в русском языке) – а именно у автора оригинала. Выбор слов – это элемент стиля, одна из составляющих писательской техники, и нам нужно перенять ее у писателей.

Однако писатели ведут себя в этом смысле совершенно по-разному. Кто-то будто бы цедит слова сквозь зубы, как настоящий мачо, обходясь нарочито скудным лексиконом, а кто-то щеголяет своей эрудицией, то и дело доставая из-за пазухи такие бустрофедоны и попокатепетли, какие не снились нам и в самых страшных снах. Есть ли между писателями что-нибудь общее или переводчик вынужден каждый раз примеряться к новому автору, пытаясь разгадать его особенную систему?

Я бы ответил положительно на обе части этого вопроса. Вернее, так: если не брать в расчет ярко выраженных маргиналов, мы заметим, что в отношении лексического выбора большинство писателей придерживается золотой середины, то есть отдает предпочтение словам не самым редким, но и не самым затертым (я бы сказал “не самым избитым”, но мне жалко избивать слова). И причины этого вполне понятны. Как правило, хороший писатель озабочен не созданием в глазах публики своего уникального имиджа, а тем, чтобы рассказать читателям интересную и важную для него самого историю. Если рассказывать эту историю максимально простыми и привычными всем словами, можно выиграть в убедительности, но есть риск, что читатель быстро соскучится, да еще и обвинит автора в неумелости или недостатке старания. Если же все время удивлять читателя экзотической лексикой, ему будет трудно следить за развитием сюжета, и вдобавок он может заподозрить, что автор хочет продемонстрировать свое превосходство над ним, а это вызывает понятное раздражение. Поэтому писатели чаще всего и выбирают средний путь, используя не самые стандартные, но и не слишком уж диковинные слова.

Подытожим сказанное. Если в отношении выбора лексики автор книги, которую вы переводите, принадлежит к условным “середнякам” (а вероятность этого довольно велика), то самым правильным будет действовать так: составлять в уме нужные синонимические ряды, располагать в них слова по частоте употребления, от высокой к низкой (в такой последовательности мы их обычно и вспоминаем), и искать подходящее слово где-нибудь посередине. Если же вы замечаете, что ваш автор отклоняется от такого умеренного лексического разнообразия в ту или иную сторону (я говорю здесь только об употребимости слов, но не об их стилистической окраске), вам ничего не остается, кроме как следовать за ним.

У вас может сложиться впечатление, что те писатели, которые проявляют склонность к более примитивной или более замысловатой лексике, всегда совершают ошибку. Это не так. Писатель может прикидываться прямым и непосредственным, а может быть им; может изображать из себя умника и эрудита, а может быть им. Если вы чувствуете, что необычная лексика писателя представляет собой органичный элемент его индивидуальности, все в порядке – воспроизводите эту необычность, и читатель вашего перевода тоже сочтет ее уместной. Надо принять во внимание еще и то, что авторы сплошь и рядом нарочно прячутся за специально выдуманной маской, даже если ведут рассказ не от первого, а от третьего лица, с точки зрения стороннего наблюдателя. Некоторые еще и меняют маски – этот прием в большом ходу у постмодернистов. Так что золотая середина в применении к лексике – не более чем ориентир, та самая точка опоры, которая позволяет архимеду-переводчику находить для своей планеты оптимальное положение в пространстве.

Давайте попробуем разобраться еще вот в чем: почему, даже придерживаясь более или менее похожей тактики, мы все-таки выбираем для своих переводов такие разные слова? Иногда просто диву даешься, глядя на десяток переводов одного и того же короткого прозаического фрагмента: кажется, что в них нет совсем ничего общего. Наверное, это объясняется тем, что мы очень по-разному относимся к словам – и не только потому, что отличаемся друг от друга по возрасту, характеру, воспитанию-образованию и так далее, но и потому, что за плечами у каждого из нас рюкзак со своим неповторимым жизненным опытом. В каждом слове, которым мы пользуемся, зашит колоссальный объем связанных с ним впечатлений и воспоминаний; наше отношение к любому конкретному слову во многом определяется тем, в какой ситуации и от кого (и где) мы услышали (или прочли) его впервые, тем, что именно оно тогда означало, и даже тем, какое у нас тогда было настроение, и это справедливо вовсе не только для тех слов, которые мы употребляем сравнительно редко. Даже самые ходовые слова, как правило, вызывают у нас вполне определенные и порой очень разные ассоциации. Если персонаж английской книги едет по улице на велосипеде, все мы, читая ее, представим себе разные велосипеды и разные улицы; его велосипед окажется похожим на наш собственный или соседский, улица – на нашу или ту, по которой мы недавно гуляли во время заграничной поездки. Ну так и что же, скажете вы; велосипед – он и в Африке велосипед, а улица и в деревне Хрюкино улица. Эти слова и попадут в перевод.

Тут вы, пожалуй, правы. Если говорить о переводе имен существительных, широкого выбора у переводчика обычно не возникает (хотя почти всегда можно побаловаться с суффиксами). Но есть в языке часть речи, особенно чувствительная к нашим индивидуальным различиям и к тому же играющая чрезвычайно важную роль в любом художественном тексте. Это другое имя – прилагательное. О том, как переводить прилагательные – или эпитеты, – имеет смысл поговорить подробнее.

Эпитеты

Этимологически, в переводе с греческого, слово “эпитет” и означает “прилагательное”. По сути же это скорее грамматическое определение, да и то не всякое, а только “красивое”. Попытки разъять живое тело литературного языка скальпелем сумасшедшего профессора, мечтающего о всемирном торжестве науки, и тут, как обычно, мало что дают – и, чтобы не путаться в определениях (как грамматических, так и логических), мы будем считать эпитетами вообще все прилагательные, да вдобавок еще и причастия, если они образуют с прилагательными один синонимический ряд. Мало того: по ходу дела вы поймете, что многое из сказанного об эпитетах годится и для наречий. Но пока что мы будем пользоваться словами “эпитет” и “прилагательное” как синонимами.

Итак, для чего нужны прилагательные в художественном тексте? Ясно, что порой в них бывает заложена какая-то прямая, фактическая информация. “В комнату ворвался маленький взбешенный человек во фраке брусничного цвета”, – читаем мы, и простое сообщение о случившемся обрастает конкретными деталями, благодаря которым мы гораздо лучше представляем себе картинку (вы помните, что картинка – это термин). Но есть у прилагательных и две другие функции, не менее, а то и более важные.

Во-первых, они разбавляют собой произведение. Текст, состряпанный в основном из существительных и глаголов, пусть даже с приправой из местоимений и прочих менее значимых частей речи, представляет собой очень крутую духовную пищу, малопригодную для переваривания. Если же подмешать в него хорошую порцию прилагательных, он превращается во вкусный и питательный суп. Можно провести и другую аналогию. Существительные и глаголы – это кости и мышцы. Если вы плохо представляете себе, как выглядит человек, состоящий из одних только костей и мускулов, загляните в анатомический атлас. Почти все остальное в художественном сочинении – жирок, кожа, модно причесанные волосы, накрашенные губы и подведенные специальным карандашиком глаза – не что иное, как прилагательные.

И тут мы естественным образом переходим ко второй “добавочной” – а на самом деле, возможно, основной – функции прилагательных. Дело в том, что та атмосфера произведения, о которой мы так часто говорили, его аура, настроение, эстетика – одним словом, все, что понимается под словом “художественность”, – создается во многом, если не в первую очередь, именно прилагательными.

Чтобы подтвердить это, проведем небольшое лабораторное исследование. Вот начало знаменитого рассказа Эдгара По “Падение дома Эшеров” (Edgar Poe, The Fall of the House of Usher). Я приведу его в переводе Михаила Энгельгардта, но можно было бы взять и любой другой – для наших целей это несущественно:

Весь этот день – тусклый, беззвучный осенний день – я ехал верхом по необычно пустынной местности, над которой низко нависли свинцовые тучи, и наконец, когда вечерние тени легли на землю, очутился перед унылой усадьбой Эшера. Не знаю почему, но при первом взгляде на нее невыносимая тоска проникла мне в душу. Я говорю: невыносимая, потому что она не смягчалась тем грустным, но сладостным поэтическим чувством, которое вызывают в человеке даже самые ужасные и мрачные картины природы. Я смотрел на запустелую усадьбу – на одинокий дом и угрюмые стены, на зияющие глазницы выбитых окон, чахлую осоку, седые стволы дряхлых деревьев – с чувством гнетущим, которое могу сравнить только с пробуждением курильщика опиума, горьким возвращением к обыденной жизни, когда завеса спадает с глаз и презренная действительность обнажается во всем своем безобразии. То была леденящая, ноющая, сосущая боль сердца, безотрадная пустота в мыслях; и воображение тщетно силилось настроить душу на более возвышенный лад.

Выпишем из него подряд все прилагательные в их словарной форме (м.р. ед.ч.):

Тусклый, беззвучный, осенний, пустынный, свинцовый, вечерний, унылый, невыносимый, грустный, сладостный, поэтический, ужасный, мрачный, запустелый, одинокий, угрюмый, зияющий, выбитый, чахлый, седой, дряхлый, гнетущий, горький, обыденный, презренный, леденящий, ноющий, сосущий, безотрадный, возвышенный

Впечатляет, правда? Чуть ли не все эпитеты (воспользуемся для разнообразия этим словом) взяты из одного невыносимо унылого регистра и для пикантности сдобрены щепоткой своих положительно окрашенных, но, впрочем, тоже довольно унылых кузенов: сладостный, поэтический, возвышенный. Обратите внимание и на исключительно высокий удельный вес прилагательных в нашем отрывке: 31 слово из 145, почти вдвое больше, чем глаголов – их всего 17. Ясно, что они-то главным образом и создают меланхолическое настроение, в которое хочет погрузить нас автор. Обратите внимание и на то, что не так уж важно, к какому именно существительному привязано каждое прилагательное: не все ли равно, “седые стволы дряхлых деревьев” или “дряхлые стволы седых деревьев”? Главное, чтобы грустно. Конечно, не всегда авторы кладут краски на холст таким густым слоем, как По в начале этой новеллы, однако прилагательные часто приходят к ним на помощь в самых эмоционально насыщенных местах.

Что следует из этого для нас, переводчиков? В тех случаях, когда эмоциональная окраска прилагательного важнее его прямого смысла, диапазон наших возможностей расширяется: теперь мы можем выбирать русский эквивалент английского эпитета из более длинного синонимического ряда, дополнив его словами, имеющими нужную окраску и звучание, но менее точно передающими фактический смысл переводимого слова. Проиллюстрирую это на примере из собственной практики. Мне довелось в течение двух-трех лет тесно сотрудничать с русскоязычным изданием туристического журнала Travel & Leisure; я переводил для него как большие статьи, так и маленькие заметки. Среди последних было много кратких рекламных сообщений об открытии новых отелей. Довольно скоро я понял, что совершенно не важно, какие именно эпитеты употребляются в этих заметках; надо лишь произвести на читателей приятное впечатление. Тогда, чтобы не повторяться, я по примеру Остапа Бендера составил небольшой словарик, включив в него, правда, лишь эпитеты с положительной окраской, зато все, какие только можно сочетать со словом отель. Приведу этот довольно длинный (из 47 членов) “синонимический ряд”, выстроенный по алфавиту:

Аристократический, безмятежный, великолепный, величественный, внушительный, волшебный, восхитительный, впечатляющий, выдающийся, грандиозный, живописный, замечательный, изумительный, изысканный, импозантный, красивейший, модный, неординарный, несравненный, образцовый, отличный, очаровательный, ошеломительный, первоклассный, передовой, потрясающий, прекрасный, прелестный, престижный, пышный, роскошный, симпатичный, сказочный, скромный, сногсшибательный, спокойный, тихий, ультрасовременный, умопомрачительный, уютный, фантастический, фешенебельный, чудесный, чудный, шикарный, эксклюзивный, элегантный

Теперь я переводил из каждой очередной заметки только фактическую часть (где находится отель, какова его вместимость и т. д.), приправляя ее толикой эпитетов из своего списка и следя только за тем, чтобы они не противоречили фотографиям и друг другу, поскольку некоторые “синонимы” из этого ряда по смыслу являются скорее антонимами – например, грандиозный и скромный. При этом мне было, в общем, все равно, какими эпитетами воспользовались авторы оригинала; вполне возможно, что они наугад (как говорят программисты, рандомно) выбирали их из аналогичного английского перечня.

Таким образом, мы видим, что условие соблюдения не фактической, а художественной точности порой открывает перед переводчиком весьма широкие перспективы. Выбирая слово по одежке, а не по уму, мы можем сосредоточиться на его оттенках, звучании, количестве слогов и прочих внешних характеристиках, то есть действовать почти так, как действуют поэты, – кстати, проза По, фрагмент которой мы рассматривали выше, отличается особой музыкальностью, и это, конечно же, связано с тем, что он сочинял еще и замечательно мелодичные стихи.

И все же под конец этой главы нелишне напомнить о Бритве Оккама: не стоит далеко отклоняться от прямого смысла оригинала там, где в этом нет нужды.

Понятно, что сказанное о прилагательных в некоторой степени относится и к другим словам. О том, какую роль играют в переводном тексте остальные части речи, как они там выглядят и на что нужно обращать внимание переводчику, когда он их употребляет, уместнее будет поговорить в разделе, посвященном синтаксису. А здесь обсудим напоследок кое-какие лексические приметы плохого перевода с английского.

Английский след

Еще в начале этой книги мы выяснили, что хороший перевод должен читаться как книга, сразу написанная по-русски. Поэтому переводчику необходимо уметь как следует “прятать water в воду”, то есть делать свой перевод неотличимым от “натуральной” прозы; писатели этим умением не обладают, поскольку им оно ни к чему.

Отличить неумелый перевод от оригинального русскоязычного сочинения (пусть тоже далеко не лучшего качества) проще всего по синтаксическим особенностям – странным для русского глаза и уха словосочетаниям, а также характерному для английского языка порядку слов и структуре сложноподчиненных предложений. Но есть у плохого перевода и лексические признаки. Во-первых, это неверное словоупотребление, во-вторых – слова, которые именно в переводе с английского попадаются (если за ними не присматривать) неоправданно часто или не к месту. Можно назвать еще и третий признак – откровенные ошибки, на которые неопытных переводчиков провоцируют, как правило, их уже упомянутые в разделе о читателе-профессионале “ложные друзья” (кому из нас не приходилось удивляться, например, тому, что в американских фильмах ловлей преступников занимаются порой маршалы и депутаты?), но обсуждать такие ошибки скучно, тем более что не пишет о них только ленивый. Заодно с этими банальными промахами исключим из рассмотрения и кальки, возникающие при переводе составных терминов, вроде “черного льда” (black ice) вместо наледи. А вот о первых двух признаках стоит поговорить подробнее.

Конечно, неверным словоупотреблением грешат и те, кто просто-напросто плохо владеет русским литературным языком. Но опыт показывает, что оно свойственно и людям, способным очень складно, а то и по-писательски мастеровито излагать на русском свои собственные мысли и выражать свои собственные чувства: когда эти люди впервые (а то и не впервые) садятся за перевод, их нередко поражает странное косноязычие. В частности, они как будто теряют присущее им умение точно подбирать нужные слова. Чем это объяснить?

Воспользуюсь аналогией. Человек, пишущий на родном языке, похож на бегуна, который движется к финишу по прямой дорожке. Если он хорошо владеет своим языком – то есть почва под ним ровная, а кроссовки удобные, – это движение происходит спокойно, без помех: нужные слова выскакивают из подсознания сами, без дополнительных усилий. Но переводчик словно продирается сквозь строй иностранных слов – столпившись на обочинах, они гомонят, подгоняют его свистом и ободрительными возгласами, а самые нахальные норовят коснуться его, хлопнуть по плечу или даже подставить ему подножку. В результате несчастный спортсмен бежит с трудом, вихляясь и спотыкаясь.

Или другая аналогия. В русских народных сказках героя, вломившегося в хоромы к Кощею Бессмертному, Змею Горынычу или иному лиходею за своей Василисой или Настенькой, иногда заставляют пройти коварное испытание. Ему демонстрируют несколько неразличимых на вид экземпляров похищенной, причем аутентичен лишь один из них, а остальные представляют собой бездушные копии, клоны или фейки. Иванушке дают единственный шанс выбрать из них свою суженую; конечно, он справляется с этой задачей, но прежде долго ходит перед строем замерших в ожидании невест, почесывая в затылке и напряженно прислушиваясь к своему внутреннему голосу – а точнее, едва слышному внутреннему шепоту. Странно, что настоящей Настеньке отчего-то не приходит в голову хотя бы подмигнуть бедняге; не то похитивший красавицу злыдень опоил или околдовал ее, не то ей и самой интересно, чем дело кончится. В обычной жизни никто перед людьми таких загадок не ставит, и каждый Иван легко находит свою Настеньку (или, добавлю ради политкорректности, каждая Настенька – своего Ивана-дурака) даже в многоликой толпе. Кем-то вроде героя такой сказки временами чувствует себя и переводчик, потому что в синонимических рядах, с которыми он постоянно имеет дело, нередко встречаются члены, почти неотличимые друг от друга. Поясню это на примерах.

Допустим, персонаж книги называет среди симптомов своей болезни uncontrollable shaking (или trembling). Смысл слова uncontrollable понятен и без словаря, но если мы все-таки не поленимся туда заглянуть, то обнаружим в числе прочих вариантов перевода явно не сочетающиеся со словом “дрожь” неукротимый и неудержимый (второе не годится в том числе и из-за бросающихся в глаза аллитераций с “дрожью”). Если же мы будем вспоминать нужный синонимический ряд сами, то эти бесполезные слова, скорее всего, отсеются еще на подсознательном этапе, зато мы наверняка вспомним три очень похожих между собой слова: бесконтрольный, неподконтрольный и неконтролируемый. (Тут опытный переводчик наверняка возразит: зачем же нам вообще такие длинные неуклюжие слова, если можно просто написать что-нибудь вроде “меня била дрожь, которую я никак не мог унять”? Но предположим, что наш перевод этой пары английских слов должен выглядеть как медицинский термин.) Какую из трех русских “настенек” (хотя и иностранного происхождения) нам выбрать?

Первое слово покороче, а потому и посимпатичнее двух других, но, вдумавшись, мы поймем, что оно нам не подходит: ведь бесконтрольный означает отсутствие контроля со стороны внешних инстанций (и, соответственно, подразумевает, что этих инстанций может быть много), а контролировать свою дрожь способен (или не способен) только тот, кто дрожит. Наверное, именно поэтому сочетание “бесконтрольная дрожь” почти не употребляется (разве что изредка, ошибочно). Примерно из тех же соображений стоит отвергнуть и второй вариант – неподконтрольный. Останется лишь третий, самый длинный и неуклюжий, но тем не менее правильный.

И еще один пример, на этот раз обкатанный практикой. В рассказе Брюса Холланда Роджерса “Шлюпка в пылающем море” (Bruce Holland Rogers, Lifeboat on a Burning Sea) есть такая фраза:

In the sleeping bag, his frostbite has thawed and it feels as though his hands and feet are on fire.

Речь здесь идет о безымянном полярнике. За несколько лет я прочел десятки переводов фрагмента, в который входит эта фраза. Обычно ее переводили примерно так: “В спальном мешке его руки и ноги оттаяли и теперь словно горят”. Часть переводчиков вместо “оттаяли” писала “отогрелись”. Какое из этих слов подходит больше?

Немного поразмыслив и для надежности сверившись со словарями (русскими), мы убедимся в том, что “отогрелись” – не просто более подходящий, а единственно правильный вариант из двух предложенных, поскольку оттаять (в прямом, а не в переносном смысле) может только неодушевленный предмет. В словаре Ожегова есть подтверждение этому, хоть и косвенное: “в 1 и 2 лице не употребляется”. Оно и понятно: ведь первое и второе лицо всегда бывают одушевленными (если, конечно, какой-нибудь изобретательный писатель еще не придумал рассказ от лица вынутого из морозилки куска мяса). Так что оттаять может разве что труп полярника – но у Роджерса герой еще жив, раз ему больно. Любопытно, что верно и обратное: мертвецу и замороженной курице русский язык позволяет только оттаять, но никак не отогреться. Многие из тех, кто выбрал неправильное “оттаяли”, скорее всего, не попали бы в эту ловушку, если бы не переводили, а писали сами, скажем, о своих собственных приключениях за Полярным кругом. Чувство родного языка подсказало бы им, что про свои руки и ноги так писать не надо, но под влиянием английского это чувство глохнет…

Временами бывает довольно трудно (хотя, как правило, это вовсе не обязательно) отличить неверное словоупотребление от неудачного (хотя и грамматически правильного) сочетания слов, а последнее относится, строго говоря, уже к области синтаксиса. Случай с “бесконтрольной дрожью” я отнес бы скорее к первому разряду, но словари, в общем-то, не мешают отнести его и ко второму. А вот “оттаяли” вместо “отогрелись” – явно лексическая ошибка. Впрочем, не будем заниматься казуистикой: я ведь не диссертацию пишу, а главное вы поняли.

Еще одна разновидность неточного словоупотребления, очень характерная для плохих переводов, – это стилистический разнобой. Из-за того, что переводчик все время продирается сквозь толпу иностранных слов, он хуже писателя чувствует стилистическую окраску слов родного языка. Оригинал же обычно бывает написан примерно в одном стилистическом ключе независимо от того, пишет ли автор, условно говоря, от своего собственного лица или кем-то притворяется (оставим в стороне постмодернистские приемчики: на них всегда можно сделать поправку). Так что, редактируя свой перевод, мы должны следить за тем, чтобы в нем, особенно в пределах одной фразы, не попадались слова, контрастирующие друг с другом по стилю, – например, просторечия по соседству с чем-нибудь пафосно-витиеватым, в библейском духе (разумеется, юмористы могут сталкивать подобные слова вместе нарочно, добиваясь этим комического эффекта, так что и из этого псевдоправила есть исключения).

Поговорим теперь о второй лексической примете плохих переводов – словах, которые попадаются в них слишком часто для обычного русского текста и таким образом выдают свое “неестественное” происхождение. Я назову для примера только горсточку таких характерных слов; многие переводчики-профессионалы наверняка вспомнят и другие.

Начнем с существительных. Когда в книге появляются герои, еще не представленные читателю, автор часто именует их просто man или woman, с соответствующими артиклями (при первом появлении неопределенными, потом – определенными), а иногда и с прилагательными. Если всякий раз переводить эти слова русскими человек, мужчина или женщина, это будет раздражать читателя. Односложное man гораздо менее навязчиво, чем трехсложное человек. К тому же неопытные переводчики частенько забывают, что в русском есть удобный прием под названием “окказиональная субстантивация прилагательных” – не надо пугаться, это всего лишь временное превращение прилагательных в существительные, как в рассказе Чехова “Толстый и тонкий”. Так что какой-нибудь bald man вовсе не обязан оставаться в переводе “лысым человеком” – лучше поскорее сделать его просто “лысым”. (Иногда же прилагательные субстантивируются даже более основательно и бесповоротно: скажем, бородатый становится бородачом.) И даже когда некто появляется впервые, слово человек можно заменить на другое подходящее к случаю существительное (незнакомец, господин или что-нибудь в этом роде).

Интересно в этой связи сравнить между собой названия романа Дэшила Хэммета The Thin Man в разных переводах. На сайте fantlab.ru находим такие: “Худой человек”, “Худой мужчина”, “Тонкий человек”, “Худой” и даже “Убийство – дело серьезное” (а самих переводов целых восемь, причем шесть из них опубликованы в течение двух лет – 1991–1992). Возможно, последний вариант как раз и представляет собой попытку уйти от других, неловких, но все же сомнительно, что сам Хэммет одобрил бы такое радикальное решение. Среди оставшихся же вариантов первый все-таки кажется предпочтительным: второй выглядит нелепо, потому что пол человека определяется в русском языке уже прилагательным, и уточнять, что он мужчина, странно (книга ведь не может называться “Худой женщина”), “Тонкий человек” – может быть, и тонкая аллюзия на Чехова, но вряд ли уместная, а лаконичное “Худой” слишком похоже на прозвище или бандитскую кличку.

Слова мужчина и женщина – особенно первое из них, поскольку оно, как в предыдущем примере с романом Хэммета, обычно кажется лишь неоправданной заменой слова человек, – редко выглядят в переводе хорошо еще и по другим причинам. На русском языке пол персонажа можно определить не только по относящимся к нему прилагательным, но и по глаголам, если они стоят в прошедшем времени, а так оно чаще всего и бывает. Поэтому постоянное подчеркивание пола действующего лица удивляет читателя: у него складывается впечатление, что рассказчик – лицо противоположного пола, слишком уж озабоченное гендерными различиями. Вдобавок слова мужчина и женщина порой употребляются в устной речи как не очень культурные обращения к незнакомым людям. Происходит это, как говорится, не от хорошей жизни: у нас нет удобных нейтральных обращений на такой случай, – но сами слова из-за этого получили специфическую окраску. Разумеется, в романтической истории они все равно могут выглядеть уместными (вспомним хотя бы знаменитый фильм Клода Лелуша “Мужчина и женщина” – так вполне могла бы называться и книга), но, как мы знаем, в литературе нет правил без исключений.

Если уж прозвучало это слово, стоит рассказать еще об одном интересном исключении. В интернете можно найти три заметно отличающихся друг от друга перевода рассказа Джека Лондона “Костер” (Jack London, To Build a Fire), выполненных одной и той же переводчицей, Верой Топер (она входила в круг “кашкинцев”, участников переводческого семинара Ивана Кашкина). Сначала это вызывает недоумение, но если к ним присмотреться, возникает догадка: по всей видимости, это просто-напросто разные редакции одного и того же перевода. Герой рассказа – безымянный золотоискатель (дело происходит на Аляске). В первом, явно самом “сыром” варианте перевода он почти все время именуется “путником”. Однако в обеих более поздних редакциях герой превращается в “человека”. Выбор переводчика в первом случае объясняется теми соображениями, о которых мы говорили выше, но чем объяснить отмену этого решения в дальнейшем?

Ее причина в том, что в рассказе идет речь о противостоянии человека и природы. В таком контексте слово путник, конечно, менее уместно. Есть и еще одна причина, тоже достаточно веская: главного героя сопровождает собака, тоже безымянная. Пара человек – собака играет в сюжете важную роль, и ни одно из слов в этой паре также нельзя заменять синонимом. Таким образом, угадывается следующая последовательность событий: сначала переводчица, действуя “по правилам”, почти везде именовала героя “путником”, а затем редактор (или, возможно, сама Вера Топер) обратил внимание на то, что здесь “правилам” подчиняться нельзя, и вернул “человека” на место.

Часто проникают в плохие переводы первые словарные эквиваленты английских слов limbs, jaw (jaws) и stomach; получается, что вместо обычных людей в книге действуют какие-то монстры с обилием конечностей и челюстей, а главный их внутренний орган – желудок. Вы наверняка помните фильм о гигантской акуле, который в нашем прокате назывался “Челюсти” (у него еще и большое количество сиквелов). Этот фильм снят по одноименной книге Питера Бенчли (Peter Benchley, Jaws), но и он, и она, конечно, должны были бы называться по-русски иначе – а именно “Пасть”. А вот пример правильного перевода слова jaw. В романе Джона Дос Пассоса “1919” (John Dos Passos, 1919) есть такая фраза:

“And last, Uncle Sam,” Ben would add, grimly setting his jaw.

По-русски, в переводе Валентина Стенича, она звучит так:

– И напоследок дядя Сэм, – прибавлял Бен и мрачно стискивал зубы.

Поговорим теперь о других частях речи. Глагол watch неопытные переводчики упорно переводят как наблюдать, так что у них получаются фразы вроде “Он наблюдал из окна, как хозяйка идет по двору”. При этом даже не очень большие знатоки английского знают, что to watch TV переводится вовсе не как “наблюдать телевизор”.

Еще одно слово, которое часто повторяется в английских книгах и русский аналог которого нельзя в таких же количествах пускать в переводы, – это глагол can. Вот очень характерная для английского языка фраза (я взял ее из интернета, из статьи о шумах в сельской местности):

You couldn’t see the road and it was a beautiful day, but you could hear the traffic all the time in the background.

Даже несмотря на то, что шум автомобильного движения раздается постоянно, автор говорит, что его “можно было слышать”, но по-русски это звучит так, будто он подразумевает условие “если вы, конечно, не глухой” или (что примерно то же самое) предлагает читателю прочистить уши. Конечно, надо просто писать, что дороги было не видно, а шум машин все равно не прекращался ни на минуту.

Не нужно забывать и о том, что can часто означает не мочь, а уметь: фраза “I can sing” переводится не как “Я могу петь”, а как “Я умею петь”.

Так же навязчиво порой повторяется в английских книгах и глагол cover в разных формах; даже головные уборы по-английски называются head coverings. Не надо все время переводить его русским покрывать. Например, в романе Г. Р. Хаггарда “Копи царя Соломона” (Henry Rider Haggard, King Solomon’s Mines) читаем:

To the right was a scattered native settlement… and beyond it stretched great tracts of waving “veld” covered with tall grass…

В неплохом переводе Надежды Маркович перед нами открываются “необозримые, уходящие вдаль просторы вельдов – лугов с высокой, густой волнующейся травой”; в ученических же переводах этого отрывка я встречал немало “лугов, покрытых травой”.

Я уж не говорю о ненавидимом редакторами слове являться, которое появляется (извините за нечаянный каламбур) в совсем уж неумелых переводах вместо английских глагольных связок. Впрочем, отчего бы и не сказать? Мало того что глагольная связка в русском предложении часто оказывается ненужной, – слово являться еще и имеет ярко выраженный “официальный” оттенок, иначе говоря, является (тут я извиняться не буду, потому что этот каламбур намеренный) образцом пресловутого канцелярита – который, кстати сказать, может прийтись в переводе и очень кстати… но такое обилие каламбуров, пожалуй, является дурным тоном.

Из-за разницы наших языков в морфологическом отношении в неряшливых переводах часто появляются… нет, встречаются, глаголы начать (начинать), стать (становиться) и закончить (заканчивать). В русском языке функции этих слов сплошь и рядом передаются приставкам глаголов, следующих за ними: мы говорим не “он начал петь”, а “он запел”; не “дети стали кричать”, а “дети раскричались”; не “змея закончила пить молоко”, а “змея допила молоко”. Зато в английском есть так называемые фразовые глаголы (сочетания глагола с предлогом, с наречием или с тем и другим вместе); и в речи, и на письме они употребляются очень часто, и на первых порах переводчики не всегда сразу их распознают, но привычка эта вырабатывается довольно быстро. При переводе на русский предлоги, входящие в состав фразовых глаголов, нередко превращаются в приставки (put off – отложить, figure out – выяснить, и т. п.), но иногда порождают слова-паразиты, в том числе внутрь и наружу. Например, обычно лучше переводить фразу “He came in” не как “Он вошел внутрь”, а как “Он вошел в комнату (или в дом, или еще куда-нибудь)” либо просто “Он вошел”, а фразу “I looked out the window” не надо переводить как “Я выглянул из окна наружу”: куда еще можно выглянуть из окна? Такие избыточные конструкции называются плеоназмами и, как правило, представляют собой разновидность мусора, от которого нужно очищать перевод.

Пожалуй, хватит примеров. Главное для нас – знать, что английский оригинал всегда норовит тихой сапой протащить в перевод некоторое количество лишних слов, а какие именно это слова, вы лучше запомните, когда несколько десятков раз с ними встретитесь. А заучивать наизусть что бы то ни было (в частности, перечень таких ненужных слов) в нашем деле вредно: практика показывает, что стоит переводчику вызубрить какое-нибудь правило, как у него тут же возникает необходимость его нарушить.

Оставим теперь в стороне лексику и займемся препарированием второго кита, на котором стоит планета перевода, – гигантского чудища с греческим именем Синтаксис.

Синтаксис

Если говорить о технической стороне нашего ремесла, самая главная и самая трудная задача переводчика состоит в том, чтобы освободить свой перевод от всех следов иностранного синтаксиса. По крайней мере, это так для языковой пары английский – русский, потому что с точки зрения синтаксиса наши языки совершенно различны. Английский – аналитический язык с жестким порядком слов и бедной морфологией. Русский – синтетический, и благодаря богатству нашей морфологии слова в русской фразе можно расставить чуть ли не как угодно: ведь по их форме почти всегда легко определить, какую роль в этой фразе они выполняют. Есть между нашими языками и другие важные различия: у нас не совпадают части речи (конечно, не все, а только некоторые), у английских глаголов нет категории вида и так далее. Все это влияет на то, как слова собираются в связный текст. В результате предложения на наших языках оказываются устроенными абсолютно по-разному, и о мастерстве переводчика во многом можно судить именно по тому, как он справляется – или, скорее, расправляется – с иностранным синтаксисом.

Давайте для примера сравним начало романа Диккенса “Большие надежды” (Charles Dickens, Great Expectations) с его переводом, выполненным одной из лучших переводчиц советского времени Марией Лорие. Вот оригинал:

My father’s family name being Pirrip, and my Christian name Philip, my infant tongue could make of both names nothing longer or more explicit than Pip. So, I called myself Pip, and came to be called Pip.

I give Pirrip as my father’s family name, on the authority of his tombstone and my sister – Mrs Joe Gargery, who married the blacksmith.

А вот перевод:

Фамилия моего отца была Пиррип, мне дали при крещении имя Филип, а так как из того и другого мой младенческий язык не мог слепить ничего более внятного, чем Пип, то я называл себя Пипом, а потом и все меня стали так называть.

О том, что отец мой носил фамилию Пиррип, мне достоверно известно из надписи на его могильной плите, а также со слов моей сестры миссис Джо Гарджери, которая вышла замуж за кузнеца.

Мы видим, как несхожи два этих фрагмента по своему внутреннему устройству – разница между ними станет еще нагляднее, если перевести английский кусочек с помощью любой программы машинного перевода и сравнить то, что получится, с переводом “человеческим”. Во-первых, некоторые английские слова при переводе пропали (скажем, longer и authority), зато появились русские, не имеющие прямых английских прототипов (мне дали, надписи, со слов). Во-вторых, три фразы превратились в две. Но самые кардинальные изменения произошли в структуре фраз. Если в первом абзаце оригинала всего два подлежащих (tongue и I), то в переводе их целых четыре (фамилия, язык, я и все), и было бы пять, если бы не неопределенно-личное “мне дали…”, “обычное” I give превратилось в безличное “мне известно…”, и тому подобное. Такие явные и обширные преобразования характерны для профессиональных переводов высокого класса.

Казалось бы, что тут особенного? Мы ведь уже знаем, что каждую фразу надо переводить целиком и что процесс перевода – это описание своими словами тех картинок, которые прячутся за английскими фразами. При этом иностранный синтаксис (иначе говоря, способ объединения слов в предложение) должен сам по себе исчезать вместе с иностранными словами, а русские слова – сами собой объединяться по своим, привычным для них правилам. Но вот беда: опыт показывает, что само собой, особенно поначалу, это почему-то не происходит; чужеродный синтаксис лезет в русскую фразу буквально изо всех щелей, так что попытки оставить его в оригинале смахивают на попытки удержать воду решетом.

Такая заразность синтаксиса объясняется тем, что он представляет собой не просто совокупность формальных правил. Синтаксис тесно связан с образом мыслей носителя языка – фактически он и есть этот образ мыслей. Именно различия в синтаксисе наших языков служат отражением наших различий в отношении к миру. Механизм связи сознания с языком вообще и синтаксисом в частности очень сложен и к тому же плохо изучен, но мы не будем разбираться в его работе из опасений утонуть в теоретических глубинах и постараемся остаться на тонком льду практики. Чтобы лучше понять, почему при переводе так трудно переключиться с одного синтаксиса на другой, рассмотрим несколько примеров связи мировоззрения со способом объединения слов в словосочетания и фразы. Для простоты носителя английского языка условно назовем “англичанином”, а носителя русского – “русским”, хотя из-за этого наше обсуждение будет временами походить на анекдот.

Описывая свои или чужие действия, англичанин часто пользуется конструкцией глагол + существительное; он имеет ужин, а потом делает любовь. Русский обходится глаголами, и это принципиальная разница: там, где мы видим только действие, англичане видят действие плюс “вещь” (в широком смысле). Взгляд англичанина на мир вообще гораздо конкретнее, а его отношение к миру – активнее нашего; к примеру, в тех случаях, когда русским бывает достаточно безличных и неопределенно-личных фраз, в соответствующих английских фразах почти всегда есть подлежащее. Что тут первично, а что вторично – язык или сознание, – сказать трудно, однако они идут рука об руку с самого нашего детства. Справившись с какой-нибудь сложной задачей – скажем, нарисовав маму и папу в облике двух сумасшедших огурцов, – английский малыш гордо заявляет: “I did it!”, а русский скромно сообщает: “(У меня) получилось” (то есть я тут ни при чем – это вышло как-то само собой). Англичанин говорит: “I couldn’t sleep”, а русский: “Мне не спалось” (то же постороннее влияние); англичанин: “I am sick of you” (вот ты, вот я, а вот результат), а русский: “Меня от тебя тошнит” (эффект независим от нас обоих) …

Так же по-разному ведет себя на наших языках и внешний мир. Английское “it was getting dark” соответствует безличному русскому “смеркалось”; название цикла научно-популярных телепередач How the Universe works (сама работает!) превратилось в русское “Как устроена Вселенная” (кто-то ее устроил), – и подобные сравнения можно приводить бесконечно.

Еще пример. Помните, в самом начале книги я вспоминал песенку “Битлз”, которая называется I saw her standing there, в связи с отсутствием в английском глагольной категории вида? Из-за того, что в английском этой категории нет, при переводе глаголов в Past Simple (например, saw в названии этой песни) мы должны постоянно выбирать между совершенным и несовершенным видом русских глаголов, а для этого нужно хорошо представлять себе описываемые события. Но англичанин даже не замечает огромной пропасти, зияющей между нашими “делал” и “сделал”; русскому понять эту индифферентность так же невозможно, как квантовую механику, но англичанин объяснит ее просто: если я видел вчера на танцах красивую девушку, то я и увидел ее, а раз я ее увидел, то, значит, и видел, – выходит, что эти слова означают одно и то же, так зачем огород городить? А если важны последствия вчерашнего, то для этого есть Present Perfect Simple: I have seen…

Очень по-разному выглядит на наших языках и будущее время. В энергичном “I will do it” сквозит уверенность, потому что will – это воля. Англичанин словно говорит: “Я хочу, а стало быть, и сделаю”. А у нас опять есть выбор между “буду делать” и “сделаю”, но даже последнее по сравнению с английским аналогом звучит вяловато…

Полезно поразмыслить и над тем, к чему приводит (или результатом каких психологических различий является), казалось бы, вполне формальное расхождение наших языков по степени аналитизма. Из-за жесткого порядка слов смысловой центр английской фразы (подлежащее и сказуемое) чаще всего оказывается в самом ее начале. Мы же, русские, подбираемся к главному во фразе постепенно и неторопливо. Для наглядности проиллюстрирую это известным литературным анекдотом:

– Алло, здравствуйте! Тут неподалеку, вперемешку с птичьим клекотом и ненавязчивым шепотом ветра, озаряя багрянцем зеленеющие волны березовой рощи, обдавая жаром, словно летнее солнце в разгар знойного душного июльского лета, испуская легкую дымку подобно туману, поднимающемуся на рассвете над широкой гладью заповедного озера, распугивая лесных обитателей – работящих бобров, мудрых ежей и беззаботных свиристелей, догорает дом-музей Пришвина. Нет, высылать машину теперь уже не нужно.

Правда, в последнее время английский синтаксис все настойчивее проникает в русский язык, а это не может не влиять и на наше отношение к миру. Заголовки новостей теперь строятся почти исключительно по английскому лекалу (“Реактивный самолет потерпел крушение над Парижем”), вышла в печать написанная русским популяризатором науки Сергеем Парновским книга “Как работает Вселенная”… Не будем давать этим переменам этическую оценку. Довольно будет сказать, что как специалисты мы обязаны замечать проникающие в наш перевод синтаксические кальки и либо устранять их (чаще всего), либо оставлять сознательно ради какой-то особой цели (опасный прием, но чего в жизни не бывает).

После всего сказанного становится понятно, почему чужой синтаксис так навязчив. Из трех условных голов переводчика первая, читательская, думает по-английски, а вторая, писательская, – по-русски. Но поскольку весь остальной организм у наших трех голов общий, а текст попадает в него именно через читательскую голову, первое впечатление, которое он производит на нашу душу, где бы она ни находилась (возможно, как второй мозг у диплодока, где-то в районе крестца), имеет ярко выраженную английскую окраску. Чтобы освободить нашего внутреннего писателя от иноземного влияния, помочь ему думать и выражать свои мысли на чистом русском языке, нужен мудрый и проницательный наставник, не просто хорошо знающий оба языка, но и способный думать и рассуждать на них одновременно (это можно рассматривать как своего рода шизофрению, а тактичнее – как умение высококлассного пианиста исполнять двумя руками совершенно разные, но согласованные партии). Конечно, это и есть наша третья голова – редакторская.

Так предоставим ей слово. А поскольку она у нас еще неопытная, пустим в ход стандартную петлю времени – нам, книгочеям, это раз плюнуть – и вообразим, что она вернулась из будущего после того, как прочитала эту пока еще не написанную книгу до конца, и теперь ей остается только повторить свои собственные рассуждения (понадеемся, что она читала внимательно). Понятно, что полностью или хотя бы в значительной степени изучить такую гигантскую тему, как синтаксис, нам не удастся, но общее представление о трудностях, поджидающих переводчика в этой области, мы составить попробуем. Двигаться при этом будем от простого к сложному. Сначала поговорим о сочетаемости слов – о том, какие из них объединяются в прочные и красивые пары или даже в семейки побольше, а каким друг с другом плохо или по меньшей мере неуютно. Потом обсудим относительно простые предложения, а уж потом – длинные, путаные и замысловатые (это не три категории фраз, а одна). Отдельно потолкуем о пунктуации – это удобно будет сделать в самом начале раздела, посвященного обсуждению сложных предложений. По дороге мы встретим немало синтаксических калек и будем беспощадно с ними бороться. Все их победить нельзя – некоторые, как вирусы, внедряются прямо в ДНК нашего языка и становятся ее неотделимой частью, – но привычку распознавать их и удалять из своего перевода приобрести можно и нужно.

Сочетаемость

Уточню предмет разговора. Во-первых, эта глава называется не “Словосочетания”, а “Сочетаемость”, потому что, строго говоря, словосочетаниями считаются не все сочетания слов (ох уж эти ученые, им лишь бы всех запутать): например, “идет дождь” – это уже не словосочетание, а целое предложение. Но мы будем обсуждать и такие сочетания – главное, чтобы между словами была какая-то смысловая связь, причем неважно даже, насколько близко они стоят друг к другу во фразе. Во-вторых, здесь нас не интересуют откровенно неправильные сочетания, поэтому мы исключим из рассмотрения случаи вроде того, о котором у нас шла речь выше: помните, мы разбирались, может ли отогреться мороженая курица? Ошибки такого рода в переводах тоже нередки, но мы уже отнесли их к лексическим; теперь же нам хотелось бы понять, как не допустить ошибок другой разновидности – а именно как не огорчить придирчивого читателя, хорошо чувствующего родной язык, некрасивым или даже нелепым, но допустимым по смыслу сочетанием слов.

Слово – животное социальное. Наше восприятие каждого отдельного слова во многом зависит от “круга его общения” в языке. Не случайно каждая статья в хорошем словаре помимо определяющих каждое значение слова синонимических рядов непременно содержит примеры его употребления – словосочетания и фразы, помогающие понять, как слово действует в языке, почувствовать его функциональные возможности и окраску (тут подошла бы поговорка “Скажи мне, с какими словами ты дружишь, и я скажу, что ты за слово”). У хорошего писателя, выражающего на родном языке собственные мысли и чувства, слова соединяются естественным образом, не вызывающим у читателей недоумения (стилистические причуды мы пока не учитываем, хотя очень скоро нам придется о них вспомнить). Но я уже не раз говорил о том, как пагубно влияет на переводчика чужеродный языковой механизм оригинала, и именно это приводит к появлению в наших переводах странных и даже диких сочетаний слов. Мы по отдельности подыскиваем самые лучшие русские соответствия для пары иностранных слов, связанных друг с другом по смыслу, машинально соединяем их в переводе – но эти русские эквиваленты почему-то плохо сочетаются между собой, а гипнотическое действие оригинала мешает нам это заметить.

Оценим ситуацию в целом. Некоторые слова работают вместе часто и охотно, образуя привычные нам связки, – одни из этих словесных союзов закреплены повседневным употреблением, в том числе устным, другие возникли и вошли в обиход благодаря литературной традиции. Но есть и слова, которые твердо отказываются (или как минимум очень не любят) вставать рядом. Отчего, к примеру, какое-то чувство в душе – допустим, подозрение – может шевельнуться, зашевелиться и всколыхнуться, но решительно не желает заколыхаться? Почему при поиске сочетания глядя в пол “Корпус русского языка” выдает 163 вхождения, а сочетание смотря в пол обнаруживается в нем только 11 раз (из них три – у Александра Грина)? Согласитесь, что объяснить это логически довольно трудно. А между крайними случаями бесспорной сочетаемости и (почти) абсолютной несочетаемости заключена огромная область случаев сочетаемости, вызывающей сомнения разной степени, – вот они-то и представляют для нас, переводчиков, главный интерес.

Теперь взглянем на ту же ситуацию с другой стороны. Как сочетают слова наши вечные образцы для подражания – авторы книг, которые мы переводим? Здесь дело обстоит примерно так же, как с лексикой: одним писателям хватает стандартных сочетаний слов, другие норовят проявить свою уникальность и в этом отношении (уж тут-то нам от стиля никуда не деться). Кое-какие примеры по этой части мы уже приводили. Лесков писал, что голубиные крылья скрипят. Не раз помянутый Грин – что медведь “разминал запах”, после чего приблизил к лицу героини “носовое внимание”, то бишь всего-навсего свой любопытный нос…

Подобным образом ведут себя и иностранные писатели. Те, кто знает Герберта Уэллса только по русским переводам, едва ли заподозрят в нем оригинального стилиста; для нашей публики он “всего лишь” большой выдумщик и гениальный провидец. А между тем он иногда писал крайне неординарно. Вот как рисует он портрет бродяги в “Человеке-невидимке”:

You must picture Mr. Thomas Marvel as a person of copious, flexible visage, a nose of cylindrical protrusion, a liquorish, ample, fluctuating mouth, and a beard of bristling eccentricity.

С помощью Гугла легко убедиться в том, что больше никому из англоязычных писателей не приходило в голову сказать про своего персонажа, что у него flexible visage или ample, fluctuating mouth, да еще прилепить к этой гуттаперчевой физиономии (как, впрочем, и к любой другой) nose of cylindrical protrusion и beard of bristling eccentricity. Надо ли говорить, что в русском переводе Давида Вейса под редакцией Норы Галь все это своеобразие пропало начисто? Приведу его:

Чтобы получить представление о мистере Томасе Марвеле, вы должны вообразить себе человека с толстым дряблым лицом, с широким длинным носом, слюнявым подвижным ртом и растущей вкривь и вкось щетинистой бородой.

Не будем подробно разбирать эту фразу; ограничимся лишь тем, что имеет прямое отношение к обсуждаемой теме, и отметим, что в ней нет ни одного хоть сколько-нибудь нестандартного словосочетания (да и сам портрет вышел не очень похожим: к примеру, трубкообразный нос, очень характерная для прозы Уэллса жутковатая деталь, превратился в безобидный утиный). И тут самое время перейти к разговору о выборе оптимальной переводческой стратегии по части сочетаемости слов и о том, как нам воплотить принятое решение в жизнь.

Сам выбор кажется очевидным, поскольку мы уже попадали в похожую ситуацию, когда изучали лексические пристрастия писателей. Как автор – так и я! Что ж, теоретически это выглядит самым естественным, однако на практике мы тут же сталкиваемся с очень серьезным препятствием: как оценить степень необычности, с которой сочетает слова наш автор? Ведь для переводчика, знающего английский язык “со стороны”, это гораздо труднее, чем почувствовать, насколько экзотична сама авторская лексика. Дело осложняется еще и тем, что англоязычная литература необъятна и бесконечно разнообразна. Вдобавок она непрестанно пополняется из трех обильных источников: авторами, пишущими на своем родном английском (хотя зачастую это уроженцы стран, где английский довольно сильно модицифировался и имеет свои ярко выраженные особенности), теми сочинителями, для кого английский родным не является, но кому удалось в достаточной степени его освоить (в прозе этих “литературных экспатов” нередко можно обнаружить следы родного языка – почитайте внимательно англоязычные книги Набокова, и вы заметите, что порой в его фразах сквозит характерный русский акцент), и наконец, переводами книг, написанных на других языках, – а лучшие из этих переводов органично впитывают в себя часть языковой специфики оригинала, в результате чего тоже раздвигают границы литературного английского и обогащают его за счет чужеземных влияний.

Таким образом, сколько-нибудь достоверно определить градус оригинальности (или оригинальничанья) автора в том, как он сочетает слова, да еще и точно воспроизвести этот уровень в переводе – задача практически непосильная, если рассматривать ее саму по себе, отдельно от всех остальных стоящих перед переводчиком задач. Однако каждый автор, с которым мы имеем дело, представляет собой не комплект разрозненных качеств, а цельную личность, и в каком-то смысле то же самое справедливо для наших литератур вообще (с заменой “личности” на “организм”, чтобы избавиться от мистического душка). И потому кое-какие ориентиры, помогающие переводчику наладить в своем тексте правильный уровень словесного партнерства, обозначить можно.

Во-первых, многое подсказывает авторская лексика – ведь степень ее своеобразия, как мы уже говорили, оценить проще. Если писатель любит щегольнуть редким словом, это его пристрастие наверняка в какой-то мере распространяется и на словосочетания. Верно и обратное: если автор стремится нарочно обесцветить свой текст в лексическом отношении, он вряд ли поставит рядом слова, которые обычно стремятся держаться друг от дружки подальше.

Во-вторых, поскольку организмы наших литератур находятся в разной весовой категории, англоязычного читателя гораздо труднее удивить непривычным сочетанием слов, чем нашего. С практической точки зрения это значит, что мы не должны позволять себе слишком вольничать в этом смысле, а если нам очень хочется расширить границы литературного русского (иногда это желание бывает оправданным), лучше проявлять свою креативность другими способами – например, употреблять слова в неожиданном метафорическом значении, играть с конструкцией фразы и так далее. Конечно, временами удается высечь полезную искорку и из неожиданного столкновения слов, но тут надо быть осторожнее: как бы не вспыхнул пожар читательского недоумения.

В-третьих, чем больше мы читаем на английском (пускай даже книг не самого высокого качества), тем меньше рискуем принять за новинку авторского производства какое-нибудь стандартное словосочетание. Скажем, впервые увидев выражения word of mouth или abominable snowman, мы можем не распознать в первом идиому, эквивалентную нашему “сарафанному радио”, а во втором – застрявший в английском языке неправильный перевод с тибетского, который вовсе ни к чему переводить на русский как отвратительный снежный человек, тем более что йети – существо вполне симпатичное.

В-четвертых, иногда сочетания английских слов бывают настолько экстравагантны, что этого просто нельзя не заметить – как в приведенном выше примере из “Человека-невидимки”. Встретив необычные словосочетания в такой концентрации, мы должны сначала убедиться в справедливости своих подозрений с помощью поиска в интернете, а если первое впечатление окажется верным, попытаться хоть как-то отразить эту необычность в своем переводе. Пусть русская фраза и не сравнится по своей причудливости с английской, совсем уж вытравить из нее всякое своеобразие (как это сделано в процитированном переводе) кажется не лучшим решением.

Однако главным ориентиром для нас в этом вопросе, как и во всех других, остается авторский голос, который мы воспринимаем не только осознанно, но и бессознательно. Увы, мы никогда не научимся чувствовать чужой язык так же, как родной, и никогда не познакомимся с литературой на другом языке по-настоящему близко – мы и свою-то знаем далеко не досконально, – зато отдельного человека, пусть и пишущего не по-русски, всегда можно узнать и понять хорошо, потому что написанный им текст представляет собой (как уже говорилось в разделе, посвященном читателю-профессионалу) фактически слепок с его души. И когда мы будем притворяться этим человеком, нам все равно придется кое в чем положиться на свое чутье. Конечно, оно может и подвести, но это неизбежный риск, с которым вынуждены мириться и мы, переводчики, и наши читатели.

Простые предложения

Не будем и тут оглядываться на ученых, а то ведь они, не ровен час, заставят еще разбираться, что означает мудреное слово “предикативность” (иначе, грозят нам доценты с кандидатами, вы не поймете и того, что значит “предложение”). Начнем свою борьбу с синтаксическими кальками разговором о предложениях, которые по-научному и предложениями-то не назовешь, потому что у них, как правило, нет даже грамматической основы (то есть подлежащего со сказуемым – тут все просто). Тем не менее они представляют собой по-своему законченные и очень важные части текста. Угадали, о чем я? Конечно, о названиях: согласитесь, что отнести их к рядовым словосочетаниям было бы несправедливо.

Вообще-то перевод названий – тема не пустяковая, особенно с учетом того, что в последнее время наши издательства все чаще отдают маркетологам право придумывать титулы для книг и тем самым лишают этого права переводчиков, а заодно и авторов. Бывают и случаи (примерно один на двадцать), когда перевод названия требует от переводчика серьезного напряжения сил и немалой изобретательности. Обычно это связано с тем, что в названии зашиты каламбур, цитата или идиома либо есть какая-нибудь другая хитрость – юмористы и авторы детских книжек на такое горазды. Но универсальных рецептов, помогающих хорошо переводить трудные названия, я не знаю, а потому ограничусь тем, что назову две кальки, которые вы наверняка видели на обложках.

Первая возникает, когда английская конструкция с герундием (обычно в сочетании с прямым дополнением) превращается в русский деепричастный оборот: “Наблюдая за человеком”, “Думая о будущем”, “Вспоминая реальность”… Эта модель так навязчива, что появляется даже там, где герундия в оригинале нет: знаменитая книга Кена Кизи One flew over the Cuckoo’s Nest в одном из переводов (а также снятый по ней фильм) называется “Пролетая над гнездом кукушки”. Исключением можно признать разве что “Подводя итоги” Моэма (любопытно, что в оригинале книга именуется The Summing Up, тоже без герундия – здесь Моэм воспользовался отглагольным существительным в узком смысле). Возможно, кто-нибудь удивится: а что плохого в таких русских названиях? Попробуем разобраться.

Английский герундий выполняет функцию отглагольного существительного, а потому, используя его в названиях, авторы просто экономят на артикле – правда, порой из-за этого возникает нужда в прямом дополнении, хотя бы местоимении. Это хорошо видно по книге Моэма: он мог бы назвать ее просто Summing it up (у Джулиана Барнса есть роман под названием Talking it over). Русское же деепричастие – гораздо более капризная часть речи. Нам еще предстоит подробный разговор о деепричастиях и деепричастных оборотах в главе, посвященной сложным предложениям, а пока вспомним только, что деепричастием по-русски обозначается действие, сопутствующее или предшествующее основному (выраженному сказуемым), а стало быть, второстепенное. В английском же названии герундием выражено главное действие, отражающее содержание книги. Кроме того, русское деепричастие требует еще и подлежащего. Таким образом, видя книгу с названием в форме деепричастного оборота – например, “занимаясь чем-то”, – наш читатель должен домыслить конец фразы: “…некто делает (или сделал, или будет делать) нечто”. Английское название с герундием таких усилий не требует. Ну и что, скажете вы; дополнить любое из перечисленных названий не так уж трудно. Например: “Думая о будущем, я пришла к выводам, которые сейчас постараюсь изложить вам в этой книге”. Но разве не выглядит такое название, мягко говоря, несколько неуклюжим и разве логично оставлять от него на обложке всего лишь огрызок из трех первых слов? К тому же сквозь такое название чересчур откровенно просвечивает английский оригинал, что заметит любой читатель, хоть немного знакомый с этим языком. Русское же название книги Моэма (в переводе той самой Марии Лорие) мысленно дописывается легко: “Подводя итоги, я пишу эту книгу”. Вдобавок в нем есть хитринка: “Подводя итоги” звучит как начало последней главы или заключительного (а стало быть, итогового) абзаца пространных мемуаров, описывающих целую жизнь, и потому кажется еще более уместным.

Вторая калька, которая время от времени попадает на обложки переводных книг, – это прямой перевод английского оборота с инфинитивом. Дело в том, что по-русски инфинитив в названии воспринимается в первую очередь как глагол в повелительном наклонении (по-английски этому препятствует частица to), и оттого, скажем, “Убить пересмешника” (To Kill a Mockingbird) звучит как инструкция или приказ, что-то вроде “Найти и обезвредить”, тогда как Харпер Ли, если вы помните, считала и хотела подтвердить своей книгой, что птичек убивать нехорошо. Логичнее было бы назвать эту книгу, скажем, “Не убивайте пересмешника” (похожие названия есть в нашей литературе – примером может служить роман Бориса Васильева “Не стреляйте в белых лебедей”). В другом подобном случае перевод оказался более удачным: переводя рассказ Джека Лондона To Build a Fire, который мы вспоминали в предыдущем разделе, посвященном лексике, Вера Топер назвала его попросту “Костер”, и вы убедитесь в правильности ее решения, если перечитаете эту замечательную новеллу. Интересно, что иногда английский инфинитив все же хорошо передается русским, так что без исключений не обходится и тут; название романа Хемингуэя “Иметь и не иметь” (To Have and Have Not) не выглядит калькой, и здесь секрет, возможно, в подразумеваемых кавычках: “иметь” и “не иметь”.

Оставим теперь обложки и перейдем к тому, что скрывается под ними. Какие предложения можно назвать самыми простыми не в научном, а в практическом, “бытовом” смысле? Наверное, самые короткие, без (или почти без) знаков препинания, если не считать конечного. Это фразы, состоящие целиком из междометий (ахи, охи и вздохи), частиц, наречий или их сочетаний (например, выражение согласия или несогласия вроде “Да-да, конечно” или “Еще бы!”), предложения с неполной грамматической основой (назывные, безличные, неопределенно-личные) и маленькие, но внятные предложения, в которых есть и подлежащее, и сказуемое (добавим сюда же и такие фразы, где подлежащее или сказуемое расщеплены на несколько однородных членов). Все их объединяет то, что они просты не только по форме, но и по содержанию: если они выражают мысль, то она несложна и сразу понятна, если чувство – оно может быть очень сильным, но тоже мгновенно схватывается читателем. Конечно, в жизни человек способен произнести простое “а-а” очень по-разному – с сомнением и недоверием или, наоборот, с восхищением, а то и вложив в один этот звук целый букет эмоций плюс парочку мыслей, – но именно поэтому такие многозначные междометия почти неприменимы в переводе. Нужно обязательно позаботиться о том, чтобы читателю не пришлось гадать, какое именно чувство или мысль выражает каждая коротенькая фраза, и мастеровитые авторы английских книг тоже внимательно за этим следят.

Вообще же при переводе междометий надо соблюдать одно главное правило: никогда не копировать английские сочетания букв даже отчасти. Например, английское oh почти никогда не соответствует ни выспреннему о, ни сокрушенно-страдальческому ох – по интонации это скорее ах, хотя и оно подходит не всегда; английские uh-huh и mm-hmm совсем не похожи с виду на наши ага и угу, а это они и есть (хотя неопытный переводчик запросто может принять первое за что-нибудь вроде “ах-ах” или “ох-ох”, а второе за “м-м-м…”), и так далее. Переводить междометия следует “по ситуации” – ставя себя на место автора или персонажа, который их произносит (неважно, вслух или про себя), и пытаясь выразить его ощущения по-русски максимально похожим образом так, чтобы избежать невнятности или двусмысленности; при этом односложное восклицание легко может превратиться во фразу из нескольких слов, и наоборот. Я уже говорил о том, как тесно язык связан с мировосприятием; из-за этого одни и те же эмоции порой выражаются носителями разных языков совершенно по-разному. Например, войдя в комнату и увидев на полу труп с перерезанным горлом, русский никогда не воскликнет “О нет!”; в английском же “Оh no!” сквозит характерное для носителей этого языка активное отношение к миру, как бы стремление сделать бывшее небывшим (и наивная вера в то, что это возможно).

Сказанное о междометиях справедливо почти для всех коротких фраз. Они ближе к устной речи, чем длинные; ведь говорим мы по большей части относительно короткими и несложными фразами, редко пользуясь такими “книжными” словами, как причастия и деепричастия, и почти никогда не пуская в ход риторические фигуры (оставим в стороне ораторское искусство, заполняющее лакуну между устной речью и письменной). Поэтому при переводе коротких фраз тактика актерского перевоплощения как средство, помогающее сохранить естественность их звучания, выходит на первый план независимо от того, что именно мы переводим – пьесу, диалог в романе, внутренний монолог героя или повествование от лица автора.

Переводя фразы, выражающие согласие или несогласие (а также другие реакции на события или чужие слова), мы не должны забывать, что входящие в них английские слова могут передаваться русскими “с точностью до наоборот”. Мало кто переведет вторую реплику в коротком диалоге “You can’t do it! – Yes, I can” как “Да, могу” (весь диалог можно перевести, например, так: “Ты же этого не сделаешь? – Нет, сделаю!”), но в переводных книгах вовсе не редко попадается что-нибудь вроде “Не помню. – Конечно, помните!”, а ведь конечно здесь так же неуместно, как да в первом случае. Еще одна ходовая калька такого же рода – буквальное “я так не думаю” вместо ясного отрицания “I don’t think so”, означающего вежливое “нет” (носители английского вообще склонны тактично смягчать всякое решительное возражение или отказ).

Обсудим теперь фразы, где больше смысла, чем эмоций. У нас уже был повод заметить, что в русском чаще встречаются безличные и неопределенно-личные предложения; в английских аналогах фраз “Мне не спалось”, “Ее уволили”, “У нас обязательно получится” и тому подобных, скорее всего, будет не только сказуемое, но и подлежащее. Помня это, поговорим о переводе простеньких фраз, где есть не только полная грамматическая основа, но и второстепенные члены предложения – определения, дополнения и обстоятельства. Чем отличаются русские фразы такого типа от соответствующих им английских?

В первую голову, разумеется, порядком слов. То, что в английском он жесткий, а в русском намного свободнее, известно всем, и тем не менее английский синтаксис умудряется просачиваться в перевод даже в этом отношении. Умение мгновенно выбрасывать из памяти устройство английской фразы и описывать по-русски только то, что ею описано, приходит с опытом, а пока этого опыта еще недостаточно, лучше всего мысленно перетряхивать слова в каждой черновой фразе, как стеклышки в калейдоскопе, и выбирать тот вариант, в котором они образуют наиболее естественный узор (ту же самую процедуру хорошо бы проделывать и с длинными фразами, но одно дело перетряхнуть в ладони несколько стеклышек и совсем другое – целый набитый разноцветными осколками мешок, так что в последнем случае тактика будет немножко иной, и мы обсудим ее в соответствующей главе). А выбрать этот оптимальный вариант помогает знание некоторых закономерностей построения русской фразы. Каковы же они?

Главная синтаксическая особенность русской фразы состоит в том, что самые важные по смыслу слова обычно стремятся встать в ее конец (вспомните анекдот о доме-музее Пришвина) либо, реже, в начало. Поэтому, например, английскую фразу “A man came into the room” лучше перевести как “В комнату вошел человек”, но если артикль при первом существительном определенный – а это значит, что нам уже известно, о каком человеке идет речь, – то смысловой акцент фразы смещается на обстоятельство, и оно вытесняет подлежащее с завидного последнего места: “Человек вошел в комнату”.

За местом дополнения во фразе или порядком дополнений, если их несколько, тоже надо присматривать. Например, местоимение в косвенном падеже оказывается в самом конце русской фразы только тогда, когда на него падает особый акцент: “Это было очень важно для нас (а не для них)”, тогда как английские фразы оканчиваются на такие местоимения довольно часто: “It was very important for us” (“Это было для нас очень важно”), и в переводе этот неестественный порядок слов иногда ненароком сохраняется.

Не всегда так, как в английском, выстраиваются у нас и однородные определения перед существительными, и об этом порой забывают даже опытные переводчики. Скажем, при переводе фразы “She wore black shiny trousers” надо переставить прилагательные местами: “На ней были блестящие черные брюки”.

Иногда богатство русской морфологии вкупе с почти свободным порядком слов расставляет переводчику неожиданные ловушки. Например, прямое дополнение может прикинуться подлежащим; такое бывает, когда существительное, которым выражено это дополнение, имеет одинаковую форму в именительном и винительном падежах да еще совпадает с подлежащим в роде и числе, как во фразах “Море озарило солнце” или “Лошадь победила усталость”. Перевод нужно очищать от таких фраз, даже если по контексту ясно, кто кого озарил или победил, поскольку они представляют собой разновидность мусора (мы еще вспомним о них, когда займемся мусором всерьез), и уж тем более если это ясно не вполне.

Как я уже говорил в связи с разницей в мировоззрении между носителями разных языков, особенная трудность для переводчиков связана с тем, что в английском нет категории вида. Обсудим эту проблему подробнее. Во-первых, нам постоянно приходится решать, какой вид русского глагола выбрать при переводе английских глаголов в Past Simple, причем этот вид может меняться несколько раз даже в пределах одного небольшого абзаца. Проиллюстрирую это фрагментом из рассказа Тобиаса Вулфа “Охотники на снегу” (Tobias Wolff, Hunters in the Snow):

They left Spokane and drove deep into the country, running along black lines of fences. The snow let up, but still there was no edge to the land where it met the sky. Nothing moved in the chalky fields. The cold bleached their faces and made the stubble stand out on their cheeks and along their upper lips. They stopped twice for coffee before they got to the woods where Kenny wanted to hunt.

Примерный перевод:

Они выехали из Спокана и углубились в сельскую местность. Вокруг тянулись бесконечные черные заборы. Снегопад утих, но там, где земля встречалась с небом, по-прежнему не было видно четкой границы. Засыпанные снегом поля лежали недвижно. Холод выбелил едущим лица, сделав заметнее щетину на их подбородках и верхних губах. Прежде чем достичь леса, который Кенни выбрал для охоты, они дважды останавливались выпить кофе.

Почти все английские глаголы стоят в Past Simple (left, drove, let up, met, moved…), а в переводе глаголы разного вида чередуются: выехали, углубились, тянулись, утих, встречалась, лежали, выбелил… Интересно, что не всегда вид русского глагола определяется однозначно: например, вторую фразу допустимо перевести и как “Вокруг потянулись бесконечные черные заборы”, а в последней написать “леса, где Кенни хотел поохотиться”.

Во-вторых, если сказуемое состоит из нескольких однородных членов, их обычно (но не всегда!) надо согласовывать еще и по виду. В коротких фразах за этим проследить легко, зато в длинные запросто могут прокрасться глаголы разного вида, так что, если опустить часть второстепенных членов и вставок вроде причастных и деепричастных оборотов, останется что-нибудь вроде “Он выглянул в окошко и говорил без умолку”. Обратите внимание на то, что для “нормализации” этого рассогласования по виду достаточно всего лишь добавить ко второму глаголу обстоятельство: “Он выглянул в окошко и долго говорил без умолку” или даже просто повторить его (с тем же эффектом): “Он выглянул в окошко и говорил, говорил без умолку”.

Кстати сказать, некоторые обстоятельства времени сочетаются только с глаголами несовершенного вида (к ним как раз и относится слово долго), а другие, наоборот, с глаголами совершенного (скажем, наконец). Причины этого понятны, но при переводе это может вызвать дополнительные трудности. Как, например, перевести первую фразу рассказа Курта Воннегута “Харрисон Бержерон” (Kurt Vonnegut, Harrison Bergeron): “The year was 2081, and everybody was finally equal”? Перевод “Шел 2081 год, и все были наконец равны” не годится именно потому, что “были наконец” – неправильное сочетание, а писать “все стали наконец равны” тоже не очень хорошо (хотя и допустимо), потому что глаголы во фразе получаются разного вида, и хотя при каждом из них есть свое подлежащее, это все равно выглядит не очень красиво. Приведу несколько вариантов перевода этой фразы, по которым видно, как переводчики пытались обойти эту трудность:

Год 2081-й. Все стали, наконец, равны. (Симон Гринберг)

Шел 2081 год. Все люди наконец стали равны… (Михаил Загот)

Был год 2081-й, и в мире наконец воцарилось абсолютное равенство. (Екатерина Романова)

Отметим, что в первом варианте слово наконец не надо было выделять запятыми, поскольку в данном случае это не вводное слово, а обстоятельство времени.

Коли уж мы заговорили о виде, нужно упомянуть еще о некоторых проблемах, встающих перед переводчиками из-за наличия в русском языке этой грамматической категории. Сейчас на английском все чаще пишут книги, в которых рассказ ведется в настоящем времени (возможно, под влиянием кино и вообще того, что все больше информации мы получаем в визуальной форме), а русские глаголы совершенного вида в настоящем времени не употребляются, так что не всегда просто бывает подобрать к английским глаголам, означающим законченное действие, русские эквиваленты. Хорошо, если у нужного глагола есть компаньон несовершенного вида: закончить – заканчивать, дочитать – дочитывать[8]. А как перевести, например, такую фразу: “The poor girl brightens up and runs to the door”? Приходится пускаться на хитрости: “Обрадованная, бедняжка кидается к двери”. И глаголов вроде обрадовать (одновидовых) в нашем языке не так уж мало: нарисовать, очутиться, грянуть…

С глаголами несовершенного вида другая беда. Форма будущего времени у них только аналитическая: буду говорить, буду делать (и не обязательно доделаю). Если таких глаголов в тексте будет много, от форм вспомогательного быть будет рябить в глазах (как в этом предложении). Но к большим неприятностям для переводчиков это не приводит, поскольку романов в будущем времени, кажется, пока еще не сочиняют.

Встречается и еще одна неприятная для переводчиков ситуация. Чтобы изобразить многократное действие, англичане пользуются добавкой would. Порой автор книги начинает примерно пересказывать не раз повторявшийся в прошлом диалог персонажей с ремарками вроде he would say и she would answer, что соответствует нашим “он говорил”, “она отвечала”. Затем это would автору надоедает, и он переходит на простые he said и she answered, но сам диалог остается обобщенным, короткие реплики, из которых он состоит, носят типовой характер, – а потом мы вдруг оказываемся свидетелями разговора, происходящего между героями именно сейчас и представляющего собой последнюю вариацию того “стандарта”, с которого все начиналось. Реплики при этом становятся более развернутыми, такими, какие явно могли быть произнесены слово в слово лишь однажды; глаголы, обозначающие речь, по-прежнему стоят в Past Simple, но теперь они уже соответствуют русским сказал и ответила. По-английски это переключение происходит незаметно для читательского восприятия, ведь said для английского мозга – это гибрид сказал и говорил, но попробуйте украдкой совершить такой переход на русском! Тут не обойдешься без дополнительных пояснений вроде “вот и теперь он сказал…”.

У нас уже был повод вспомнить о существовании одновидовых глаголов. Но есть еще важный глагол, который, формально имея пару, по самому своему смыслу противится употреблению в совершенном виде. Это глагол продолжать. Особенно часто он встречается как раз в диалогах, и даже если все остальные глаголы в авторских ремарках имеют совершенный вид и стоят в прошедшем времени (сказал, спросил, откликнулся), этот чаще всего сохраняет несовершенный: “продолжал(а) он(а)”. Слова продолжал и продолжала, а также сочетания продолжал он и продолжала она употреблялись русскими авторами в десятки раз чаще, чем их эквиваленты с глаголом совершенного вида; в этом легко убедиться с помощью Корпуса русского языка. Писатели-классики глагол продолжить в диалогах вообще практически не использовали. Теперь же во многих переводах нередко попадается именно он. Не призывая коллег к пуризму, сам я все же придерживаюсь классического варианта и считаю, что для этого есть достаточные основания.

Подыскивая эквивалент для английского глагола, переводчик может не только ошибиться с видом, но и не принять во внимание еще одно, более тонкое различие между некоторыми русскими глаголами. Посмотрите на такие пары: идти – ходить, бежать – бегать, нести – носить и им подобные. Все это глаголы несовершенного вида, часто с одинаковыми корнями, но обозначают они действия разного характера. Тем, кто захочет проанализировать эту разницу с научной точки зрения, придется не только изучить понятие грамматического аспекта, но и столкнуться с уймой терминов, похожих на заклятия из эпопеи о Гарри Поттере: итератив, фреквентатив и грозный, как авада кедавра, хабитуалис. Меня что-то не тянет вступать на эти лингвистические зыбучие пески. Желающие могут сделать это самостоятельно, а я ограничусь апелляцией к житейскому здравому смыслу: в конце концов, чтобы выбрать между бегать и бежать, не обязательно быть профессором. Впрочем, даже маститые переводчики не всегда совершают этот выбор правильно. Проиллюстрирую это фрагментом из рассказа Брэдбери “Все лето в один день” (Ray Bradbury, All Summer in a Day) в переводе Норы Галь:

И джунгли так и пылали в солнечных лучах, и дети, очнувшись, с криком выбежали в весну.

– Только не убегайте далеко! – крикнула вдогонку учительница. – Помните, у вас всего два часа. Не то вы не успеете укрыться!

Но они уже не слышали, они бегали и запрокидывали голову, и солнце гладило их по щекам, точно теплым утюгом; они скинули куртки, и солнце жгло их голые руки.

– Это получше наших искусственных солнц, верно?

– Ясно, лучше!

Они уже не бегали, а стояли посреди джунглей, что сплошь покрывали Венеру…

Заглянем в оригинал:

And the jungle burned with sunlight as the children, released from their spell, rushed out, yelling into the springtime.

“Now, don’t go too far,” called the teacher after them. “You’ve only two hours, you know. You wouldn’t want to get caught out!”

But they were running and turning their faces up to the sky and feeling the sun on their cheeks like a warm iron; they were taking off their jackets and letting the sun burn their arms.

“Oh, it’s better than the sun lamps, isn’t it?”

“Much, much better!”

They stopped running and stood in the great jungle that covered Venus…

Конечно, дети здесь не бегают туда-сюда; вырвавшись из своего убежища, они мчатся вперед, на ходу сбрасывая куртки, и замирают посреди венерианских джунглей. Но уже в следующем абзаце начинается хаотическая беготня. Процитирую и его:

The children lay out, laughing, on the jungle mattress, and heard it sigh and squeak under them resilient and alive. They ran among the trees, they slipped and fell, they pushed each other, they played hide-and-seek and tag, but most of all they squinted at the sun until the tears ran down their faces; they put their hands up to that yellowness and that amazing blueness and they breathed of the fresh, fresh air and listened and listened to the silence which suspended them in a blessed sea of no sound and no motion. They looked at everything and savored everything. Then, wildly, like animals escaped from their caves, they ran and ran in shouting circles. They ran for an hour and did not stop running.

И тут уж переводчица не ошиблась:

Ребята со смехом кидались на сплошную поросль, точно на живой упругий матрац, который вздыхал под ними, и скрипел, и пружинил. Они носились меж деревьев, скользили и падали, толкались, играли в прятки и в салки, но главное – опять и опять, жмурясь, глядели на солнце, пока не потекут слезы, и тянули руки к золотому сиянию и к невиданной синеве, и вдыхали эту удивительную свежесть, и слушали, слушали тишину, что обнимала их словно море, блаженно спокойное, беззвучное и недвижное. Они на все смотрели и всем наслаждались. А потом, будто зверьки, вырвавшиеся из глубоких нор, снова неистово бегали кругом, бегали и кричали. Целый час бегали и никак не могли угомониться.

Любопытно, что Брэдбери словно подчеркивает разный характер действий в двух этих отрывках, выбирая в первом случае Past Continuous. Эта форма как бы дает нам мгновенную фотографию происходящего, но за один миг мы не можем увидеть, как дети бегают, – мы можем увидеть только, как они бегут. Так что не надо думать, будто русский язык богаче английского: в каждом из двух языков есть возможности, которыми не располагает другой.

Ошибка такого же типа часто встречается у неопытных переводчиков при описании одежды только что появившегося в тексте персонажа, когда в оригинале фраза начинается с “He (she) wore…”. Стараясь увернуться от надоедливого глагола быть и не писать “На нем (на ней) были…”, они пишут: “Он(а) носил(а)…”, забывая о том, что автор сообщает нам не о привычках своего героя или героини, а лишь описывает, как они выглядят в настоящий момент.

Мы начали эту главу с обсуждения названий и междометий, а потом, сами того не заметив, забрели в самые дебри венерианских джунглей… то есть, простите, ритмичной, поэтичной и цветистой прозы одного из лучших писателей-романтиков всех времен и народов. Так давайте оставим условно простые предложения и перейдем к фразам условно сложным – а в каком смысле следует понимать эту условность, я расскажу на старте очередной главы.

Сложные предложения

Где же кончается простое и начинается сложное?

В практических целях эту границу удобно провести там, где кончается “естественность” фразы и начинается ее “искусственность”. Условно простое предложение близко к устной речи, а иногда и прямо ее воспроизводит – ведь, разговаривая друг с другом на бытовые темы, мы обычно не стремимся передать одной фразой две или больше мыслей или какое-нибудь неординарное чувство. Совсем другое дело излагать что бы то ни было на письме. Тут мы довольно быстро замечаем, что можем произвести на адресата гораздо более сильное впечатление, если будем не просто выражать свои чувства и мысли, но и облекать их в эффектную форму. Конечно, есть на свете люди, обладающие даром красноречия или развившие в себе умение говорить красиво, но ораторское искусство нынче не в большой чести и риторику давно уже не проходят в школе, так что цицероны в наше время почти перевелись. Да и раньше хорошие ораторы, как правило, сочиняли свои речи заранее.

Способов сделать фразу красивее несметное множество, но понятно, что многие из них нельзя пустить в ход, если фраза совсем уж примитивна – подлежащее, сказуемое и пара второстепенных членов. А вот если добавить в нее горсть эпитетов, каких-нибудь уточнений и вставок, причастных и деепричастных оборотов, да еще присыпать все это сверху щепотью частиц и наречий, может выйти славный пирожок (а то и пирожное), причем и возможностей по улучшению его вкуса и внешнего вида открывается намного больше: можно и перетасовать слова так, чтобы их порядок создавал нужную интонацию, и подобрать к ним синонимы, наиболее подходящие по оттенкам, и позаботиться о том, чтобы вся фраза произносилась (если кому-то придет в голову прочесть ее вслух) без затруднений и в соответствующем ее смыслу ритме… Одним словом, сплошная искусственность – но где искусственность, там и искусство.

Отсюда вытекает и различие в подходе к переводу “простых” и “сложных” фраз. Если при переводе простой фразы важнее всего актерские способности переводчика и его природный слух, то при переводе сложной на первый план выступают другие качества и навыки – те, без каких не обойтись музыканту-исполнителю и живописцу. Музыканту – потому что даже когда мы читаем книгу молча, ее текст звучит в нас и мы реагируем на это звучание. Если не побояться еще одной аналогии, текст художественного произведения можно уподобить музыкальной партитуре, по которой читатель исполняет концерт сам для себя; роль композитора при этом достанется автору, а роль “ответственного исполнителя”, который потом должен еще и переписать партитуру на языке, понятном его соотечественникам, – переводчику.

А при чем тут живопись? При том, что сложная фраза, как мы уже поняли, – объект искусственный, сконструированный. Среди писателей мало импровизаторов; почти все они так или иначе работают над своими текстами, отделывают их, а не просто вываливают на бумагу. И композиция, соразмерность частей, она же гармония, применительно как ко всему сочинению, так и к каждой отдельно взятой фразе, – понятие не менее важное для писателя, чем для художника. В конце концов, не зря же литературу, которая занимает нас в первую очередь, назвали художественной, а у нее это определение позаимствовал и перевод.

Прежде чем складывать из словесного конструктора домики и акведуки, давайте снова напомним себе, что в этой части книги мы стараемся по возможности исключать из рассмотрения индивидуальные стилистические особенности авторов и сосредоточиваемся на базовом языке перевода – условном “хорошем русском”. Имея это в виду, возьмемся за дело и сформулируем еще раз, какой должна быть придуманная нами фраза, теперь уже умеренно сложная; головоломные пока рассматривать не будем.

Однажды, в начале раздела “Саморедактор”, я уже пытался ответить на похожий вопрос, и тогда мой ответ разбился на три пункта: фраза должна получиться а) верной по смыслу, б) соответствующей нормам литературного русского языка, какими бы расплывчатыми они ни были, и в) красивой. Первый пункт сейчас оставим в стороне (хотя скопированный с английского синтаксис порой способен “перевернуть” даже самый смысл фразы – примеры мы увидим). О втором будем все время помнить – и ловить кальки, чуждые нашему родному языку, по мере их появления. А третий пункт попробуем разобрать подробнее.

Что такое красивая фраза? В первую очередь это фраза гармоничная, хорошо структурированная и сбалансированная; хорошая фраза устойчива, как крепкая табуретка (что не мешает ей иногда быть и динамичной, текучей и даже бурной, как горная река, – таковы парадоксы литературы). При этом ее можно разукрасить резьбой, как чиппендейловское кресло, но она все равно не имеет права шататься или крениться набок. Это значит, что части ее соразмерны и ни одна из них не перевешивает другую критическим образом. Благодаря этому ее легко и удобно воспринимать, особенно если позаботиться еще и о точном подборе слов, выражающих нужное содержание. Она ясна и не допускает двусмысленностей (если только автор нарочно не делает ее двусмысленной ради своих целей). Она очищена от заусенцев и шероховатостей – от того, что мы назвали мусором. Такая фраза уже красива, как красива любая хорошо сделанная вещь. А для придания ей дополнительной красоты существует уйма разных способов. Главным образом это риторические приемы – так называемые фигуры речи. Классифицировать их – дело ученых, и тут в науке, как обычно, тоже хватает путаницы. К примеру, иногда бывает очень трудно отделить тропы, то есть использование слов и выражений в переносном значении, от фигур в узком смысле, имеющих прямое отношение к синтаксису, – как раз они-то нас здесь и интересуют. В широком смысле важны даже не конкретные синтаксические украшения, а вся синтаксическая организация фразы, делающая ее приятной на вид и на слух: то, как сопряжены части с разным смысловым наполнением, где и как расположены вставки вроде развернутых обстоятельств или причастных и деепричастных оборотов, как выстроены однородные члены и сколько их, каким образом распределены интонационные и эмоциональные акценты… Будем изучать все это постепенно, а начнем с разговора о пунктуации, поскольку знаки препинания – это узловые точки в конструкции фразы, определяющие ее устойчивость.

Пунктуация

Конечно, школьные правила расстановки знаков препинания мы обсуждать не станем, хотя кое о каких связанных с пунктуацией трудностях поговорить придется: ведь школьных правил переводчику хватает далеко не всегда. Но вообще-то для нас важнее не столько логическая роль этих знаков, сколько вторая – интонационная.

Чехов как-то сказал, что знаки препинания служат “нотами при чтении”. По-моему, он выразился неточно: скорее они обозначают паузы, а стало быть, помогают и расставить акценты, благодаря чему влияют на интонацию прочтения, или, условно говоря, на музыку фразы. Обсудим сначала те знаки, которыми фразы заканчиваются (в грамматике их так и называют – конечными): точку, многоточие, восклицательный и вопросительный знаки, а главное, проследим, как различается их употребление в двух языках и, соответственно, что с ними может случиться при переводе.

точка. С точкой вроде бы все понятно. Она заканчивает фразу нейтральным способом: точка, и ша. Но раз уж о ней зашла речь, стоит тут же поговорить и о том, когда бывает уместно при переводе на русский расставлять точки иначе, нежели в оригинале, – иными словами, менять деление текста на фразы. Некоторые переводчики любят разбивать на части длинные предложения, чтобы облегчить читателю их восприятие. Этот прием распространен довольно широко как по объективным, так и по субъективным причинам. Объективная причина состоит в том, что английские слова в среднем короче русских и фразы при переводе имеют склонность удлиняться – об этом я уже упоминал. Есть и еще одна, “почти” объективная причина: переводчики в нашей стране традиционно чувствуют себя просветителями (очень показателен в этом смысле задуманный Горьким на заре советской власти проект “Библиотеки всемирной литературы”, но культурное давление Запада ощущалось и раньше). Средний уровень образованности по нашей “читательской больнице” и вправду несколько ниже, чем в главных англоязычных странах. Этим и объясняется желание наших переводчиков покромсать, а то и разжевать с помощью дополнительных пояснений духовную пищу, которую они предлагают своим соотечественникам. Особенно заметно это в переводах детской литературы; мы традиционно смотрим на детей как на несмышленышей и меньше доверяем их способности разобраться в том, что им рассказывают, чем наши западные соседи.

Субъективная же причина – это просто-напросто недостаточная техническая оснащенность. Если переводчик не может толком справиться с длинной запутанной фразой, не знает приемов, которые помогают упростить и сбалансировать ее синтаксическое устройство, ему трудно бороться с соблазном раскрошить эту неподатливую чертовку на кусочки, чтобы облегчить жизнь не читателю, а себе. Но каковы бы ни были причины в каждом отдельном случае, нарушать авторское разбиение текста на фразы и абзацы опасно. Ведь таким образом мы меняем динамику авторской речи, ее ритм, а стало быть, покушаемся на святая святых – авторский стиль.

Подкреплю эти рассуждения одним примером – фразой из “Острова сокровищ” Стивенсона, описывающей старт морского путешествия героев. В оригинале она выглядит так:

But soon the anchor was short up; soon it was hanging dripping at the bows; soon the sails began to draw, and the land and shipping to flit by on either side; and before I could lie down to snatch an hour of slumber the HISPANIOLA had begun her voyage to the Isle of Treasure.

А в переводе Николая Чуковского – так:

Скоро якорь был поднят и укреплен на носу. С него капала вода. Ветер раздул паруса. Земля отступила. Корабли, окружавшие нас, стали удаляться. И прежде чем я лег на койку, чтобы подремать хоть часок, “Испаньола” начала свое плавание к Острову Сокровищ.

Одна фраза превратилась в шесть – но не в цифрах дело. Давайте присмотримся к оригинальной фразе повнимательнее. Она состоит из четырех частей, разделенных точками с запятой. Первые три части начинаются с одного и того же soon; они передают это слово друг другу, как эстафетную палочку (повторять его в четвертый раз Стивенсон не стал, побоявшись, что оно наскучит читателю). Кроме того, в двух первых частях по одной грамматической основе, а в двух последних – по две, да и вообще части понемногу становятся все более распространенными. Сама форма фразы как будто иллюстрирует то, что эта фраза описывает: как корабль готовят к отплытию, как он начинает двигаться и постепенно набирает ход. Мало кто из нас отправлялся в далекое плавание за пиратскими сокровищами, но эффект, о котором пишет Стивенсон, прекрасно знаком всем, кто пользовался услугами железных дорог: усевшись в поезд, не замечаешь, как он трогается с места, и тебе кажется, что перрон с провожающими вдруг начинает скользить назад.

В переводе все это исчезло, и остались только обломки фразокрушения. Порядок их лишен всякой логики (по формальным признакам): сначала и без того коротенькие предложения становятся еще короче, потом опять удлиняются. Повтор soon… soon… soon… пропал бесследно. Последнее предложение, самое длинное, начинается с и, перед которым гораздо естественнее смотрелась бы не точка, а тире. От “эффекта движущегося перрона” и вовсе ничего не осталось. Заметим и еще одно неприятное следствие принятого переводчиком решения помочь своим юным читателям. Сообщая, что с поднятого якоря капала вода, Стивенсон помогает нам живее представить себе происходящее, но, выделенная в самостоятельную фразу, эта подробность производит странное впечатление: кажется, будто на якоре случайно остановился блуждающий взгляд слабоумного.

Можно было бы привести еще немало примеров, показывающих, как рискованно разбивать или, реже, соединять при переводе соседние фразы, но ограничимся этим. Конечно, бывает и так, что изменение структуры оригинала в отдельных местах напрашивается, – вспомним хотя бы начало “Больших надежд” Диккенса в переводе Лорие, которое мы разбирали выше. Так что запрета на этот прием нет (как и любых других категорических запретов в нашем ремесле), но применять его следует с большой осторожностью.

Поговорим теперь о других конечных знаках, – а точнее, о различиях в их употреблении применительно к паре интересующих нас языков.

многоточие. Этот знак у нас популярнее, чем у носителей английского. Они чаще обрывают незавершенную фразу другим знаком – тире, которое мы для этой цели не используем. Да и паузы внутри фразы, когда ее словно бы произносят с запинками, скорее будут обозначены в английском тексте теми же тире, чем многоточиями. Еще мы традиционно передаем с помощью этой россыпи точек некоторые чувства вроде грусти или задумчивости (большие мастера такого меланхолического подвешивания окончаний фраз в воздухе – Чехов и Тургенев), а в английском это, видимо, воспринимается как легкая избыточность в выражении эмоций, наподобие излишней любви к восклицательным знакам (см. ниже). Поэтому переводчикам стоит почаще вспоминать, что в их распоряжении имеется многоточие: иногда оно помогает придать фразе нужную интонацию привычным нам способом, даже если в оригинале этого знака нет.

восклицательный знак. В английском тексте он часто выглядит как ненужное повышение голоса или свидетельство неспособности автора держать себя в руках. Вот что пишет о нем американский журналист Уильям Зинсер в своем пособии для сочинителей нон-фикшн “Как писать хорошо” (William Zinsser, On Writing Well):

Используйте его только в тех случаях, когда вам необходимо добиться особого эффекта. В этом знаке есть налет чрезмерности, что-то от захлебывающегося восторга дебютантки, описывающей события, важные только для нее одной… Все мы на своем веку встречали чересчур много предложений, которые лупили нас по голове восклицательным знаком, стараясь убедить в серьезности или экстраординарности происшедшего. Вместо этого конструируйте свою фразу так, чтобы придать ей нужную интонацию просто с помощью порядка слов.

Из-за такого отношения к восклицательному знаку носители английского не пользуются им даже в том случае, когда по-русски мы ставим его привычно и не задумываясь: после обращения в начале письма. Здесь англичанам обычно хватает запятой, а для выражения подчеркнутой вежливости или официальности у них идет в ход двоеточие. Правда, сейчас, именно под влиянием английского, и русское обращение к адресату письма стало все чаще отделяться от основного текста запятой (но двоеточием – никогда).

Есть и другие синтаксические модели, традиционно требующие у нас восклицательного знака. К ним относится распространенная конструкция с так: “Я так устал!”; английским аналогом будет более спокойное “I am so tired.”. Если не хочется заканчивать русское предложение маленькой дубинкой, нужно сменить так на очень или его синоним (страшно, жутко) и завершить фразу точкой либо – во многих случаях это вполне приемлемо – многоточием. Вообще, мы постепенно отвыкаем восклицать в книгах, хотя эта склонность по-прежнему выражена у нас сильнее, чем у носителей английского.

вопросительный знак. В английских текстах этот знак иногда встречается там, где мы традиционно ставим восклицательный, – после прямых обращений по имени. Возможно, и в этом сказывается бóльшая сдержанность англичан в выражении эмоций: они не хотят “срываться на крик”, даже если кого-то зовут и окликают. Соответственно, и усилением в виде восклицательного знака (а то и нескольких) или многоточием (порой в усеченном виде, всего из двух точек) они сопровождают вопросительный знак реже, чем мы.

Теперь перейдем к остальным знакам препинания, которые употребляются внутри фразы, а иногда и окаймляют ее, как скобки или кавычки. Запятая имеет особый статус; о ней и разговор будет особый. Все прочие знаки по сравнению с нею можно назвать сильными, потому что паузы, которых они требуют при чтении (неважно, вслух или про себя), больше тех, какие мы связываем с запятыми. Это точка с запятой, двоеточие и самостоятельное тире плюс все парные знаки кроме, опять же, выделительных запятых.

Именно эти сильные знаки определяют основную структуру сложной фразы, ее узловые точки. Если фраза не слишком велика, их не должно быть в ней чересчур много, особенно разных; если во фразе длиной в полторы строчки есть и тире, и двоеточие, и точка с запятой, она выглядит так, будто вот-вот рассыплется на куски. Даже если фраза длиннее, надо проверять, как расположены в ней сильные знаки препинания, поскольку в этом расположении обязательно должна просматриваться какая-то логика и они должны обеспечивать фразе цельность, не давая ей развалиться. Сильные знаки иногда подсказывают читателю и смысловые акценты; например, если отделить коротенький хвост длинной фразы единственным в ней сильным знаком вроде точки с запятой, он будет обращать на себя больше внимания. Обсудим эти знаки – и, как водится, различия в их применении – по очереди.

точка с запятой. Она по традиции считается среди сильных знаков “старшей”, хотя я не сказал бы, что связанная с ней пауза заметно больше. Правда, точка с запятой – наименее грамматизованный знак: части фразы до и после нее могут быть связаны по смыслу очень слабо. Уильям Зинсер пишет о ней так:

В этом знаке есть какая-то затхлость, напоминание о XIX в. Он ассоциируется у нас с тщательно сбалансированными фразами, с рассудительным взвешиванием – с одной стороны то, с другой сё, – свойственным Конраду, Теккерею и Гарди… На точке с запятой читатель вынужден если не остановиться, то по крайней мере сделать паузу. Поэтому ставьте этот знак с оглядкой, помня, что он может затормозить тот энергичный темп начала XXI в., который вам нужен, до неспешного викторианского шага, и полагайтесь лучше на запятую или тире.

Наши современники действительно реже пользуются этим знаком, чем викторианцы, и тут переводчику следует, как обычно, брать пример с автора – то есть расставлять точки с запятой примерно в том же количестве, что и он. При этом слепо копировать их с оригинала вовсе не обязательно; в переводе они могут оказаться и в других местах. Но вообще-то точка с запятой – знак удобный, что-то вроде точки-лайт, и некоторые писатели, даже современные, питают к ней большое пристрастие.

двоеточие. Как в английском, так и в русском языке двоеточие постепенно вытесняется тире. Наверное, это связано с тем, что тире нагляднее: по нему лучше видно, что в этом месте надо сделать паузу, а грамматический смысл знака додумывается читателем. Тире теперь встречается даже там, где позиции двоеточия, казалось бы, сильнее всего: перед перечислением после обобщающего слова, перед пояснением сказанного и в сложном предложении, где сильный знак разделяет – или, если угодно, связывает – следствие и причину. Придирчивый корректор в таких местах может заменить тире на двоеточие, а может и оставить. Это позволяет при выборе между тире и двоеточием полагаться не столько на правила (хотя знать их не вредно), сколько на свое чутье.

Еще переводчику важно знать, что у английского двоеточия есть функции, которых его русское факсимиле не имеет. Одну из них мы уже упоминали – это завершение обращения в вежливом письме. Другая – отделение заголовка от подзаголовка, как, например, в этом фрагменте из первой главы романа Джека Лондона “Морской волк” (Jack London, The Sea Wolf):

A red-faced man, slamming the cabin door behind him and stumping out on the deck, interrupted my reflections, though I made a mental note of the topic for use in a projected essay which I had thought of calling “The Necessity for Freedom: A Plea for the Artist.”

В русском переводе Д. Горфинкеля и Л. Хвостенко двоеточие совершенно правильно заменено на точку (хотя разбивать фразу на две, может быть, и не стоило):

У меня за спиной хлопнула дверь салона, и какой-то краснолицый человек затопал по палубе, прервав мои размышления. А я только что успел мысленно наметить тему моей будущей статьи, которую решил назвать “Необходимость свободы. Слово в защиту художника”.

Аналогичную служебную роль английское двоеточие играет при указании времени (ставится между часами и минутами), а также стиха из Библии или Корана. В первом случае оно соответствует русской точке, во втором – запятой.

На заре своего появления в английском языке, примерно на рубеже XVI–XVII веков, и еще довольно долго после этого двоеточие означало просто паузу, среднюю между запятой и точкой. Отголоски того времени слышны в английской литературе до сих пор. Современные писатели иногда используют двоеточие как нечто среднее между запятой и точкой с запятой; если точка с запятой – это облегченная версия точки, то двоеточие – облегченная версия уже самой точки с запятой. Вот, например, фраза из романа британца Питера Акройда “Дом доктора Ди” (Peter Ackroyd, The House of Doctor Dee):

I knew that there was someone lying in each bed but I tried not to look: only once did I glimpse some movement beneath a blanket.

Или такая, оттуда же:

I had woken upon the bed fully dressed, and conceived a horror for the clothes I had slept in: so I took them off and laid them carefully in a corner.

Здесь хорошо видно, что двоеточие работает просто паузой, без всякой грамматической нагрузки; в первом случае логично заменить его при переводе на точку с запятой или тире, во втором – либо на точку с запятой, либо на запятую, в зависимости от того, какая интонация при произнесении (мысленном) вам больше нравится.

Похожее употребление двоеточия попадается и в еще более современной книге Али Смит “Как быть двумя” (Ali Smith, How To Be Both):

Never seen it before but it’s him: yes: ah: it’s a beauty: and that one there’s him too, is it?

Эти слова принадлежат художнику, который смотрит на картины в выставочном зале и узнает в них работы своего знакомого; двоеточия здесь акцентируют маленькие паузы между одной коротенькой мыслью или эмоцией рассказчика и следующей. Если перенести их в перевод напрямую, результат будет выглядеть странновато, поскольку читатель будет невольно ждать после каждого двоеточия какого-нибудь объяснения того, что стоит перед ним, но так ни разу его и не дождется. Поэтому в русской фразе лучше заменить двоеточия на другие знаки, хотя бы таким образом:

Эту я никогда не видел, но она его… да! ах, как хороша! и та тоже его, ну конечно!

Или так:

Эту я никогда не видел, но узнаю его руку; да; какая прелесть; и та тоже его, верно?

Роман Смит – модернистский, так что можно позволить себе архаические строчные буквы после восклицательных знаков, тем более что рассказ от первого лица здесь ведет призрак живописца эпохи Возрождения.

тире. Это самый наглядный из всех сильных знаков пунктуации, графический отрезок молчания – ведь именно его под псевдонимом “прочерк” мы ставим в анкетах и опросниках, если нам нечего сказать. Тире часто выручает переводчика, если надо упростить запутанный синтаксис, – длинная фраза, в которой оно есть, воспринимается легче даже зрительно. Правда, в отличие от точки с запятой его редко употребляют в одной фразе по нескольку раз, потому что даже два тире обычно нарушают ее цельность (если, конечно, они не парные). Это роднит тире с двоеточием.

Английские писатели пользуются тире с удовольствием, но русские любят его еще больше. Зинсер пишет о нем: “Почему-то в глазах общественного мнения этот бесценный инструмент выглядит не совсем подобающим – чем-то вроде тыквы на богатом изысканными яствами столе хорошего английского”, – но нам трудно понять такое отношение к этому знаку: кажется, у нас им никогда не брезговали. Может быть, это различие объясняется тем, что в английском языке тире иногда завершает недоговоренную фразу (как наше многоточие) и оттого даже в других позициях сохраняет оттенок неожиданного, “экстренного” умолкания, а может быть, и чем-то еще – например, тем, что мы оформляем с помощью тире прямую речь и потому оно для нас гораздо привычнее. Как бы то ни было, в переводе этот знак обыкновенно появляется чаще, чем в оригинале, если только не забывать о нем (тут я, разумеется, не принимаю в расчет диалоги – о разных вариантах оформления прямой речи мы поговорим в части “Работа с текстом”).

Очень несправедливо, что для тире не нашлось на клавиатуре своей клавиши. Из-за этого вместо него почти всегда ставят дефис, а потом забывают навести порядок, хотя сделать это очень легко: надо заменить по всему тексту комбинацию дефис + пробел на тире + пробел (просто менять все дефисы на тире нельзя, поскольку они попадаются и внутри слов).

О тире как парном знаке, а также о кавычках и скобках, рассказывать почти нечего; стоит только отметить, что в английском для выделения слова, словосочетания или целого фрагмента фразы часто используется курсив, тогда как для нас это все же относительная редкость. Можно и тут угадать причину: в русском проще задавать интонацию порядком слов, а потому реже возникает нужда выделять слова другим шрифтом.

запятые. Не хочется говорить об этих трудолюбивых муравьях в единственном числе. Запятых много почти в любом тексте; наверное, именно их внешний вид и подсказал Чехову сравнение знаков пунктуации с нотами. В русских книгах их больше, чем в английских, – хотя бы потому, что мы не можем обойтись без них ни в одном сложноподчиненном предложении и постоянно пользуемся ими как выделительными знаками. Так что обычно приходится следить за тем, чтобы в переводе их не оказалось слишком много. Некоторые приемы, позволяющие сократить их количество, мы позже изучим, а пока ограничусь парой слов об их влиянии на интонацию.

Читая фразу вслух, мы реагируем на запятые изменением тона и темпа. Об этом нельзя забывать, особенно в тех случаях, когда грамматические правила позволяют выбрать любой из двух вариантов – с запятой и без. Сочетания “большой старый дом” и “большой, старый дом” равно допустимы с точки зрения грамматики, но читаются по-разному. Можно написать “Взволнованные туристы вернулись в лагерь”, а можно “Взволнованные, туристы вернулись в лагерь”, и эти фразы будут различны не только по звучанию, но и по оттенкам смысла. Иногда ретивые корректоры стремятся убрать все запятые, какие только можно, не замечая, как меняется при этом музыка текста; в частности, и по этой причине надо стараться всегда по возможности вычитывать свой перевод даже на стадии последней верстки. Рискну сказать, что порой ради создания нужного интонационного эффекта переводчик художественной литературы имеет право даже нарушить правила. Приведу один любопытный пример из своей практики. Роман Грэма Свифта “Последние распоряжения” (Graham Swift, Last Orders) заканчивается такой фразой:

Then I throw the last handful and the seagulls come back on a second chance and I hold up the jar, shaking it, like I should chuck it out to sea too, a message in a bottle, Jack Arthur Dodds, save our souls, and the ash that I carried in my hands, which was the Jack who once walked around, is carried away by the wind, is whirled away by the wind till the ash becomes wind and the wind becomes Jack what we’re made of.

В руках у рассказчика урна с пеплом его умершего друга Джека, и он развеивает этот пепел над морем. Фраза длинная, и кажется, что произнести ее в один присест (пусть про себя) невозможно, тем более что в ней нет сильных знаков препинания, которые позволили бы перевести дух. Но помогает ветер: в конце фразы он словно подхватывает голос рассказчика и придает ему сил. В переводе это звучит так:

Потом я бросаю последнюю горсть, и чайки опять возвращаются проверить, и я опрокидываю банку и трясу ее, как будто собираюсь и банку отправить в море, послание в бутылке, Джек Артур Доддс, спасите наши души, и прах, который я нес у своей груди, который был Джеком, еще совсем недавно одним из нас, уносит ветер, подхватывает и уносит, и прах становится ветром и ветер становится Джеком из которого сделаны все мы.

Две последние запятые, перед и и перед из которого, я снял вопреки правилам: мне показалось, что они тормозят фразу, как бы мешая ветру дуть свободно (ведь и в английской фразе последняя запятая находится довольно далеко от точки). И корректор из редакции журнала “Иностранная литература”, где этот перевод был опубликован впервые, и корректор издательства “Независимая газета”, где его издали позже отдельной книгой, не стали их возвращать – редкая для корректоров покладистость, – и я им за это очень благодарен.

В последнее время в русских текстах запятых становится меньше (нет, я говорю не об ошибках) – наверное, это можно объяснить тем, что интонация побеждает грамматику. Отмирают запятые в сложных союзах вроде после того как или вместо того чтобы; разрешается не выделять ими такие вводные слова, как например и а именно (однако слово наконец многие упорно выделяют запятыми даже тогда, когда оно выступает в роли обстоятельства времени): ведь фразы с этими словами мы произносим так, как будто никаких запятых там нет. Кстати говоря, такое бывает не только с запятыми. Например, “Мой папа – инженер” положено писать через тире, но его можно и опустить – тогда фраза будет прочитываться без паузы. Заметьте, что во фразе “Папа у меня инженер” с точно такой же грамматической основой тире и в голову никому не придет поставить.

Завершу этот краткий обзор знаков препинания несколькими общими соображениями.

Главное: к пунктуации необходимо относиться с уважением, от нее зависит многое. Именно ею (в том числе) определяется тонкая настройка прозы, именно она задает иногда крошечные, но крайне важные модуляции тона и смысла. Сейчас из-за широкого распространения устно-письменной речи (в соцсетях, мессенджерах и тому подобных электронных средах) правилами пунктуации часто пренебрегают; как литературный прием это современное отношение проникает и в книги, но в целом переводчики, конечно, обязаны знать эти правила назубок и следить за их соблюдением – или сознательно нарушать их ради каких-то высших целей.

Второе: нельзя механически переносить в перевод английскую пунктуацию. Мы прекрасно знаем, что это относится и к синтаксису вообще, но пунктуация по понятным причинам часто находится не в фокусе внимания переводчика, так что неподходящему знаку препинания гораздо легче, чем синтаксической кальке, прошмыгнуть в перевод незамеченным.

Третье: не стоит надеяться, что ваши огрехи в пунктуации кто-нибудь исправит, будь то ИИ по имени Word или живой корректор. Орфографию с помощью функции “Проверка правописания” еще можно кое-как привести в порядок, но разобраться в тонкостях авторской пунктуации не способен даже самый умный робот. Живой же корректор – прекрасный помощник, если он знает свое дело, однако перекладывать на него ответственность за пунктуацию нехорошо как минимум по двум причинам. Первая: он не читал оригинала, а значит, не слышал авторской музыки. И вторая, основная: именно переводчик как автор русского текста книги отвечает за него целиком и полностью, а мы ведь уже поняли, что знаки препинания выполняют в этом тексте далеко не только служебную роль. Текст, вернувшийся от корректора с большим количеством исправлений, неизбежно будет звучать по-новому, и эта перемена звучания может оказаться роковой: исправить две-три фальшивые нотки на одной из многих рядовых репетиций не так уж трудно, но если на генеральной репетиции обнаруживается, что весь оркестр играет вразброд, у дирижера остается единственный выход – отменить концерт.

И четвертое: не надо игнорировать даже чисто технические мелочи, имеющие отношение к пунктуации. Например, английская точка ставится внутри кавычек, а русская – вне. О том, что нехорошо путать тире с дефисом, я уже говорил. Очень часто переводчики проявляют небрежность в оформлении прямой речи, особенно внутренних авторских ремарок в диалогах; если вы знаете за собой такую слабость, постарайтесь от нее избавиться. Именно на внимании к пунктуации оттачивается зоркость переводческого взгляда, и именно пунктуация служит той лакмусовой бумажкой, по цвету которой опытный редактор и въедливый читатель сразу определяют, насколько переводчик чуток и добросовестен. Не давайте занудам и любителям критиковать других лишнего повода придраться к вашей работе.

Теперь пора переходить от музыки к словам – к изучению синтаксического устройства сложных фраз и способам его совершенствования (главным образом упрощения). Тема эта, конечно, необъятна, но чтобы хоть немножко в ней разобраться, нам нужно как-то ее структурировать.

Сначала разберем один важный синтаксический элемент, который встречается во многих фразах, – а именно конструкцию из трех однородных членов, связанных самой простой сочинительной связью, то есть либо союзом и, либо заменяющей его запятой. Эту конструкцию можно было бы обсудить и раньше, в главе о простых предложениях, но уместнее сделать это здесь, потому что в сочетании трех однородных членов, как правило, уже есть некая искусственность; оно характерно скорее для письменной речи и предоставляет писателям (которые, замечу в скобках, очень его любят) гораздо больше возможностей поиграть с ритмом, интонацией и смысловыми акцентами, чем более обычная для устного общения комбинация из двух однородных членов. На первом этапе нас будет интересовать именно сочинительная связь между тремя грамматически равноправными членами предложения, а не зависимость порядка, в котором они выстраиваются, от их формальных и смысловых различий; к этому мы вернемся позже.

Потом перейдем к изучению сложной фразы целиком и первым делом займемся ее несущей конструкцией, а иначе говоря, костяком, скелетом или арматурой – выбирайте сравнение, которое вам больше по душе, или придумайте свое. Под несущей конструкцией мы будем понимать упрощенную фразу, в которой примерно сохранена синтаксическая конструкция исходной, то есть основные части последней, имеющие свои грамматические основы, и связи между ними (как сочинительная, так и подчинительная).

Затем обсудим второстепенные элементы синтаксической архитектуры, которые обычно выделяются парными знаками препинания. Это вводные слова и выражения, маленькие фразы, вложенные в большую по принципу матрешки, а также развернутые дополнения, определения и обстоятельства, особенно причастные и деепричастные обороты.

Далее, поговорим о “раскраске” фразы, под которой я разумею эпитеты в самом широком смысле этого понятия. Тут нам представится удобный случай вернуться к конструкции из трех однородных членов, чтобы обсудить ее досконально.

И наконец, скажем буквально пару слов о чисто искусственных средствах украшения фразы – риторических приемах.

Пять, четыре, три, два, один – начали.

Тройка однородных

Какими способами в русском языке можно связать три однородных члена предложения, если для этого разрешается использовать только запятую и союз и? А в английском? И что нужно учитывать при переводе такой комбинации?

Начнем с русского. Обозначим однородные члены первыми буквами алфавита и запишем все возможные способы их сочетания.

1. А, Б, В

2. А, Б и В

3. А, и Б, и В

4. и А, и Б, и В

5. А и Б и В

Последний вариант кажется нарушением правил, но литературная практика показывает, что он вполне допустим. Например, у Льва Толстого он встречается в изобилии и представляет собой важный элемент его стиля. Можно придумать и более экзотические способы сопряжения однородных членов, а именно

6. А Б В

7. А и Б, и В

Первый из них нетрудно найти в модернистской литературе (а скорее, в русском переводе модернистской книги), а во втором запятая играет в основном интонационную роль, заодно чуть выделяя В из общего ряда, но эти относительно редкие варианты можно проигнорировать.

Разница в интонации, соответствующая первым пяти способам, довольно очевидна (сравните, например, “пришел, увидел, победил”, “пришел, увидел и победил” и “пришел, и увидел, и победил”). Самый нейтральный и устойчивый – вариант номер два. Первый вариант суше, монотоннее, педантичнее; иногда он словно подразумевает продолжение, особенно если после него стоит многоточие. Третий и четвертый варианты более ритмичны (особенно четвертый), в них тоже есть однообразие, но оно действует иначе, чем в первом варианте, а отсутствие запятых в пятом как бы стирает модуляции тона и выравнивает интонацию при чтении (пусть воображаемом, “про себя”).

Теперь переберем аналогичные комбинации в английском.

1. A, B, C

2. A, B, and C

3. A, B and C

4. A, and B, and C

5. A and B and C

Что полезного можно извлечь из сравнения этих наборов вариантов в двух языках? Во-первых, вариант, соответствующий нашему № 4, в английском отсутствует вовсе (а вот если однородных членов два, то он есть: это вариант с составным союзом both… and), а значит, оригинал никогда не подскажет переводчику, что он может использовать эту схему, и он должен вспомнить о ней сам.

Зато – это во-вторых – в русском нет варианта, соответствующего английскому № 2, с так называемой “оксфордской запятой” перед and. Уже по ее названию понятно, что этот вариант скорее выберет высоколобый писатель, стремящийся подчеркнуть академическую правильность своего языка, и хотя в переводе оксфордская запятая неизбежно пропадет, ее вклад в общий тон и стиль оригинала не должен пройти для переводчика незамеченным; пусть компенсирует эту потерю другими средствами.

В-третьих, английский вариант № 5 употребляется едва ли не чаще, чем № 4 (между русскими № 5 и № 3 соотношение обратное), и при переводе он скорее перейдет в русский № 2, чем в какой-нибудь другой. Его очень любит, например, Роальд Даль; частое употребление такой схемы сочетания однородных членов придает его прозе особую узнаваемую интонацию, легкий оттенок беззаботной и простодушной энергичности, очень подходящей для стартовых фрагментов его рассказов-страшилок, но монотонность, возникающая при переносе ее в русский путем замены на № 3 или № 5 из нашего набора, выглядит чересчур нарочитой. Вот фраза из зачина новеллы “Хозяйка пансиона” (Roald Dahl, The Landlady):

Billy thanked him and picked up his suitcase and set out to walk the quartermile to The Bell and Dragon.

И дальше, при описании гостиной:

There was a baby-grand piano and a big sofa and several plump armchairs; and in one corner he spotted a large parrot in a cage.

Ясно, что в переводе каждой из этих фраз не нужно использовать русские схемы № 3 или № 5 и лучше всего пустить в ход более нейтральную схему № 2. Ее мы и видим в разных переводах этого рассказа:

Билли поблагодарил его, взял чемодан и зашагал в указанном направлении к “Колоколу и Дракону”.

Здесь стоял кабинетный рояль, широкий диван и несколько мягких кресел; в одном углу он различил клетку с большим попугаем. (“Хозяйка”, пер. Г. Палагуты)

Билли поблагодарил его, подхватил свой чемодан и пошёл в указанном направлении.

Комната, насколько Билли мог рассмотреть в полутьме, была обставлена добротной мебелью: кабинетный рояль, массивный диван и несколько мягких кресел. В дальнем углу он разглядел клетку с большим попугаем. (“Сдается комната”, пер. В. Полищук)

Стоит заметить, что при описании комнаты Даль не добавляет в свой ряд однородных членов клетку с попугаем, чувствуя, что это был бы уже перебор (хотя третье по счету and в одной фразе его ничуть не смущает).

Совсем другую работу выполняет соединительная связь через and без запятой у американца Кормака Маккарти. Уж он-то не стесняется соединять этим союзом не только три, а и гораздо больше однородных членов, так что эти повторы становятся ярко выраженным стилистическим приемом, у которого даже есть солидное греческое название – полисиндетон (по-нашему это означает “многосоюзие”). Чтобы показать, как это выглядит, приведу довольно пространную цитату из его романа “Старикам тут не место” (Cormac McCarthy, No Country for Old Men):

He ran cold water over his wrists until they stopped bleeding and he tore strips from a handtowel with his teeth and wrapped his wrists and went back into the office. He sat on the desk and fastened the toweling with tape from a dispenser, studying the dead man gaping up from the floor. When he was done he got the deputy’s wallet out of his pocket and took the money and put it in the pocket of his shirt and dropped the wallet to the floor. Then he picked up his air-tank and the stungun and walked out the door and got into the deputy’s car and started the engine and backed around and pulled out and headed up the road.

Одна из причин любви Маккарти к этому приему заключается в том, что он терпеть не может знаки препинания вообще и запятые в частности, а полисиндетон помогает ему избавиться от львиной доли запятых. В современном русском переводе процитированный абзац выглядит так:

Там он пустил холодную воду и держал руки под струей пока запястья не перестали кровоточить, зубами разорвал на полосы полотенце обмотал запястья и вернулся в комнату. Сел на стол скрепил полотенце на запястьях лейкопластырем из аптечки поглядывая на мертвого помощника который лежал с разинутым ртом на полу. Закончив достал бумажник помощника вынул из него деньги спрятал в карман рубашки и бросил бумажник на пол. Потом взял свой баллон вышел сел в машину помощника включил мотор развернулся и выехал на автостраду. (Пер. В. Минушина)

Пунктуация здесь стала откровенно модернистской, чего не скажешь о пунктуации оригинала, зато переводчик сумел отразить в своем тексте авторскую идиосинкразию к запятым. Только вот досада: при этом из перевода практически исчез союз и, а ведь именно слово and один журналист справедливо назвал “самым главным в лексиконе Маккарти”. Насколько удачно такое решение переводчика, пусть каждый судит сам.

Эти примеры показывают, что выбор той или иной синтаксической модели даже для такого довольно стандартного трехчленного комплекса порой диктуется не только ситуативными причинами (то есть необходимостью выдержать стиль, нужный для конкретного произведения или его части), но и личными вкусами автора, – другими словами, является элементом его индивидуального стиля. Конечно, иногда основанием для выбора определенной синтаксической схемы служит лишь общая интонация текста – выбранная, разумеется, опять же автором, но уже из “чисто объективных” соображений, – и в этом случае у нас нет необходимости модифицировать тот базовый язык перевода, понятие которого было введено выше.

Несущая конструкция

Бывают на свете предложения, которые мало кто способен дочитать до конца, не позабыв начала – это хорошо знают любители Пруста, Джойса и Маркеса, – но давайте не будем мучиться с такой экзотикой. Если мы возьмем умеренно сложную и относительно длинную фразу и обдерем ее как липку, убрав из нее все уточнения, пояснения и определения “второго порядка”, то, что останется, и будет ее несущей конструкцией. Чтобы не ходить далеко, проведем эту операцию с только что написанной фразой.

Если мы возьмем фразу и обдерем ее, то, что останется, и будет несущей конструкцией.

Потренируемся на фразе посложнее. Пусть это будет описание общего зала гостиницы, где остановился Чичиков по приезде в губернский город NN:

Какие бывают эти общие залы – всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, – словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.

Выделим ее несущую конструкцию:

Какие бывают эти залы – всякий знает хорошо: те же стены; тот же потолок; та же люстра; те же картины, – словом, все то же; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с огромными грудями.

В каждом синтаксически самостоятельном фрагменте большой фразы можно различить свою несущую конструкцию. Сделаем это с описанием люстры, хотя тут сокращение выйдет очень незначительным:

…люстра с множеством стеклышек, которые прыгали и звенели, когда половой бегал, помахивая подносом, на котором сидела такая же бездна чашек, как птиц на берегу…

Такая череда цепляющихся друг за дружку придаточных – характерная особенность прозы Гоголя. Частенько не замечал он и повторяющихся которых – но, замечая, старался их убирать.

Как видите, выделение из фразы или ее части несущей конструкции – процедура, не имеющая жесткого алгоритма. Многим из нас, если не всем, в школьные годы приходилось заниматься грамматическим разбором сложных предложений. Переводчику нет нужды проводить подробный анализ такого рода и тем более стремиться при этом к научной строгости, но полезно развить в себе способность видеть, как устроена “в основном” каждая сколько-нибудь длинная фраза: где в ней расположены все подлежащие и сказуемые, как привязаны к ним главные зависимые слова и с помощью каких союзов (и союзных слов) все это скреплено в единое целое. Сложносочиненные и сложноподчиненные предложения похожи на букеты, составленные из простых предложений, как из отдельных цветов, и в такой композиции, как в любой другой, должна просматриваться своя логика и гармония. Мы обсудим лишь некоторые аспекты этой синтаксической флористики, важные для нашего ремесла, а титаническую задачу разработки ее полноценной математической модели (возможно, и вовсе не имеющую решения) оставим лингвистам.

Для начала совершим еще один шаг в сторону упрощения и рассмотрим только структуру связей между простыми предложениями, образующими сложное. Ее удобно записывать в сокращенном виде, например:

А, потому что Б и В

А, хотя Б, В и Г

А и Б, но не В и Г

А и к тому же Б, но если бы не В, то Г…

Переводчику важно уметь, во-первых, видеть эту структуру в каждой придуманной им фразе; во-вторых, распознавать в ней следы чужеродного синтаксиса и устранять их; и, в-третьих, знать ходовые приемы, позволяющие при необходимости упростить эту структуру. Первые два пункта, наверное, сомнений не вызовут, а вот третий может удивить: зачем же упрощать синтаксис оригинала? Разве это не превышение наших полномочий?

Конечно, синтаксис относительно коротких фраз упрощать ни к чему, но есть несколько объективных причин, по которым сложная фраза, переведенная на русский, нередко оказывается немного длиннее и труднее для восприятия, чем оригинальная английская. Первая причина состоит в том, что сами русские слова в среднем длиннее английских. Из-за этого то и дело удлиняются при переводе и фразы. В случае с короткими фразами это не приводит к сколько-нибудь серьезным последствиям, но если фраза, занимавшая в оригинале три строчки, в переводе займет четыре, нашему читателю будет уже заметно труднее ее переварить.

Далее, как мы уже отмечали в разговоре о пунктуации, в русском языке не обходится без запятых ни одна подчинительная связь, да и в некоторых других случаях они появляются в переводе там, где в оригинале их не было. В результате переводная фраза часто перегружается запятыми и становится еще более неудобоваримой: ведь каждая запятая – это маленькая кочка, на которой подпрыгивает читательская телега.

И наконец, третья причина: у нас много составных союзов из двух и даже трех слов, и даже несмотря на современную тенденцию к отмиранию запятых внутри таких союзов, как вместо того чтобы, а также между союзами, вводящими вложенные друг в друга подчинительные части предложения – например, но хотя или однако если, – подчинительные связи в нашем языке обычно выглядят более неуклюжими, чем в английском. Даже в синонимическом ряду союзов, обозначающих самую ходовую причинно-следственную связь: потому что, оттого что, из-за того что, так как, поскольку, ибо, – составных больше, чем простых (и вдобавок у ибо есть архаический оттенок, мешающий часто его употреблять).

Некоторые из приемов, позволяющих упростить синтаксис сложной фразы, мы освоим позже, а сейчас научимся распознавать чаще всего остающиеся в переводе следы английского синтаксиса.

синтаксические кальки. Неумелые переводы изобилуют особенностями построения фраз и словосочетаний, типичными для английского языка, и перечислить все эти признаки чужой грамматики невозможно, так что мы ограничимся лишь некоторыми синтаксическими конструкциями, пользующимися у неопытных переводчиков большой популярностью. Кое-какие из них мы уже обсудили – это предложения с неестественным для русского языка порядком слов, скопированным с оригинала, названия с деепричастиями и инфинитивами, обе фразы в коротеньком диалоге “Я так не думаю. – Конечно, думаете”, и другие. Пришла пора разобрать эту важную тему подробнее, и мы сделаем это здесь, в разговоре о несущих конструкциях, поскольку заметить синтаксическую кальку в сложной фразе труднее, чем в простой, и к тому же многие из таких калек характерны именно для предложений с подчинительной связью.

Начнем с универсальной кальки, распространенной не меньше, чем копирование жесткого порядка слов в тех фразах, где русский язык диктует свои интонационные правила, – с согласования по английскому образцу глагольных времен в сложноподчиненных предложениях. Что такое английское согласование времен, вы знаете (а если не знаете или забыли, почитайте на каком-нибудь школьном сайте в интернете). Скажу только, что соотношения глагольных времен в сложной фразе – вещь довольно хитрая и прочно связанная с образом мышления носителей языка, в чем мы убедимся еще не раз. Привычка согласовывать времена внутри отдельных предложений проникла в сознание носителей английского так глубоко (или, наоборот, так хорошо отражает работу их сознания), что они порой согласовывают их и в соседних предложениях и даже в целых фрагментах текста. К примеру, вот как герой романа Вьет Тхань Нгуена “Сочувствующий” (Viet Thanh Nguyen, The Sympathizer) рассказывает о своей жизни в Америке, попутно размышляя о культурных различиях между вьетнамцами и американцами:

Presumably my half-Occidental status has helped me, perhaps innately, in understanding the American character, culture, and customs. Yet another difference manifested itself that you might find puzzling, this time around romantic behaviors and attitudes. We courted but Americans dated, a pragmatic custom whereby a male and a female set a mutually agreeable time to meet, as if to negotiate a potentially profitable business venture. Americans understood dating to be about investments and gains, short or long term, but we saw romance and courtship as being about losses. After all, the only worthwhile courtship involved persuading a woman who could not be persuaded, not a woman already predisposed to examine her calendar for her availability.

Поскольку рассказ ведется в прошедшем времени, даже утверждения общего характера, начинающиеся с третьей фразы, тоже затягиваются в прошлое временнóй формой своих сказуемых (We courted… but Americans dated…). Даже если представить себе, что с той поры, о которой идет речь, оба народа изменили свои романтические привычки (хотя в отношении американцев это определенно не так), а стало быть, в третьей и четвертой фразах прошедшее время уместно, уж в пятой-то оно с нашей точки зрения явно ни к чему. В переводе пришлось переключиться на настоящее время в последних трех фразах из пяти:

Наверное, мое полузападное происхождение помогло мне хотя бы в какой-то степени понять американский характер, культуру и повадки. Теперь настал черед проявиться и еще одному различию, которое может вас озадачить, на сей раз в области романтических отношений. У нас принято ухаживать, но американцы “встречаются” – и при этом, следуя принятому в их стране прагматическому обычаю, выбирают для своих встреч время, удобное как мужчине, так и женщине, точно договариваясь о взаимовыгодном деловом начинании. Американцы оценивают свои романы с точки зрения инвестиций и возможной прибыли в скором либо отдаленном будущем, а для нас любовь и ухаживание связаны в первую очередь с неудачами и разочарованиями. В конце концов, ухаживание есть не что иное, как попытка уговорить женщину, не склонную поддаваться на ваши уговоры, а не ту, что готова предоставить себя в ваше распоряжение с учетом графика своей занятости[9].

Перенос английского согласования времен в перевод не так безобиден, как может показаться. Иногда при этом серьезно меняется смысл написанного. Например, переведя фразу “I knew they were friends” как “Я знал, что они были друзьями”, мы введем читателей в заблуждение: они подумают, что дружба между фигурантами придаточной части осталась в прошлом относительно того момента, о котором говорит рассказчик.

Любопытно, что чуждое современному русскому языку согласование времен в сложноподчиненных фразах вполне обычно для нашей классики. В прозе Льва Толстого и вообще немало синтаксических галлицизмов (согласование времен есть и во французском), так что не стоит удивляться фразам наподобие такой:

Чернышев тотчас же по лицу и, главное, глазам Николая понял, что он нынче был особенно не в духе, и, зная вчерашнее его похождение, понял, отчего это происходило.

“Хаджи-Мурат”

Есть такое и у Гоголя:

Дыхание его переводилось с трудом, и когда он попробовал приложить руку к сердцу, то почувствовал, что оно билось, как перепелка в клетке.

“Мертвые души”

Это “европейское” согласование – не редкость даже у такого блестящего стилиста, как Чехов:

Тяжелая неуклюжая баржа отделилась от берега и поплыла меж кустов тальника, и только по тому, что тальник медленно уходил назад, заметно было, что она не стояла на одном месте, а двигалась. ‹…› Было в потемках похоже на то, как будто люди сидели на каком-то допотопном животном с длинными лапами и уплывали на нем в холодную унылую страну, ту самую, которая иногда снится во время кошмара.

“В ссылке”

Видимо, в ту пору грамматическая норма в этом отношении была нестрогой, да и публика – как пишущая, так и читающая, – не видела в таком “иностранном” синтаксисе ничего дурного, поскольку писали и читали книги в основном люди, хорошо знающие европейские языки. Сейчас же это считается ошибкой, однако в плохих переводах примеров с ненужным согласованием времен сколько угодно, и я не стану злоупотреблять вашим вниманием, цитируя их.

Еще одна калька-универсал – вопросительные предложения со словом пожалуйста. По правилам русского языка этим словом можно сопровождать просьбу, но не вопрос. Английское же please в силу привычной, механической вежливости носителей этого языка добавляется в любое обращение как в вопросительной, так и в повелительной форме и стерлось почти до незаметности. Например, рассказ классика американской литературы второй половины XX века Раймонда Карвера (и его одноименный сборник) называется Will you please be quiet, please? – чтобы вложить в вопрос толику дополнительного раздражения, Карверу пришлось даже повторить слово please дважды. (По интонации это название примерно соответствует русскому “Да замолчи же ты наконец!”, но чтобы предложить хороший перевод, нужно прочесть весь рассказ. Иначе мы даже не знаем, как выбрать между ты и вы: ведь эти слова могут быть произнесены в пылу семейной ссоры, как и происходит в рассказе, а могут – в адрес чересчур расшумевшихся соседей.) Сейчас вопрос, начинающийся словами “Можно (мне), пожалуйста…”, задают постоянно; очевидно, что это калька английского “May I please…”. Скорее всего, она закрепится в нашем языке подобно множеству других неправильностей, но пока ее еще не узаконили.

Третья универсальная калька – копирование пассивной глагольной конструкции: например, “я был уволен” (I was fired) вместо “меня уволили”. Вообще-то и в английском употребление сказуемых в пассивной форме не поощряется. Уильям Зинсер, отрывки из книги которого я уже цитировал, по отношению к такой практике безжалостен:

Везде, где это возможно, старайтесь обходиться без пассивных конструкций. В том, что касается ясности и энергичности, разница между действительным и страдательным залогом эквивалентна разнице между жизнью и смертью… Глаголы – самые важные из ваших инструментов. Они толкают фразу вперед и сообщают ей напор. Глаголы в активной форме толкают энергично, а в пассивной – тащат кое-как.

И тем не менее в английском языке пассивные конструкции используются чаще, чем в русском, – может быть, потому, что заменяющая их неопределенно-личная форма сопровождается там местоимением they и из-за этого не так удобна. Конечно, иногда страдательный залог оказывается нужен писателю именно благодаря своей редкости и специфической окраске. Например, в той фразе из “Зависти” Олеши, которую я приводил в главе “Универсальность” – помните, про дегустацию колбасы? – пассивная форма сказуемого не только разнообразит и освежает текст, но и помогает автору имитировать бесстрастный тон научной статьи.

Теперь перейдем к калькам более конкретного вида. В самом начале книги я вспоминал битловскую песенку, которая называется I saw her standing there. Эта конструкция, в подстрочном переводе “я (у)видел А делающим Б”, обычна для английского языка; часто попадается еще и что-нибудь вроде “I found myself getting agitated”, буквально “Я обнаружил себя начинающим волноваться”. Конечно, настолько дословно последнюю фразу не переведет даже самый большой чудак, но в длинных периодах, где такая синтаксическая структура не бросается в глаза, она может проскользнуть в перевод и у профессионала. Чтобы избавиться от нее, часто бывает удобно перейти к сложноподчиненному предложению: “Я увидел, как А делает Б”, “Я почувствовал, что начинаю волноваться”, – но иногда этот вариант не проходит. Назвав песню “Я увидел, как она там стояла”, мы вряд ли останемся довольны уровнем своего переводческого мастерства. Мало того что эта фраза звучит по-дурацки, еще и само слово как вызывает недоумение: может быть, девушка стояла каким-то особенным способом, на голове или на четвереньках? Замена как на что тоже не слишком помогает. Пожалуй, лучшим переводом этого названия с учетом содержания песни было бы “Средь шумного бала, случайно”…

Попадается ли рассмотренный оборот в нашей отечественной прозе? Как это ни удивительно, да:

Нередко видали его сидящим у окна и как будто чего-то поджидающим. Вероятно, он поджидал зарю, о которой когда-то мечтал и без которой немыслимо появление солнца.

М. Е. Салтыков-Щедрин “Мелочи жизни”

Почему наш лучший сатирик не написал “…видали, как он сидит…”? Бог весть. Может быть, не хотел повторять в двух соседних фразах одно и то же подлежащее – он? В любом случае спасибо ему: если какой-нибудь редактор примется слишком уж язвительно стыдить нас за нечаянную кальку этого сорта, мы знаем, на кого нам сослаться.

Следующая ходовая калька имеет вид “Я не уверен, так ли это” или “Я не уверен, А или Б”. Все та же английская вежливость и привычка к смягчению категорических выражений привела к вытеснению решительного “I don’t know (if)…” более расплывчатым “I am not sure (if)…”, но по-русски не уверенным можно быть только в чем-то одном: “Я не уверен (в том), что…” – например, в своем выборе или в правоте собеседника.

Также часто встречается в русских переводах буквальный перевод английского “the reason why…”. Американский сериал 13 Reasons Why, снятый по одноименной книге Джея Ашера (Jay Asher, Thirteen Reasons Why), по-русски называется “13 причин почему”, и последнее слово здесь просто лишнее. Может показаться, что эта калька – наше недавнее “приобретение”, но нет; например, в предисловии к “Приключениям Оливера Твиста” читаем:

Не видя никакой причины, в пору писания этой книги, почему подонки общества (поскольку их речь не оскорбляет слуха) не могут служить целям моральным в той же мере, как его пена и сливки, – я дерзнул верить, что это самое “свое время” может и не означать “во все времена” или даже “долгое время”. (Пер. А. Кривцовой)

Этому переводу уже значительно больше полувека. В оригинал можно и не заглядывать: нет сомнений, что мы найдем там все ту же английскую связку the reason why.

Займемся теперь сложноподчиненными предложениями с союзом когда; тут нас ждет целая троица очень распространенных калек. Их легко найти во многих переводах, но для краткости я сам сочиню три русские фразы, построенные по этим чуждым нашему языку схемам:

1. Когда я подошел к окну, я выглянул на улицу.

2. Когда он увидел Саманту в купальнике, у Джорджа отнялся язык.

3. Я читал книгу, когда в дверь постучали.

Разберемся по очереди, что с ними неладно.

1. В английском повтор одного и того же местоимения в качестве подлежащего в главном и придаточном предложениях – обычное дело, а по-русски это выглядит неряшливо. Кроме того, тут напрашивается гораздо более естественная фраза с деепричастием: “Подойдя к окну, я выглянул на улицу”. Почему так не пишут англичане? Потому, что их язык не предлагает здесь хорошего варианта. Чтобы правильно отразить последовательность действий, им понадобился бы для этого какой-нибудь уродливый герундий в перфектной форме: “Having come up to the window…” Уж лучше употребить другую конструкцию, с when.

2. У русского читателя немедленно возникает вопрос: если Саманту увидел “он” (кем бы этот он ни был), почему язык отнялся у Джорджа? Может быть, Джордж наблюдал за его реакцией? В английской фразе местоимение очень часто предшествует тому существительному (как правило, имени), которое оно заменяет; в русской такой порядок сбивает с толку, и более естественным выглядит обратный[10].

3. Похоже, когда в этой фразе угодило не на свое место. Его следовало бы перебросить в начало: “Когда я читал книгу, в дверь постучали”. Тогда бывшая придаточная часть станет в предложении главной, а главная превратится в развернутое обстоятельство времени. Почему же англичане выбирают такую странную конструкцию? Тут я приведу пример из книги, и все станет понятно:

I was doing my best to skim through this bright little volume when the bell rang. (P. G. Wodehouse, Jeeves takes charge)

Ах вот оно что! Благодаря тому, что сказуемое главной части стоит в Past Continuous, ясно, какое действие продолжительное, а какое произошло “на его фоне”. Да, “зато” у наших глаголов есть категория вида, но здесь это не очень-то помогает. Вот как эта фраза выглядит в двух разных опубликованных переводах:

Я усердно листал страницы этой замечательной книги в веселенькой обложке, когда раздался звонок. (“Вперед, Дживз!”, пер. М. Гилинского)

Сижу я и прилагаю титанические усилия к тому, чтобы ознакомиться с этой занятной книжицей, и тут звонок. (“Командует парадом Дживс”, пер. И. Бернштейн)

Запомним этот прием, он может нам пригодиться: в таких конструкциях when иногда бывает удобно переводить как “и тут” или “и вдруг”. Согласен я с Бернштейн и в том, что никакой “веселенькой обложки” в оригинале нет (по одной фразе судить трудно, но если вы почитаете этот рассказ с начала, то наверняка придете к такому же выводу).

Еще одна калька с подчинительной связью – “слишком А, чтобы Б”. Это слепок с очень ходовой английской конструкции со связкой “too… to…”, как во фразе “The problem is too difficult to be solved”. В английском такие фразы обычны, но их подстрочный перевод на русский выглядит неуклюжим, а то и вовсе нелепым: “Эта задача слишком трудная, чтобы ее решить”. Ясно, что по-русски естественнее сказать (и написать) иначе: “Эта задача так(ая) трудна(я), что ее не решить”. Часто эта схема и оказывается самой удобной: “так А, что (не) Б”. А вот пример копирования той же конструкции, где можно и вовсе обойтись сочинительной связью:

Дель Мар достаточно знал сцену, чтобы прибегать к дешевым мелодраматическим эффектам вроде карманного электрического фонарика. (Джек Лондон “Майкл, брат Джерри”, пер. Н. Ман)

Как выглядит оригинал, легко догадаться, но мы проверим свою догадку:

Del Mar knew the theatre too well to venture any hackneyed melodramatic effect such as an electric torch. (Jack London, Michael, Brother of Jerry)

Если рассуждать логически, русская версия означает, что благодаря своему знанию сцены Дель Мар включил фонарик, – но, конечно, он этого не сделал. И даже если поставить перед глаголом прибегать частицу не, фраза останется тяжелой и нескладной. Напрашивается вариант: “Дель Мар хорошо знал сцену и (,а потому) не стал прибегать…”

Пожалуй, наше перечисление можно на этом закончить. Синтаксических калек великое множество, и запоминать их все нет смысла – на первых порах нужно просто вслушиваться про себя в каждую переведенную фразу в поисках синтаксических примет, которые могут выдать ее иностранное происхождение. Как и другие стандартные процедуры вроде подбора синонимов или перетряхивания слов во фразе с целью определить их оптимальный порядок, это постепенно входит у профессионального переводчика в привычку и начинает выполняться “само собой”.

Напоследок скажу еще несколько слов об общем отношении к синтаксическим калькам. Не нужно их ненавидеть (точно так же, как и кальки лексические): они имеют полное право на существование уже потому, что существуют. Мало того, появление в языке синтаксических калек – это один из путей его естественного развития, а не только “порчи”. Надо просто узнавать их в любом, самом запутанном предложении (многие из них быстро становятся старыми добрыми знакомыми) и вежливо выпроваживать оттуда со словами “See you soon”, а в исключительных случаях даже просить остаться: ведь писатели умудряются использовать в своих целях любое языковое явление, превращая его в стилистический прием. Например, синтаксические кальки могут понадобиться им (а значит, и нам) для имитации речи героя-иностранца или еще для чего-нибудь, а для чего, сразу и не угадаешь.

упрощение синтаксической структуры. Перечислю теперь несколько уловок, позволяющих упростить синтаксис тяжеловесной фразы.

Первая – замена подчинительной связи на сочинительную в предложении, части которого представляют собой причину и следствие. Возьмем для примера фразу “I didn’t go to work yesterday because a cat fell on my head”. Если перевести ее не задумываясь, получится “Вчера я не пошел на работу, потому что мне на голову упала кошка”. Подчинительная связь выражена тут союзом потому что из хорошо знакомого нам синонимического ряда: потому что, оттого что, из-за того что, так как, поскольку, ибо. Если нам по каким-то соображениям надо заменить потому что на синоним, выбор у нас не так уж велик, поскольку (ну вот, мне это уже потребовалось!) многие из имеющихся вариантов не нейтральны по окраске: у так как и поскольку канцелярский, официальный оттенок, а ибо звучит слегка архаически. Можно пополнить этот ряд еще более громоздкими союзами вроде вследствие того что или по той причине, что, но вы понимаете, что такие увальни редко выглядят уместными в переводе обычной книги (хотя совсем забывать о них и не стоит). Иногда удачной заменой оказывается обычное двоеточие: оно ведь тоже умеет обозначать причинно-следственную связь, чем я только что и воспользовался, – но в большинстве случаев такая замена выглядит натянутой: читатель видит (или чувствует), что переводчик хотел избавиться от союза и не нашел лучшего способа, да к тому же двоеточие нельзя употреблять чересчур часто (как в этой фразе). Правда, есть еще один выход: воспользоваться связкой ведь, но и у этого способа хватает недостатков. Во-первых, перед этим словечком обычно слышится пауза, а значит, нужен сильный знак препинания – либо все то же двоеточие, либо заменяющее его тире, – во-вторых, его тоже не пустишь в ход незаметно даже дважды на одной странице, а в-третьих, в нем сквозит что-то вроде упрека или насмешки: мол, как же вы сами не догадались, ведь это так просто! А во взятом нами примере это и вовсе будет выглядеть странно, как будто люди не ходят на работу в основном именно по той причине, что им на голову падают кошки.

Но мы можем и вовсе избавиться от неуклюжей связки, и это поняли еще древние римляне, придумавшие поговорку “Post hoc ergo propter hoc”, а по-русски “После этого – значит, вследствие этого”. Почему бы не написать: “Вчера мне на голову упала кошка, и я не пошел на работу”? Читатель наш не дурак и, конечно, поймет, что первое из этих событий повлекло за собой второе.

Но чем же плох самый первый вариант перевода, с потому что? Да ничем, если это самостоятельная фраза и в соседних нет еще двух-трех таких же союзов, но как быть, если это несущая конструкция гораздо более сложной фразы с несколькими придаточными частями, где, кроме потому что, есть еще и что, и чтобы? Тогда приходится искать способ избавиться хотя бы от одной-двух подчинительных связей.

Еще одну уловку для облегчения синтаксиса подсказывает уже не латинская поговорка, а цитата из книги братьев Стругацких “Понедельник начинается в субботу”: “Там, где асфальт, ничего интересного, а где интересно, там нет асфальта”. С точки зрения формальной логики в ней заключены два равнозначных утверждения: прямая теорема (из А следует Б, то есть из наличия асфальта следует отсутствие интересного) и теорема, противоположная обратной (из отрицания Б следует отрицание А, то есть из наличия интересного следует отсутствие асфальта). Если у вас чисто гуманитарный склад ума и любые точные науки вам противны, просто подумайте над фразой Стругацких, и вам станет ясно, что в двух ее половинках сказано одно и то же, только разными словами.

Мы уже знаем, что сказать одно и то же разными словами – умение, необходимое переводчику в той же мере, что и умение подбирать синонимы практически к каждому слову. Но тут даже и слова-то почти одинаковые, просто посылка и вывод поменялись местами и одновременно перевернулись вверх тормашками, то есть превратились в свои отрицания, – а смысл при этом волшебным образом не изменился.

Очередной прием основан на знакомом нам с детства арифметическом правиле “минус на минус дает плюс” и идет в ход, когда во фразе накапливается слишком много отрицаний подряд. Например, вместо “я не мог не недоумевать” можно написать “конечно, я очень удивился”.

Иногда в длинной фразе повторяются по нескольку раз не только отрицания не в виде частиц и приставок, но и слог что, входящий в состав многих союзов и других частей речи. Некоторые из союзов, включающих в себя этот слог (в том числе составные), можно заменить на другие (в том числе более короткие), а именно:

чтобы = с целью

несмотря на то, что = хотя

вместо того чтобы = а не… = не… а

В случае последней замены может понадобиться незначительное изменение формы других слов во фразе:

Его отпустили, вместо того чтобы наказать = Его не наказали, а отпустили = Его отпустили, а не наказали.

Еще один полезный “синонимический ряд” связок: тогда, когда = всегда, когда = когда = если:

Когда идет дождь, я надеваю плащ = Если идет дождь, я надеваю плащ.

Очень удобным для упрощения синтаксиса иногда оказывается употребление несобственно-прямой речи – даже если (=даже когда) в оригинале ее нет. Оно переносит действие из прошедшего времени в настоящее, что позволяет сэкономить на глаголах, особенно на связках, которыми служат формы глагола быть. Например, вместо фразы “I was very much surprised” иногда (но, конечно же, далеко не всегда!) можно написать просто “Ну и ну!”, или “Ого!”, или “Просто невероятно…” – и читатель поймет, что это прямая фиксация мысли (а скорее чувства) героя или героини.

В английских книгах нередко попадаются фразы с глаголом wonder, и порой их тоже бывает удобнее всего переводить в форме несобственно-прямой речи. При этом утвердительная фраза становится вопросительной: вместо “I wondered why she did it” пишем “Интересно, почему она на это решилась?”.

Много неприятностей переводчикам – да и писателям – доставляет слово который, которое, если за ним не следить (вот как сейчас), начинает самопроизвольно клонироваться даже в пределах одной фразы. У англичан есть хотя бы пара that и which, которая дает им некоторую свободу (как видите, иногда наше “который” пытается замаскироваться с помощью приставки не – примерно с тем же успехом прячется страус, засовывая голову в песок). Наши же кои и каковые годятся в качестве альтернативы лишь в редких случаях, а замена который на (тот,) что (“Те песни, что пела нам мать…”) меняет интонацию фразы, как правило, на более поэтическую. Однако даже начинающим переводчикам известно – наверное, знал это и Гоголь, – что комбинацию который + глагол можно заменить на причастие; тогда придаточное предложение, где который выступало в роли подлежащего, станет причастным оборотом. Это помогает убрать излишек которых, но одновременно нагружает фразу новыми причастными оборотами, а хрен, как известно, не слаще редьки. И тут мы плавно переходим к следующей теме.

Второстепенные элементы

Конечно, в отношении смысла и стиля эти элементы могут быть и первостепенными; второстепенны они только с точки зрения грамматики. Это то, что поддерживается несущей конструкцией: развернутые определения и обстоятельства, а также вставные фрагменты, представляющие собой самостоятельные фразы, включенные в основную. Сначала мы займемся причастными оборотами (а заодно и причастиями), затем – деепричастными (а заодно и деепричастиями). Первые играют роль определений, вторые – обстоятельств образа действия. Как я уже говорил, и причастия, и деепричастия – это “книжные” части речи; мы довольно редко пользуемся ими при устном общении. Так что на них всегда лежит некоторая печать искусственности – и тем больше причин внимательно следить за правильностью и изяществом их употребления.

причастия и причастные обороты. Вообще говоря, причастие – не очень удобная для писателя (а значит, и для переводчика) часть речи. Русские причастия редко бывают короткими; в среднем они существенно длиннее английских, из которых обычно и получаются при переводе. Кроме того, у причастий действительного залога неприятные суффиксы с шипящими: у причастий настоящего времени с буквой щ, а прошедшего – с буквой ш. За это редакторы в обиходе именуют их “вшами” и стараются давить, если видят в заметном количестве. Причастия же страдательного залога в целом употребляются немного реже. Страдательные настоящего времени часто выглядят совсем уж неестественными (влекомый, читаемый) и потому обращают на себя особое внимание (чем писатели иногда и пользуются, что показывает регулярно обсуждаемый нами на протяжении всей книги пример из “Зависти” Олеши, а также эта фраза), а многие причастия прошедшего имеют тоже довольно приметный суффикс с двумя н и оттого не слишком любимы. Самые же неброские – страдательные причастия прошедшего времени с суффиксом “т” (мятый, побитый и им подобные), которые внешне мало чем отличаются от прилагательных и приятны во всех отношениях.

Из всего этого следует, что переводчику нужно постоянно следить за тем, чтобы а) причастия держались друг от друга подальше, б) у них были по возможности разнообразные суффиксы и в) среди них не попадались чересчур длинные, особенно в косвенных падежах, если только писатель не щеголяет этими словами нарочно (вспомните пастернаковское “Где воздух синь, как узелок с бельем / У выписавшегося из больницы”). Кроме того, как уже говорилось, стилевой диапазон применения страдательных причастий настоящего времени существенно меньше, чем у других причастий.

Как правило, малосимпатичны и фразы с причастными оборотами, вложенными друг в друга по матрешечному принципу, даже если главными в этих оборотах являются причастия разного залога. В таких случаях обычно лучше бывает поменять одно из них на сочетание который + глагол или вовсе убрать. Вот как описывается рубка космического корабля в одном из переводов книги Дугласа Адамса “Автостопом по Галактике” (Douglas Adams, The Hitchhiker’s Guide to the Galaxy):

…в кабине удалось создать притягательную нарочито-рабочую атмосферу, подчеркнутую рядами огромных мониторов, выстроившихся по выгнутой стене над приборной и навигационной панелями. (Пер. М. Спивак)

Не будем придираться к сомнительному неологизму “нарочито-рабочий” и задумываться о том, можно ли подчеркнуть атмосферу. Просто заметим, что причастные обороты-матрешки выглядят неловко, особенно если учесть, что сразу за вторым причастием следует еще и третье с такой же приставкой. Почему бы не заменить “выстроившихся по” коротеньким предлогом на (конечно, если нас не смущает соседство на с над – но это, пожалуй, меньшее из двух зол)? Еще и одной запятой будет меньше. Впрочем, тут напрашивается традиционное возражение: такие “фразы-луковицы” могут быть характерными для писательского стиля, как у Гоголя. Разве тогда переводчик не должен сохранять их сложную архитектуру? Проверим оригинал:

…the cabin looked excitingly purposeful, with large video screens ranged over the control and guidance system panels on the concave wall, and long banks of computers set into the convex wall.

Ничего такого уж замысловатого в этой фразе нет, зато в ней есть компьютеры на другой стене. Куда же они подевались при переводе? Видимо, были сознательно выброшены. Уж не потому ли, что и без них русская фраза (даже неполная) получилась чересчур громоздкой, в том числе и из-за перегрузки причастиями?

Только что мы обнаружили в переводной книге причастие, которое можно выбросить из текста без всяких потерь. Такие причастия-паразиты – вовсе не редкость. В неумелых переводах с английского то и дело встречаются фразы вроде “Мы увидели дом, расположенный на берегу реки”, “Их ждала машина, припаркованная перед входом в кафе” и им подобные. Появляются они при передаче конструкций, которые мы уже не раз изучали на примере названия песни знаменитых ливерпульцев I saw her standing there. Никому из авторов наших хрестоматийных лирических стихотворений о нежданных встречах – ни Пушкину, помнившему чудное мгновенье, ни А. К. Толстому, сетовавшему на тревоги мирской суеты, – не пришло в голову указать, в каком состоянии находилась та, что покорила их с первого взгляда: стояла она, сидела или двигалась определенным образом. Для английского же с его большей цепкостью в отношении деталей подобные указания обычны. Не стоит переносить их в перевод; достаточно написать просто “Мы увидели на берегу дом”, “Перед входом в кафе их ждала машина”…

Пойдем дальше. Хотя определения в русском языке обыкновенно ставятся перед определяемым словом, причастные обороты, выполняющие функцию определений, можно ставить и после него. Как выбрать между двумя этими вариантами? С одной стороны, позиция определения перед существительным, к которому оно относится, естественнее; с другой стороны, такой порядок порождает ту же проблему, что и длинная цепочка эпитетов: мы вынуждаем читателя запоминать все эти определения в ожидании определяемого слова, а это требует от него дополнительной концентрации. Именно в силу этого громоздкие причастные обороты все-таки лучше размещать после того слова, которое они описывают. Однако – опять эта вечная оговорка! – иные писатели намеренно сочиняют трудные для восприятия фразы “латинского типа” с неочевидными внутренними связями, и в этом есть свои плюсы: решая все новые головоломки, читатель проникается уважением к самому себе и благодарностью к автору, который так высоко оценил его интеллектуальные способности. Тогда и мы, переводчики, не должны позволять читателям расслабляться; вдобавок при постановке причастного оборота перед существительным можно сэкономить на запятых.

И еще одна тонкость, о которой уже упоминалось. Если повествование ведется в прошедшем времени, время причастий можно выбирать на свой вкус – как прошедшее, так и настоящее. Выше я говорил, что Чехов, чей язык можно считать эталоном чистоты, неизменно выбирал в таких случаях причастия прошедшего времени – значит, в его эпоху это было скорее нормой. Вспомним фразу из его повести “Три года”, которую я уже цитировал: “…у заборов росли липы, бросавшие теперь при луне широкую тень…” Сейчас большинство писателей предпочло бы вариант бросающие, особенно рядом со словом теперь. Однако и прежний вариант возможен. В чем разница между ними?

Очевидно, в точке зрения. Выбирая причастие прошедшего времени, мы остаемся на позиции рассказчика, вспоминающего прошлое; причастие же настоящего времени словно переносит нас на место событий, и мы (а следом за нами и читатели) как бы видим то же самое, что видели герои книги. В первом случае дистанция между читателем и историей, которую ему рассказывают, велика; во втором эта история разворачивается прямо у него на глазах. Абсолютно так же меняется точка зрения читателя, когда он переходит из главного предложения со сказуемым, выраженным глаголом в прошедшем времени, в придаточное с глаголом-сказуемым в настоящем, – ведь времена в русской сложноподчиненной фразе сейчас, как правило, не согласуются. Но тут у нас, переводчиков, выбора уже фактически нет, а вот с причастиями он еще открыт. Как сделать его правильно?

Опыт показывает, что в основном решение определяют индивидуальные предпочтения. Но, на мой взгляд, стоит учитывать и характер оригинала. Если это триллер или, шире, книга, действие в которой разворачивается стремительно, и вы чувствуете, что читателя неплохо было бы вовлечь в происходящее поглубже, потрепать ему нервы, – тогда, пожалуй, уместнее использовать причастия настоящего времени. Если, наоборот, тон рассказа скорее взвешенный, отстраненный, созерцательный, то имеет смысл подогнать причастия по времени к глаголам.

Любопытно, что в этом отношении наш язык оказался приспособленным к современным веяниям лучше, чем английский. Художественная проза постепенно становится все более кинематографичной, и причин у этого как минимум две. Во-первых, многие авторы мечтают об экранизации своих книг, а потому они все больше напоминают сценарии (доля англоязычных произведений, написанных в настоящем времени, неуклонно растет, и с этим связана одна из переводческих проблем: для нас такая манера изложения менее привычна). Во-вторых, сама читающая публика потребляет все больше художественной продукции именно в визуальной форме – мы не только читаем, но и смотрим фильмы и сериалы, да и в интернете нынче сплошь картинки и ролики, – а писатели, будучи частью этой же самой публики, прекрасно чувствуют ее настроения и вольно или невольно подстраиваются под них. Но если англоязычный автор все-таки выбирает для своего рассказа прошедшее время, деваться ему уже некуда: родная грамматика заставляет его строго согласовывать все времена. А на русском можно усилить эффект присутствия хотя бы за счет причастий.

Но не пора ли сменить тему? Отдав должное гибридам глаголов с прилагательными, потолкуем теперь о гибридах глаголов с наречиями.

деепричастия и деепричастные обороты. Это, безусловно, самая привередливая часть речи. Впрочем, многие ученые отказывают деепричастию (так же как и причастию) в этом статусе, считая его всего лишь формой глагола. Быть формой глагола, конечно, тоже почетно, потому что глаголы – это мотор любого текста. Но если причастие – глагол обездвиженный, высушенный до состояния состояния, то деепричастие сохраняет глагольную динамику. Есть у деепричастий и еще одно преимущество: за исключением разве что малоупотребимых в настоящее время форм на -вши (и просторечных на -мши), они даже короче родственных им глаголов. А вот причастия, наоборот, длиннее; тут исключение составляют только страдательные в краткой форме. По совокупности достоинств деепричастия весьма ценимы писателями, но при этом требуют к себе особого внимания.

Начнем с того, что грамматически деепричастия зависят как от сказуемого, так и от подлежащего, а значит, в безличных и даже неопределенно-личных предложениях их употреблять не стоит (в определенно-личных и обобщенно-личных подлежащего тоже нет, но там оно подразумевается, так что в них деепричастия уместны). Это допустимо в научной литературе, где не редкость фразы вроде “Подставив значения х и у, можно увидеть, что…”, хотя и в таких случаях лучше писать “(мы) увидим, что…”. Фразы типа “Меня выгнали, обругав напоследок”, то есть неопределенно-личные, тоже выглядят в художественной прозе нехорошо: деепричастию нужна бóльшая конкретность действующего лица, чем сказуемому, а тут ругательства звучат непонятно из чьих уст, словно бы ниоткуда. В неумелых переводах деепричастия во фразах без подлежащего (особенно если это фразы длинные) встречаются то и дело; не буду приводить примеры.

Далее, у действий, выраженных сказуемым и деепричастием, должен быть один и тот же “исполнитель”. Эту заповедь впервые сформулировал еще Ломоносов, твердо заявивший: “Деепричастие должно в лице согласовываться с главным глаголом личным, на котором всей речи состоит сила”. Стоит ли говорить, что Лев Толстой ничтоже сумняшеся нарушал и ее (видимо, также под влиянием французского)? У него не редкость фразы вроде такой:

Дожидаясь выхода императрицы и императора, между прусским посланником и бароном Ливен завязался интересный разговор по случаю последних тревожных известий, полученных из Польши.

“Хаджи-Мурат”

Но если мы, переводчики, вдруг решим пойти по его стопам, редактор живо напомнит нам знаменитую запись из чеховской “Жалобной книги”:

Подъезжая к сией станцыи и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа.

Далее, между действиями, выраженными сказуемым и деепричастием, существует довольно строгая связь. Мы знаем, что деепричастия в русском языке (как и причастия) бывают настоящего и прошедшего времени. Так вот, деепричастие настоящего времени выражает действие, которое совершается одновременно с действием, выраженным глаголом-сказуемым, в каком бы времени ни стоял этот глагол. Если за этим не следить, в перевод может закрасться ошибка. Чтобы получше в этом разобраться, посмотрим на фразу о стареющих мужчинах из рассказа Роальда Даля “Миссис Биксби и шуба полковника” (Roald Dahl, Mrs Bixby and the Colonel’s Coat):

But now at last, as they approach their premature middle age, a sense of disillusionment and fear begins to creep slowly into their hearts, and in the evenings they take to huddling together in little groups, in clubs and bars, drinking their whiskies and swallowing their pills, and trying to comfort one another with stories.

Нас интересует вторая ее половина, после слова hearts (которое, заметим в скобочках, вовсе не обязательно переводить как “сердца”, поскольку у нас вместилищем чувств чаще служит душа, а у слова сердце в этом значении более возвышенная, романтическая окраска, здесь не очень-то нужная). Мужчины (they – это именно они) совершают в этой половине несколько действий: сбиваются в кучки, пьют виски, глотают таблетки и пытаются друг друга утешить. Можно передать все эти действия глаголами, но хочется нарушить однообразие и использовать для некоторых из них деепричастия. Заглянем в один из опубликованных переводов.

…по вечерам они предпочитают собираться вместе группами в клубах и барах, поглощая виски и таблетки и стараясь утешить друг друга разными историями. (Пер. И. Богданова)

Деепричастиями выражены два действия, и они должны сопутствовать основному, выраженному сказуемым. Но сказуемое здесь составное – “предпочитают собираться”. Выходит, что бедные мужчины еще даже не успели собраться, а только предпочитают это сделать (предпочитают в этом случае практически синонимично, скажем, глаголу хотят), но уже поглощают свои транквилизаторы и утешают друг дружку.

Вы скажете, что я придираюсь: ясно ведь, что переводчик рассматривал в качестве основного действие, выраженное не парой глаголов, а одним – “собираться”. Я возражу: во-первых, с точки зрения грамматики это незаконно, а во-вторых, даже если мы разрешим переводчику нарушить грамматические правила в расчете на здравомыслие читателей, все равно ничего хорошего не получится: выйдет, что мужчины пьют и утешают друг друга, когда еще только собираются вместе, а что они будут делать потом, когда наконец соберутся? Очевидно, что здравомыслие диктует такую последовательность действий: сначала собраться, а уж потом выпить и поговорить.

В другом переводе эта фраза выглядит как грамматический негатив фразы из первого:

…по вечерам они тянутся в клубы и бары, где, собираясь в теплые компании, пьют свое виски, глотают свои таблетки и пытаются ободрить друг друга “историями из жизни”. (Пер. Г. Палагуты)

Здесь ряд глаголов разбавлен только одним деепричастием – “собираясь”, а “пьют”, “глотают” и “пытаются ободрить”, наоборот, стали сказуемыми. Но проблема осталась прежней: несчастные мужчины опять собираются и пьют параллельно, а не последовательно. Чтобы не допустить этой несообразности, лучше было бы обойтись вовсе без деепричастий и написать: “…по вечерам они собираются теплыми компаниями в клубах и барах, пьют виски…” – и так далее. Заодно пропадет и неуклюжая конструкция “тянутся в клубы… где пьют виски”: она выглядит так, будто у героев физическое раздвоение личности и они приходят туда, где уже сидят и пьют они сами.

Двинемся дальше. Еще одно обстоятельство, которое надо учитывать при употреблении деепричастия настоящего времени, состоит в том, что по законам грамматики выраженное им действие сопутствует основному с самого начала и до самого конца последнего. Если вы сопроводите длинную фразу, произнесенную каким-нибудь персонажем (а то и целый его монолог), авторской ремаркой “сказал он, кивая”, этот персонаж будет кивать у вас на протяжении всей своей речи, как китайский болванчик. И такие ошибки встречаются в переводах, а между тем избежать их легко: например, можно вставить в нужном месте слова “Он кивнул” или “Кивнув, он продолжал”.

Перейдем к деепричастиям прошедшего времени и, автоматически, совершенного вида. Заметьте эту неполноту русской деепричастной системы: у нас нет ни деепричастий настоящего времени совершенного вида – как и соответствующих глаголов, если не считать неуклюжих гомункулов вроде спортивного сыгрывать, – ни деепричастий прошедшего времени несовершенного вида (о будущем времени и разговору нет). Строго говоря, действие, выраженное деепричастием прошедшего времени, должно предшествовать основному действию, опять же независимо от того, в каком времени стоит глагол-сказуемое; можно написать “Протаранив забор, грузовик врезался в стену”, но нельзя “Грузовик протаранил забор, врезавшись в стену”, если только эта стена не стояла перед забором. Когда сказуемое стоит в настоящем или будущем времени, только такое соотношение и допустимо. Но когда рассказ ведется в прошедшем, писатели довольно часто выражают деепричастием действие, параллельное основному и даже являющееся его результатом, как во фразе: “Он выстрелил, наделав много шуму, но никого не убил”. Иногда для отчетливости к деепричастию прикрепляют еще какое-нибудь уточнение вроде “при этом” или “этим”. Такого “нечистого” употребления деепричастий лучше избегать, хотя это и не всегда удается. Обратите внимание на то, что в такой конструкции становится важным и место деепричастия относительно сказуемого, хотя обычно оно не играет роли: можно написать и “Протаранив забор, грузовик врезался в стену”, и “Грузовик врезался в стену, протаранив забор”, но вариант “Наделав много шуму, он выстрелил…” выглядит нелепо, поскольку “наделать шуму” и “выстрелить” кажутся здесь отдельными последовательными действиями. В последнем случае деепричастие как бы превращается в полуглагол, почти однородное сказуемое, а порядок двух однородных сказуемых соответствует порядку обозначаемых ими действий (если они совершаются не одновременно).

К чему еще обязывают нас деепричастия независимо от их вида и времени? Не надо употреблять их при глаголах, обозначающих не активные действия, а состояние, как в этом примере:

Видя, что даже по прошествии долгого времени она остается на месте, уставившись на него своими неподвижными желтыми глазами, Аллал начал повторять снова и снова: “Иди сюда”.

Пол Боулз “Аллал” (пер. А. Скидана)

Здесь получается сопровождение недействия действием, и это выглядит странно. (А вот сопровождать действие недействием вполне допустимо; про ту же самую змею можно было бы написать, что она долго не сводила с героя глаз, оставаясь на месте, и это выглядело бы нормально.) По той же причине нельзя привязывать деепричастие к сказуемому, выраженному пассивной конструкцией, как во фразе “Террористы были убиты, пытаясь заложить бомбу”.

Нельзя (или как минимум не считается хорошим тоном) привязывать деепричастия не к глаголам, а к причастиям, – такое в переводах порой встречается. В аутентичной русской прозе, правда, тоже, хотя и редко. За примером, как обычно, не надо ходить дальше собрания сочинений Льва Толстого:

Из всех лошадей, находившихся на варке (их было около сотни), меньше всех нетерпения показывал пегий мерин, стоявший одиноко в углу под навесом и, прищурив глаза, лизавший дубовую соху сарая.

“Холстомер”

Некрасиво и хаотически набивать ими фразу, хотя Лев Николаевич и с этим не согласен:

Офицер вскочил и, бледнея и краснея, согнувшись вышел молча за маской из ложи, и Николай остался один с своей дамой.

“Хаджи-Мурат”

Тут неприятность еще и в том, что два из четырех деепричастий уже обратились в наречия и их соседство с обычными деепричастиями делает эту короткую фразу совсем косолапой.

Если между сказуемым и деепричастием, которое с ним согласуется, нечаянно вклинится другой глагол – например, сказуемое придаточного предложения, – то он будет предъявлять на деепричастие свои права, как в этой фразе из романа Джека Лондона “Джерри-островитянин” (Jack London, Jerry of the Islands):

Но на берегу, где столпились со своими сундучками на головах чернокожие, у которых окончился срок службы, готовясь отплыть на “Эренджи”, охота на негров не грозила опасностью. (Пер. А. Кривцовой)

За местом деепричастия в предложении приходится так внимательно следить потому, что это форма застывшая, неизменяемая. Тогда как причастие согласуется со словом, от которого оно зависит, в роде, числе и падеже – а значит, может стоять далеко от него сколь угодно далеко и мы все равно поймем, что оно с ним связано, – деепричастие не согласуется со своим глаголом-хозяином ни в чем и из-за этого обязано во избежание недоразумений прижиматься к нему поближе.

И наконец, если по длинной фразе как попало разбросаны деепричастные обороты, это тоже не идет ей на пользу. Раскроем классическую книгу:

Часто, вернувшись домой после одной из тех длительных и загадочных отлучек, которые вызывали подозрения у его друзей или тех, кто считал себя таковыми, Дориан, крадучись, шел наверх, в свою бывшую детскую, и, отперев дверь ключом, с которым никогда не расставался, подолгу стоял с зеркалом в руках перед портретом, глядя то на отталкивающее и все более старевшее лицо на полотне, то на прекрасное юное лицо, улыбавшееся ему в зеркале.

Оскар Уайльд “Портрет Дориана Грея” (Пер. М. Абкиной)

Крадучись здесь – наречие, и оно ошибочно выделено запятыми, но даже если его не считать (хотя оно прикидывается деепричастием и очень хочет, чтобы его тоже посчитали), фраза остается перегруженной деепричастными оборотами. Попробуем убрать их и выделить несущую конструкцию:

Часто Дориан шел наверх, в детскую… и подолгу стоял с зеркалом в руках перед портретом.

Не много ли в этой фразе взяли на себя (по воле переводчика, конечно) деепричастия с зависимыми от них словами? Да и которых в ней тоже два. Посмотрим в оригинал.

Often, on returning home from one of those mysterious and prolonged absences that gave rise to such strange conjecture among those who were his friends, or thought that they were so, he himself would creep upstairs to the locked room, open the door with the key that never left him now, and stand, with a mirror, in front of the portrait that Basil Hallward had painted of him, looking now at the evil and aging face on the canvas, and now at the fair young face that laughed back at him from the polished glass.

Oscar Wilde, The Picture of Dorian Gray

Английская фраза все же не такая громоздкая и неудобочитаемая (даже несмотря на то, что в ней есть напоминание об авторе портрета, которое совсем исчезло из перевода – иначе он получился бы еще тяжелее). Почему? Здесь только три формы на -ing (returning, looking, aging), притом что они не так заметны, как наши деепричастия, всего девять запятых против четырнадцати в русской фразе (пусть даже две из последних лишние, их все равно существенно больше), а главное – она не разваливается на куски из-за постоянного чередования глаголов с деепричастиями. У нее прочный центр: “he would creep… open… and stand…” – а слева и справа к нему привинчены длинные обороты из форм на -ing с зависимыми словами (“on returning…” и “looking…”), как бы уравновешивающие друг друга. Попробуем ради тренировки немного облегчить перевод:

Вернувшись домой после одной из длительных и загадочных отлучек, которые вызывали подозрения у его друзей или тех, кто считал себя таковыми, Дориан часто поднимался на второй этаж с зеркальцем в руках, тихонько отпирал свою бывшую детскую – ключ от нее он теперь всегда держал при себе – и надолго замирал перед портретом, глядя то на порочное стареющее лицо на полотне, то на прекрасного юношу, улыбавшегося ему из зеркальца.

Запятых стало всего семь – даже меньше, чем в оригинале, – а два деепричастных оборота окаймляют плотное туловище фразы такими же симметричными крыльями, как у ее английского прототипа. Да и сами деепричастия здесь разного времени и вида, что тоже неплохо. Однако это, разумеется, лишь один из множества приемлемых вариантов редактуры (и тем более перевода).

Подведем итог. Деепричастие – очень полезный инструмент, но пользоваться им надо с осторожностью, как остро отточенным ножом. Зато если приобрести необходимую сноровку, резная вещица может выйти на загляденье.

остальные второстепенные элементы. Причастный и деепричастный обороты представляют собой лишь разновидности элементов, составляющих фразу и второстепенных с точки зрения ее архитектуры: первый – один из видов развернутого определения, второй – развернутое обстоятельство действия. Какие еще относительно крупные куски фразы, обычно выделяемые парными знаками препинания, для нас важны?

Из определений это, пожалуй что, придаточные предложения со словом который и его синонимами. По своей функции они аналогичны причастным оборотам и взаимозаменяемы с ними, так что обсуждать их подробно нет большого резона. Главное тут не забывать, что ни тех ни других не должно быть во фразе (да и во всем тексте) слишком много, и соблюдать между ними приемлемый баланс.

Среди развернутых обстоятельств, не входящих в несущую конструкцию фразы (мы помним об условности этого понятия), можно выделить обстоятельства времени – придаточные со словом когда; обстоятельства места – придаточные, которые начинаются с где или куда; и обстоятельства сравнения, главным образом сравнительные обороты, которые вводятся словами как, как будто, словно и так далее. Развернутые обстоятельства причины (придаточные с потому что и им подобные), цели (чтобы) и условия (хотя или если) удобнее сразу включать в несущую конструкцию, пусть и в сокращенном виде, поскольку без них фраза обычно попросту теряет смысл (впрочем, то же самое часто бывает справедливо и для придаточных с когда). К самостоятельной категории можно отнести “вставные” предложения, играющие роль примечаний и уточнений, – обыкновенно они бывают выделены скобками или тире и вынимаются из основной фразы без всяких усилий.

Вообще совершенно неважно, к какой категории относится дополнительный кусочек фразы, выделенный в ней запятыми, тире или скобками, тем более что даже минимальные изменения нередко переводят его из одной категории в другую: замена причастия на комбинацию который + глагол превращает причастный оборот в целое придаточное предложение со своей грамматической основой, а подстановка глагола вместо однокоренного с ним деепричастия расширяет грамматическую основу главной фразы, превращая обстоятельство действия в еще одно сказуемое… Пытаться разделить живую фразу на аккуратные части со своими названиями – все равно что пытаться распилить живую корову на филей, вырезку и кострец, но переводчик все-таки должен примерно понимать, где у каждой фразы голова, а где ноги и мясо.

Как бы то ни было, если нам удалось привести в порядок несущую конструкцию фразы, на следующем этапе редактуры надо посмотреть, как распределены во фразе второстепенные синтаксические блоки – и относительно несущей конструкции, и друг относительно друга, – какими союзами и союзными словами все это скреплено в единое целое и насколько гармоничным это целое выглядит в результате. Особое внимание при этом следует обратить на блоки, выполняющие одну и ту же грамматическую функцию: они не должны быть рассеяны по фразе хаотически, в их расположении должна быть какая-то логика, – и на вложения блоков друг в друга по матрешечному принципу: такие конструкции не должны быть слишком уж путаными и неуклюжими. Конечно, и у фраз, в которых придаточные разрастаются, как ветви у дерева, есть свое обаяние (вспомним Гоголя), но многие писатели не позволяют своим фразам расти бесконтрольно – они формируют их, как формируют деревья умелые садоводы или мастера бонсай, и переводчикам нельзя отставать от них в этом умении.

Только что я сравнивал фразу с коровой, потом с деревом, но теперь мне хочется сравнить ее с домиком. Предположим, что домик мы построили, убедились, что он стоит прочно и разваливаться не собирается, а комнаты в нем расположены красиво и удобно. Теперь нужно отделать его и раскрасить.

Эпитеты

Помните, в разделе “Лексика” у нас уже была глава с таким названием? В ней мы считали эпитетами в первую очередь прилагательные и причастия (без зависимых слов), а во вторую – наречия, аналогичные им по функции. Здесь я хотел бы еще сильнее расширить это понятие и включить в него вообще любые части речи в той степени, в какой они несут во фразе не смысловую, а эмоциональную и музыкальную нагрузку, расцвечивают текст, создают настроение. К примеру, в известном всем нам с детства стишке “Травка зеленеет, солнышко блестит” сообщается, по сути, лишь то, что травка зеленая, а солнышко яркое, и задачу создать настроение берут на себя глаголы. Но, наверное, в наибольшей степени за звучание и эстетическое воздействие прозы отвечают все-таки прилагательные как самые “необязательные” слова в предложении с точки зрения прямого смысла. Мы уже говорили о том, как раздвигаются границы переводческой свободы при выборе подходящих эпитетов и как размывается при этом само понятие синонима. Мы уже знаем, что в соревновании между словами-кандидатами на первый план нередко выступают их формальные свойства: звучание, длина, количество слогов, место ударения, сами буквы, из которых они состоят. Тогда речь шла о лексическом выборе – но поскольку этот раздел посвящен синтаксису, сейчас нас будет интересовать то, как работают эпитеты в сочетании друг с другом и остальными компонентами фразы. Удобнее всего изучить это на конкретном примере с использованием той самой ходовой синтаксической конструкции, которую мы тоже уже рассматривали – тройки однородных членов, – а сам пример возьмем из рассказа писателя, чьи тексты отличаются особенной продуманностью, хотя вы, возможно, этого и не замечали.

It was Christmas Eve.

I begin this way because it is the proper, orthodox, respectable way to begin, and I have been brought up in a proper, orthodox, respectable way, and taught to always do the proper, orthodox, respectable thing; and the habit clings to me.

Jerome K. Jerome, Told After Supper

Уже в самом соседстве двух этих фраз (а по совместительству и абзацев), очень короткой и очень длинной, видна рука мастера, но давайте пока сосредоточимся только на второй из них. Ее конструкцию можно изобразить так:

I begin this way because A, and B, and C; and the habit clings to me,

причем в каждом из членов, обозначенных прописными буквами, прячется еще повторяющаяся троечка однородных прилагательных, сопряженных по схеме “D, E, F” (тут союз and уже нельзя пускать в ход, потому что иначе он путался бы с союзами and основной схемы). То, что в синтаксическом блоке С нет подлежащего, не имеет значения, там подразумевается то же самое I have been, что и в блоке В; это подчеркивает и запятая перед блоком С, которая грамматически необязательна). Довесок же после точки с запятой уравновешивает начало фразы и как бы снимает излишнюю поэтичность ритмизованной серединки, устроенной по схеме 3 х 3, возвращая нас в русло “обыкновенной” прозы. Согласитесь, что все это выглядит очень расчетливо и гармонично.

А теперь присмотримся к тройке эпитетов. До чего же ловко они подобраны – причем в первую очередь именно по форме, а не по оттенкам смысла, которые тут не играют большой роли! Вот что мы видим:

1. все три слова начинаются с разных букв и кончаются по-разному;

2. длина их увеличивается от начала к концу: 6 букв, 8, 11;

3. количество слогов в каждом тоже увеличивается: 2, 3, а в последнем слове, можно сказать, 3½;

4. буквы в начале слов чередуются: согласная, гласная, согласная;

5. ударение в двух первых словах падает на первый слог, а в третьем смещается на второй, делая это заключительное слово еще более увесистым;

6. меняется в третьем слове и ударная гласная (с о на е), обеспечивая ему дополнительное выделение[11];

7. стоит все же убедиться в том, что и оттенки смысла не пострадали – от начала тройки к ее концу происходит “сужение” смысла и одновременно усиление комического эффекта: respectable по отношению к зачину рассказа звучит конкретнее и забавнее, чем proper;

8. можно даже копнуть чуть глубже и отметить, что порядок начальных букв троицы (p, o, r) намеренно не совпадает с алфавитным (o, p, r) – в противном случае этот ряд выглядел бы немножко нарочито, словно писатель зачем-то упражнялся, придумывая эпитеты на каждую букву алфавита по очереди.

Да бросьте, скажете вы, неужто Джером и впрямь сочинял свою фразу с учетом всех этих тонкостей? Конечно, нет, – но, конечно, да. Просто у него есть необходимый писателям музыкальный слух и чувство гармонии (а еще ко времени написания этого рассказа у него уже был за плечами приличный литературный опыт). Теперь уже никто никогда не скажет, какая доля хитрых соответствий и изящных виньеток в его прозе внесена туда сознательно, а какая родилась подспудно, “нечаянно”. Но нам, переводчикам, это и не нужно. Мы должны не столько препарировать оригинал холодным скальпелем разума, сколько пропускать его через себя, как червяки – землю. Однако и порассуждать иногда полезно: может быть, благодаря этому наше подсознание чему-нибудь да научится.

Но как же здесь быть переводчику-практику? Вряд ли в русском языке найдется тройка прилагательных с нужным смыслом, сочетающихся друг с другом в точности таким же образом, как в оригинале. Ну что ж – значит, надо попробовать сохранить хоть что-нибудь, хотя бы складность и ритм, а с остальным как повезет. Посмотрим, что получилось у наших коллег.

Это было в сочельник. Я начинаю именно так потому, что это самое общепринятое, благопристойное и респектабельное начало, а я был воспитан в общепринятом, благопристойном и респектабельном духе, привык поступать самым общепринятым, благопристойным и респектабельным образом, и эта привычка стала у меня второй натурой. (Пер. М. Колпакчи)

Был канун Рождества.

Я начинаю так, потому что это – единственно правильный, добропорядочный, респектабельный способ начинать такие рассказы, а я воспитан в единственно правильном, добропорядочном, респектабельном духе и приучен всегда совершать единственно правильные, добропорядочные, респектабельные поступки; эта привычка очень сильна во мне. (Пер. И. Бернштейн)

В первом варианте структура фразы оказалась гораздо менее симметричной и уравновешенной, чем у Джерома, а именно:

Я начинаю так потому, что А, а Б, В и Г.

Во втором же конструкция длинной фразы ближе к оригинальной:

Я начинаю так потому, что А, а Б и В; эта привычка очень сильна во мне,

и это уже немало.

Но обратимся к тройке эпитетов. В первом варианте все эпитеты длинные, пятисложные (в словарной форме, а средний род их еще и удлиняет на один слог), и никакого ритма в их сочетании не заметно (к тому же слово самый повторяется почему-то лишь два раза из трех[12]). Во втором тройка прочитывается довольно гладко, только вот тоже длинновата – мало того что два последних прилагательных очень длинные, еще и словечко единственно спереди приклеилось (честно говоря, не понимаю, что оно дает). Особенно жалко, что второе слово в ряду получилось длиннее третьего. Неплохо было бы заменить его чем-нибудь покороче, слога в четыре или на худой конец в пять, как в последнем респектабельный (обеим переводчицам захотелось сохранить это словцо, и их можно понять: очень уж хорошо оно соответствует нашему представлению об англичанах). Еще один рецепт: поискать эпитет из двух-трех слогов и поставить его на первое место, а правильный передвинуть на второе. “Хороший, правильный, респектабельный”? “Правильный, образцовый, добропорядочный”? Не будем предлагать “оптимальный” вариант, тем более что его и не существует; попробуйте сами придумать такой, который вас устраивает, и вы убедитесь, что задача эта не из легких. А теперь представьте себе, каково приходится переводчикам стихов! У нас, переводчиков прозы, по крайней мере нет наручников размера и удавки рифмы на шее.

Проанализируем еще одну тройку. На сей раз ее автором будет действительно поэт, и незаурядный (нет-нет, стихи его мы не тронем: слава богу, он писал и прозу).

But the Prince Prospero was happy and dauntless and sagacious.

Edgar Allan Poe, Masque of the Red Death

Эпитеты здесь соединены по схеме “A and B and C”. Так же, как и у Джерома, первое прилагательное – самое короткое; два других одинаковой длины, но в третьем на один слог больше, и ударение в нем (снова точно так же, как в первом разобранном нами примере) смещается с первого слога на второй. Все ударные гласные разные, но первая и третья схожи: э-о-эй – вполне гармоничное сочетание. Вообще вся фраза, короткая и лишенная запятых, произносится на одном дыхании. Согласные, с которых начинаются эпитеты, конечно, тоже разные; их совпадение в двух словах воспринималось бы как неряшливость, а в трех – как юмористический прием, очень популярный у английских литературных шутников, но здесь явно лишний (кстати, совпадение пары начальных согласных в имени Prince Prospero как раз таки не случайно и ласкает английское ухо[13]). Что касается смысла, то тут важно, чтобы на последнем месте оказалось именно sagacious, поскольку дальше По рассказывает о “мудром” решении принца устроить пир во время чумы. Порядок двух остальных членов тройки не имеет значения.

Почитаем переводы – их шесть, и сделаны они на протяжении почти целого века:

1. Но принцъ Просперо былъ счастливъ, неустрашимъ и изобрѣтателенъ. (Пер. П. Лачиновой, 1873)

2. Но принц Просперо был человек счастливый, предприимчивый и находчивый. (Пер. Н. Шелгунова, 1874)

3. Но Принцъ Просперо былъ веселъ и безтрепетенъ и мудръ. (Пер. К. Бальмонта, 1901)

4. Но принц Просперо был счастлив, отважен и изобретателен. (Пер. М. Энгельгардта, 1923)

5. Но принц Просперо был по-прежнему весел – страх не закрался в его сердце, разум не утратил остроту. (Пер. Р. Померанцевой, 1958)

6. Но принц Просперо был жизнерадостен, неустрашим и находчив. (Пер. В. Рогова, 1970)

Как видите, только Бальмонт смело сохранил авторскую схему “А и Б и В”. Померанцева придумала что-то совсем не похожее на оригинал, и хотя ее перевод по-своему ритмичен и читается гладко, не очень понятно, при чем тут По. Остальные переводчики выбрали обычную для русского схему “А, Б и В”. Из тех пяти переводов, где есть тройка эпитетов, самый кашеобразный и немелодичный, пожалуй, второй – Шелгунова; два одинаковых окончания -чивый его тоже не украшают. Рогов выбрал обратную последовательность по длине слов и позаботился о том, чтобы все три эпитета кончались по-разному, но недосмотрел за первыми буквами. Перевод Энгельгардта неплох, но особенно хороши и музыкальны, на мой взгляд, первый и третий варианты. И все же главный приз в этом заочном конкурсе я бы присудил Бальмонту – не столько за то, что он перевел первый эпитет правильнее по смыслу, сколько за изобретательность. Он не стал подражать По (возможно, вспомнив надменное заявление Жуковского о соперничестве переводчика с автором и позабыв, что на этот раз переводит прозу), воспользовался вместо его ритмической схемы хореическим четырехдольником (“вЕ-сел-и-бес-трЕ-пе-тен-и-мУдр”) и изловчился выделить последнее слово не только его краткостью (в английском-то односложными словами никого не удивишь, а у нас они сравнительно редки), но и внезапной сменой ударной гласной – у, загипнотизировав нас сначала монотонным е-е-и-е-е-е-е-и, – вот он, поэтический дар в действии! При этом Бальмонт еще и сумел поставить себе на службу не очень привычную для русского языка схему сопряжения однородных членов союзами и без запятых – ведь именно она помогла ему выстроить завораживающе ровную, подогнанную в размер (без первого и четырехдольника бы не вышло) цепочку гласных перед финальным акцентом.

То, что мы обнаружили на примере тройки эпитетов, – наличие в их порядке не только смысловой, но и формальной логики, а также ритмический и мелодический рисунок, – свойственно и двойкам, и четверкам, и вообще цепочкам любого размера. Правда, для русских эпитетов обычно действует правило “больше трех не собираться”: слишком уж велика средняя длина наших прилагательных и причастий. На английском же с его изобилием коротких слов нетрудно собрать и гирлянду из пяти-шести эпитетов (а в четвертой части книги мы разберем фразу, где на одно существительное их приходится целых девять). При переводе число однородных членов в таких гирляндах нередко сокращается, хотя по количеству слогов и букв они даже слегка разбухают, особенно в косвенных падежах. Неопытные переводчики опасаются таких сокращений, считая, что они могут привести к потере информации, но мы-то знаем, что информация здесь стоит отнюдь не на первом месте.

Конечно, если у писателя есть музыкальный слух и чувство ритма, они работают постоянно, а не только в те относительно редкие минуты, когда он собирает бусы из однородных элементов. Свой ритм и своя музыка слышатся и в сочетаниях одного-единственного прилагательного с существительным, и в связках глагола с наречием. Вообще, чтó для существительного прилагательное, то для глагола – наречие, и наречия очень часто берут на себя функцию эпитетов, собираясь точно в такие же ритмизованные двойки и тройки, что и прилагательные. Случается это и с другими частями речи – вспомните хотя бы грибоедовское “с чувством, с толком, с расстановкой”, где роль наречий выполняют существительные с одинаковым предлогом. Так то стихи, возразите вы. Но, как мы только что видели, ритм и даже поэтический размер иногда пробиваются и в прозе; особенно часто это бывает в эмоционально насыщенных местах, когда писателю нужно дополнительно завести, “раскачать” читателя.

Разумеется, сказанное относится не только к отдельным сочетаниям слов, но и к целым фразам, и к абзацам, и к более крупным фрагментам текста, – мы вспомним об этом в частях, посвященных работе с текстом и стилю. Правда, в более крупном масштабе, чем у групп из нескольких слов, совсем уж откровенная поэтизация прозы вплоть до правильного размера и рифмы выглядит чересчур нарочитой, и в прозе ритм чаще бывает сбивчивым, переменчивым, синкопированным. Но он все равно важен не меньше, чем в поэзии.

Риторические приемы

Тема ритма и музыки в прозе граничит – вернее, смыкается – с обширной и тоже очень важной для нашего дела темой риторики. Но мы лишь слегка коснемся этой последней: в конце концов, риторические фигуры трудно не заметить, и даже неопытные переводчики стараются по мере сил воспроизвести их на своем языке. Строго говоря, не все такие фигуры относятся непосредственно к синтаксису; например, метафоры, гиперболы и почти все остальное из того, что называется тропами, нас сейчас интересовать не будет. Мы сосредоточимся на способах синтаксического украшения фразы.

Кое с какими из них мы уже сталкивались. К примеру, троекратный повтор слова soon в стивенсоновском описании начала морской экспедиции называется анафорой, а троекратный же повтор тройки эпитетов в разобранной нами фразе Джерома ближе к эпифоре – но не в названиях суть. Сформулируем нашу задачу просто: попробуем определить, какой стратегии лучше всего придерживаться, если мы видим в оригинальной фразе крупномасштабные (то есть не на уровне соседних слов) и явно искусственные синтаксические особенности, служащие для ее украшения. К несчастью, не все такие особенности переносятся из языка в язык прямиком, без потерь и нежелательных побочных эффектов.

Разобраться в поставленной задаче лучше всего на конкретном примере, а пример этот возьмем из, возможно, самого знаменитого зачина во всей англоязычной литературе – начала романа Диккенса “Повесть о двух городах” (Charles Dickens, A Tale of Two Cities). Диккенс вообще большой любитель риторики, а тут он и вовсе разошелся не на шутку. Не хочется ограничивать себя одной фразой; прочтем целых три.

It was the best of times, it was the worst of times, it was the age of wisdom, it was the age of foolishness, it was the epoch of belief, it was the epoch of incredulity, it was the season of Light, it was the season of Darkness, it was the spring of hope, it was the winter of despair, we had everything before us, we had nothing before us, we were all going direct to Heaven, we were all going direct the other way – in short, the period was so far like the present period, that some of its noisiest authorities insisted on its being received, for good or for evil, in the superlative degree of comparison only.

There were a king with a large jaw and a queen with a plain face, on the throne of England; there were a king with a large jaw and a queen with a fair face, on the throne of France. In both countries it was clearer than crystal to the lords of the State preserves of loaves and fishes, that things in general were settled for ever.

Почти весь этот маленький фрагмент строится на двух риторических приемах – антитезе (по-гречески это значит “противопоставление”) и параллелизме. Но мы уже договорились не обращать внимания на термины; всем нам и так хорошо видно, какую синтаксическую структуру использует Диккенс. Любопытно (и не сразу заметно), что он обходится здесь практически без эпитетов, добиваясь этим удивительной чеканности своей прозы: говорит точно гвозди забивает. Ведь именно эпитеты как самая необязательная часть фразы расшатывают ее, создают в ней своего рода люфт; это, можно сказать, оборотная сторона их экспрессивности.

Сравним два перевода. Первый, более почтенного возраста, принадлежит перу Елизаветы Бекéтовой, бабушки Александра Блока:

Это было лучшее из всех времен, это было худшее из всех времен; это был век мудрости, это был век глупости; это была эпоха веры, это была эпоха безверия; это были годы света, это были годы мрака; это была весна надежд, это была зима отчаяния; у нас было все впереди, у нас не было ничего впереди; все мы стремительно мчались в рай, все мы стремительно мчались в ад, – словом, то время было так похоже на наше, что наиболее крикливые его представители требовали, чтобы к нему применялась и в дурном и хорошем лишь превосходная степень сравнения.

На английском престоле восседал король с широкой челюстью и королева с некрасивым лицом; на французском престоле восседал король с широкой челюстью и королева с красивым лицом. В обоих государствах вельможи и лорды, обладатели благ земных, были твердо убеждены, что все благополучно и прочно установлено раз и навсегда.

Второй тоже немолод и выполнен четой профессиональных литераторов – Марии Богословской, которая была участницей знаменитого кашкинского семинара, и ее супруга Сергея Боброва:

Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, – век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, – словом, время это было очень похоже на нынешнее, и самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нем – будь то в хорошем или в дурном смысле – говорили не иначе как в превосходной степени.

В то время на английском престоле сидел король с тяжелой челюстью и некрасивая королева; король с тяжелой челюстью и красивая королева сидели на французском престоле. И в той и в другой стране лорды, хранители земных благ, считали незыблемой истиной, что существующий порядок вещей установлен раз навсегда, на веки вечные.

Наверное, вы сразу увидели в обоих переводах уже знакомую нам лексическую кальку – челюсть у королей. Пожалуй, подбородок был бы уместнее. К тому же, судя по портретам Георга III и Людовика XVI, подбородок (или, если угодно, челюсть) последнего никак нельзя назвать широким, а сочетание “король с тяжелой челюстью” вызывает в уме образ ветхозаветного Самсона, которого за заслуги перед отечеством произвели в короли. Отметим и парочку других лексических неточностей во втором переводе: буквальная передача слова lords произвела на свет французских лордов, а обрушиться живые люди могут только в переносном смысле – на врага или на бюрократизм, – так что здесь оно выбрано неудачно. Впрочем, и первый перевод в этом отношении неидеален: выбор слова обладатели можно оправдать разве что пословицей “что охраняешь, то имеешь”[14]. А еще в оригинале есть библейская аллюзия, те самые loaves and fishes, которыми Иисус Христос умудрился накормить примерно пять тысяч человек. Конечно, все переводчики ее заметили, только вот в переводы она не проникла[15]. Причины этого понятны, однако потеря кажется существенной, особенно если учесть, что голод был неизменным спутником Французской революции на всех ее этапах. Может быть, тут спасли бы наши традиционные русские и вместе с тем общеевропейские хлеб и соль?

Теперь обратимся к синтаксису. По синтаксической структуре второй перевод гораздо дальше от оригинала, чем первый. Из-за этого в его стартовой фразе напрочь пропала диккенсовская чеканность и осталась только какая-то невнятная скороговорка. К тому же эту фразу крошат на куски четыре тире. Так что же, поздравим Бекетову с победой, а самих себя – с решением задачи?

Но не все так просто. Присмотримся к началу первого перевода. Во-первых, и Бекетова не осмелилась воспроизвести синтаксис оригинала в точности: она затормозила энергичную, динамичную фразу Диккенса точками с запятой (а ведь сам Диккенс, викторианец, писавший в пору расцвета этого знака, вспомнил о нем только во втором абзаце). Напрашивается догадка, что Богословская с Бобровым изменили синтаксис отчасти ради того, чтобы сохранить динамику хотя бы в одном большом фрагменте фразы, – но потери при этом оказались все-таки слишком значительными. По-моему, здесь можно было бы сохранить и авторские повторы, и авторские запятые, – иначе говоря, взять лучшее от обоих переводов. Напрасно, на мой взгляд, проигнорировали переводчики и диккенсовский шутливый эвфемизм в конце первого периода, the other way; и если преисподняя во втором переводе хотя бы дает нужное ритмическое удлинение, то в первом переводе исчезло и оно.

Однако же все это выглядит аргументами в пользу еще более жесткого следования синтаксису оригинала. А есть ли контраргументы?

Есть. В перевод Бекетовой пробрались две синтаксические кальки. Первая – повтор “престоле восседали” во втором абзаце. На русском эти слова с успехом заменяет тире, и параллелизм от такой замены вовсе не страдает, зато точка с запятой естественным образом превращается в запятую. Вторая – “королева с таким-то лицом”: в этом сочетании просвечивает английский, особенно когда этой королеве с лицом составляет пару король с челюстью. Представьте себе, что вы прочли в открытой наугад книге фразу “В комнату ворвалась женщина с рассерженным лицом” – разве это не натолкнет вас на мысль, что перед вами перевод? Так что здесь Богословская с Бобровым вполне справедливо пожертвовали долей авторского параллелизма.

Итак, напрашивается вывод: риторику оригинала желательно воспроизводить в переводе как можно полнее, если только это не приводит к появлению в нем заметных следов чужеземного синтаксиса. Те элементы риторики, которые не переносятся в русский текст естественным образом, лучше опустить, а если стиль автора при этом существенно пострадает, переводчику следует попытаться скомпенсировать потери какими-нибудь “родными” риторическими средствами. Ограничусь пока этим приблизительным рецептом и в завершение главы укажу еще на несколько мелких погрешностей в только что разобранных переводах Диккенса – это будет хорошим мостиком к следующему разделу о борьбе с мусором.

Первый перевод. В заключительной части первой фразы за союзом что следует еще союз чтобы; это небольшой грех, но отчего бы вместо “чтобы к нему применялась” не написать “применять к нему”? Далее, немного странно сейчас смотрится двукратное восседал в единственном числе; логичнее было бы дважды повторить восседали, тем более что это соответствует нынешним нормам политкорректности. И наконец, в конце нашего мини-отрывка возникла легкая синтаксическая путаница: по смыслу (да и грамматически) слово благополучно выглядит обстоятельством, однородным всему сочетанию “прочно установлено раз и навсегда”, но чисто зрительно как однородные воспринимаются слова “благополучно и прочно”.

Второй перевод. Не совсем понятно, зачем переводчики отошли от диккенсовской антитезы, сменив зиму на стужу; этой заменой они вряд ли что-то выиграли. Не очень уместным выглядит “уже и тогда”, словно представители того времени горланят до сих пор. Пара сказуемых сидел – сидели в первой фразе второго абзаца нарушает параллельность; логичнее было бы дважды повторить сидели. Сочетание “существующий порядок вещей” с его тремя щ тяжеловато для гладкого и энергичного диккенсовского зачина. И наконец, для чего в конце фрагмента дважды повторять разными словами одно и то же? Разве не достаточно было бы завершить фразу либо словами “раз и навсегда”, либо словами “на веки вечные”? Ведь этим ненужным повтором переводчики снова разрушают чеканность диккенсовской прозы.

Вы можете счесть некоторые из этих замечаний мелкими придирками и будете по-своему правы. Я говорю об этих мелочах лишь ради того, чтобы обратить на них ваше внимание, а что делать с ними дальше, решайте сами. Ни один переводчик не в силах заметить даже в чужом, а тем более в своем переводе все шероховатости, да и мнения о том, насколько шероховата каждая шероховатость, частенько расходятся.

Уборка мусора

Теперь наша фраза почти готова. Лексика в ней налажена, синтаксис выправлен; хотя разговор о стиле у нас еще впереди, будем считать, что нам удалось сохранить и отличительные черты авторской манеры или найти им адекватную замену. Осталось провести только одну важную заключительную операцию – убрать мусор.

Но что же под этим понимается? По отношению к устной речи мусором обычно именуют лишние и в особенности часто повторяющиеся слова, все эти ну, типа, короче и на самом деле – они даже получили специальное название слов-паразитов. Для человека пишущего мусор – это все, что мешает ясному выражению его мыслей и чувств. Вот как говорит об этом Уильям Зинсер, чью книгу я уже не раз цитировал:

Словесный мусор – это беда нашей страны. Мы, американцы, душим себя тяжеловесными оборотами, ненужными повторами, помпезными завитушками и бессмысленным жаргоном[16].

Тут, пожалуй, место лидера занимают уже не слова-паразиты, а печально известный канцелярит. Проникает он и в переводы, но все же для нас, переводчиков, мусор – это не только и, главное, не столько канцелярит, тем более что и он, и даже слова-паразиты в художественной прозе могут выполнять чрезвычайно существенные функции (извините за канцелярит, но иногда он приходится очень кстати). В нашем ремесле мусором считается все, что угодило в русскую фразу и осталось там по недосмотру, – все, что может попасться на глаза читателю и сбить его с нужного настроя. Разновидностей такого мусора множество, и кое-какие из них мы сейчас обсудим, но объединяет их одно: все они “мелочи” в том смысле, что умеют ловко прятаться, но вред любая из них может нанести огромный – как единственная фальшивая нотка, взятая во время концерта второстепенным инструментом большого оркестра. Пройдемся по основным из этих разновидностей, иногда с примерами для пущей ясности.

1. Одинаковые и однокоренные слова

Это, наверное, самый известный и распространенный вид мусора. Его подвид – уже упоминавшиеся в главе “Упрощение синтаксической структуры” повторы слова который в разных родах, падежах и числах. С которыми ведут беспощадную борьбу почти все писатели и переводчики, но которые стоят насмерть и иногда одерживают локальные победы. Еще один подвид – повторы глагола быть в разных формах. Борясь с такими повторами, переводчики иногда попадают из огня да в полымя – мы уже разбирали случай, когда вместо “на нем был малиновый цилиндр” пишут “он носил малиновый цилиндр”, и выходит, что герой щеголял в этом головном уборе постоянно. Другая замена быть, о которой уже говорилось, – глагол являться. Его вообще желательно избегать: уж очень он отдает официозом, канцелярщиной и прочим бюрократизмом. Любопытно, что всего лишь приставка по превращает его в совершенно нормальный нейтральный глагол.

Разумеется, повтор однокоренных, а то и одинаковых слов может быть и намеренным – и тогда это вовсе не мусор, а риторическая фигура (например, анафора или эпифора), то есть украшение. Расскажу в связи с этим историю из своей практики. Как-то раз один мой небольшой перевод редактировал ирландец, хорошо знающий русский. Точнее говоря, это была не столько редактура, сколько проверка на смысловое соответствие оригиналу, потому что редактировать перевод художественного произведения на неродной язык – очень сомнительная затея. Увидев, что слово anger переведено как досада, он поинтересовался, почему я выбрал такой неожиданный вариант (хотя по смыслу он годился) вместо очевидного гнева. Я объяснил, что слово гнев уже есть по соседству. “Надо же, – удивился он. – А я думал, что вы, русские, не обращаете внимания на такие повторы”. Тут настал мой черед удивляться. Я спросил, откуда он это взял, и услышал в ответ цитату из “Анны Карениной”: “Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему”.

Сказанное о повторах слов справедливо для любой разновидности мусора: она может оказаться и не мусором, но если вы не ирландец, отличить одно от другого не составит труда.

2. Повторы заметных букв и буквосочетаний

Заметнее всего в русском, пожалуй, шипящие – шипит уже само это слово. Обсуждая причастия действительного залога, мы отмечали, какие неудобные у них суффиксы, а поскольку причастие и комбинация который + глагол взаимозаменяемы, переводчику приходится лавировать между которыми и “вшами”, как между Сциллой и Харибдой.

В переводной фразе может нечаянно образоваться избыток и других сравнительно редкоупотребимых букв – э, ю, ф, ч. Есть в русском буквы, которые не кажутся редкоупотребимыми, но на самом деле таковы; это, например, б и з. Если в тексте встанут рядом хотя бы три (а иногда и два) слова, начинающиеся на одну из этих букв, их будет трудно не заметить. Вообще первое место в слове повышает заметность практически любой буквы, кроме разве что п, на которую в русском начинается самое большое количество слов. Здесь между нашими литературами есть одно любопытное различие. Англоязычные писатели, особенно юмористы, частенько составляют из слов, начинающихся с одной и той же буквы, пары и даже более длинные цепочки с целью позабавить своих читателей; у нас этот прием почти никогда не используется. К примеру, герой рассказа О. Генри “Записки желтого пса” (O. Henry, Memoirs of a Yellow Dog) подбадривает своего хозяина-подкаблучника фразой (в переводе с собачьего на человечий, в данном случае английский):

Brace up, Benedick, and bid the blues begone[17], –

и тут же называет его the matrimonial mishap:

The matrimonial mishap looked down at me with almost canine intelligence in his face.

Вот два перевода двух этих фраз:

– Давай, бывший холостяк, прощайся с жизнью по совести.

А он, вислоухий матримон, посмотрел на меня сверху вниз с таким пониманием, словно не человек, а почти что собака. (Пер. В. Муравьева)

– Бодрись и забудь тоску.

Матримониальное недоразумение посмотрело на меня вниз с почти собачьим выражением лица. (Пер. под ред. В. Азова)

Ни в одном из вариантов нет аналога словесной игры О. Генри, и если сочетание из двух слов на букву m переводчики могли счесть ненамеренным, то уж о пяти словах на b в одной коротенькой фразе такого точно не скажешь. Значит, решение их сознательно – и, по-моему, вполне оправданно (а о других их решениях нам сейчас рассуждать ни к чему).

Итак, если соседние русские слова начинаются с одной и той же буквы, это обычно не воспринимается как литературный прием, а если эта буква еще и сравнительно редкая, и вовсе выглядит неряшливостью со стороны автора. Нам, русскоязычным читателям, повезло: у нас есть автор, на которого не может пасть даже тень обвинения в подобной неряшливости, и зовут его Сергей Довлатов. Возможно, вы знаете, что все слова в каждой написанной им фразе (за редкими исключениями) начинаются с разных букв[18]. Сам он объяснял это необычное правило стремлением к самодисциплине: ведь оно заставляет писателя экономить слова и очень тщательно выбирать те немногие, без которых нельзя обойтись. Но теперь мы видим, что с этим связан и дополнительный бонус: когда в русской фразе нет даже двух слов с одинаковыми начальными буквами, она выглядит чище, опрятнее, расчетливее – в хорошем смысле.

Пример Довлатова заставляет нас сделать чрезвычайно важный вывод. Едва ли стоит сомневаться в том, что очень немногие из его читателей знают о странном ограничении, которое он на себя наложил, и почти никто из тех, кто о нем знает (а я думаю, что и вовсе никто), не обнаружил его самостоятельно, без чужой подсказки. Однако чистота, выверенность, какая-то особенная прозрачность довлатовской прозы прямо-таки бросается в глаза, и теперь мы знаем один из ее маленьких секретов. А вывод из этого такой: читатели почти (или вовсе) не замечают того, по каким правилам скроен и сшит художественный текст, но писательские приемы – или хитрости, или даже уловки – все равно на них действуют. И у этого вывода есть сразу несколько очень важных следствий.

Первое: мы обязаны вычищать свои переводы до последней соринки, и мысль “а, ладно, все равно никто не заметит” никогда не может служить нам оправданием. Даже если не заметят, то обязательно почувствуют.

Второе: нужно самым внимательным образом присматриваться к малозаметным техническим особенностям письма автора и изо всех сил стараться разгадать рецепты его кухни. Это непременно окупится.

И третье: читатель наивен, доверчив и обманываться рад. Грех этим не воспользоваться – конечно, только в благородных целях. А благородная цель у нас одна: создать нужное впечатление, и ради этой цели мы имеем право пойти даже на незаконные приемы. Да, если читатель нас раскусит и поймет, что мы обвели его вокруг пальца, это выйдет нам боком (извините за это сложное балетное движение). Но золотая овчинка стоит выделки. А о том, что это за незаконные приемы и когда имеет смысл идти на риск, связанный с их применением, мы еще поговорим.

3. Обилие существительных

Давно подмечено, что переводы с английского на русский часто оказываются перегружены существительными. Избыток существительных, пусть даже сдобренных прилагательными, тормозит фразу. Особенно вредны отглагольные, заканчивающиеся на -ние: они часто бывают еще и длинными, да и одинаковые окончания быстро начинают мозолить глаза. Не украшают фразу и несколько существительных на -ость, тоже из-за большой средней длины и одинаковых окончаний.

4. Цепочки родительных падежей

Есть у существительных (в том числе снабженных прилагательными) и еще одно нехорошее свойство: они нередко налипают друг на друга в форме родительного падежа, образуя цепочки (“снижение темпов размножения обитателей тропических лесов…”). А в художественном тексте даже два-три существительных в родительном падеже подряд смотрятся неважно.

5. Труднопроизносимые слова и словосочетания

Их лучше избегать, даже если мы переводим не фильм и не пьесу, а обычный роман или рассказ, который никто не собирается читать вслух (хотя при нынешней популярности аудиокниг этого никто не может гарантировать заранее). Вот начало того самого рассказа Роальда Даля “Миссис Бискби и шуба полковника”, на примере из которого мы изучали неприятности, поджидающие переводчика при употреблении деепричастий:

America is the land of opportunities for women. Already they own about eighty-five percent of the wealth of the nation.

Один из переводов выглядит так:

Америка – страна больших возможностей для женщин. Они уже владеют примерно восьмьюдесятью пятью процентами национального богатства. (Пер. И. Богданова)

На словах “восьмьюдесятью пятью” читатель мысленно спотыкается. Другая переводчица попыталась избежать этой неприятности:

Америка – страна широчайших возможностей для женщин. Уже сейчас они являются владелицами примерно восьмидесяти пяти процентов всего достояния нации. (Пер. Г. Палагуты)

В родительном падеже числительное прочесть легче, но этот выигрыш сводится на нет неуклюжим “являются владелицами”. Любопытно, что упрямый творительный падеж, изгнанный из числительного, удержался здесь в существительном. Интереснее поступил имярек, чей перевод можно найти в интернете:

Америка – страна больших возможностей; в том числе и для женщин. Уже теперь они владеют девяноста пятью процентами достояния нации.

Он оставил творительный падеж, но пожертвовал фактической точностью, чтобы сделать числительное более удобочитаемым. Что ж, это вполне допустимо, но почему бы не подыскать к глаголу “владеть” синоним с другим управлением и таким образом не избавиться от творительного падежа полностью? Это кажется самым естественным решением. Так и поступил четвертый переводчик:

Америка для женщин – страна блестящих возможностей. Женщинам уже принадлежат восемьдесят пять процентов национального богатства. (Пер. В. Когана)

6. Черты поэтической речи: рифмы, ассонансы, аллитерации, стихотворный размер

Случайные рифмы в прозе никому не нужны; они выглядят как неудачная, а то и глупая попытка пошутить. Заметны они – и потому подлежат уничтожению – чаще всего тогда, когда рифмуются два стоящих рядом слова (“этот метод”) или целые синтагмы (“Нам велели, чтобы мы больше не пели”).

С прочими элементами поэтической речи дело обстоит сложнее, потому что все они иногда проскальзывают в прозе исподволь, незаметно даже для самих писателей. Эти элементы появляются в словосочетаниях, на которые падает особый акцент, в рядах однородных членов, как мы видели на примере перевода Бальмонтом фразы о принце Просперо, и особенно в эмоционально насыщенных, кульминационных эпизодах, когда прозаическая речь становится более напряженной, более ритмичной, обретает более выраженный мелодический рисунок – одним словом, поэтизируется. Примеры поэтизации такого рода мы увидим в части, посвященной стилю. А пока просто запомним, что любые поэтические финтифлюшки, угодившие в прозу ненароком и без всякой цели, следует беспощадно удалять.

7. Избыток возвратных глаголов

За глаголами на -ся приходится следить так же пристально, как за которыми и причастиями. Это все, что нужно знать о возвратных глаголах.

8. Омонимы

В переводе одного фантастического рассказа было написано, что кожа голодающих обитателей далекой планеты натянулась на черепах. Откуда на этой планете взялись черепахи, спросите вы, и зачем человеческая кожа вздумала на них натянуться? А никаких черепах и не было.

В другой переводной книге сообщалось, что инопланетяне попадали на Землю в разное время суток. Тут и ударение не выручит: увидев его в слове попадали даже в нужном месте, читатель непременно улыбнется. Ничего не поделаешь – надо писать прилетали или приземлялись. Вообще слова, в которых во избежание неправильного прочтения требуется ставить ударение, неудобны для употребления (вот вам заодно и образец фразы с мусором разновидности № 3). Из-за этого дефекта приходится почти всегда отказываться, например, от слова чудный в косвенных падежах, прекрасного во всех прочих отношениях.

9. Путаница с зависимыми словами

Вот еще одна фраза из романа Джека Лондона “Майкл, брат Джерри”:

Капитан Доун застал своего помощника отпирающим подобранным ключом стол, где хранился вахтенный журнал. (Пер. Н. Ман)

Два причастия в творительном падеже относятся к разным словам, но их соседство слегка сбивает с толку. Лучше обойтись без него, не говоря уж о том, что оборот “застал отпирающим” сам по себе попахивает английским. Забавно, что тут есть и мусор предыдущей разновидности: ведь у слова подобранный два значения.

10. Двусмысленности и ненужные ассоциации

Ассоциативное мышление свойственно всем нам, хотя и в разной степени. Иногда (и не так уж редко) в тексте вдруг будто бы проскальзывает намек на что-то неприличное, тень скабрезной шутки, как, например, во фразе “Перед ним лежала голая равнина”. Тут многие, наверное, припомнят известную присказку: “Каждый понимает услышанное в меру своей испорченности”. Пусть так, но нам, переводчикам, от этого не легче, поскольку изрядную долю читательского контингента смело можно считать испорченной. Да и вообще, если что-то пришло в голову переводчику, кому-нибудь из читателей перевода (если их будет немало, а ведь мы на это рассчитываем) обязательно придет в голову то же самое.

Иногда из-за борьбы с мусором такого рода страдают самые обычные и вполне невинные слова. Сейчас, например, многие редакторы объявили войну не только слову кончить, но и слову кончиться, которое, казалось бы, и вовсе ни в чем не виновато, и требуют, чтобы ночь или дорога не кончалась, а непременно заканчивалась. Такие перегибы нельзя приветствовать.

Бывают и другие разновидности мусора – все их не перечислить, да мы обычно и не занимаемся классификацией того, что сметаем веником в совок и отправляем в ведро. К примеру, сейчас я не внес в свой реестр фразы вроде тех, в которых прямое дополнение притворяется подлежащим: помните лошадь из главы о простых предложениях, не то победившую усталость, не то павшую ее жертвой? Мусором может быть и кучка односложных слов, довольно редких в русском языке и потому обращающих на себя внимание. А вот любопытный образец довольно экзотического фантика, начало книги Ричарда Баха “Чайка по имени Джонатан Ливингстон” (Richard Bach, Jonathan Livingston Seagull):

Было утро, и солнце опять залило сияющим золотом спокойное море, чуть подернутое рябью. (Пер. М. Шишкина)

Вроде бы фраза и фраза, но что-то с ней немножечко не так. И, приглядевшись, мы обнаруживаем почти безраздельное доминирование среднего рода, а из-за него и ударных о (тут же брезжит и тень только что упомянутой неопределенности: солнечные лучи залили море или морские воды залили солнце?). Может быть, Бах и не великий писатель, но в оригинале начало его романа не “окает” и не страдает другими подобными перекосами:

It was morning, and the new sun sparkled gold across the ripples of a gentle sea.

Не буду предлагать другие варианты перевода: ясно, что их бесчисленное множество.

Коварство многих “соринок” состоит в том, что замечают их не все и не сразу. Да и удалить из перевода все изъяны вплоть до самых крошечных попросту невозможно, тем более если на руках у нас не миниатюра из нескольких строчек, а мало-мальски объемный текст. Но стремиться к этому все равно надо: чем больше мусора мы выбросим, тем меньше его останется и тем приятнее будет нашим читателям.

А после уборки наступает пора объединять наши чисто выметенные фразы в единое целое.

III. Работа с текстом

На свете много литературных жанров, и у работы переводчика в каждом из них есть свои особенности. Но чтобы эта книга не превратилась в многотомник, мы рассмотрим только два основных жанра художественной прозы: рассказ (соответствующий английскому short story) и роман (novel), – и добавим к ним обширный жанр с размытыми границами и неуклюжим названием нон-фикшн. Повесть, которая по-английски называется novella – вот вам еще один “ложный друг переводчика”, – пожалуй, не заслуживает отдельного обсуждения, потому что и у нас, и у них определяется как неведома зверушка – ни то ни се, уже не рассказ, но еще и не роман. И хотя всем нам доводилось читать замечательные повести, этот промежуточный жанр писатели действительно любят меньше. Ведь, с одной стороны, повесть уже лишена главных плюсов рассказа: относительной краткости, цельности, проработанности, а с другой – еще не приобрела главных достоинств романа: широты, многоплановости, композиционной свободы, допускающей в том числе и разнообразные вкрапления и отступления.

Итак, сначала мы обсудим принципы работы с текстом, общие для всех трех названных жанров (и для повести тоже), а после этого поговорим немного о жанровой специфике.

Общие принципы

Что же объединяет произведения разных жанров?

Во-первых, любой текст состоит из фраз (рассказы из одного предложения, вроде хемингуэевского шедевра про неношеные детские ботиночки, рассматривать неинтересно; в качестве другого контрпримера можно было бы привести что-нибудь модернистское, вроде заключительной главы джойсовского “Улисса”, но и она, по сути говоря, представляет собой вереницу фраз, точки между которыми опущены). А есть ли что-то общее между самими этими фразами?

Конечно. Все они написаны одним и тем же человеком (раз уж я взялся возражать сам себе, то замечу, что и это не всегда так, но давайте и эти исключения отбросим как несущественные). Поэтому мы начнем с беседы о том, как сохранить в переводе единство стиля – я снова произнесу это ключевое слово, хотя главный и более детальный разговор о стиле нам еще предстоит.

Далее, любой текст независимо от жанра структурирован не только делением на фразы. Почти всегда фразы объединяются в абзацы, а те – в еще более крупные фрагменты. Внутреннее устройство абзацев не должно ускользать от внимания переводчика. Кроме того, не все фразы в произведении – впрочем, так же как и в абзаце, – одинаково важны. О структуре текста и пойдет речь в очередной главе.

Третья глава будет дополнением к предыдущей: она посвящена такому важному элементу текстовой структуры, как прямая речь, в том числе диалоги[19].

Тема четвертой главы – взаимосвязи – смыкается с темой двух предшествующих, потому что переклички между фразами возникают, естественно, уже на уровне абзацев, но существуют и на более высоких уровнях.

Наконец, в пятой главе мы вспомним о своем умении очищать от мусора и доводить до блеска отдельную фразу и подвергнем подобной санобработке весь текст целиком.

Единство стиля

Вы наверняка слышали мнение, что переводить одну фразу, вырванную из текста – а стало быть, лишенную контекста, – не имеет смысла, и это чистая правда. Вспомним, что наш успех зависит от того, насколько сильное впечатление произвел на нас оригинал и в какой степени мы сохраняли это впечатление при себе во время работы. С начала и до конца нам нельзя покидать мир, созданный писателем. Этот мир насквозь пропитан его индивидуальностью, пронизан его неповторимой интонацией, и все фразы, из которых состоит книга, выстроены вдоль силовых линий этого энергетического поля, как железные опилки – в поле магнитном.

Постоянно находясь в этом же поле, мы выстраиваем под его влиянием и свои, русские фразы. Во многом это делается бессознательно. Еще в начале книги я говорил о том, что понять английскую фразу значит увидеть скрывающуюся за ней “картинку”, но мы не только понимаем оригинал рассудком, но и чувствуем его душой (боюсь, что остаться на чисто материалистических позициях тут невозможно). Этот душевный контакт с книгой, который должен сохраняться на протяжении всего процесса перевода, – вещь настолько же трудноопределимая и настолько же несомненная, как контакт лектора со слушателями или актера со зрительным залом. Его разрыв, пусть даже на короткое время, грозит большими неприятностями. Именно поэтому нельзя рассчитывать, что у вас получится хороший перевод, если ваши мысли заняты чем-то другим или что-то (а может быть, кто-то) постоянно вас отвлекает.

Поскольку контакт с оригиналом иногда устанавливается не сразу – я сужу не только по своему опыту, но и по словам коллег, – в самом начале работы над новой книгой нас подстерегает опасность. Она связана с тем, что зачин любого произведения необычайно важен, и все писатели прекрасно это осознают: ведь им нужно заинтриговать, желательно первой же фразой, не только “обычного” читателя, но и издателя, от которого зависит судьба будущей публикации. А переводчику не всегда удается с первых фраз настроить свой голос в унисон с авторским, и даже то, что книга прочитана заранее, не гарантирует мгновенного попадания в нужный тон. Так что к началу приходится возвращаться и проверять его еще не раз; впрочем, то же самое делают и авторы.

Из необходимости этого внутреннего контакта переводчика с книгой (или, если угодно, с духом автора – позволим себе капельку спиритизма) вытекают еще две рекомендации. Во-первых, если книга, которую вы переводите, по-настоящему вам дорога, не надо ни с кем ее делить. К сожалению, многие издатели видят в возможности поручить перевод книги двоим, а то и нескольким исполнителям одни только плюсы. И срок выполнения заказа при этом сокращается, и риска вроде бы меньше: переводчики ведь тоже не ангелы, могут и подвести, а тут в случае чего негодной или недоделанной окажется лишь часть перевода. Но такая возможность несет в себе и угрозу. Вспомните, что любой перевод – это интерпретация. У каждого переводчика свои, особенные отношения с автором, и это всегда сказывается на результате его работы. Редакторам стоит немалого труда сшить вместе куски, переведенные разными людьми, так, чтобы швы между ними были незаметны, и даже если этим будет заниматься очень талантливый и внимательный хирург-редактор, риск получить то, что получилось у доктора Франкенштейна, чересчур велик. Однако жизнь диктует свои законы, и перевод одной книги группой из двух и даже трех человек – нередкое явление. Если члены такой переводческой бригады хорошо знают друг друга и руководствуются в своей работе одинаковыми принципами, результат может получиться вполне приемлемым (конечно, не без помощи хорошего редактора). И все же, по моему глубокому убеждению, особенно важные для вас книги нужно переводить только своими силами. Вы сами едва ли останетесь довольны тем, как выглядит перевод, сшитый из разных лоскутов, всего один из которых соткан вашими собственными руками.

Вторая рекомендация относится к заключительному этапу работы над книгой – общению с редактором и внесению редакторской правки. Если эта правка обильна – а при встрече неопытного переводчика с не слишком щепетильным редактором такое бывает часто, – она просто сбивает переводчика с толку. Редакторские окрики на каждом слове полностью заглушают для него авторский голос. Он теряет всякие ориентиры, перестает понимать, какие исправления лучше принять, а какие отвергнуть, и даже если в итоге начинает принимать их все подряд, ни к чему хорошему это не приводит. Если переводчик не хочет утратить необходимый контакт с оригиналом, а значит, и со своим собственным текстом, ему нельзя безропотно пасовать перед редактором, каким бы авторитетным тот ни был. В конце концов, уважение к себе стоит в нашей системе приоритетов выше уважения к читателю, а редактор, в сущности, и есть читатель – хотя, возможно, и самый влиятельный.

В свете всего сказанного ясно, насколько губительна для книг обычная ныне практика бесцеремонного редакторского переписывания неумелых переводов. Нет никакой надежды на то, что при таком переписывании уцелеют плоды тонкой настройки души переводчика – извините за выспренность и за цепочку родительных – на звук авторского голоса, а без них этот голос не найдет отклика и в душе читателя. А если перевод так плох, что щадящей правки недостаточно и требуется беспощадная, лучше отказаться от него вовсе и в следующий раз ответственнее подойти к выбору переводчика.

Структура

Следующий уровень структуризации текста вслед за его делением на фразы – это разбивка на абзацы. Их размеры и внутренняя конструкция у каждого автора свои и представляют собой такой же элемент его стиля (теперь я все чаще буду повторять это слово), как и соответствующие характеристики отдельных фраз. Поэтому перекраивать абзацы при переводе не рекомендуется; необходимость в этом возникает еще реже, чем в случае с фразами. Правда, тут надо сделать одну оговорку. Традиционное русское оформление прямой речи в диалогах требует начинать реплику каждого персонажа с красной строки, тогда как в оригинале несколько реплик могут быть включены в один абзац. Но о прямой речи мы еще побеседуем.

Фразы, входящие в один и тот же абзац, связаны друг с другом теснее, чем с более далекими фразами, причем зачастую не только по смыслу, но и по форме. Многие риторические фигуры (анафоры, параллельные конструкции) могут работать как внутри одного предложения, так и в группе предложений. Разберем для примера начальный фрагмент составной новеллы (или небольшого сборника новелл) Джерома “Истории, рассказанные после ужина”, первую (а точнее, вторую) фразу которой мы уже изучали.

It was Christmas Eve.

I begin this way because it is the proper, orthodox, respectable way to begin, and I have been brought up in a proper, orthodox, respectable way, and taught to always do the proper, orthodox, respectable thing; and the habit clings to me.

Of course, as a mere matter of information it is quite unnecessary to mention the date at all. The experienced reader knows it was Christmas Eve, without my telling him. It always is Christmas Eve, in a ghost story.

Christmas Eve is the ghosts’ great gala night. On Christmas Eve they hold their annual fete. On Christmas Eve everybody in Ghostland who IS anybody – or rather, speaking of ghosts, one should say, I suppose, every nobody who IS any nobody – comes out to show himself or herself, to see and to be seen, to promenade about and display their winding-sheets and grave-clothes to each other, to criticise one another’s style, and sneer at one another’s complexion.

“Christmas Eve parade,” as I expect they themselves term it, is a function, doubtless, eagerly prepared for and looked forward to throughout Ghostland, especially the swagger set, such as the murdered Barons, the crime-stained Countesses, and the Earls who came over with the Conqueror, and assassinated their relatives, and died raving mad.

Hollow moans and fiendish grins are, one may be sure, energetically practised up. Blood-curdling shrieks and marrow-freezing gestures are probably rehearsed for weeks beforehand. Rusty chains and gory daggers are over-hauled, and put into good working order; and sheets and shrouds, laid carefully by from the previous year’s show, are taken down and shaken out, and mended, and aired.

Oh, it is a stirring night in Ghostland, the night of December the twenty-fourth!

Приглядимся к тому, как Джером разбивает текст на абзацы, и первым делом выпишем количество фраз в каждом из них. Получится такой ряд: 1, 1, 3, 3, 1, 3, 1… Заметим, что все абзацы, за исключением первого и последнего, примерно одинакового размера. Ясно, отчего короток первый: это стартовая нота, задающая тон всему рассказу. Последний же просто нарушает единообразие; можно предположить, что за ним снова пойдут более длинные абзацы (заглянув в книгу, вы убедитесь, что так оно и есть). Троек, то есть конструкций из трех однородных членов, во всем этом фрагменте множество. Как устроены тройки внутри одного предложения (второго), мы уже разбирали; теперь посмотрим внимательно на абзацы, состоящие из трех предложений.

Порядковые номера этих абзацев – 3, 4 и 6. У них есть как минимум одна общая черта: две первые фразы в каждом абзаце имеют почти одинаковую длину, а третья от них отличается (в абзаце № 3 она короче, а в двух остальных – значительно длиннее). Кроме того, в каждом из абзацев № 4 и № 6 первая и вторая фразы схожи еще и по структуре.

Можно подметить и другие взаимосвязи внутри абзацев. В абзаце № 3 мы видим анафору – повтор Christmas Eve в начале всех трех фраз. В № 6 одиночные эпитеты при двух однородных подлежащих в первой фразе сменяются двойными эпитетами во второй. В обеих частях сложносочиненной третьей фразы этого абзаца тоже по два однородных подлежащих… Все это выглядит не менее расчетливым и гармоничным, чем устройство разобранной нами прежде второй фразы фрагмента.

Ясно, что при переводе необходимо сохранить если не все, то как можно больше этих особенностей оригинала, потому что именно они вкупе с соответствующим выбором лексики и глуповато-педантичной манерой, которой Джером наделил своего рассказчика, и составляют здесь авторский стиль. И перевод Инны Бернштейн вполне отвечает этому требованию:

Был канун Рождества.

Я начинаю так, потому что это – единственно правильный, добропорядочный, респектабельный способ начинать такие рассказы, а я воспитан в единственно правильном, добропорядочном, респектабельном духе и приучен всегда совершать единственно правильные, добропорядочные, респектабельные поступки; эта привычка очень сильна во мне.

Разумеется, просто ради информации указывать точную дату в данном случае нет никакой необходимости. Искушенный читатель и без меня знает, что был канун Рождества. В рассказе с привидениями дело всегда происходит в канун Рождества.

Канун Рождества привидения отмечают весьма торжественно. В канун Рождества они устраивают свой ежегодный праздник. В канун Рождества всякий в Стране Привидений, кто хоть что-нибудь из себя представляет, – или, пожалуй, относительно привидений правильнее будет сказать: всякий, кто ничего из себя не представляет, – выходит на землю, чтоб себя показать и на других посмотреть, чтобы прогуляться немного и похвастаться своим саваном или иным могильным туалетом, позлословить насчет того, кто как одет, и поязвить на тему о том, у кого какой цвет лица.

“Рождественский парад” – я думаю, они сами употребляют именно этот термин – это такое торжество, к которому готовятся заранее и которого ждут с нетерпением во всей Стране Привидений, в особенности всякие важные особы, вроде злодейски умерщвленных баронов и преступных графинь, а также графов, из тех, что пришли в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем, перерезали своих родичей и умерли в состоянии буйного помешательства.

Во всех углах духи с большим старанием упражняются в глухих стонах и дьявольских усмешках. За много недель начинают они репетировать вопли, от которых стынет кровь, и жесты, от которых ужас проникает до мозга костей. Заржавевшие цепи и окровавленные кинжалы подвергают тщательному осмотру и приводят в полный порядок; а саваны и гробовые покровы, отложенные с прошлого года и бережно хранимые в сундуках, снова извлекают наружу, вытряхивают, чинят и проветривают.

Да, волнующее это время, ночь под Рождество!

К сожалению, все джеромовские изобретения сохранить не удалось. Например, в первом абзаце из трех фраз последняя фраза вышла длинноватой, а двойные эпитеты при однородных подлежащих в предпоследнем абзаце превратились в параллельные развернутые определения, начинающиеся словами “от которых”. Но эти потери не так уж существенны, поскольку сохранено в переводе гораздо больше структурных особенностей английского текста, чем утрачено. В переводе же Марии Колпакчи от структуры оригинала не осталось и следа:

Это было в сочельник. Я начинаю именно так потому, что это самое общепринятое, благопристойное и респектабельное начало, а я был воспитан в общепринятом, благопристойном и респектабельном духе, привык поступать самым общепринятым, благопристойным и респектабельным образом, и эта привычка стала у меня второй натурой.

Собственно говоря, нет необходимости уточнять дату нашей вечеринки: опытный читатель, не дожидаясь разъяснения, сам поймет, что дело было в сочельник. Если в рассказе участвуют призраки, значит, время действия – сочельник. Это у привидений самый излюбленный и боевой вечер. В сочельник они справляют свой ежегодный праздник. В сочельник каждый обитатель загробного мира, из тех, кто хоть что-нибудь собой представляет (впрочем, о духах следовало бы говорить: каждый, кто ничего собой не представляет), – будь то мужчина или женщина, выходит на свет божий себя показать и людей посмотреть. Каждый красуется своим саваном, своим похоронным нарядом, критикует чужие костюмы и посмеивается над цветом лица других замогильных жильцов.

Своего предрождественского парада – так, я уверен, называют они между собой это событие – все жители царства духов, несомненно, дожидаются с большим нетерпением.

Особенно готовятся к нему высшие слои общества: злодейки-графини, зарезанные ими бароны, а также пэры с генеалогией от Вильгельма Завоевателя, успевшие придушить кого-нибудь из родичей и кончившие буйным помешательством. В эту пору в мире духов повсеместно и с большим усердием разучиваются глухие стоны и дьявольское хихиканье. Неделями, наверно, репетируются душераздирающие крики и жесты, от которых кровь леденеет в жилах. Заржавленные цепи и окровавленные кинжалы вытаскиваются и приводятся в пригодный для работы вид, а покровы и саваны, заботливо спрятанные с прошлогоднего парада, вытряхиваются, чинятся и проветриваются.

Да, хлопотливая ночка в царстве духов эта ночь на двадцать пятое декабря!

Нет смысла тратить время на подробное сличение этого перевода с оригиналом. Разбивка текста на абзацы изменилась кардинально; группы фраз, тесно связанных между собой по форме и смыслу, перемешались, и текст Джерома – ритмичный, выверенный, написанный словно бы с помощью логарифмической линейки, если вы знакомы с этим древним инструментом, – потерял всякую стройность и соразмерность. Возможно, переводчица так сосредоточилась на работе с отдельными фразами, что совсем упустила из виду то, как автор их группирует. Впрочем, и в самих фразах симметрия оказалась по большей части нарушена – при желании вы можете в этом убедиться.

Конечно, далеко не всегда принципы разбивки текста на абзацы бывают так прозрачны и соблюдаются так четко, как у Джерома, но определенную логику в этом отношении можно обнаружить у любого хорошего автора. Как правило, каждый абзац обладает смысловой цельностью; во многих абзацах, за исключением разве что совсем коротких, прослеживается линия внутреннего развития, в соответствии с которой и выстроены фразы. Что касается общего ритмического устройства, то довольно часто применяются схемы, в которых длиной или другими особенностями выделены либо первая фраза, либо последняя, либо обе они вместе.

Если произведение достаточно объемно, оно может быть разбито и на более крупные фрагменты, чем абзацы, – на главы (а то и части) либо просто относительно цельные куски текста, отделенные друг от друга пустыми строками. Переводчику обязательно нужно учитывать эту общую композицию; мы должны не только рассматривать каждую фразу оригинала под лупой, но и окидывать всю книгу взглядом с высоты птичьего полета. Это необходимо и для того, чтобы не упустить из виду нити внутренних взаимосвязей, всегда пронизывающие хороший текст, как грибница, и для того, чтобы понимать, где расположены его ключевые фрагменты, к переводу которых надо подойти с максимальной ответственностью.

Одно из таких ключевых мест – начало произведения. Другое – его конец; именно он запоминается читателю крепче всего, создает послевкусие, которое может продержаться еще очень долго. Некоторые стартовые и (или или) завершающие слова шедевров мировой литературы: начало “Анны Карениной”, финал “Божественной комедии”, – помним мы все. Если речь идет об изначально русскоязычном произведении, это успех его автора; если оно переводное, то поздравить с этой маленькой победой можно и автора, и переводчика.

Мы уже подметили, что и в абзацах писатели часто уделяют особое внимание первой и последней фразам (да и в каждой отдельной фразе, как нам хорошо известно, смысловое и интонационное ударение падает на начало и конец). То же самое верно и для более крупных фрагментов текста, в том числе глав. Важность стартовой фразы каждого фрагмента понятна всем, однако важность заключительной не так очевидна. “Вкладываться” не только в первую, но и в последнюю фразу каждого цельного куска текста – писательский прием, действующий исподволь, но весьма эффективный. Очень показателен в этом смысле пример романа “Сочувствующий” (отрывок из него, как вы помните, я уже цитировал): почти каждая глава в нем завершается “ударной” фразой, которая или подводит этой главе своего рода итог, или ошеломляет читателя неожиданным смысловым поворотом, или просто угощает его напоследок красивой метафорой.

Наконец, дополнительного внимания заслуживают еще кульминационные сцены и эпизоды. В таких эпизодах текст часто ритмизуется, обогащается риторическими фигурами, расцвечивается более неординарной лексикой (а иногда и наоборот, становится конкретнее, лаконичнее, чеканнее): ведь содержание и форма в художественном тексте прочно связаны, и чем значительнее первое, тем выразительнее вторая.

Прямая речь

Какой толк в книге, если в ней нет ни картинок, ни разговоров? На этот вопрос кэрролловской Алисы нелегко найти ответ. Если без картинок мы, взрослые, все же научились кое-как обходиться (хотя многие с грустью вспоминают чудесные иллюстрации из старых книг, поскольку в новых их, увы, нечасто встретишь), то книгу без разговоров редко кто будет читать с удовольствием. Даже сравнительно небольшой рассказ без прямой речи переварить трудно, если только весь он не написан от первого лица – но в этом случае он, собственно, и представляет собой ту самую прямую речь, разве что освобожденную от привычной пунктуации.

Диалоги разрежают книгу, добавляют в нее воздуха, в том числе зрительно. В первую очередь это относится к разговорам, оформленным традиционно для нашего языка, с помощью тире и красной строки, но даже при других способах оформления (сейчас мы их обсудим) на диалогах читатель обычно получает возможность немного передохнуть за счет облегченного по сравнению с авторской речью синтаксиса. Кроме того, диалоги часто отличаются и большей динамикой, а потому “интереснее” (не это ли имела в виду Алиса?): благодаря мольеровскому Журдену мы знаем, что люди говорят в основном прозой, но спорят и ссорятся-то они диалогами!

Правила оформления прямой речи в русском и английском существенно различаются, и это влияет на восприятие текста читателями. Первое различие, о котором стоит поговорить, относится к традиционным вариантам. Обычные для русского диалога правила – красная строка и тире для каждой новой реплики – нередко заставляют переводчика менять разбивку текста на абзацы, потому что в оригинале реплики разных персонажей сплошь и рядом собираются в один и тот же абзац. Если же оставлять в переводе кавычки, как в английском тексте – в принципе наша грамматика это позволяет, – восприятие диалогов меняется уже из-за самой непривычности этого способа их оформления. Правда, если диалоги составляют часть рассказа кого-то из персонажей, то есть находятся внутри другой прямой речи, оформлять их по-русски тоже дозволено только кавычками.

Любопытно, что двести лет тому назад правила пунктуационного оформления русской прямой речи были менее строгими, чем теперь: тире чередовались с кавычками, и авторы могли разбивать диалоги на абзацы как им заблагорассудится. Этой свободой с удовольствием пользовался Пушкин[20].

Из более близких к нам времен интересен пример Набокова. Он оформлял прямую речь на английский манер довольно часто; так написаны многие его романы русского периода. По этой причине они производят необычное впечатление: кажется, будто сам рассказчик – персонаж какой-то другой истории и мы читаем рассказ в рассказе или все описанные события вообще происходят не в реальности, а в чьем-то мозгу. Это впечатление усиливается еще и тем, что слова персонажей оформлены одинаково с их мыслями. Приведу один фрагмент из “Камеры обскуры”:

“У меня нет твоей фотографии”, – проговорил он, со стуком надевая башмаки. Потом она слышала, как он возится с чемоданом, защелкивает его. Еще через несколько минут: “Не двигайся и не смотри, что я делаю”. “Застрелит”, – почему-то подумала она, но не шелохнулась. Что он делал? Тишина. Она чуть двинула голым плечом. “Не двигайся”, – повторил он. “Целится”, – подумала Магда без всякого страха.

То, что благодаря такому способу оформления диалоги спрессованы в более обширные абзацы, часто вперемешку с авторской речью, меняет всю атмосферу романа: она становится более плотной, душной, замкнутой. Заметьте, что способ с кавычками позволяет свободнее использовать и сопроводительные ремарки в препозиции: например, “Он сказал: «Поехали»” укладывается в одну строчку, тогда как при способе с тире и красной строкой требуются две.

Посмотрим на дело под немного другим углом. В русском языке с помощью кавычек передаются в первую очередь мысли (они ведь тоже представляют собой разновидность прямой речи, как ни странно это звучит), а произнесенные слова – чаще с помощью тире, за исключением разве что изолированных реплик. В английском и то и другое берут в кавычки. Но за это “преимущество”, более разнообразную пунктуацию, мы расплачиваемся тем, что диалоги у нас занимают больше места, а еще тем, что, если в кавычках по-русски все же оказываются слова, произнесенные вслух, они начинают смахивать на мысли (хочется назвать это “эффектом Набокова”). Так что при переводе обычно приходится разрежать диалоги; а менять тире на кавычки и обратно по примеру Пушкина нынче вряд ли позволит редактор и тем паче корректор.

Однако в последнее время разговоры на английском все чаще оформляются другим способом – а точнее, никак не оформляются. При этом слова персонажа иногда сопровождаются обычными авторскими ремарками вроде “сказал он” или “ответила она”, а иногда и нет, поскольку часто и без этого бывает ясно, кто говорит. Таким образом написан, к примеру, уже не раз помянутый здесь роман “Сочувствующий”. В книгах на русском языке неоформленную прямую речь теперь тоже можно встретить, но редакторы – и тем паче корректоры – привыкают к ней с трудом[21]. И все же это очень перспективный вариант, который со временем наверняка прочно войдет в обиход и у нас, во многом именно под влиянием переводной литературы. Чем же он хорош?

Во-первых, он не требует такого изобилия знаков препинания, как оба более традиционных варианта. Диалоги в англоязычном тексте не пестрят кавычками (этими “странными закорючками”[22], как именует их Кормак Маккарти), а в русскоязычном нет россыпей тире (или тех же кавычек). Во-вторых, при переводе не нарушается авторская разбивка на абзацы, а это существенно. При этом никто не мешает автору (а вслед за ним и переводчику) выделять особенно важные реплики красной строкой, а то и вовсе начинать с красной строки слова каждого из участников разговора. Единственное различие между пунктуацией в оригинале и переводе при таком способе передачи прямой речи заключается в том, что если в первом авторская ремарка иногда следует прямо за репликой персонажа, заканчивающейся вопросительным или восклицательным знаком (“Really? I said”), то во втором их предпочтительно разделять тире (“Правда? – спросил я”).

Затронем теперь вопрос, имеющий большое практическое значение: нужно ли переводчику разнообразить так называемые “глаголы говорения”, если автор в оригинале легко обходится стандартным said? Как правило, да, потому что наши “сказал” и “сказала” надоедают читателю быстрее, особенно при многократном повторении. Но, во-первых, переводчик не должен слишком усердствовать, заставляя героев книги рявкать и лепетать, если в оригинале они общаются без таких крайностей, а во-вторых, здесь следует (как всегда) действовать с оглядкой на стиль и замысел автора. Иногда монотонные said используются для того, чтобы создать впечатление особой искренности и прямоты (как у Хемингуэя), а иногда подчеркивают литературную неискушенность рассказчика (например, в написанных от первого лица детективах) или ограниченность его лексикона (например, если этот рассказчик – ребенок). В таких случаях лучше обойтись минимальным набором замен: сказал, спросила, ответили, а порой можно попросту опустить авторскую ремарку. Обычно некоторое разнообразие в этом смысле возникает само собой, потому что на русском сильнее связь между репликой персонажа и сопутствующим ей глаголом: при вопросе для нас привычнее выглядит слово “спросил” либо его синоним, а при восклицании – “закричал” или “воскликнула”, тогда как нейтральное английское said не конфликтует с любыми конечными знаками препинания.

Очередное отличие англоязычных диалогов от наших состоит в том, что их участники часто называют друг друга по имени просто из вежливости, тогда как мы произносим имя собеседника гораздо реже – или когда он отвлекся и нужно привлечь его внимание, или чтобы показать, к кому из нескольких присутствующих обращены наши слова, или еще с какой-нибудь практической целью (например, добавить в сказанное иронии). Поэтому при переводе не обязательно копировать все обращения персонажей друг к другу; кое-какие можно и пропустить.

Наконец, английская прямая речь иногда разбивается словами автора не в тех местах, где это привычно нам. В таких случаях переводчик имеет полное право перенести их туда, где они выглядят более естественно, или убрать вовсе.

Взаимосвязи

Паутину взаимосвязей, всегда пронизывающих хорошее произведение с начала и до конца, можно сравнить не только с грибницей, но и с кровеносной системой живого организма: без них ткань произведения засыхает и гибнет. Одни из этих взаимосвязей бросаются в глаза, другие не так заметны и требуют от переводчика особой внимательности.

Самые простые и понятные взаимосвязи имеют фактический характер. Они касаются, например, внешности и одежды героев: если у какого-нибудь персонажа blue eyes и в начале книги мы решили сделать его голубоглазым, нужно проследить за тем, чтобы в ее середине или конце его глаза не стали синими, а кофточка героини не должна вдруг превратиться в блузку. То же самое относится к декорациям и деталям происходящего: если один из собеседников во время разговора встал с кресла, надо убедиться, что за несколько страниц до этого он уселся не на стул (а писатели высокого класса никогда не забывают, где у них кто сидел или стоял). Так что, принимая в работе над той или иной фразой нестандартные решения, продиктованные тактическими соображениями (помните наши рассуждения о границах переводческой свободы и соблюдении не простой, а художественной точности?), мы обязаны понимать, что эти выдумки могут аукнуться нам где-нибудь на другом краю книги, и хорошенько запоминать их (или даже записывать) в соответствии с древней поговоркой “Лжец должен иметь хорошую память”.

Более тонкие и далекие переклички внутри книги могут быть связаны с ее сюжетом. В отличие от человека, который читает книгу в первый раз, ее автор обычно знает (или, по крайней мере, представляет себе в общих чертах) всю свою историю до самого конца и порой роняет в тексте намеки, проясняющиеся лишь со временем. Переводчик может не заметить или неверно истолковать их, если предварительно сам не одолел всю книгу целиком – вот вам еще один аргумент в пользу необходимости такого прочтения в довесок к тем трем, которые были перечислены в начале раздела “Читатель-профессионал”.

Взаимосвязи другого рода – стилистические. Это, например, речевая характеристика персонажей – их манера выражаться, любимые словечки и присказки. Тут переводчикам иногда приходится еще труднее, чем актерам: ведь последние отыгрывают спектакль с начала и до конца одним махом, а когда в следующий раз появляются на сцене в той же роли, могут позволить себе слегка изменить ее трактовку. У нас такой возможности нет, и, войдя в образ какого-нибудь персонажа однажды, мы должны сохранять его неизменным (если только он не меняется по воле автора) на протяжении всей книги, а это непросто, особенно когда книга велика и для ее перевода требуется большой срок. Собственно говоря, роль самого автора переводчик в любом случае играет с начала и до конца, а если книга написана от первого лица, входит еще и в образ рассказчика, который тоже надо поддерживать неизменным. Но из этого образа в процессе работы нет нужды выходить, так что тут не сбиться с тона проще, чем в случае с второстепенными героями, чьи маски приходится то снимать, то надевать заново.

Несколько легче справиться с перекличками, имеющими риторическую природу, однако и здесь переводчику нужна внимательность. Мы уже видели, как работают риторические приемы внутри фразы и внутри абзаца, но не так уж редко они вырываются и на более широкие просторы. Проиллюстрирую это зачином новеллы Джулиана Барнса “Соучастие” (Julian Barnes, Complicity):

When I was a hiccupping boy, my mother would fetch the back-door key, pull my collar away from my neck, and slip the cold metal down my back. At the time, I took this to be a normal medical – or maternal – procedure. Only later did I wonder if the cure worked merely by creating a diversion, or whether, perhaps, there was some more clinical explanation, whether one sense could directly affect another.

When I was a twenty-year-old, impossibly in love with a married woman who had no notion of my attachment and desire, I developed a skin condition whose name I no longer remember. My body turned scarlet from wrist to ankle, first itching beyond the power of calamine lotion, then lightly flaking, then fully peeling, until I had shed myself like some transmuting reptile. Bits of me fell into my shirt and trousers, into the bedclothes, onto the carpet. The only parts that didn’t burn and peel were my face, my hands and feet, and my groin. I didn’t ask the doctor why this was the case, and I never told the woman of my love.

When I divorced, my doctor friend, Ben, had me show him my hands. I asked if modern medicine was going back to palmistry, as well as to leeches; and, if so, whether astrology and magnetism and the theory of humors could be far behind. He replied that he could tell from the color of my hands and fingertips that I was drinking too much.

Later, wondering if I had been duped into cutting down, I asked him if he had been joking, or guessing. He turned my hands palm uppermost, nodded in approval, and said that he would now look out for unattached female medics who might not find me too repugnant.

Мы видим в этом отрывке уже хорошо знакомую нам анафору: три первых абзаца начинаются с одного и того же when, относящегося к последовательным этапам жизни героя, а четвертый завершает этот ряд логичным later. Переводчица Елена Петрова решила проигнорировать этот прием или просто не заметила его:

Когда на меня в детстве нападала икота, мама приносила ключ от черного хода и, оттянув воротник моей рубашки, бросала мне за шиворот холодный металл. В ту пору я считал, что это обычная медицинская – или материнская – процедура. И лишь гораздо позже стал задумываться, почему это средство оказывалось действенным: то ли потому, что отвлекало внимание, то ли потому, что имело под собой клиническую основу – то есть одно ощущение непосредственно воздействовало на другое.

В возрасте двадцати лет, когда я был отчаянно влюблен в замужнюю женщину, ни сном ни духом не ведавшую о моей преданной страсти, у меня началось кожное заболевание – уже не помню, как оно называлось. Все тело, от запястий до щиколоток, багровело, чесалось так, что каламиновый лосьон уже не помогал, потом начинало слегка шелушиться, а затем полностью облезало, как у линяющей рептилии. Я крошился на рубашку и брюки, на простыни, на ковер. Шелушение и зуд не распространялись на кисти рук, ступни и паховую область. Врача я не спрашивал, откуда такая напасть, и той женщине в любви не признался.

После развода мой приятель Бен, врач по профессии, предложил мне показать ему руки. Я спросил, не возвращается ли современная медицина к хиромантии – вернулась же она, скажем, к пиявкам; и, если уж на то пошло, долго ли ждать нашествия астрологии, магнетизма и теории первоначал. Он ответил, что, по его мнению, цвет моих рук и кончиков пальцев выдает злоупотребление алкоголем.

Через какое-то время, сбавив обороты, я заподозрил обман и спросил, не припугнул ли он меня для прикола или просто от балды. Он повернул мои руки ладонями вверх, одобрительно кивнул и объявил, что теперь начнет подыскивать незамужнюю медичку, которая, если повезет, отнесется ко мне без отвращения.

Вы можете сказать, что эта потеря не слишком важна. И все же нет сомнений в том, что Барнс намеренно выбрал для начала своего рассказа такую структуру, а поскольку передать ее совсем не сложно, переводчице стоило это сделать хотя бы из уважения к автору.

Гораздо труднее заметить риторическую “прошивку” всей книги. Один из героев романа британского писателя Роберта Рэнкина “Антипапа” (Robert Rankin, The Antipope), потусторонняя демоническая личность (как выясняется позже, тот самый Папа Римский Александр VI, в честь которого книга и названа), появляется на его первых страницах как а beggar of dreadful aspect and sorry footwear. При следующем появлении автор именует его a disreputable tramp of dreadful aspect and sorry footwear; существительное, эта опорная точка всего комплекса, становится из двусложного односложным (и им останется, потому что одного слога для опоры вполне достаточно), зато обретает свой эпитет. В новых сценах с участием этого персонажа он зовется по очереди a shabby-looking tramp of dreadful aspect and sorry footwear (здесь эпитет при главном существительном меняется на более замысловатый, однако развернутое определение после него сохраняет форму), a tramp of hideous aspect and sorry footwear (достигнув пика своей эволюции, первый эпитет вновь исчезает, но меняется второй, внутри развернутого определения, так как оно уже трижды повторялось без изменений), a tramp of hideous aspect (самый лаконичный вариант, чтобы читатель немного отдохнул от разнообразия) – и наконец, в заключительной сцене романа уже хорошо нам известный злодей вновь возвращается из небытия как a hideous tramp of dreadful aspect and sorry footwear, чтобы позабавить нас чехардой эпитетов: второе существительное жертвует свой эпитет первому, возвращая себе первоначальный. Все эти вариации происходят на протяжении романа объемом приблизительно в двенадцать авторских листов. Этот пример хорошо показывает, насколько цепким может быть внимание писателя к стилистическим мелочам, но даже в таких трудных случаях переводчик не должен уступать ему в этом отношении (к несчастью – или к счастью, – “Антипапа” не переведен на русский язык, так что проверить бдительность переводчика невозможно).

И все-таки главным связующим фактором в книге – ее кислородом, если развить метафору с кровеносной системой, – остается сам авторский стиль. Именно благодаря единству стиля, о котором мы говорили в одноименной главе (и которое по существу не способна нарушить никакая постмодернистская пестрота), а также его переводческому эквиваленту, единству интерпретации, книга становится цельным и гармоничным художественным высказыванием.

Иногда внутренние взаимосвязи в тексте простираются даже за пределы одной книги – так бывает, если книга входит в цикл произведений, объединенных общими героями, а в некоторых случаях и сюжетом. К сожалению, перевод таких циклов – дилогий, трилогий, тетралогий и своего рода литературных сериалов, очень распространенных, к примеру, в детективном жанре, – почти всегда оказывается плодом коллективных усилий, и соблюсти единство интерпретации на таких марафонских дистанциях, как правило, не удается.

Отделка

Многое из сказанного об уборке мусора в отдельно взятой фразе применимо – mutatis mutandis – и к более крупным фрагментам текста, вплоть до книги целиком. Разумеется, никому не придет в голову следить за тем, чтобы в книге пореже повторялись шипящие или буква з (впрочем, есть знаменитый пример успешного изгнания из толстого романа, написанного по-французски, буквы е, самой ходовой в этом языке, но этот подвиг был совершен по другим мотивам). Однако избыток в каком-нибудь отрезке текста причастий (особенно действительного залога) или существительных, оканчивающихся на -ние, вполне может быть замечен и воспринят как досадный недосмотр.

Но чаще всего приходится удалять из текста повторы одинаковых и однокоренных слов. Это и пресловутые которые, и формы глагола быть, и те самые сказал он и сказала она в диалогах… У нас уже был повод заметить, что на английском подобные повторы не так бросаются в глаза – и в силу его большей аналитичности, требующей постоянного употребления глаголов to have и to be в разных формах, и благодаря похожим друг на друга артиклям с указательными местоимениями и некоторыми союзами (the, this, that, those, these, then, than), и из-за обилия притяжательных местоимений, часто подменяющих артикли, и потому, что английские слова в среднем короче русских (сравните хотя бы man и человек). Поэтому количество повторов в условно “хорошем”, добросовестно отредактированном русскоязычном тексте обычно меньше, чем в англоязычном тексте примерно того же качества. Но переводчик всегда имеет дело не с условным средним текстом, а с конкретным произведением, и “степень очистки” перевода от мусора всех разновидностей должна соответствовать таковой в оригинале. Писатели же в этом смысле ведут себя по-разному: одни предельно требовательны к себе и полируют свои сочинения до блеска, других больше заботит содержание написанного, нежели его форма. Играют роль и размеры произведения (“вылизать” рассказ гораздо проще, чем роман), и его жанр (странно было бы ожидать от детектива такого же изящества слога, как от лирической миниатюры, да оно там и ни к чему).

Итак, теоретически на последнем этапе самостоятельной работы над книгой нам достаточно взять пример с самого автора и вычитать свой текст с тем же старанием, какое он посчитал нужным проявить при вычитке оригинала. Но на практике перед каждым переводчиком часто встают два непростых вопроса. Первый: в какой момент следует все-таки завершить “ловлю блох” и с чистой совестью отправить свой перевод редактору? Ведь, при всем уважении к автору, у нас есть и собственные представления о том, как должен выглядеть по-настоящему хороший текст. И второй вопрос: надо ли исправлять огрехи автора, которых он явно не заметил?

По поводу первого вопроса можно сказать следующее. Известно, что правка текста – процесс, по существу, бесконечный; стоит отложить свой перевод на несколько дней, а затем перечитать его опять, чтобы найти в нем очередную (пусть маленькую) порцию новых (пусть крошечных, хотя порой и неожиданно крупных) изъянов. Но мы знаем и другое: первый, черновой вариант перевода рождается под непосредственным впечатлением от оригинала, и чем упорнее и безжалостнее мы редактируем свой черновик, тем больше рискуем разорвать внутреннюю связь с автором, от которой в конечном счете и зависит успех нашего предприятия. Так что прекращать шлифовку надо при первых признаках того, что вы перестаете “ощущать” текст, что сбивается ваша настройка на ту волну, которая помогает точнее подбирать синоним или корректировать движение синтаксиса, – как правило, это начинает проявляться, когда вы чувствуете, что сделали свою работу на девяносто или, в лучшем случае, девяносто пять процентов. На сто нельзя рассчитывать еще и потому, что переводчик всегда должен смотреть на автора немножко снизу вверх – это оптимальный угол зрения. Если автор вызывает у вас трепет, неуверенность в себе может увеличиться до критических значений, и итог будет плачевным, но еще хуже иметь дело с авторами, которые не внушают к себе даже достаточного уважения. Если вам вдруг почудилось, что своим переводом вы “улучшаете” книгу, берегитесь: привычка относиться к оригиналу покровительственно, как к сырью, и работать чуть спустя рукава приобретается очень быстро, а избавиться от нее почти невозможно.

На второй вопрос категорично ответить нельзя. С одной стороны, переводчик не отвечает за автора: сам виноват, пусть сам и расплачивается. С другой – оба делают общее дело, и чем качественнее будет результат, тем выгодней для обоих. Поэтому, если вы абсолютно уверены, что автор допустил ошибку нечаянно и она малосущественна (потому что серьезных ошибок хороший писатель допускать не должен и извинять его за них нельзя), то почему бы ее не исправить? А уж если есть возможность спросить на это разрешения у самого автора – современные средства связи часто позволяют сделать это без особенного труда, лишь бы автор был жив, – тогда проблема и вовсе снимается легко.

Жанровая специфика

Общие принципы литературного перевода едины для всех жанров, но тактика и стратегия нашей работы в зависимости от материала все же немного разнятся, и лучше представлять себе эти различия заранее. О них мы сейчас вкратце и поговорим.

Рассказ

Не бывает романов без слабых мест, но рассказ может быть практически идеальным со всех точек зрения. Выстроить его композиционно гораздо проще, чем более крупное произведение. Кроме того, писатели нередко продумывают и оттачивают в рассказе буквально каждую фразу – и потому, что небольшой объем это позволяет, и потому, что “относительный вес” каждой фразы и даже каждого слова здесь очень высок. Поэтому нет для начинающего переводчика лучшей школы, чем выбрать на свой вкус крепкий, умело написанный рассказ и работать с ним медленно и кропотливо, пока не вскроются все потайные взаимосвязи и не станут ясны все авторские ходы, уловки и изобретения. При такой работе прозаический текст порой запоминается наизусть, как стихотворение; в процесс его осмысления и переживания включаются самые глубокие слои психики, а это иногда приводит к находкам и озарениям, неожиданным для самого переводчика и временами очень поучительным.

Есть у рассказа и еще одно важное достоинство. Хороший рассказ действует мгновенно и сильно, ударяет в голову, как шампанское, и на этом первом ярком впечатлении переводчик может прокатиться, как серфер на удобной волне. Мы уже говорили о том, что эффект, произведенный оригиналом, заменяет нам вдохновение, так что при работе над рассказом для нашего внутреннего писателя создаются максимально комфортные условия – во всяком случае, если он не будет откладывать дело в долгий ящик, присутствие музы ему обеспечено. Таким образом, черновой вариант перевода лучше всего сочинять в один присест. Это не противоречит сказанному в предыдущем абзаце: “присест” иногда растягивается на неделю-другую, а то и на целый месяц, но если рассказ вас по-настоящему восхитил, даже за такой срок он вряд ли успеет заметно потускнеть в ваших глазах. А когда бурные чувства схлынут, за готовый черновик примется ваш внутренний редактор с его более трезвым и взвешенным подходом.

Для профессионала жанр рассказа имеет, пожалуй, лишь один минус: перевод в этом случае трудно продать. Периодических изданий, печатающих художественную прозу в переводах, у нас мало, а со сборниками рассказов, особенно написанных разными авторами, издатели возиться не любят: слишком хлопотно. И все-таки, если вы только осваиваете профессию, лучше всего начинать именно с этого жанра. За роман, даже самый замечательный, сразу браться опасно – а почему, я объясню в следующей главе.

Роман

Перевод романа – забег на стайерскую дистанцию, и с этим связано немало трудностей. С романом нельзя просто пофлиртовать – с ним приходится жить полгода-год, если не дольше, а это значит терпеть его капризы, прощать недостатки и любить, все равно любить, несмотря ни на что.

Прощать недостатки – это не шутка (в обоих смыслах). Как я уже говорил, романов без слабых мест не бывает, и переводчику эти слабые места видны лучше, чем любому другому. Если уже при первом чтении что-то в романе всерьез вас раздражает, браться за его перевод рискованно: с течением времени раздражение только усугубится, а от этого пострадает результат. Да и переводить через силу очень тяжело. Но если вы готовы смотреть на минусы романа сквозь пальцы ради его достоинств – тогда другое дело, хотя такие чувства и не всегда выдерживают проверку временем.

Недостатки хороших толстых книг делятся на два типа. Во-первых, они отражают несовершенства самих авторов. У каждого писателя есть свои сильные и слабые стороны: например, романы Иэна Макьюэна обычно не отличаются стройной композицией, зато изумительны в эпизодах и проработке деталей, романы Стивена Кинга быстро захватывают читательское внимание, но в середине сюжет начинает шататься и проседать, а завершается все часто кое-как (что соответствует принципу автора не продумывать ход событий заранее), – и так далее. Однако прежде, чем взяться за перевод романа, мы уже успеваем оценить его в целом, и недостатки этого типа не становятся для нас неожиданностью.

Недостатки второй разновидности связаны с тем, что роман не только переводится, но и пишется долго. За это время автор его переживает творческие подъемы и спады, да и просто смену настроений: бывает, что встал не с той ноги или яичница подгорела, а работать все равно надо (настоящих профессионалов мелкие неприятности не останавливают). В итоге текст получается неровным: где-то ярким и насыщенным, а где-то скучноватым или затянутым. Знакомый критик рассказывал мне, что слышал от разных переводчиков примерно одинаковые отзывы о книгах, которые они переводили: местами-де написано отлично (назывались порой даже конкретные страницы, скажем, со сто девятой по сто сорок пятую), а местами похуже. При первом чтении романа вялые или водянистые фрагменты не всегда хорошо заметны, но переводчик не может разделаться с ними быстрее, чем с остальным текстом: по ним тоже приходится шагать не спеша, а потому в них можно завязнуть, как в трясине.

Иногда роман изматывает переводчика не потому, что он чем-то плох, а лишь потому, что в том мире, куда он нас затягивает, тяжело жить. Выносить гнетущую атмосферу романов Оруэлла или Маккарти в течение длительного срока, не страдая при этом морально и даже физически, способны немногие, и на обложках таких книг специально для переводчиков неплохо было бы печатать предупреждения вроде того, какое красовалось над входом в пещеру, обнаруженную Данте в дремучем лесу. Бывает и так, что роман не гнетет сам по себе, но его оптика (воспользуюсь этим современным словечком) слишком уж разнится с привычками и жизненной позицией самого переводчика: одно дело перевоплотиться в мало похожего на тебя человека на недельку и совсем другое – на долгие месяцы.

И даже если совместимость переводчика с книгой неизменно остается на высоком уровне, его тяготит сам масштаб стоящей перед ним задачи. Не упрощает ее и бремя обязательств перед издателем; если работа по каким-либо причинам движется медленнее, чем предполагалось, страх опоздать со сдачей может довести переводчика до нервного срыва. Поэтому надо обязательно отводить себе на перевод время с запасом – указывать в договоре срок раза в полтора, или по крайней мере на треть, больше реально необходимого. Умный издатель не станет выкручивать переводчику руки и торопить его с риском загнать в цейтнот.

Переводить роман без договора с издателем (и тем более начинать с этого свой путь в профессии) ничуть не легче. Нередки случаи, когда не только графоманы, но и очень талантливые люди пишут “в стол” либо в расчете на проницательность потомков, либо вовсе без надежды на публикацию, но переводить “в стол” – затея, гораздо менее оправданная как с точки зрения отдельного человека, так и с точки зрения вечности. Впрочем, сердцу не прикажешь, и даже начинающему переводчику лучше переводить горячо любимый роман, чем скучные, хоть и мастерски написанные рассказы.

Как бы ни были велики трудности и опасности, связанные с переводом романов, профессиональному переводчику от этого не уклониться. Писатели-прозаики могут позволить себе обойтись без крупной формы – это доказывают нам примеры Чехова и Зощенко, Раймонда Карвера и Тобиаса Вулфа, а также многих других великолепных авторов. Но если вы решитесь сделать перевод своим основным занятием, рано или поздно вам придется положить перед собой толстую книгу, хорошенько пересчитать все за и против, собраться с духом – и взяться за гуж.

Нон-фикшн

Литература нон-фикшн, она же “нехудожественная литература” (я заключаю эти слова в кавычки, потому что многие произведения, формально принадлежащие к этому расплывчатому жанру, обладают бесспорными художественными достоинствами), невероятно разнообразна, и хотя главные принципы ее перевода остаются в точности такими же, как и для “обычной” прозы (тут, пожалуй, кавычки объяснять не нужно), некоторые отличия все же имеются. Почти все профессиональные переводчики прозы иногда, особенно в последние годы, берутся за перевод мемуарной, научно-популярной, философской, публицистической и прочей литературы, объединенной под условным наименованием “нон-фикшн” (а то и вовсе специализируются на какой-нибудь из этих разновидностей). Расспрашивая их о том, что они испытывают в процессе работы, я обнаружил, что наши впечатления в основном схожи. Поэтому мне достаточно будет поделиться своими.

Как правило, нон-фикшн требует от переводчика меньшего эмоционального отклика, чем художественная проза (исключения, конечно, бывают: вряд ли можно сохранить олимпийское спокойствие и невозмутимость при переводе “Дневника Анны Франк”). Что касается чисто технических навыков, то здесь нашему брату и сестре не стоит рассчитывать на послабление; наоборот, в погоне за внешними эффектами журналисты (к примеру) часто опережают писателей, поскольку им необходимо завладеть читательским вниманием хоть и на короткое время, зато поскорее. Поэтому работа с журналистикой высокого класса – прекрасная школа, помогающая переводчику в приобретении технического мастерства и даже технической виртуозности. Мало что может сравниться с хорошей журналистской статьей по броскости, концентрированности и насыщенности литературными приемами. Отличной тренировкой может оказаться и перевод философских сочинений определенного рода – например, афоризмов.

Научно-популярные книги развивают в переводчике дисциплинированность и умение точно и понятно выражать на письме чужие мысли (наши собственные, как мы знаем, никого не интересуют). Кроме того, работа над хорошим “научпопом” приносит большое интеллектуальное удовольствие, не говоря уж о новой информации, которую мы из него извлекаем и которая может потом пригодиться нам в самый неожиданный момент.

Мемуары и граничащая с ними историческая литература – тоже великолепный тренинг, благодаря которому мы укрепляем свои исследовательские навыки и способность обживаться в незнакомой (или малознакомой) культурной среде.

И все-таки нон-фикшн почти любого типа – я добавляю это “почти” только из осторожности – разительно отличается от художественной прозы по тем ощущениям, которые мы испытываем во время работы. Первая по сравнению со второй кажется плоской, лишенной объема. Мир нон-фикшн – это своего рода Флатландия[23]. Какой бы цветистой ни была та же журналистская статья, тон ее всегда одинаков. Какими бы блестящими ни были рассуждения ученого-просветителя, в них нет того свежего, богатого кислородом воздуха, которым мы дышим, когда переводим рассказ или роман. Стоит ли удивляться, что при переводе нон-фикшн у нас так редко захватывает дух?

Объяснить это я могу только одним – властью Факта. Сочинители нон-фикшн не вольны писать все, что взбредет им в голову; у них нет божественного права на вымысел, права сочинять в прямом смысле слова, которое, по сути, и окрыляет авторов “фикшн”, а вслед за ними и нас. Разумеется, вслед за границами свободы для авторов сужаются и наши; при переводе нон-фикшн уже не подсунешь читателю художественную правду вместо обычной, не заменишь “из высших соображений” пальто на плащ, жаворонка на пеночку и параболу на гиперболу и даже с эпитетами особенно не побалуешь. Но главное: ты не чувствуешь, что создаешь новое, то, чего еще никогда не было, пусть и шагая при этом по пятам за настоящим творцом – автором. Так что перевод нон-фикшн – в гораздо большей степени ремесло, чем искусство, что бы ни скрывалось под этим последним затерханным ярлыком. Впрочем, это ни в коей мере не обвинение: найти хорошего ремесленника всегда было труднее, чем плохого или средненького созидателя.

IV. В поисках стиля

Холст наш готов и прогрунтован. Осталось положить на него краски в чужой манере – да так, чтобы ни один эксперт, даже самый опытный, не распознал подделку (конечно, если он по чистой случайности не заметит, что книга написана на другом языке). Но как воспроизвести чужой стиль с максимальной точностью? На этот вопрос можно дать два полярно противоположных ответа.

Первый: надо скрупулезно проанализировать текст оригинала и выявить все технические особенности авторского письма. Какими словами пользуется автор – самыми ходовыми или более редкими? Из какого стилистического регистра он их выбирает? Фразы какой длины и степени сложности предпочитает? Какова его логика построения абзацев? Любит ли он риторические приемы, и если да, то какие именно? Старается ли присвоить каждому из своих персонажей индивидуальную речевую характеристику, или все они изъясняются у него примерно одинаково? Какие у него отношения с пунктуацией: употребляет ли он, например, многоточия или обходится без них? А восклицательные знаки? Сколько эпитетов он позволяет себе привязать к одному существительному? И так далее, и так далее. Ответив на все эти промежуточные вопросы, мы составим для себя подробнейшую инструкцию по изготовлению перевода – и если будем строго ее придерживаться, портрет автора выйдет у нас на славу.

Второй: надо положиться на свое чутье. Все мы слышали притчу о сороконожке, которая задумалась, какой ногой ей сделать следующий шаг, да так и не сумела тронуться с места. Вот и с переводом то же самое: рассудочные, аналитические методы здесь не годятся. Ведь переводчики не компьютеры, а живые люди (во всяком случае, пока – в обоих смыслах), и этим надо пользоваться.

Против первого ответа можно выдвинуть два возражения. Во-первых, не все стилистические особенности оригинала удается прямиком перенести в перевод, опять же по двум причинам (наше деревце продолжает ветвиться, но ничего, скоро мы вернемся к его стволу). Причины эти таковы: либо у английского приема вообще нет русского соответствия (например, у нас нельзя затеять игры с артиклями или спрятать от читателя пол персонажа, если его или ее действия описываются глаголами в прошедшем времени), либо этот прием на другом языке работает иначе или не работает вовсе (например, несколько соседних английских слов, начинающихся на одну и ту же букву, выглядят как шутка или своего рода эстетский штрих, а русских – как небрежность). И во-вторых, стиль невозможно разложить на простую сумму слагаемых (тем более если количество этих слагаемых стремится к бесконечности). Каждая отдельная особенность авторской манеры еще ни о чем не говорит, так же как любая отдельно взятая черта человеческого облика или характера; вернее, говорить-то она говорит, но без дополнительной информации мы не можем определить что. Один заикается потому, что торопится, другой – потому что стесняется, третий – потому что слишком много выпил, а четвертый – из-за хронической неполадки в нервной системе. То же относится и к механической сумме этих особенностей. Все они сливаются в единое осмысленное целое лишь тогда, когда мы прозреваем за ними фигуру их обладателя, неповторимую личность с ее уникальным взглядом на мир, а рациональное мышление – неважный помощник по части прозрений.

Второй ответ, в общем-то, неплох. Чутье – и вправду ценнейшее качество, выручающее нас там, где бессильны рациональные методы. Но и у этого ответа есть существенный недостаток: он освобождает переводчика от любых обязательств и отнимает у читателей все шансы на объективную оценку его труда. Стоит переводчику сказать “я так вижу” (или “я так чую”), и с него уже взятки гладки. Но почему читатели должны доверять чутью, как правило совершенно не знакомого им человека? И даже если суждения переводчика не отличаются слишком уж большой оригинальностью, полагаться в работе главным образом на чутье опасно и для него самого. Чутье, оно же интуиция, – вещь ненадежная. Как Сусанин, оно может завести в болото да там и бросить. К тому же подсказки интуиции зависят от настроения и множества других побочных обстоятельств. Сегодня мы чуем так, а завтра слегка по-другому. И превращать свою деятельность в чистую импровизацию нам негоже хотя бы потому, что среди самих писателей, с которыми мы имеем дело, импровизаторов чистой воды можно сосчитать по пальцам.

Так что самый надежный путь для переводчика – пользоваться не одним из своих полушарий (все равно каким), а обоими. Читая книгу, мы получаем о ней и о ее авторе первое впечатление без всякого анализа. Но когда мы возьмемся за перевод, нам обязательно придется глубоко вникнуть в авторскую кухню, разобраться во всех подробностях, как сделан лежащий перед нами текст. А поскольку компонентов стиля бесконечно много, именно наше представление об авторе, наше понимание его личности и будет высвечивать из всего этого множества самые важные, ключевые особенности его слога – те особенности, которые мы будем стараться передать в своем переводе (или непосредственно, или с помощью адекватной замены) и благодаря которым читатели смогут увидеть за книгой тот же – или почти тот же – образ ее создателя, что и увиденный нами. Разумеется, между интуицией и анализом есть и обратная связь: по ходу препарирования текста наше представление о его авторе порой трансформируется, хотя и не радикально.

Исходя из сказанного, построим обсуждение проблем стиля и его передачи следующим образом. Сначала будем действовать так, как предписывает нам первый ответ на центральный вопрос этой части: попытаемся разобрать стиль на элементы (или, по крайней мере, выделить некоторые из них) и понять, как и с какими потерями можно воспроизвести их в переводе. Это позволит нам установить общие ориентиры для решения главной переводческой задачи. Но мы уже привыкли к тому, что любые правила в нашем деле имеют относительную ценность и каждое из них может оказаться непригодным при столкновении с конкретной авторской индивидуальностью, – а потому во второй половине части проанализируем маленькие фрагменты прозы двух ярких авторов, чтобы увидеть, как особенности их техники письма соотносятся с их цельным творческим портретом и как вписываются в него.

Элементы стиля

Поиграем немножко в литературную стереометрию. Вообразим себе пространство стиля, непрерывное и многомерное – пожалуй, даже бесконечномерное. Каждому автору соответствует в этом пространстве своя точка (вообще-то со временем стиль у некоторых авторов меняется, так что отвечающая ему точка описывает кривую, но не будем вдаваться в эти тонкости). Если наше пространство снабжено системой координат, то, двигаясь вдоль любой из ее осей, мы меняем какой-нибудь один стилевой показатель – к примеру, среднюю длину фраз, или количество обстоятельств времени в пересчете на стандартную страницу, или условный уровень поэтичности текста, – а прочие показатели остаются неизменными. Положение каждой интересующей нас точки, то бишь стиля конкретного автора, определяется их полным набором.

Но литературная стереометрия, как и вообще литературная математика, – это, конечно, оксиморон, а потому, присмотревшись к нашей воображаемой системе координат, мы обнаружим, что устроена она крайне странно. Во-первых, оси ее неравнозначны. Есть среди них более важные – по ним откладываются основополагающие, самые заметные параметры стиля. Есть второстепенные: в конце концов, количество обстоятельств времени в абзаце средней длины едва ли представляет собой самую выразительную черту творческой физиономии автора. А есть и такие, нащупать которые трудно, если не вовсе невозможно, – что-то вроде аналога свернутых измерений в современной физической картине мира. Однако нам такое разнообразие как раз на руку: мы и рассмотрим только самые важные координаты, отбросив второстепенные и тем более свернутые, которые все равно рациональными методами не развернуть.

Во-вторых, оси эти еще и не перпендикулярны друг другу – это значит, что параметры стиля взаимозависимы. Например, две очень важные оси, по одной из которых можно отмерить индекс разговорности авторской речи, а по другой – культурный уровень рассказчика, кое-где едва ли не параллельны: ведь если автор ведет рассказ от лица выдуманного героя с низким культурным уровнем, речь этого героя никак не может быть безупречно правильной и всегда разговорна. С другой стороны, если рассказчик, за которым прячется автор, – человек культурный и образованный, он может вести повествование и в разговорной, и в более литературной, “книжной” манере, так что тут соответствующие координаты становятся почти независимыми. Тесно связаны и два других важных стилевых параметра – степень поэтизации текста (то есть роста значимости формы по сравнению с содержанием) и его экспрессивности.

Наконец, в-третьих, некоторые из наших осей не простираются, как положено, от одной условной бесконечности или хотя бы нуля до другой, а в какой-то момент не то поворачивают вспять, не то начинают совершать загадочные непредсказуемые колебания. Например, привязка языка книги к историческому времени, которое в ней описывается, не вызывает серьезных трудностей, если книга написана о прошлом или настоящем, но, кажется, ни одному сочинителю фантастических романов еще не удалось создать убедительный язык будущего: он всегда представляет собой или язык современной автору эпохи, или язык какой-нибудь из прошлых эпох, или их причудливую смесь, разве что с щепотью изобретенных автором неологизмов.

Имея в виду все эти трудности и несообразности, мы все же будем говорить о главных элементах стиля как об относительно независимых и разберем технические приемы, позволяющие переводчику выбрать для своего текста правильные координаты по основным стилистическим осям.

Разговорность

Для уверенного попадания в тон оригиналу переводчик должен точно выбрать уровень разговорности повествования – назовем его “индексом разговорности”. Прежде чем обсуждать его и другой тесно связанный с ним стилевой параметр – культурный уровень рассказчика (ему посвящена следующая глава), выполним одну предварительную операцию.

Всю художественную прозу можно разделить на две категории исходя из того, как в ней ведется повествование – от первого лица или от третьего. Но нам сейчас удобнее провести другое деление: отнесем к первой категории книги, написанные от лица самого автора или кого-то очень на него похожего, а ко второй – те, в которых автор явно прячется за маской придуманного им рассказчика[24]. Книги из первой категории – договоримся именовать их А-книгами в честь рассказчика-автора – обычно бывают написаны словно бы сторонним наблюдателем, часто всеведущим и способным заглядывать в ум и душу к героям (грамматически – в третьем лице, но иногда и от первого лица); из второй – это у нас будут М-книги, где буква М означает надетую автором маску, – обычно от первого лица, но иногда и от третьего. При этом все сочинения конкретного автора не обязательно принадлежат лишь к одной из названных категорий. Например, о преступлении и наказании Раскольникова повествует тот, кого вполне можно считать Федором Михайловичем Достоевским, а “Записки из подполья” пишет больной, злой и непривлекательный человек, которого, несмотря на такую исчерпывающую самохарактеристику, все же нельзя считать двойником Федора Михайловича; о приключениях Тома Сойера рассказывает нам Марк Твен, а о приключениях Гека Финна – сам Гек Финн[25].

Теперь вернемся к основной теме этой главы. Кем бы ни был повествователь и от чьего бы лица ни велось повествование, по форме оно может быть приближено к устной речи вплоть до полного подражания ей (как, например, в рассказах Зощенко), а может иметь более “литературную” форму (как у Толстого или Чехова). Эту степень соответствия текста устной речи и показывает индекс разговорности; в первом случае он высок, а во втором – мал. В А-книгах он бывает высоким довольно редко, в М-книгах – практически всегда по очень простой причине: человек, маску которого надевает автор, как правило, не писатель, а значит, не умеет рассказывать гладко, “как по писаному”. Читая книгу по-английски, мы без труда определяем для себя этот индекс (давайте не будем вводить для него цифровую шкалу, это было бы уже чересчур), но перенести его в перевод простым копированием авторской техники нельзя, потому что на английском и русском языках разговорность изображается разными средствами.

Чем отличается наша устная речь от “книжной”? Во-первых, тем, что мы не продумываем каждую фразу до конца прежде, чем произнести ее; как говорил поэт-дадаист Тристан Тцара, “мысль рождается во рту”. А слово, как известно, не воробей: вылетит – не отредактируешь. Из-за этого синтаксис во фразах, особенно не самых коротких, становится сбивчивым, неловким, часто не совсем правильным, тем более если учесть, что мы торопимся сразу сказать самое главное, а детали оставляем на потом. Так возникают, например, сказовые инверсии, когда глагол опережает существительное: “Пошел Ваня в лес…”, или существительное вылезает вперед эпитета: “Люди добрые, что ж это деется!” Даже используя сослагательное наклонение, мы часто сообщаем об этом поскорее, произнося частицу бы перед глаголом-хозяином, а не после, что более характерно для уравновешенной письменной речи. На английском ломать порядок слов в предложении труднее – например, та же инверсия представляет собой гораздо более сильный прием, – так что оригинал не подсказывает переводчику напрямую, как часто и где именно нужно прибегать к этому средству, и он должен полагаться здесь на свой слух и чутье.

Во-вторых, сами фразы редко бывают длинными и не отличаются сложной структурой. Тут корреляция с английским выше, чем в отношении порядка слов. Мы почти никогда не пользуемся в устной речи ни причастиями, ни деепричастиями. Что касается деления текста на фразы, то оно переносится в перевод легко, а вот за причастиями и деепричастиями нам надо следить самим: английский рассказчик скорее упростит фразу за счет экономии на аналитических формах глагола, чем пожертвует герундиями.

В-третьих, маркерами устной речи служат, с одной стороны, слова-паразиты (их мы можем увидеть и в английском тексте), мелкие и не слишком нужные словечки вроде частиц (у нас их больше) и разговорные плеоназмы (как будто бы, очень сильно), а с другой – разговорные усечения некоторых словосочетаний (как-то вместо как-то раз) и выпадения гласных, особенно в конце слов (окончания -нье вместо -ние, наверно вместо наверное, б вместо бы, ж вместо же, ль вместо ли)[26]. Здесь оригинал помогает только отчасти.

В-четвертых, у многих слов, часто звучащих в устной речи, есть более “книжные” аналоги, менее в ней уместные. Назову несколько таких пар: потом и затем, про и о, надо и нужно, тоже и также. Это надо – а также нужно – учитывать.

Наконец, в-пятых, имитируя устную речь, англоязычные писатели часто не стесняются идти на откровенную порчу грамматики и орфографии. К сожалению, этот прием, так же как и особенности произношения и диалекта говорящего, воспроизвести в переводе почти невозможно. И дело тут не только в том, что английское правописание сложнее русского, а еще и в том, что герои-иностранцы, коверкающие русские слова, волей-неволей вызывают у читателя недоумение и могут разрушить ту самую иллюзию правдоподобия, которую переводчик должен всеми силами стараться у него сохранить. Чтобы скомпенсировать эти неизбежные потери, приходится искать другие способы – например, добавлять в лексикон рассказчика или персонажа побольше условных просторечий и еще заметнее калечить синтаксис. Вот как Бернард Шоу изображает речь героини пьесы “Пигмалион” Элизы Дулитл при ее первом появлении:

Nah then, Freddy: look wh’ y’ gowin, deah.

Обращаясь к матери толкнувшего ее Фредди, она продолжает:

Ow, eez ye-ooa san, is e? Wal, fewd dan y’ de-ooty bawmz a mather should, eed now bettern to spawl a pore gel’s flahrzn than ran awy athaht pyin. Will ye-oo py me f’them?

Конечно, ни в одном русском переводе вы не найдете такого измывательства над правописанием. У Евгении Калашниковой, к примеру, цветочница говорит грамматически правильно, однако поначалу гораздо грубее:

Куда прешь, Фредди! Возьми глаза в руки!

‹…›

А, так это ваш сын? Нечего сказать, хорошо вы его воспитали… Разве это дело? Раскидал у бедной девушки все цветы и смылся, как миленький! Теперь вот платите, мамаша!

Довольно скоро Шоу перестает коверкать орфографию в репликах Элизы, иначе расшифровывать их было бы утомительно даже читателю-англичанину. Вы можете подумать, что драматург воспользовался этим приемом просто ради подсказки актрисе – мы же имеем дело с пьесой. Но и в художественной прозе к нему прибегают нередко. Встретив на острове Гека Финна, которого считал утонувшим, негр Джим говорит:

Doan’ hurt me – don’t! I hain’t ever done no harm to a ghos’. I alwuz liked dead people, en done all I could for ‘em. You go en git in de river agin, whah you b’longs, en doan’ do nuffn to Ole Jim, ‘at ‘uz awluz yo’ fren’.

В переводе Нины Дарузес от этой красочности не осталось и следа:

– Не тронь меня, не тронь! Я мертвецов никогда не обижал. Я их всегда любил, все, что мог, для них делал. Ступай обратно в реку, откуда пришел, оставь в покое старика Джима, он с тобой всегда дружил.

Определив для себя индекс разговорности оригинала и понимая, какими средствами можно воспроизвести его по-русски, переводчик комбинирует эти средства и находит баланс между ними уже не рассудочным путем, а интуитивно, ориентируясь на свои ощущения. Разумеется, все сказанное применимо не только к речи автора, будь он в маске или без, но и к прямой речи любого из персонажей.

Чтобы показать, что высокий индекс разговорности бывает свойствен не только речи “простых людей”, будь то сам рассказчик или другие герои, приведу пример из А-книги – повести Трумэна Капоте “Луговая арфа” (Truman Capote, The Grass Harp). Вот ее начало:

When was it that first I heard of the grass harp? Long before the autumn we lived in the China tree; an earlier autumn then; and of course it was Dolly who told me, no one else would have known to call it that, a grass harp.

Имитация живого голоса здесь очевидна. Рассказчик спрашивает сам себя, когда произошла история, которую он собирается нам поведать, – но что мешало писателю сначала все вспомнить, а уж потом браться за перо? И следующая фраза тоже выглядит так, будто Капоте (или его альтер эго) произносит ее, сидя вместе с нами у камелька: он отвечает себе не сразу, добавляет вдогонку пропущенное then, подкрепляет свое воспоминание дополнительным аргументом, вставляет необязательное that. Переводчица Суламифь Митина тут же настроилась на нужный лад:

Когда ж я впервые услышал о луговой арфе? Задолго до памятной осени, когда мы ушли жить на платан; значит, какой-то другой осенью, раньше; и уж само собой – это Долли мне про нее рассказала, кто еще нашел бы такие слова: луговая арфа…

Те приемы, которые можно повторить за автором, она повторяет; английские инверсии выразительнее русских, зато в переводе появляются монобуквенная частица, разговорное уж само собой и задумчивое многоточие в конце абзаца…

Культурный уровень рассказчика

Вспомним наше деление прозы на две категории. Как я уже не раз говорил, перевод – это в большой степени актерская игра, и если переводчик имеет дело с А-книгой, перевоплотиться в рассказчика ему обычно бывает легче. Писатели – люди в основном культурные и образованные, поскольку умеют писать так, что их книги издаются и продаются. Таковы же и переводчики (конечно, попадаются среди них и не слишком культурные, а также не очень образованные, но не будем о грустном). Вдобавок и книги для перевода выбираются по интересам, а воспроизвести манеру человека, близкого вам по развитию и сфере интересов, проще, чем того, чьи взгляды на жизнь далеки от ваших. Но и здесь возможны сбои. Процитирую еще раз фразу из рассказа Джулиана Барнса “Соучастие”, начало которого пригодилось нам в разделе о работе с текстом:

Later, wondering if I had been duped into cutting down, I asked him if he had been joking, or guessing.

Перевод Елены Петровой звучит так:

Через какое-то время, сбавив обороты, я заподозрил обман и спросил, не припугнул ли он меня для прикола или просто от балды.

Не думаю, что это лексика, которой сама переводчица обыкновенно пользуется в быту; возможно, предыдущая книга, над которой она работала, была написана от лица школьника и она просто забыла переключиться на голос немолодого образованного англичанина, очень похожего на самого Барнса. Оригинал не дает никакого повода выходить из относительно нейтрального стиля со средним индексом разговорности и капелькой характерной для этого автора иронии.

В случае с М-книгой настроиться на чужой голос бывает сложнее, особенно если различие между автором и рассказчиком не очевидно. Проиллюстрирую это примером из другого рассказа, маленький фрагмент которого мы тоже разбирали раньше, – “Харрисон Бержерон” Курта Воннегута. Вот как начинается этот рассказ:

The year was 2081, and everybody was finally equal. They weren’t only equal before God and the law. They were equal every which way. Nobody was smarter than anybody else. Nobody was better looking than anybody else. Nobody was stronger or quicker than anybody else. All this equality was due to the 211th, 212th, and 213th Amendments to the Constitution, and to the unceasing vigilance of agents of the United States Handicapper General.

Some things about living still weren’t quite right, though. April, for instance, still drove people crazy by not being springtime. And it was in that clammy month that the H-G men took George and Hazel Bergeron’s fourteen-year-old son, Harrison, away.

It was tragic, all right, but George and Hazel couldn’t think about it very hard.

Можно подумать, что повествование ведет сам автор. Но если присмотреться к тексту повнимательнее, мы убедимся, что это не так. Сразу настораживает обилие разговорных оборотов: every which way, вся первая фраза второго абзаца, April drove people crazy… Но главное – позиция рассказчика по отношению к происходящему. Жутковатое будущее, где все равны, он описывает спокойно и даже одобрительно. Это хорошо видно по последней фразе отрывка, в которой явственно сквозит равнодушие. “Ясное дело, трагедия” – а за этим слышится: “Ну подумаешь, посадили сына”. Лексика и вся его манера рисуют образ вполне консервативного и всем довольного обитателя того самого будущего, о котором он говорит, – кого-то, очень похожего на Джорджа Бержерона, смирившегося со своей участью и покорно сносящего государственный террор. Это нужно Воннегуту для усиления сатирического эффекта, а потому и переводчику необходимо имитировать этот простецкий тон, лишенный всякого намека на возмущение или сарказм. Одна из версий перевода такова:

Был год 2081-й, и в мире наконец воцарилось абсолютное равенство. Люди стали равны не только перед Богом и законом, но и во всех остальных возможных смыслах. Никто не был умнее остальных, никто не был красивее, сильнее или быстрее прочих. Такое равенство стало возможным благодаря 211, 212 и 213-й поправкам к Конституции, а также неусыпной бдительности агентов Генерального уравнителя США.

Однако в мире по-прежнему не все ладилось. Апрель, к примеру, до сих пор сводил людей с ума отнюдь не весенней погодой.

Именно в этот ненастный месяц уравнители отняли у Джорджа и Хейзел Бержерон их четырнадцатилетнего сына Гаррисона. Трагедия, конечно, но Джордж и Хейзел не могли долго переживать на этот счет. (Пер. Е. Романовой)

“Воцарилось равенство”, “во всех остальных возможных смыслах”, “прочих”, “не все ладилось”, “ненастный месяц” – это речь образованного человека. Но культурный, образованный человек – в нашем понимании интеллигент – просто не мог бы говорить о таких диких вещах, как всеобщее насильственное уравнивание, ничем не выказывая своего негодования. Так что здесь переводчица явно ошиблась с выбором этого важного стилевого параметра – культурного уровня рассказчика.

Конечно, обсуждая этот параметр как одномерный, мы сильно упрощаем дело. В действительности за ним скрывается целая социальная матрица. Городской бомж говорит иначе, чем темный деревенский житель, а театральный деятель – не так, как айтишник. Но все это разнообразие нам придется оставить за кадром. Напомню только про общую закономерность, относящуюся к М-книгам: чем “проще” рассказчик и чем больше в его речи характерных особенностей, тем сложнее передавать их в переводе. Две причины этого я уже называл в главе, посвященной разговорности, а теперь добавил бы к ним еще одну: чтобы достоверно изобразить кого-то с помощью его речевой характеристики, приходится подыскивать хотя бы относительно близкий ее аналог на родном языке, а как передать на русском, например, разницу между речью шотландского и ирландского крестьян в девятнадцатом веке?

Ограниченный лексикон рассказчика и недостаток литературности в его манере изложения могут объясняться не его социальным статусом, а просто-напросто возрастом. В М-книгах, написанных от лица детей и подростков, нет или почти нет риторических украшений и относительно простой язык; такими же они должны оставаться и в переводе. Передавая чей-нибудь разговор, десятилетняя девочка не скажет “поинтересовался он” вместо “спросил он” или “заметила мама” вместо “ответила мама” и никогда не забудет сообщить читателю, кто именно произнес очередную реплику. Авторы А-книг, предназначенных для детей, а вслед за ними и переводчики тоже понимают, что усложнять язык повествования сверх меры нельзя. Но среди персонажей “взрослой” литературы тоже есть дети – и там, где они участвуют в действии и автор описывает их чувства и мысли (а может быть, даже только поступки), его язык тоже хоть немножко, да упрощается. Это частный случай явления, прекрасно известного литературоведам, – мимикрии автора под своих героев.

Писатель-прозаик – это хамелеон, принимающий цвет того субъекта, на котором он сидит. Когда всезнающий и всемогущий повествователь в А-книге рассказывает нам, что думают и чувствуют его персонажи и почему они ведут себя так, а не иначе, он смотрит на происходящее хотя бы отчасти с их точки зрения, и его речь меняется соответствующим образом. Наверное, как раз благодаря этому у читателей и возникает то ощущение объема, которое отличает художественную прозу от нон-фикшн. Самое красноречивое свидетельство этих миграций авторской души – мысли и чувства героев, оформленные как несобственно-прямая речь. Но даже если она отсутствует в явном виде, на текст временами как бы ложится ее оттенок, порой едва уловимый, – это можно назвать несобственно-несобственно-прямой речью. В рассказе Дэвида Ванна “Ихтиология” (David Vann, Ichthyology) автор вспоминает, как он пятилетним мальчишкой забрался в чужой дом и решил покормить аквариумных рыбок маринованными огурцами:

I stared at the pickle slices floating brightly with the fish, some of them sinking and twirling. They bounced slowly over the bright pink and blue rocks below. The orange-striped fish had all flashed about the tank as I had been pouring, but they, too, now moved slowly. They leaned a little to one side as they swam, and several rested on the rocks. Others stretched their long, see-through cartilage mouths at the surface every few moments and sucked for air. Their side fins rippled as delicately as fine lace.

When the pickle slices had settled more, they rocked like sleeping fish just above the pink and blue gravel, and the real fish rocked silently beside them, as if in gentle groves of eelgrass and sunken lily pads. The image was beautiful, and in that moment of beauty I strained forward.

I pressed my hands and face close to the glass and gazed into the mute black core of one of those silvery eyes. I felt as if I, too, were floating, gently rocking, oddly out of place, and in that flicker of a moment I caught myself feeling the rocking and, perceiving myself perceiving, realized that I was I. This distracted me; then I forgot what had distracted me, lost interest in the fish, and, after slapping my feet across the linoleum of the kitchen floor, passed again into the soft, dark rain.

Разумеется, рыбки погибли, но взрослый автор нам об этом не сообщает, потому что в это время он находится внутри себя пятилетнего и смотрит сквозь стекло аквариума его глазами. В основном язык его остается языком взрослого человека (perceiving myself perceiving, realized that I was I), но то, что он видит, он видит как ребенок, и это сквозит в описании: the pickle slices floating brightly with the fish… several rested on the rocks… When the pickle slices had settled more, they rocked like sleeping fish… Именно этот микс взрослого и детского сознаний, как мне показалось, и может оправдать соседство в переводе апофеоза с всамделишным:

Я смотрел, как кружочки огурцов плавают среди рыб, вращаясь и опускаясь все ниже, и как они медленно отскакивают от розовых и голубых скал внизу. Когда я выливал банку, рыбки в оранжевую полоску носились по всему резервуару, но теперь они тоже стали двигаться медленно. Плавая, они клонились набок, а некоторые прилегли на камни. Другие то и дело всплывали к поверхности и вытягивали свои длинные прозрачные губки, глотая воздух. Их боковые плавники колебались нежно, как тонкие кружева.

Когда огуречные ломтики опустились почти все, они стали покачиваться прямо над розовым и голубым гравием, точно спящие рыбки, и всамделишные рыбки тоже покачивались рядом с ними в мягких рощицах из морской травы и притопленных листьев водяной лилии. Картина была прекрасная, и этот апофеоз красоты заставил меня податься вперед.

Я прижался лицом и ладонями к стеклу и вгляделся в немую черную сердцевину одного из этих серебристых глаз. Мне почудилось, что я тоже парю, слабо покачиваясь, странным образом вне своего тела, и в какой-то крошечный миг я поймал себя на этом ощущении и, застигнув себя на наблюдении за собой, осознал, что я – это я. Это отвлекло меня; потом я забыл, что меня отвлекло, потерял интерес к рыбкам и, прошлепав по кухонному линолеуму, снова вышел под теплую мелкую морось.

Все это значит, что граница между А- и М-книгами очень зыбка и условна. И в А-книгах автор то и дело надевает и снимает маски своих героев, а порой даже не надевает, но только украдкой примеряет их. Случается и наоборот. Когда рассказчик все в той же новелле Воннегута, которую я так решительно определил как М-книгу, говорит о прекрасной балерине: “Her voice was a warm, luminous, timeless melody”, или восклицает чуть позже о победившей гравитацию паре: “And then, in an explosion of joy and grace, into the air they sprang!”, это уже не похоже на голос покорного глуповатого представителя будущего; из-под этой маски словно на мгновение выглядывает сам автор.

Казалось бы, такая частая смена масок требует от переводчика художественной литературы постоянной бдительности, но она не понадобится, если как можно скорее отвыкнуть от того, что у вас есть собственный голос. Тогда менять чужие станет намного проще, и достаточно будет положиться в этом на свое чутье.

Поэтизация

Если, читая стихотворение, мы не будем произносить его про себя, пусть даже сами того не замечая, это занятие не доставит нам никакого удовольствия. И рифма, и размер, и многие другие поэтические красоты воспринимаются не глазами, а только на слух, потому что они напрямую связаны с расстановкой ударений и прочими звуковыми модуляциями речи. В случае с прозой эта зависимость восприятия текста от его звучания (пускай не реального, а виртуального) менее заметна, но не менее важна. Обогащение прозы элементами, увеличивающими роль ее звучания и внешней эффектности, будем называть поэтизацией (в широком смысле).

Из двух основных признаков поэзии – метра (размера) и рифмы[27] – первый присутствует или хотя бы проскальзывает в прозе очень часто и работает в ней с большой отдачей, а второй, как правило, попадает туда случайно и выглядит как мусор, от которого нужно избавляться. Эффективность других поэтических средств – аллитераций, ритмичного чередования гласных и тому подобного – зависит от того, случайным или намеренным кажется читателю их появление в тексте; если писатель или переводчик хотят воспользоваться какими-то из этих приемов, они должны быть уверены, что читатель воспримет их как обоснованные, а не как угодившие в прозу нечаянно. Риторические фигуры (инверсии, анафоры) вносят свой вклад в поэтизацию, если благодаря им проза становится ритмичнее, мелодичнее – одним словом, поэтичнее, – но могут служить и чисто прозаическим целям: структурировать текст, уравновешивать фразу, обеспечивать интонационное выделение главных смысловых узлов. С этой точки зрения отрывки из рассказов Барнса и Джерома, которые мы разбирали в разделе о работе с текстом, высокой степенью поэтизации не отличаются, хотя риторики в них хватает.

Цветистость прозы – обилие в ней метафор, яркую лексику – тоже можно считать компонентом поэтизации, но поскольку эти особенности редко игнорируются переводчиками, я не стану отдельно на них останавливаться.

Понять, как действует в прозе поэтическая техника, лучше всего с помощью примера. Вот начало рассказа Брюса Роджерса “Шлюпка в горящем море” (Bruce Holland Rogers, Lifeboat on a Burning Sea), одну фразу из которого я уже цитировал:

Deserters.

When I can’t see the next step, when I can’t think clearly about the hardware changes that TOS[28] needs in order to become the repository, the ark, the salvation of my soul, I think of deserters.

I think of men on the rail of a sinking tanker. For miles around, there are no lights, only water black and icy. A lake of flame surrounds the ship. Beyond the edge of the burning oil slick, a man sits in the lifeboat looking at his comrades. The angle of the deck grows steeper. The men at the rail are waving their hands, but the one in the boat doesn’t return. Instead, he puts his back into rowing, rowing away. To the men who still wave, who still hope, the flames seem to reach higher, but it’s really the ship coming down to meet the burning sea.

Or this:

The arctic explorer wakes from dreams of ice and wind to a world of ice and wind. In the sleeping bag, his frostbite has thawed and it feels as though his hands and feet are on fire. It is almost more than he can endure, but he tells himself he’s going to live. As long as his companion is fit enough to drive the sled, he’s going to live. He hobbles from the tent, squints against the sunlight. When he finds the dogs and sled gone, he watches for a long time as the wind erases the tracks.

In these fantasies of mine, the dead bear witness.

From the bottom of the sea, dead sailors wave their arms.

Frozen into the ice, a leathery finger points, accuses.

Это основательно поэтизированный текст. Даже внешне он организован отчасти как стихотворение: разбит на симметричные половинки (псевдострофы), стартующие с коротких абзацев, завершается тремя почти одинаковыми по длине строками с похожей конструкцией. Повторы (Deserters… deserters; When I can’t see… when I can’t think; rowing, rowing away; who still wave, who still hope; from dreams of ice and wind to a world of ice and wind; he’s going to live… he’s going to live) усиливают ритмичность прозы, а иногда и попросту вносят в нее стихотворный размер. Английский язык с его обилием односложных и двусложных слов вообще позволяет легко внедрять в прозу дву- и трехсложный метр и тем более дольник: проследите, например, за расстановкой ударений в первой фразе третьего абзаца.

Другие риторические элементы тоже работают на усиление ритмичности, музыкальности прозы, а в итоге – выразительности рисуемых автором картинок. Инверсия water black and icy (вместо black icy water) превращает конец фразы начиная с only в откровенный хорей, который в следующей же фразе сменяется зеркальным к нему и не менее откровенным ямбом; последние слова трех заключительных строк образуют ряд с гармоничным чередованием ударных гласных: wItness – Arms – accUses. Не стану предлагать перевод этого отрывка: хорошо перевести его можно по-разному. Главное при этом – не забыть поэтизировать свой собственный текст приемами, позаимствованными у автора, а может быть, и дополнительными.

Особенно интересен в приведенном фрагменте повтор слова rowing, потому что, кроме “поэтизирующей” функции, связанной с внесением метра, у него есть еще одна. Повторяющиеся слова имитируют ритмичные взмахи веслами, и это уже другой стилевой прием, или изменение другого стилевого параметра – наглядности. К его обсуждению мы сейчас и перейдем.

Наглядность

Это подгонка формы текста под его содержание. Пожалуй, самые наглядные примеры прозы с высоким показателем наглядности – это классические произведения, написанные в технике “потока сознания”. Как мысли текут, так их и изображают – рваными, путаными, перебивающими друг друга. Но мимо такого явного подражания текста скрывающейся за ним картинке (точнее, потоку картинок, в данном случае представляющих собой мысли) переводчик, конечно, не пройдет.

Интереснее – и полезнее – поговорить об эпизодических вспышках наглядности в книгах, написанных в более традиционной манере. Даже авторы, и слыхом не слыхавшие ни о каких модернистских приемах, порой невольно (а может быть, и сознательно) имитировали формой и построением фраз ту реальность, которую эти фразы изображали. Один из примеров такой имитации мы уже разобрали – это фраза из “Острова сокровищ” Стивенсона. С другим столкнулись в конце предыдущей главы. Теперь же, памятуя об особой любви всех литераторов к цифре три, рассмотрим и третий – маленький отрывок из уже знакомого нам рассказа Брэдбери “Все лето в один день”, где описывается прекращение венерианского ливня.

The rain stopped.

It was as if, in the midst of a film concerning an avalanche, a tornado, a hurricane, a volcanic eruption, something had, first, gone wrong with the sound apparatus, thus muffling and finally cutting off all noise, all of the blasts and repercussions and thunders, and then, second, ripped the film from the projector and inserted in its place a beautiful tropical slide which did not move or tremor. The world ground to a standstill.

Первое лаконичное сообщение чисто информативно; за ним следует наглядная, эмоциональная “расшифровка”. Она начинается с длинной, лишенной сильных знаков препинания фразы, которая имитирует безостановочные потоки низвергающейся с неба воды (в том числе мощной чередой однородных существительных: an avalanche, a tornado, a hurricane, a volcanic eruption… и второй ей подобной: blasts and repercussions and thunders…). Во второй фразе этому буйству стихий приходит конец: мир делает последний тяжкий поворот “по инерции”, словно гигантский жернов, и замирает вместе с последним словом, этим удвоенным символом неподвижности – stand + still.

А что же перевод?

Дождь перестал.

Как будто посреди кинофильма про лавины, ураганы, смерчи, извержения вулканов что-то случилось со звуком, аппарат испортился, – шум стал глуше, а потом и вовсе оборвался, смолкли удары, грохот, раскаты грома… А потом кто-то выдернул пленку и на место ее вставил спокойный диапозитив – мирную тропическую картинку. Все замерло – не вздохнет, не шелохнется. (Пер. Н. Галь)

В длинную фразу вклинились сильные знаки препинания – тире, многоточие и снова тире, – погасив всю ее динамику и лишив нас ощущения непрерывности ливня. А короткая фраза вместо того, чтобы логично завершиться на замерло, протянулась дальше с тоскливой меланхоличностью земного леса средней полосы, когда в нем перестает моросить осенний дождик. Кажется, что долгожданная тишина вот-вот будет нарушена примерно таким образом:

Тишину вспугнув тревожную

В чутко дремлющем бору,

Бродят лоси осторожные,

Гложут горькую кору[29].

Это, конечно, уже не венерианские джунгли. Это и не Брэдбери; это Тургенев, Паустовский, Пришвин. Но русский язык перевода хорош, что и говорить!

Экспрессия

Как правило, величина этого показателя (как и предыдущего) не выдерживается одинаковой на протяжении всего текста. Оно и понятно: читателю нельзя волноваться без перерыва, иначе у него наступит нервное истощение. Зато в кульминационных или просто важных местах логично сделать прозу более напряженной: раскачать ее ритмически, удлинить фразы, добавить в них риторики, а может быть, и лексической выразительности. Если все получится, читатель почувствует этот драйв и заведется сам. Переводчику важно не пропускать эти моменты и не совать палки в колеса авторского гоночного велосипеда. Вот, наверное, самая драматическая сцена из романа “Невинный” Иэна Макьюэна (Ian McEwan, The Innocent):

Otto was coming again. Leonard knew there would be no escape now. Otto was coming with his bleeding face, and there was something else too, something coming from behind, black and high up on the periphery of vision. To protect himself from this as well, Leonard stretched up his right hand, and time slowed as his fingers closed around something cold. He could not sway it from its course, he could only take hold and participate, let it carry on down, and down it came, all force and iron, the sign of the kicking feet, down it dropped like justice, with his hand on it, and Maria’s hand, the full weight of a judgment, the iron foot crashed down on Otto’s skull, and pierced the bone toe-first and went deeper still and dropped him to the floor. He went down without a sound, face forward and he was stretched full out.

Макьюэн – писатель крайне сдержанный. Обычно он следует завету одного из авторов классического американского руководства по технике письма “Элементы стиля”[30] Уильяма Странка-младшего “Vigorous writing is concise” (“Энергичная проза точна и немногословна”). Но в этом месте и он повышает уровень экспрессии сначала повторами (Otto was coming… Otto was coming;…something else too, something coming…; he could not… he could only…), а в самый момент убийства еще и инверсиями (down it came… down it dropped) и не заканчивает главную фразу, присоединяя к ней однородные сказуемые при помощи все новых and, пока жертва не рухнет на пол. Лишь на последней фразе абзаца он наконец дает читателю перевести дух. Чтобы не оставлять этот фрагмент без перевода, процитирую свой:

Отто наступал снова. Леонард понимал, что теперь ему уже не спастись. Отто наступал, по его лицу лилась кровь, и было еще что-то черное, оно надвигалось сзади и сверху, на самом краю его поля зрения. Чтобы защититься и от этого, Леонард поднял правую руку, и время затормозилось, когда его пальцы сомкнулись на чем-то холодном. Он не мог помешать его движению, он мог только взяться за него и вложить свою лепту, помочь ему двигаться вниз, и оно пошло вниз, несокрушимая мощь в форме железной ступни, рухнуло вниз как правосудие, с его рукой на нем и рукой Марии, всей тяжестью правого суда, железная нога обрушилась на череп Отто большим пальцем вперед, и проломила его, и ушла вглубь, свалив его на пол. Он упал без единого звука, лицом вниз, и больше не шевелился.

Я намеренно избегал сильных знаков препинания внутри фраз, чтобы не мешать их движению. Некоторые повторы удалось сохранить, но инверсии в переводе выглядели бы странно, и я подсознательно попытался возместить эту потерю более выразительной лексикой (несокрушимая мощь) и дополнительным повтором (правосудие – правого суда).

Еще пример. В начале романа “Нейромант” Уильям Гибсон (William Gibson, Neuromancer) описывает муки своего героя, лишенного любимого дела и заброшенного судьбой в далекую страну. К концу абзаца экспрессия возрастает:

A year here and he still dreamed of cyberspace, hope fading nightly. All the speed he took, all the turns he’d taken and the corners he’d cut in Night City, and still he’d see the matrix in his sleep, bright lattices of logic unfolding across that colorless void… The Sprawl was a long strange way home over the Pacific now, and he was no console man, no cyberspace cowboy. Just another hustler, trying to make it through. But the dreams came on in the Japanese night like livewire voodoo, and he’d cry for it, cry in his sleep, and wake alone in the dark, curled in his capsule in some coffin hotel, his hands clawed into the bedslab, temperfoam bunched between his fingers, trying to reach the console that wasn’t there.

В последней фразе, самой длинной, мы снова видим повтор (cry for it, cry in his sleep), яркую метафору (dreams… like livewire voodoo), а в конце – несколько причастных оборотов подряд: curled in his sleep… his hands clawed… temperfoam bunched… trying to reach… Стоит обратить внимание и на существительные с одинаковым предлогом in, создающие добавочный ритм: in his sleep… in the dark… in his capsule in some coffin hotel… into the bedslab… Посмотрим переводы.

Он проторчал здесь уж целый год, и с каждым днем мечта о киберпространстве становилась все более призрачной. Он глотал стимуляторы горстями, облазил весь Ночной Город до последней его дыры и по-прежнему видел во сне матрицу – ее яркие логические решетки, развертывавшиеся в бесцветной пустоте… Муравейник где-то там, за Тихим океаном, а он больше ни оператор, ни киберковбой. Заурядный прохиндей, пытающийся выбраться из задницы. Но в японских ночах приходили сны – колдовские, острые, как удар высоким напряжением, и тогда Кейс плакал, просыпался в темноте и корчился в гробу капсульной гостиницы, руки тянулись к несуществующей клавиатуре, впивались в лежанку, и темперлон пузырями вылезал между пальцами. (Пер. М. Пчелинцева)

Прошел уже целый год, а он все еще грезил киберпространством, хотя от ночи к ночи его мечты блекли. Кейс набрал отличный темп, научился лавировать и срезать углы жизни Ночного Города, но все еще видел во сне Матрицу, сверкающие перекрестья логических взаимосвязей, раскинувшиеся в бесцветной и безграничной пустоте…

Дом и Мурашовник остались далеко за Тихим океаном, дорога обратно стала казаться сложной и маловероятной, и теперь он далеко уже не человек-терминал и не ковбой киберпространства, не то что прежде. Заурядный делец, старающийся забраться чуть выше остальных и заработать свое. Но сны посещали его в японских гостиницах подобно видениям вуду, и он кричал и кричал во сне и просыпался в темноте, один, скрючившись на гостиничной койке, словно в гробу; его руки впивались в матрас, и мягкий пластик выпирал между пальцами, старающимися дотянуться до клавиатуры, которой здесь не было. (Пер. Б. Кадникова, О. Колесникова)

Не будем придираться к смысловым ошибкам во втором переводе. Сравним только два варианта перевода последней фразы. Хотя все переводчики почувствовали, что причастия будут тормозить ее, и перешли в основном на глаголы, во втором варианте она все-таки немного потеряла динамику из-за громоздкого причастного оборота в конце. К тому же точка с запятой делит ее примерно пополам, тогда как тире в первом варианте находится ближе к началу и благодаря этому не воспринимается как “лежачий полицейский”. Так что в целом первый вариант получился экспрессивнее, даже несмотря на громоздкое несуществующей.

Конечно, нельзя объявлять категорический запрет на сильные знаки препинания, если в оригинале этих знаков нет. Англоязычному автору проще ошеломить или заворожить читателя длинными вереницами относительно коротких слов, выговариваемых (или даже выпаливаемых) на одном дыхании, благо почти все английские слова коротки. Но в таких случаях переводчик все же должен стараться избегать лишних “кочек” в пунктуации и длинных, труднопроизносимых слов, а объективные потери в экспрессии по возможности компенсировать другими средствами – лексическими и риторическими.

Архаизация

Необходимость “состарить” язык перевода возникает в двух случаях. Первый: если оригинал и вправду давно написан. Второй: если относительно современный автор сам подделывается под старину, то есть ведет рассказ от лица какого-нибудь представителя древней (или не очень древней) эпохи или цитирует выдуманную старинную рукопись. В первом случае ответственность переводчика за передачу архаической окраски текста несколько выше, потому что натуральность языка оригинала не вызывает сомнений. Во втором мы изначально имеем дело с “фальшивкой” и должны ориентироваться не столько на реальный язык выбранной автором поры, сколько на то, зачем этот язык нужен автору и как именно он его воспроизводит; он может, к примеру, утрировать какие-то его черты в своих целях.

Итак, перед нами книга (или ее фрагмент), написанная устаревшим языком. Как ее переводить? Первое, что приходит в голову, – это почитать русские книги, созданные примерно в то же время, и подражать в переводе их языку. Однако наша проза, скажем, XVIII века выглядит заметно архаичнее соответствующей английской. Вся история русской художественной литературы укладывается примерно в три столетия; англоязычная существует гораздо дольше (не говоря уж о том, что она гораздо разнообразней). Поэтому для создания нужного впечатления переводчику лучше взять за образец отечественную прозу более поздней эпохи, чем та, которой принадлежит оригинал.

Однако безупречно воспроизвести язык какой бы то ни было конкретной поры весьма трудно. Хотя среди переводчиков немало людей с филологическим и лингвистическим образованием, у нас все же особая профессия. Так что перед переводчиком несовременной книги сразу встает выбор: либо всерьез засесть за изучение родного языка нужной эпохи и потратить на это уйму времени и сил, либо смириться с неточностями и даже ошибками, которые неизбежно прокрадутся в перевод. Из двух этих опций я выбираю вторую, но с одной обязательной оговоркой. Допущенные вами языковые ошибки и неточности не должны быть грубыми – иначе говоря, они не должны быть заметны читателям, если только последние не являются специалистами по русскому языку соответствующей поры. Слава богу, таковых среди нашей публики пренебрежимо мало.

Чтобы меня не обвинили в непрофессионализме, поясню. Литература и перевод – не наука, и нашего господина, если он вообще у нас есть, уж точно зовут не Факт. Поэтому, если в переводе книги, вышедшей по-английски в 1852 году, мы употребим русское слово, впервые зафиксированное в печати в 1874 году, состава преступления в этом не будет; для нас и наших читателей есть вещи поважнее научного педантизма. Но это, конечно, не означает для нас полной свободы. Мы должны написать перевод на таком языке, чтобы читатели нам поверили, – вот наша главная цель. В представлении среднего образованного читателя существует несколько условно статичных вариантов “классического” русского литературного языка, а именно:

1. Язык допушкинской эпохи (Ломоносов, Фонвизин, Державин)

2. Язык Пушкина и Лермонтова

3. Язык Тургенева, Достоевского, отчасти Льва Толстого

4. Язык Чехова и Бунина

5. Язык “хорошей” прозы середины и второй половины ХХ века (в значительной степени это и есть язык классических переводов советской школы).

Это очень грубое приближение, но примерно из этого ряда и нужно выбирать ориентир для книги, написанной несовременным языком. При этом следует соблюдать несколько правил:

1. Не допускать явного стилевого разнобоя.

2. Не употреблять неологизмы, в том числе и синтаксические.

3. Не перебарщивать с архаизацией – например, крайне осторожно использовать старославянизмы.

К сожалению, удержаться в рамках языка определенной эпохи при работе над более или менее объемным текстом почти наверняка не получится; язык перевода все равно окажется гибридом устаревшего и современного литературного языка. Но для придания переводу нужного колера вполне может хватить и небольшой примеси характерных для соответствующей эпохи слов и оборотов – надо только умело распределить их по тексту и не нарушать три названных правила.

Третье из этих правил можно сформулировать чуть иначе: при архаизации необходимо избегать слишком ярких красок. В противном случае снова возникает риск разрушить ту иллюзию достоверности, о которой у нас уже не однажды шла речь. Если читатель увидит в переводе фразу вроде “Полно тебе, батюшка, сказки сказывать”, его дремлющая способность к критическому мышлению наверняка очнется. В том числе и по этой причине стилизовать большие фрагменты под язык № 1 из нашего списка практически невозможно (другая причина состоит в том, что читать такую прозу в наше время попросту слишком утомительно). Но и при подражании языку № 2 нужна известная осторожность. Одно дело заменять надо на надобно, а вернулся на воротился, и совсем другое – писать вслед за Пушкиным вошед или соскуча[31]; это уже явный перебор.

Что касается синтаксиса, то здесь переводчику приходится гораздо больше надеяться на свое чутье, чем в отношении лексики. Многие из нас помнят некоторые примеры архаического глагольного управления вроде довлеть с дательным падежом или бежать с родительным, но вообще-то стилизовать синтаксис языка под определенную эпоху с научной точностью – очень сложная задача. Зато и читателю трудно поймать нас на неточности. Так что достаточно бывает лишь слегка расшатать синтаксис, добавить в текст толику непривычных словосочетаний, а заодно употребить некоторые обычные слова в нестандартном значении – и легковерный читатель примет вашу имитацию за чистую монету. Разумеется, при использовании такого сомнительного и даже, можно сказать, “незаконного” приема наш вкус и чувство меры имеют огромное значение.

Для иллюстрации всего сказанного сравним два перевода начала романа Джейн Остин “Гордость и предубеждение” (Jane Austen, Pride and Prejudice), впервые опубликованного в Англии в 1813 году. Вот оригинал:

It is a truth universally acknowledged, that a single man in possession of a good fortune, must be in want of a wife.

However little known the feelings or views of such a man may be on his first entering a neighbourhood, this truth is so well fixed in the minds of the surrounding families, that he is considered the rightful property of some one or other of their daughters.

“My dear Mr. Bennet,” said his lady to him one day, “have you heard that Netherfield Park is let at last?”

Mr. Bennet replied that he had not.

“But it is,” returned she; “for Mrs. Long has just been here, and she told me all about it.”

Mr. Bennet made no answer.

“Do you not want to know who has taken it?” cried his wife impatiently.

“You want to tell me, and I have no objection to hearing it.”

This was invitation enough.

Перевод Иммануэля Маршака впервые вышел в свет чуть больше полувека тому назад – в 1967 году:

Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену.

Как бы мало ни были известны намерения и взгляды такого человека после того, как он поселился на новом месте, эта истина настолько прочно овладевает умами неподалеку живущих семейств, что на него тут же начинают смотреть, как на законную добычу той или другой соседской дочки.

– Дорогой мистер Беннет, – сказала как-то раз миссис Беннет своему мужу, – слышали вы, что Незерфилд Парк наконец больше не будет пустовать?

Мистер Беннет ответил, что он этого не слышал.

– Тем не менее это так, – продолжала она. – Только что заходила миссис Лонг и сообщила мне эту новость!

Мистер Беннет промолчал.

– А хотелось бы вам знать, кто будет нашим новым соседом? – с нетерпеньем спросила его жена.

– Готов вас выслушать, если вам очень хочется мне об этом сказать.

Большего от него не требовалось.

Перевод Анастасии Грызуновой появился в 2007 году:

Холостяку, располагающему приличным состояньем, надлежит иметь нужду в обзаведеньи женой – все на свете признают сие за истину.

Сколь бы мало ни были известны чувства или же сужденья подобного холостяка при первом его появленьи в окрестностях, истина сия столь прочно пускает корни в умах соседствующих семейств, что семейства оные чают помянутого холостяка законною собственностью своих дочерей.

– Дорогуша господин Беннет, – в один прекрасный день молвила его супруга, – слыхали ль вы, что Незерфилд-парк наконец-то сдан?

Г-н Беннет отвечал, что о сем не слышал.

– Однако же он сдан, – сообщила она. – Только что у нас побывала госпожа Лонг – она-то мне обо всем и рассказала.

Г-н Беннет не почтил сие откликом.

– Ужель не хотите вы узнать, кто его снял? – в нетерпеньи вскричала его жена.

– Это вы хотите мне о том поведать, и я не возражаю выслушать вас.

Сего побужденья ей вполне достало.

Маршак обошелся минимальной стилизацией; здесь это, кажется, всего лишь “располагающий средствами”. Если бы он рискнул повысить ее уровень, ему пришлось бы выдерживать его на протяжении всего романа. Думаю, он просто побоялся утомить читателей, да и себя заодно. Результат – вполне приличный перевод, доставивший удовольствие уже нескольким поколениям читателей несмотря на то, что ему слегка не хватает старинной окраски.

Новый перевод Грызуновой стилизован предельно грубо, в духе откровенной пародии. Нарушены все три наших правила. Сии и оные (а в дальнейшем еще и кои), эти маркеры “старины глубокой” (в первую очередь XVIII века), благополучно соседствуют с дорогушей, относительным неологизмом, который вошел в обиход лишь в XX веке: представьте себе, что Стива Облонский именовал бы так свою Долли, а Анна Каренина – своего муженька. Синтаксические нелепости встречаются на каждом шагу: надлежит иметь нужду в обзаведеньи, чают собственностью, не почтил сие откликом, не возражаю выслушать – так не говорили и не могли говорить ни в каком веке, потому что это противоречит словарным значениям и грамматическим правилам. Навязчивые -нье вместо -ние, г-н (а дальше и г-жа), ужель, молвила, вскричала утомляют мгновенно (да и с чего бы г-же Беннет тут вскрикивать?). Львы, наслушавшиеся сплетен (“слыхали ль вы”), угодили в текст буквально из другой оперы – “Евгений Онегин”, а может быть, из романса Алябьева… Но нашлись читатели, поверившие даже в такой бесцеремонный обман, и я с изумлением прочел в Википедии: “Перевод А. Грызуновой, вычурный и архаичный, напоминает известную пародию Шишкова на карамзинистов. Однако, возможно, именно такой стиль наиболее адекватно передает едкий и ироничный стиль Джейн Остин”. На мой взгляд, это невозможно уже потому, что Остин не нарушала законов современного ей языка.

Я начал эту главу словом “необходимость”. Однако насколько нужно архаизировать перевод давно написанной книги и нужно ли вообще делать это в заметной степени – вопрос открытый, и каждый переводчик в каждом конкретном случае должен отвечать на него по своему разумению. Понятно, что явных неологизмов следует избегать, но в остальном можно ограничиться приданием переводу лишь небольшого налета старомодности: в конце концов, любая старинная книга писалась для тех читателей, которые не видели в ее языке ничего необычного. А вот при переводе современной книги или ее фрагмента, стилизованных под старину, без аналогичной стилизации никак не обойтись, поскольку она представляет собой авторский прием, пущенный в ход ради решения какой-то художественной задачи.

Стилистическая ось, одним своим концом уходящая в прошлое, другим упирается в современность. С последней переводчику справиться проще, поскольку тут он находится в привычной для себя языковой среде. Правда, по отношению к совсем уж новомодным словечкам и оборотам стоит проявлять разумную осторожность: некоторые из них могут выскочить из употребления очень быстро, так и не попав в словари, и будут вызывать у читателей перевода недоумение уже через несколько лет. Но если достичь мгновенного эффекта важнее, чем обеспечить своему переводу относительное долголетие, стратегическими соображениями можно и пренебречь. Словари – наши помощники, но подчиняться им беспрекословно (в буквальном смысле) мы не обязаны.

Двое

Любой анализ художественного текста похож на попытку прикрыть осьминога салфеткой. Но я все же предприму две такие попытки, чтобы показать, какими разнообразными бывают особенности индивидуального стиля и как они соотносятся со всем творческим обликом и мировоззрением его обладателя. В роли подопытных осьминогов выступят писатели, у которых нет ничего общего, кроме одного: оба они классики американской литературы.

Томас Вулф

Этот представитель блестящей заокеанской плеяды начала XX века, ровесник Хемингуэя, Фолкнера и Фицджеральда, не знал себе равных в умении разогревать свою прозу до невероятного накала. Для изучения его стиля нам хватит одной фразы из объемистого романа, который называется “О времени и о реке” (Thomas Wolfe, Of Time and the River). В конце первой главы на многолюдную станцию прибывает долгожданный поезд.

The locomotive passed above them, darkening the sunlight from their faces, engulfing them at once and filling them with terror, drawing the souls out through their mouths with the God-head of its instant absoluteness, and leaving them there, emptied, frightened, fixed for ever, a cluster of huddled figures, a bough of small white staring faces, upturned, silent, and submissive, small, lonely, and afraid.

Не пожалеем времени на то, чтобы подробно разобрать устройство и ритмический рисунок всей этой фразы, служащий Вулфу для нагнетания эмоциональной напряженности. А она здесь нужна, потому что прибытие поезда – кульминационный момент первой главы и в каком-то смысле всей первой части. Именно этот поезд увезет Юджина Ганта, альтер эго автора, из родного захолустья в большой мир.

Итак.

Если мы попробуем по привычке отыскать в этой фразе несущую конструкцию, или содержательную часть, результат нас немножко озадачит, потому что она состоит всего из пяти первых слов (два из которых – артикль и предлог). Все остальное “необязательно”; это чистая экспрессия. Вулф медленно и терпеливо разгоняет свой локомотив причастными оборотами – их пять, соединенных по схеме “А, B and C, D, and E” (darkening (…), engulfing (…) and filling (…), drawing (…), and leaving (…), – а потом начинает полными лопатами забрасывать в его пылающую топку эпитеты. На лопате умещается как раз три эпитета, и таких триплетов здесь целых четыре, причем три последних прикреплены к одному-единственному существительному (faces) – один спереди и два сзади. Возможно, это рекорд.

Полюбуемся сначала на соразмерность причастных оборотов: их длина как будто бы сознательно рассчитана и выверена. Первый немного длиннее парных второго и третьего (их объединяет еще и параллельное them). Четвертый длиннее всех предыдущих и связан с третьим единством синтаксической конструкции: в обоих зависимая часть представляет собой связку прямого дополнения с косвенным, A with B, но в третьем А и В – всего лишь отдельные слова, а в четвертом у этого птенчика с тельцем with точно вырастают крылья размером в шесть слов каждое. Это вообще ходовой риторический прием: одна и та же синтаксическая комбинация повторяется, но уже в более развернутом, цветистом виде.

Казалось бы, уже хватит, пора заканчивать, – но Вулф, устроив нам маленькую передышку с помощью запятой перед последним связующим and, продолжает коротким энергичным leaving them there и буквально ошеломляет нас градом сыплющихся вслед эпитетов. Они торопятся, словно отталкивая друг друга, и неуклюжий на первый взгляд повтор small… small лишь усиливает впечатление сбивчивой, захлебывающейся на пике эмоций речи. Сами причастия (те, что на -ing) тоже образуют ряд с возрастающей динамикой: два первых, darkening и engulfing, – трехсложные, с почти одинаковой ударной гласной, а три остальных – двусложные, с меняющимися ударными гласными, эти колеса стучат сильнее, быстрее.

Заметим, что в последнем причастном обороте прячется еще одна троечка из прямых дополнений – местоимение и две пары существительных: them… a cluster of figures… a bough of faces, где два последних члена подобны друг другу. И эта тройка тоже раскручивается от начала к концу: huddled, единственный эпитет при figures, сменяется тремя эпитетами перед faces, не говоря уж о шести после.

Схемы сопряжения однородных членов в триплетах эпитетов разнообразны. Выпишем их:

А, B, C

A B C

A, B, and C

A, B, and C.

Так же разнообразен их ритмический рисунок и другие формальные особенности. Присмотримся к ним.

1. emptied, frightened, fixed (for ever) – монотонность бессоюзного соединения подкреплена единообразием суффиксов; завершение односложное, как удар молотка (при идеальной спайке формы с самим смыслом последнего слова), схема по слогам – 2-2-1. Впрочем, можно рассматривать три последних слова как единый эпитет, fixed-for-ever, и тогда схема будет иной, 2-2-4, но столь же гармоничной (добавка for ever тоже укладывается в хорей). Все ударные гласные разные;

2. small white staring – отсутствие запятых располагает к скороговорке, так что тут рисунок обратный – сначала два коротких словца, потом подлиннее, 1-1-2, – и вдобавок лучше, когда два триплета, идущих один за другим, “зеркальны” полностью, а не только по наличию/отсутствию запятых. По этой же причине и все окончания у слов теперь разные. Комплект ударных гласных (тоже разных) другой;

3. upturned, silent, and submissive – поскольку первый триплет тоже начинался с двух двусложных, этот а) кончается не односложным, а единственным во всей серии трехсложным словом, по схеме 2-2-3, и б) все окончания теперь различны;

4. small, lonely, and afraid – новая схема, 1-2-2, закольцовывающая всю последнюю шестерку второй парой двусложных. Краткость первого слова компенсирует длину предыдущего. Последнее слово выделено сдвигом ударения – именно ударным слогом, как последним энергичным выдохом, и нужно завершить всю эту длинную фразу. Окончания тоже разные. Параллельность схемы сопряжения однородных членов в двух последних триплетах подчеркивается еще одной параллелью: в каждом из них одинаковые ударные гласные в двух первых словах (но, понятно, в обоих триплетах разные – да и вообще они тут все разные, а-а-и и о-о-э).

Наконец, на протяжении почти всей фразы, до завершающего потока эпитетов, работает еще один маленький дополнительный моторчик: them… their… them… them… their… them… – помогающий ей бежать по своим рельсам гладко, как по маслу.

Вулф написал чрезвычайно много (опубликована лишь малая часть его наследия); если бы он собирал каждую фразу по чертежам, как автомобиль или ракету, его наследие было бы меньше в тысячи раз. Но внутри каждого писателя, обладающего врожденным слухом и чувством ритма, сидит маленький конструктор, который ловко, точно, вдохновенно и очень быстро собирает эти ракеты и автомобили – а иногда и локомотивы.

Многие считали (и считают) Вулфа графоманом или по меньшей мере упрекали его в многословии. Но требовать, чтобы Вулф писал коротко и внятно, – все равно что требовать от кошки, чтобы она была собакой. Все упреки в том, что в его прозе мало смысла, бьют мимо цели, потому что ее смысл заключается не в фактическом содержании, а именно в этом сумасшедшем напоре, невозможном без обилия “лишних” слов. Он прекрасно понимал это и сам: “Огромные размеры моих рукописей не тревожат меня… чтобы и впредь верно передавать окружающую жизнь, мне нужно писать так, как я всегда писал: бурлить, кипеть, выплескивать наружу себя без остатка. Я самоосуществляюсь, только позволяя излиться этому бурному потоку”[32]. Как бы то ни было, во время работы над книгой переводчик не имеет права судить ее автора, а уж такую прозу, как у Вулфа, и вовсе нельзя перевести хоть сколько-нибудь прилично, если относиться к ней критически. Выход здесь один: “завестись” вместе с автором, настроиться с ним на одну волну – тогда внутренний камертон переводчика зазвучит в унисон с авторским и вся богатая внутренняя механика оригинала, вся эта звукопись и риторика, найдет отражение в переводе. Какой именно вид она там примет, заранее неизвестно, хотя отдельные технические трудности, с которыми наверняка столкнется любой переводчик Вулфа, можно предсказать. Самые длинные фразы могут стать в переводе еще длиннее, и чтобы читатель окончательно в них не увяз, придется иногда немного их сокращать. Количество эпитетов тоже придется кое-где уменьшить, потому что их общий удельный вес в русском тексте, скорее всего, вырастет за счет большей длины наших прилагательных. Кроме того, эпитеты, которые при переводе “захотят” превратиться в причастия действительного залога, будут создавать дополнительные помехи своими немузыкальными суффиксами с шипящими… Но какие бы тактические приемы ни применял переводчик и какими бы возможностями родного языка он ни пользовался, для передачи стиля Вулфа без значительных потерь ему непременно понадобятся музыкальный слух, хорошая техническая подготовка и большая любовь к оригиналу.

Приведу свой перевод разобранной фразы как один из множества возможных – только потому, что оставить ее здесь вовсе без перевода было бы нелогично:

Паровоз проплыл над ними, затмив солнечный свет, сразу же поглотив их и наполнив ужасом, это божество мгновенного абсолюта вытянуло из них души через открытые рты и оставило за собой опустошенные, испуганные изваяния, горстку сбившихся вместе фигурок, гроздь маленьких белых запрокинутых лиц, неподвижных, молчаливых и замерших, маленьких, одиноких и устрашенных.

Кормак Маккарти

Стиль этого писателя невероятно интересен, и лучше всего присмотреться к нему на примере фрагмента из самой знаменитой книги Маккарти “Дорога” (The Road). Тут одной фразой не обойтись, и я процитирую целых два абзаца, с которых начинается этот роман:

When he woke in the woods in the dark and the cold of the night he’d reach out to touch the child sleeping beside him. Nights dark beyond darkness and the days more gray each one than what had gone before. Like the onset of some cold glaucoma dimming away the world. His hand rose and fell softly with each precious breath. He pushed away the plastic tarpaulin and raised himself in the stinking robes and blankets and looked toward the east for any light but there was none. In the dream from which he’d wakened he had wandered in a cave where the child led him by the hand. Their light playing over the wet flowstone walls. Like pilgrims in a fable swallowed up and lost among the inward parts of some granitic beast. Deep stone flues where the water dripped and sang. Tolling in the silence the minutes of the earth and the hours and the days of it and the years without cease. Until they stood in a great stone room where lay a black and ancient lake. And on the far shore a creature that raised its dripping mouth from the rimstone pool and stared into the light with eyes dead white and sightless as the eggs of spiders. It swung its head low over the water as if to take the scent of what it could not see. Crouching there pale and naked and translucent, its alabaster bones cast up in shadow on the rocks behind it. Its bowels, its beating heart. The brain that pulsed in a dull glass bell. It swung its head from side to side and then gave out a low moan and turned and lurched away and loped soundlessly into the dark.

With the first gray light he rose and left the boy sleeping and walked out to the road and squatted and studied the country to the south. Barren, silent, godless. He thought the month was October but he wasnt sure. He hadnt kept a calendar for years. They were moving south. There’d be no surviving another winter here.

В этом выразительном отрывке сосредоточены вся суть и вся атмосфера книги. Может быть, главное, чему обязана она своим громким успехом, – это исключительно высокий уровень наглядности, уникальный сплав формы с содержанием, отвечающих друг другу как нельзя лучше. Для изображения постапокалиптического ландшафта – этой выжженной, бесплодной, обреченной земли, сквозь мглу над которой никогда не проглядывает солнце, – нет более подходящего средства, чем проза Маккарти – ровная, однообразная, почти лишенная знаков препинания (а значит, и перепадов интонации) с убийственно монотонным полисиндетоном (вы уже знаете, что это такое) и без единого всплеска явной поэтичности, который можно было бы принять за проблеск надежды. Barren, silent, godless – эти слова равно применимы здесь и к самому тексту, и к стоящей за ним картинке. Маккарти – законченный пессимист, и в других его книгах тоже нет ничего веселого, но тут его обычная жизненная позиция, кажется, нашла свое идеальное зрительное воплощение.

Выше я говорил, что один и тот же стилистический прием может работать у разных писателей совершенно по-разному. Вот примеры полисиндетона без запятых у Льва Толстого в “Хаджи-Мурате”:

Он решил, что надо бежать в горы и с преданными аварцами ворваться в Ведено и или умереть, или освободить семью.

Партия спустилась под гору и показалась на вершине ближайшей балки справа и стала спускаться вниз.

Начиная фразу, Толстой еще не знает, чем она кончится, – он дорисовывает картинку или додумывает мысль “по ходу дела”. Союзы и выполняют при этом чисто техническую, вспомогательную роль. “А и Б и В” – обычная для Толстого синтаксическая конструкция. Запятые перед и он в ней не ставит, потому что они придавали бы фразе ненужный ритмический рисунок: ведь мысли нельзя задать тактовую частоту, чтобы она развивалась как бы “под музыку”, – да и оттенок поэтичности, свойственный схеме “А, и Б, и В”, ему тоже ни к чему. Вы помните, для чего нужен полисиндетон Роальду Далю: выстраивая ряд сказуемых, соединенных союзами and без запятых, он создает ощущение, что его герои ведут себя беспечно, даже не подозревая, какие передряги ждут их впереди.

У Маккарти же полисиндетон без запятых выполняет различные функции в зависимости от того, о ком (или о чем) идет речь. Если союзами and соединяются глаголы, обозначающие действия отрицательного персонажа – как в отрывке из романа “Старикам тут не место”, приведенном в главе “Тройка однородных”, – у нас возникает впечатление холодной неотвратимости происходящего, словно мы наблюдаем не за человеком, а за бездушной, жестко запрограммированной машиной. Если таким образом описываются действия положительного персонажа, как во втором абзаце “Дороги”: He rose and left the boy sleeping and walked out… – они тоже выглядят “машинальными”, но теперь в этой машинальности сквозят апатия и обреченность; перед нами сизифов труд в чистом виде. Наконец, если союзами and связаны действия символического существа, как в первом абзаце: It swung its head… and gave out a low moan… and turned and lurched away…, – в этом брезжит слепая бессмысленность и одновременно беззащитность самой природы и жизни как одной из ее ипостасей.

Оставим полисиндетон и почитаем “Дорогу” внимательно начиная с самой первой фразы. When he woke in the woods in the dark and the cold of the night… – ничего не замечаете? Да-да – это анапест. Странно наблюдать такое откровенное вторжение поэзии в нарочито сухую и бесстрастную прозу, но я уже говорил о том, как важен зачин в любом художественном произведении. Вводя в свой текст поэтический размер (неважно, сознательно или нет), Маккарти гипнотизирует нас, чтобы тут же перенести в сотворенное им страшное будущее. Покачав перед нашими глазами эту серебряную вещицу, он останавливает метроном за ненадобностью: теперь мы уже там, где ему нужно, и никуда оттуда не денемся. Обратите внимание и на четырехкратный повтор артикля, увеличивающий ритмичность стартовой синтагмы.

Читая дальше, мы обнаруживаем еще одну яркую особенность стиля Маккарти – обилие назывных предложений. “Nights dark beyond darkness…”, “Their light playing…”, “Deep stone flues…”, “Its bowels, its beating heart…”. Они выполняют роль мгновенных снимков, помогая нам живее представить действие и декорации, а кроме того, дополнительно подсушивают текст за счет своей лаконичности и статичности: будто щелкает фотоаппаратом “объективный” наблюдатель, намеренно отключивший в себе способность к сочувствию. Иногда Маккарти вклинивает эти назывные предложения прямо в длинную фразу, разбивая ее на куски. Свяжем одну из таких расчлененных фраз в единое целое, убрав вколоченные в нее автором клинья:

In the dream from which he’d wakened he had wandered in a cave where the child led him by the hand, like pilgrims in a fable swallowed up and lost among the inward parts of some granitic beast, until they stood in a great stone room where lay a black and ancient lake.

Своим маневром Маккарти добивается сразу нескольких целей: во-первых, уходит от длинных фраз, которые сообщили бы тексту излишнюю плавность и напевность; во-вторых, меняет запятые на точки с их большей определенностью и бесповоротностью; в-третьих, визуализирует происходящее “моментальными снимками”.

Примерно с теми же целями используются и другие неполные предложения – придаточные и сравнительные обороты, рассеянные по тексту, как трупики выпавших из гнезда птенцов. “Like the onset of some cold glaucoma…”, “Like pilgrims in a fable…”, “Tolling in the silence…”, “Until they stood…” – из семнадцати предложений, составляющих первый абзац, “нормальных”, то есть имеющих полную грамматическую основу, всего семь. Время от времени Маккарти фактически убивает сказуемые в произвольно выбранных фразах, превращая глаголы в причастия и замораживая действие: к примеру, он легко мог бы написать “Their light played over the wet flowstone walls”, но зачем-то (хотя мы уже понимаем зачем) отказался от этого более естественного варианта.

Конечно, проза Маккарти по-своему выразительна и даже поэтична. Здесь и метафоры (cold glaucoma dimming away the world; the brain that pulsed in a dull glass bell), и сравнения (like pilgrims…; eyes… as the eggs of spiders), и хорошо знакомая нам риторическая фигура – ритмически организованная тройка эпитетов, да и монотонные and тоже создают своего рода ритм. Но это последовательно высушенная, обезжизненная поэзия – “и жизнь и слезы и любовь”, произносимые металлическим голосом автомата. Даже тройка эпитетов и та звучит сдержанно, будто сквозь зубы. Barren, silent, godless – три двусложных слова почти одинаковой длины, с единственной сменой ударной гласной, а-а-о, и неизменным ударением на первом слоге. Сухости добавляет и примесь “научной” лексики, будто из геологического отчета: flowstone, stone flues, rimstone pool (а сколько здесь камней, этих представителей мертвой, косной материи!).

Что хотелось бы увидеть в переводе? Минимум знаков препинания – только точки и запятые, причем последних как можно меньше. Осколки разбитых фраз. Череду монотонных действий, прерываемую статичными фотографиями. Возможно, еще какие-нибудь формальные находки, льющие воду на мельницу автора. Посмотрим:

Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью, он первым делом тянулся к спящему у него под боком ребенку – проверить, дышит ли. Ночи чернее преисподней, каждый новый день на толику мрачнее предыдущего. Словно безжалостная глаукома еще только-только зарождается, а мир вокруг уже начал тускнеть. Его рука мягко поднималась и опускалась в такт с драгоценным дыханием. Выбравшись из-под полиэтиленовой накидки, он сел в ворохе вонючей одежды и грязных одеял и поглядел на восток в поисках солнца, которого не было. Ночью ему снился сон. Во сне они бродили по пещере: ребенок вел его, держа за руку. Как пилигримы из сказки, проглоченные гранитным чудовищем и затерявшиеся в его чреве. Пламя их светильника отражалось в мокрых наростах на стенах. Вода негромко журчала в проточенных в камне отверстиях. Трудилась в тишине ежеминутно, час за часом, день за днем, год за годом. Без перерыва. Они ходили по пещере, пока не очутились в каменном зале с черным древним озером. На дальнем берегу сидело какое-то непонятное существо. Оно оторвало морду от воды, так что стала видна мокрая пасть, и уставилось на свет невидящими белесыми, словно паучьи яйца, глазами. Потом повело головой, будто стараясь унюхать то, чего не могло увидеть. Бледное, голое, полупрозрачное, припало к земле – алебастровые ребра отбрасывали гигантскую тень на камни позади. Его кишки, его бьющееся сердце. Мозги, пульсирующие в стеклянной колоколообразной черепной коробке. Повертело головой, затем глухо завыло, повернулось к ним спиной и беззвучно и неуклюже ускакало в темноту.

С первым проблеском света он поднялся и, оставив мальчика досыпать, вышел на дорогу, и сел на корточки, и стал изучать местность к югу от них. Ни души, ни звука, ни следа Божьего присутствия. Решил, что сейчас октябрь, но не был твердо уверен. Очень давно уже не вел календарь. Они двигались на юг. Еще одну зиму здесь не пережить. (Пер. Ю. Степаненко)

Не буду подробно анализировать этот перевод; отмечу только, что он выглядит гораздо традиционнее, чем оригинал. Стоило ли переводчице проявить смелость, чтобы сделать текст более нестандартным? Решайте сами, потому что ответ здесь зависит от вас. На мой взгляд, стоило как минимум отказаться от сильных знаков препинания (тире и двоеточия), попробовать хотя бы отчасти сохранить полисиндетон без запятых (а если бы редактору это не понравилось, сослаться на Толстого) и время от времени выделять причастные и деепричастные обороты не запятыми, а точками. Впрочем, давать советы легко, а переводить авторов с такой необычной техникой письма, как у Маккарти, чрезвычайно трудно. Здесь нужны отвага и терпение и изобретательность и очень очень покладистый корректор.

Заключение

Пересмотрел все это строго: противоречий очень много, но их исправить не хочу… Как обычно, лучше Пушкина не скажешь; вот разве что заменить “не хочу” на “не могу”…

Эта книга росла, как дерево, и мне все время приходилось обрезать ей ветки. Сначала я собирал обрезки в особую корзину, чтобы потом набить ими последнюю главу под названием Gleaning, но корзина быстро переполнилась, и я бросил это занятие. Да и нечего в русской книге делать главе с английским названием, тем более если оно еще и просится стать деепричастным оборотом: “Подбирая последние упавшие колоски”… В результате сюда не попали многие приемы и приемчики, в том числе такие любопытные, как “обратная инверсия” (восстановление английского порядка слов с целью поэтизации или архаизации) и завуалированное цитирование наших классиков (еще одна “незаконная” уловка, помогающая “одомашнить” перевод); не удалось поговорить о том, как переводить непереводимое (игру с артиклями, предпрошедшее время, некоторые родственные связи); остались неупомянутыми кое-какие мелкие неприятности вроде путаницы с суффиксами -то, -либо и -нибудь… Если одни ветки пришлось обрéзать, другие отчего-то так и не выросли – например, довольно толстый сучок “Колорит” или полная цветов и листьев “Новая этика”. Но, как говорил другой мудрый поэт, никто не обнимет необъятного.

Я пытался уйти от теории, заменив ее идеологией, но в итоге получилось – по крайней мере местами – что-то вроде моей личной мифологии. Не сомневаюсь, что многие из моих коллег обнаружат (или уже обнаружили) в этой книге уйму неточностей, невнятностей и недосказанностей, а с чем-то и вовсе не готовы согласиться. Но мне остается только надеяться, что если я кое-что и присочинил, то, в общем, не очень наврал.

Нет на свете ничего интересней, чем узнавать новое, говорят ученые. Нет ничего прекрасней, чем создавать новое, возражают художники. Мы, переводчики, стоим в сторонке и помалкиваем – но нам удается и узнавать, и создавать, пускай немножко. I saw her standing there – так могла бы называться песня о переводчике, который пришел в библиотеку или книжный магазин и увидел на полочке, в отделе литературы на иностранных языках, Ту Самую Книгу. И не удивляйтесь “человеческому” местоимению: если уж муха у Стейнбека и робот у Адамса могут очеловечиться, за несколько строчек превратившись из it в he[33], то книга и подавно на это способна. Чтобы перевести ее как следует, мало вложить в это душу; надо еще многое знать и уметь. Но эта дорога всем открыта.

А ваша книга вас ждет.

Приложения

Эти маленькие заметки написаны или для выступлений на различных переводческих форумах, или, наоборот, по горячим следам после этих форумов, или просто так, без всякой причины. Те из них, что были опубликованы в Фейсбуке, я лишь немного поправил ради большей ясности либо потому, что трескучий язык, пригодный для соцсетей, не очень хорошо подходит для серьезного издания, каковым мне видится эта книга.

Мастерская переводчика – музей или лаборатория?

В наше время перед литературным переводчиком встает дилемма: должен ли он придерживаться принципов, заложенных советской школой перевода, или ему следует действовать более свободно и создавать для себя новые? В первом случае его мастерская будет, условно говоря, музеем для слепков с лучших образцов отечественной словесности, во втором – лабораторией отважного, но не всегда удачливого экспериментатора.

Попробуем ответить на поставленный вопрос, ограничившись областью перевода относительно современной англоязычной прозы. В этой области школу советского перевода олицетворяют собой в первую очередь так называемые “кашкинцы” – яркая плеяда участников переводческого семинара, которым руководил знаменитый теоретик и практик перевода Иван Кашкин. Их имена хорошо знакомы всем, кто интересуется художественным переводом; это М. Лорие, Н. Дарузес, В. Топер, Е. Калашникова и другие. Главный принцип, взятый ими на вооружение в борьбе с “буквалистами” (Е. Ланном, А. Кривцовой и их единомышленниками), состоял в том, чтобы изгонять из перевода все грамматические особенности оригинала; по их мнению, переводное произведение должно выглядеть так, будто оно изначально написано по-русски. Эта идея не нова – еще Петр Первый писал, что “не надлежит речь от речи хранить в переводе, но, точию сие выразумев, на свой язык уже так писать, как внятнее может быть”.

За главный ориентир в поисках нужного им литературного стиля кашкинцы приняли язык русской классики XIX – первой трети ХХ века. Хорошим и даже близким к идеалу считался, условно говоря, тургеневско-чеховско-бунинский язык; во всяком случае, именно он выполнял для большинства переводчиков роль литературной нормы. Толковый словарь Ушакова пестрит цитатами из отечественной классики, а ведь именно этот словарь служил настольным справочником для переводчиков и редакторов советской эпохи; к нему обращались, если нужно было санкционировать употребление того или иного слова в литературном тексте. (Любопытно, что среди авторов “базы данных”, положенной в основу этого словаря, наряду с Пушкиным и Гоголем можно обнаружить газеты “Правда” и “Известия”, ну и, конечно, Сталина.) Колорит дальнего чужеземья, в первую очередь восточного, передавался путем легких искажений этого канонического языка (например, в одной из сказок “Тысяча и одной ночи” в переводе Салье жена угрожает мужу “разорвать веревку нашей близости”, и в этой “веревке близости” не сразу распознаются привычные нам “узы брака”). Стиль самобытных писателей XX века вроде Бабеля или Платонова этой норме не соответствовал: использование их оригинальных языковых решений в переводах того времени невозможно себе представить.

Со стратегическим выбором кашкинцев трудно спорить, однако борьба с буквализмом, возможно, завела их и их последователей чересчур далеко. Именно в средне- и позднесоветскую эпоху вошли в моду сомнительные комплименты, в которых качество перевода ставилось выше качества оригинала. Райт-Ковалева – пожалуй, самая прославленная переводчица позднесоветского периода – получала такие комплименты за переводы произведений Воннегута, а Нора Галь – за переводы (впрочем, совместные с коллегами) романов Драйзера. Да и сами тогдашние авторитеты в области художественного перевода чрезвычайно гордились своим умением “хорошо писать по-русски” и открыто о нем заявляли. В этом смысле очень показательна история из “Соло на ундервуде” Сергея Довлатова: в ответ на вопрос Веры Пановой о том, у кого сейчас самый лучший русский язык, он назвал имя той самой Риты Райт. Конечно, этот странный (и противоестественный) примат переводчиков над писателями объясняется еще и законсервированностью литературного русского языка на протяжении почти всего двадцатого века. Засилье коммунистической идеологии и соцреализма оказалось губительным для свободного творчества, и во многом из-за этого “Воннегут звучал по-русски лучше, чем Федин”. Сказалась на ситуации и ограниченность советского книжного рынка.

Теперь же условия, в которых работают переводчики, коренным образом изменились. Возможно, о “Большом взрыве” в мировой литературе говорить пока рановато (хотя такие слова уже звучат в связи с победной поступью интернета и развитием порожденных им форм литературного самовыражения), но на смену аналогу ньютоновско-эвклидовой картины мира в литературе явно приходит неопределенность эйнштейновского типа. Язык стал динамичным, понятие литературной нормы размылось. Что теперь значит “хорошо писать по-русски”? На кого равняться современному переводчику? Какие ориентиры предлагать ученикам? Отечественная классика покрывается мхом у нас на глазах, но есть ли ей замена? Сейчас перед переводчиком встает выбор: продолжать консервировать язык или “ломать” его вслед за “порчей” языка повседневного общения, а то даже и на какой-то новый манер, в попытках передать самобытность оригинала. Особенно трудно приходится переводчикам с английского, поскольку этот язык далеко превосходит все остальные по распространенности в мировой литературе и пишут на нем представители самых разных национальностей и культур, пользуясь им – а с точки зрения приверженцев любой жесткой литературной нормы “нещадно коверкая” его – каждый на свой лад.

На перечисленные вопросы, может быть, и не стоит искать категорический ответ. Пожалуй, здесь, как и при решении многих других сложных проблем перевода, следует придерживаться золотой середины между двумя крайностями. Например, сейчас иногда допустимо употреблять в переводе “кальки”, что в советские времена считалось явным признаком дурного вкуса (не так уж редки случаи, когда, скажем, слово лузер выглядит в определенном контексте лучше нашего привычного неудачник, а однажды для перевода английского sleaze я не нашел ничего более подходящего, чем хорошее “русское” слово фрик). Если говорить о словоупотреблении, теперь уже не стоит всякий раз лезть за проверкой нестандартного словосочетания в “Корпус русского языка”, хотя интернет и дает нам такую возможность. Когда необходимо решить, стоит ли использовать в переводе то или иное выражение, разумнее проверить его употребимость в русскоязычном интернете и прислушаться к своему внутреннему голосу. Конечно, дополнительную ответственность на себя брать не хочется – сослаться на Пушкина всегда проще, – но в современных условиях трудно этого избежать.

“Хорошо писать по-русски” переводчик должен уметь и сегодня – ведь большинство книг, которые мы переводим, неплохо написаны на языке оригинала. Научиться этому невозможно без врожденного языкового чутья и чувства меры, однако именно овладение языком русской литературной классики служит переводчику дополнительной (а то и единственной) прививкой против безвкусицы и косноязычия. С другой стороны, сегодня переводчик порой вынужден ставить рискованные эксперименты; на тургеневско-чеховском стиле во многих случаях уже не выедешь. Успешность же этих экспериментов по-прежнему определяется чутьем переводчика, его чувством меры и такта по отношению к родному языку, а также степенью его уважения к автору оригинала, чьим полномочным представителем он остается и по сей день.

О словарях и справочниках

То, что переводчику не обойтись без словарей, – трюизм. Люди несведущие часто даже считают, что возня со словарями и энциклопедиями – это альфа и омега нашей профессии. Однако увлекаться словарями не только полезно, но и вредно. Попробую объяснить почему.

Во-первых, копание в словарях с целью разобрать по косточкам очередную иноязычную фразу вызывает у переводчика ощущение честно сделанной работы, притом что главная работа еще даже не начиналась. Можно целый день ловить хитро запрятанный в глубине фразы смысл, наконец выудить его, вздохнуть с облегчением – и написать по-русски что-нибудь совсем негодное и нескладное.

Во-вторых, словари создают (ложное) ощущение надежности и достоверности. Даже опытный переводчик порой (обычно от переутомления) снова подпадает под обаяние коварного правила: если нашел что-то в словаре – значит, так оно и есть (сказано тебе “Манхаттан” – пиши “Манхаттан” и не умничай). А ведь создатели словарей, между прочим, даже друг с другом иногда не могут договориться.

В-третьих, словари потворствуют нездоровой склонности иных переводчиков к научному мышлению. Те, у кого эта склонность выражена особенно ярко, то и дело оказываются в положении буриданова осла, не способного выбрать из обилия вариантов нужный. Помню, как-то я имел удовольствие дать пару уроков перевода одному старшекласснику-вундеркинду с астрономическим ай-кью. В тексте, модернистском и довольно мутном, попался некий Tom (явно не человек), который орал по ночам, мешая спать честным людям. Это кот, говорю я. Почем вы знаете, возражает вундеркинд. Вот в словаре написано: самец различных животных и птиц. Так откуда вам известно, что это не индюк, олень или барсук? Спорили мы, спорили, но так я его, кажется, и не убедил.

В-четвертых, некоторые специальные русскоязычные словари – синонимов, сочетаемости, частотности и т. п., – созданные вроде бы для облегчения жизни переводчика, на самом деле часто осложняют ее, сбивая его с толку. В своем стремлении угодить и помочь эти словари напоминают чрезвычайно образованных и невероятно услужливых дураков, вываливающих перед нами все свои знания по конкретному поводу безо всякого разбора и соображения. Собственно говоря, и программы машинного перевода – это не что иное как интерактивные словари-агрегаторы, работающие по принципу знаменитой “китайской комнаты”, но все мы знаем, чего стоит машинный перевод.

Наконец, в-пятых, любые словари и справочники, пусть даже с хорошими примерами (как в “Корпусе русского языка”), – это всего лишь коллекции сушеных листиков и мертвых бабочек (или, если угодно, сушеных бабочек и мертвых листиков). А ваша бабочка пока еще живая, и желательно не уморить ее прежде, чем она допорхнет до читателя.

Корень же всего перечисленного прячется в одном. Мы переводим не слова и даже не фразы; мы рисуем (своими словами и фразами) то, что прячется за текстом оригинала, и словари нужны нам только для того, чтобы сначала увидеть это, а потом – проверить, не ошиблись ли мы, рисуя увиденное на своем языке. Ни “родить” хорошую переводную фразу, ни даже всерьез помочь нам при родовых схватках они не способны. Так что словари должны знать свое место, и нельзя позволять им вилять нами, как хвосту – собакой.

Еще раз про любовь

Не дает мне покоя эта тема, и вот почему. Сам все время твержу: если книга вам не нравится, перевести ее хорошо вы не сможете. А потом вдруг говорю, что главное в нашем деле – профессионализм. Тут попахивает неувязочкой, так что давайте разберемся в этом получше.

Как известно, переводчики во многом похожи на актеров. Помнится, я уже рассказывал, как на одной встрече нас с Голышевым спросили, что делает переводчик, если он не согласен с автором. Мы оторопели. Вот, допустим, исполнитель роли Гамлета по жизни оптимист – так он что, должен заявить со сцены: “To be, of course to be! There is no question…”?

Чтобы перевести книгу хорошо, надо окунуться в нее с головой. Критическое мышление при этом отключается. Но этот трюк можно проделать не со всякой книгой, и тут мы отличаемся от актеров. Актер (хоть и не каждый) способен сыграть подонка или просто противную личность, а если переводчику очень не нравится автор книги, перевоплотиться в него он не сможет. Вероятно, здесь важна продолжительность мероприятия: чувствовать себя подонком или даже очень противным (или “всего лишь” очень глупым и неумелым) человеком в течение полугода – и даже в течение недели, нужной для того, чтобы перевести рассказ небольшого размера, – чрезвычайно трудно. Если же автор не вызывает у переводчика антипатии и у его книги имеются некоторые достоинства (пусть скромные), то все в порядке: перевоплощение возможно, и перевод имеет шансы оказаться удачным. Так что диапазон книг, доступных хорошему профессионалу универсального типа (существенная оговорка), довольно широк; разумеется, в него входят и те книги, которые ему очень нравятся, а то и вызывают у него восторг (вот слово “любовь” тут почему-то не слишком подходит; впрочем, это, наверное, зависит от темперамента пациента). Правда, с такими книгами надо быть поосторожнее. В работе необходима дистанция; фигурально говоря, книгу, которую переводишь, нельзя прижимать к сердцу. Но даже если при первом чтении книга привела переводчика в экстаз (такое бывает), к тому моменту, когда наступает пора садиться за работу, чувства его несколько охладевают. Сердцебиение приходит в норму. Руки перестают дрожать. Испарина испаряется. Взгляд фокусируется… и профессионализм вступает в свои права.

У плохих же переводчиков разговоры о любви суть проявление чего-то вроде защитного (или защитно-наступательного) рефлекса. Им кажется, что этой козырной дамой можно побить любого профессионального туза. Это не так – но лучше, конечно, переводить именно те книги, которые покорили вас с первого взгляда. На детях… то есть на результате это, может быть, и не скажется, но сам процесс доставит гораздо больше удовольствия.

Почему не надо переводить слабых авторов

Казалось бы, что тут плохого? Честно отработал, получил гонорар. Профессионал ты или кто? А раз профессионал, так и лопай что дают. Врачам же не позволяют капризничать: этого, мол, буду лечить, а того не буду. Или – к нам поближе – представим, что синхронист начнет упираться: этот клиент слишком глупый, у меня язык не поворачивается за ним повторять. Кому нужен такой синхронист?

И все-таки переводить книги, которые кажутся вам слабыми, не надо (хочется сказать “нельзя”, но не будем категоричны: чего в жизни не бывает). Даже несмотря на соблазн: ведь проще же, а значит, эффективней в смысле заработка. Причин несколько.

1. Переводчик, конечно, не раб автора – тут Жуковский погорячился, – но он всегда находится по отношению к нему в положении ученика, потому что автор уже умеет писать на своем языке так, как он пишет, а переводчик на своем – еще нет. Зато переводчик может выбирать себе учителей. Романы – спецкурсы, рассказы – мастер-классы. А чему научишься у учителя, который кажется тебе глуповатым или неумелым?

2. Нормально, когда переводчик смотрит на автора немного снизу вверх. Это вытекает из пункта 1, но это нужно еще и затем, чтобы можно было чувствовать себя свободно – фигурально говоря, чтобы ты мог прыгать, не боясь удариться головой о потолок. Если ты чувствуешь, что сделал свое дело на 90, максимум 95 процентов, – этого вполне достаточно. Но если тебе кажется, что на все 100, а то и 120, – берегись, добром это не кончится (см. п. 4).

3. Если переводчик не уважает автора, он за ним не пойдет: будет его в худшем случае улучшать, а в лучшем – хоть слегка, да переиначивать на свой лад. Какая уж тут надежда на адекватную передачу стиля, что бы эта несчастная адекватность ни значила.

4. Разок свяжешься со слабой книжкой – может, и обойдется. Другой – может, и рассосется. Но если это станет системой (что происходит быстро и незаметно), собьешь руку, привыкнешь халтурить и будешь превращать каждую очередную книжку, независимо от ее качества, в один и тот же трехкопеечный фарш. Примеры известны.

5. Жизнь коротка, а всех денег не заработаешь.

6. Ну и скучно, в конце-то концов.

Наша профессия

В разное время приходилось сравнивать профессию переводчика с другими, а именно:

актера – потому что залезаешь в чужую шкуру;

музыканта-исполнителя – потому что играешь по чужим нотам;

художника – потому что соблюдаешь законы композиции и расцвечиваешь текст эпитетами;

архитектора – потому что рассчитываешь конструкцию и должен знать сопромат;

скульптора – потому что убираешь все лишнее;

моряка – потому что плывешь по карте, которую тебе дали, а иногда по звездам;

хирурга – не потому, что такой смелый и ловкий, а потому, что можешь зарезать автора, если руки дрожат;

плотника – потому что каждая фраза должна быть устойчивой и соразмерной, как табуретка;

жонглера – потому что надо следить за всем сразу и нельзя ничего уронить;

парашютиста – потому что ну страшно же, и каждый раз парашют может не раскрыться;

часовщика – потому что налаживаешь с лупой тонкие механизмы;

кондитера – потому что иногда украшаешь свою писанину риторикой, как пирожное кремом;

иезуита – потому что добиваешься цели любыми средствами;

охотника за головами – потому что коллекционируешь авторов, дай им бог здоровья;

марафонца – потому что поди переведи роман;

спортсмена вообще – потому что надо тренироваться и держать форму –

а недавно я понял, что мы еще и на поваров похожи. Те, очевидно, спокойно поесть не могут: всё думают, правильно ли состряпано. А я прочел у Стругацких “мы переехали через мост”, и уже три дня думаю…

13 причин почему[34]

На первый, неискушенный, взгляд кажется, что перевод рассказа, повести или романа – чисто техническая задача. Возьми хороший словарь, переведи по очереди все слова, расшифруй смысл каждой фразы, запиши его по-русски – и дело с концом. Конечно, и технические задачи бывают сложными, и чтобы решать их как следует, нужно набить руку. Но что может дать тебе такая практика, если ты не собираешься становиться профессиональным литературным переводчиком? Оказывается, тому, кто пробует изучить это вроде бы довольно специфическое ремесло, достается целый комплект неочевидных бонусов. Итак, почему на это не жалко тратить время и силы?

1. Ты улучшаешь свой иностранный. Худлит – высшая форма существования языка, и именно там идут в ход все его ресурсы.

2. Ты учишься полноценно пользоваться русским. Если сможешь правильно, да еще и красиво выражать на нем чужие мысли, сумеешь при необходимости выразить и свои.

3. Внимательно сравнивая устройство разных языков, ты обнаруживаешь, что оно тесно связано с образом мышления, и видишь, что в этом смысле общего у жителей разных стран и чем они отличаются друг от друга.

4. Ты все время узнаешь что-то новое – и потому, что читаешь об этом в тексте, который переводишь, и потому, что попутно выясняешь многое в интернете.

5. Ты начинаешь понимать, как пишутся книги – на любом языке. Ты видишь их внутреннюю механику, те пружины, которых не видит обычный читатель, и те педали, на которые нажимает автор, чтобы вызвать у нас нужную реакцию. А это очень интересно.

6. Ты тесно общаешься с умными и талантливыми людьми – авторами хороших книг, а такое общение дает многое.

7. Ты развиваешь в себе актерские навыки, притворяясь умным и талантливым человеком – автором, а это наверняка пригодится в жизни.

8. Прислушиваясь к разным авторам и притворяясь ими, ты постоянно меняешь свою точку зрения, а это развивает в тебе способность к пониманию других людей.

9. Поскольку текст всегда дает неполную информацию о событиях, тебе приходится часто пускать в ход свое воображение, а это полезная тренировка мозгов.

10. Видя, что все переводят одно и то же по-разному, ты обнаруживаешь, насколько относительно многое из того, что раньше казалось тебе бесспорным.

11. Постоянно принимая неидеальные решения на основе неполного набора данных, ты лучше приспосабливаешься к обычной жизни, потому что она чаще всего требует от нас именно этого.

12. Ты убеждаешься в том, что интуиция и внутренний голос – не пустые слова, потому что порой желаемого результата помогают достичь именно они, а не логика и рациональный подход.

13. Ты больше никогда, НИКОГДА не переведешь 13 Reasons Why как “13 причин почему”.

Сноски

1

“Независимая газета”, 9 марта 1991 г.

2

Везде, где имя переводчика не указано, перевод принадлежит автору этой книги.

3

Или пирог с начинкой.

4

Не стану давать конкретные рекомендации по выбору русскоязычных толковых словарей; неплохой их комплект представлен на уже упоминавшемся сайте academic.ru.

5

Хотя первым стал употреблять их в таком значении, может быть, и не он.

6

Есть и другие причины; в дальнейшем я еще вернусь к этой цитате, чтобы назвать их.

7

Конечно, не совсем мертвым. Некоторые из этих слов и выражений разнообразят наш повседневный язык, а кроме того, поскольку все это “не пустые слова”, они служат удобрением для души, смягчая и обогащая ее, а значит, и помогая нам лучше понимать то, что мы переводим.

8

Правда, у этих компаньонов наблюдается раздвоение смысла, что иногда тоже порождает путаницу, когда повествование ведется “на киношный манер”, в настоящем времени. “Умирает зайчик мой” – это означает, что зайчик скончался или еще только при смерти? “Наша команда побеждает в решающем матче” – то есть матч уже закончился и мы победили или игра продолжается и мы еще успеем проиграть? Можно назвать это дефектом нашей грамматической системы.

9

Кстати, этот произвольно выбранный абзац иллюстрирует и то небольшое (но в данном случае довольно существенное) удлинение текста при переводе, о котором говорилось выше: в оригинале он состоит из 114 слов и его объем составляет 748 знаков с пробелами, а соответствующие цифры для перевода – 133 и 911. Коэффициент увеличения объема текста здесь равен примерно 1,2.

10

Как всегда, исключение из этого правила (или, если угодно, его опровержение) легко найти у Льва Толстого. Вот фраза из “Войны и мира”, немного напоминающая тот самый анекдот о доме-музее Пришвина: “Когда он в первый день, встав рано утром, вышел на заре из балагана и увидал сначала темные купола, кресты Ново-Девичьего монастыря, увидал морозную росу на пыльной траве, увидал холмы Воробьевых гор и извивающийся над рекою и скрывающийся в лиловой дали лесистый берег, когда ощутил прикосновение свежего воздуха и услыхал звуки летевших из Москвы через поле галок и когда потом вдруг брызнуло светом с востока и торжественно выплыл край солнца из-за тучи, и купола, и кресты, и роса, и даль, и река, все заиграло в радостном свете, – Пьер почувствовал новое, не испытанное им чувство радости и крепости жизни”.

11

Заметьте, что в “хвосте” фразы снова происходит смена ударной гласной (в слове clings) на ту самую, которая доминировала в начале (I begin this way…), и это закольцовывает фразу фонетически.

12

А еще переводчица забыла, что у слова “общепринятый” нет сравнительных степеней.

13

Так же, как и в названии знаменитого романа Джейн Остин Pride and Prejudice (“Гордость и предубеждение”), – да и вообще эти парочки устроены похоже, с более длинным вторым элементом, дополнительной аллитерацией (в первом случае на “с”, во втором на “д”) и сменой ударной гласной.

14

Отдадим должное автору этой крылатой фразы – Михаилу Жванецкому.

15

Правда, относительно первого перевода категорически это утверждать нельзя; возможно, хлеба и рыбы пропали из него уже в советское время.

16

В этом слышится оттенок национальной гордости, который заставляет вспомнить слова Бернарда Шоу из предисловия к “Пигмалиону”: “Англичане не уважают свой язык и не стремятся обучить собственных детей правильно говорить на нем”. Согласитесь, что мы, носители русского, с успехом могли бы включиться в это заочное соревнование за титул самого косноязычного народа на свете и претендовать в нем если не на первое, то уж как минимум на одно из призовых мест.

17

Нельзя не оценить изрядную начитанность желтого пса, ведь безнадежно влюбленный Бенедикт – это персонаж комедии Шекспира “Много шума из ничего”.

18

Строго говоря, он начал соблюдать это правило примерно с 1980 года.

19

В грамматике прямая речь и диалоги считаются двумя разновидностями передачи чужой речи из четырех (две остальные – косвенная и несобственно-прямая речь), но я их объединю, потому что принципиальной разницы между ними нет.

20

В интернете можно почитать факсимиле прижизненного издания сочинений Пушкина и подивиться тогдашней пунктуации (а заодно и орфографии).

21

Поразительно, что в прижизненных изданиях пушкинской прозы встречается и такой способ “оформления” прямой речи!

22

Weird little marks.

23

Так называется замечательная, хоть и ужасно неполиткорректная книга Эдвина Эбботта, в которой рассказывается о жизни двумерных фигур на плоскости.

24

Иногда рассказчики и, соответственно, точки зрения на происходящее меняются и в пределах одной книги.

25

В начале книги о себе Гек так и говорит: “Вы обо мне ничего не знаете, если не читали книжки под названием «Приключения Тома Сойера», но это не беда. Эту книжку написал мистер Марк Твен и, в общем, не очень наврал. Кое-что он присочинил, но, в общем, не так уж наврал” (пер. Н. Дарузес). Однако же мистер Марк Твен предпосылает книге о Геке Финне свое “Объяснение”, где на голубом глазу заявляет, что и ее написал не кто иной, как он сам, а вовсе не Гек. Видимо, от привычки врать мистер Твен не избавился; а впрочем, кто сказал, что можно верить Геку Финну?

26

Выпадения гласных свойственны еще и поэтической речи – это удобный инструмент для организации правильного метра.

27

Стихи на многих европейских языках, в том числе и на английском, уже давно пишут совсем или в основном без рифмы, но здесь нам удобнее придерживаться традиционных взглядов на поэзию.

28

Сокращение от The Other Side, названия выдуманного Роджерсом суперкомпьютера.

29

О. Высотская “Осеннее утро”.

30

Strunk & White, The Elements of Style.

31

“Соскуча глядеть из окна на грязный переулок, я пошел бродить по всем комнатам. Вошед в биллиардную, увидел я высокого барина…” (“Капитанская дочка”).

32

Письмо Шервуду Андерсону от 22 сентября 1937 г., пер. С. Белова.

33

John Steinbeck, The Wayward Bus, Chapter 3; Douglas Adams, The Hitchhiker’s Guide to the Galaxy, Chapter 11.

34

Написано для участников школьного факультатива по художественному переводу.

Content

Владимир Бабков
Игра слов. Практика и идеология художественного перевода

Предисловие

I. Подход

Мотивы и цели

Проба пера

Метод

Метаморфозы переводчика

Система приоритетов

Автор

Язык

Уважаемый я

Читатель

II. Работа с фразой

Читатель-профессионал

Язык

Страна

Традиция

Жизнь

Автор

Понимание

Писатель-имитатор

Язык

Традиция

Универсальность

Границы свободы

Саморедактор

Лексика

Синонимы

Эпитеты

Английский след

Синтаксис

Сочетаемость

Простые предложения

Сложные предложения

Пунктуация

Тройка однородных

Несущая конструкция

Второстепенные элементы

Эпитеты

Риторические приемы

Уборка мусора

III. Работа с текстом

Общие принципы

Единство стиля

Структура

Прямая речь

Взаимосвязи

Отделка

Жанровая специфика

Рассказ

Роман

Нон-фикшн

IV. В поисках стиля

Элементы стиля

Разговорность

Культурный уровень рассказчика

Поэтизация

Наглядность

Экспрессия

Архаизация

Двое

Томас Вулф

Кормак Маккарти

Заключение

Приложения

Мастерская переводчика – музей или лаборатория?

О словарях и справочниках

Еще раз про любовь

Почему не надо переводить слабых авторов

Наша профессия

13 причин почему

Сноски