Александра Дмитриевна Люблинская

Французский абсолютизм в первой трети XVII века

Введение

Важность проблем, исследуемых в предлагаемой читателю книге, ясна сама по себе. Развитие капитализма, вызванные им перемены в социальной структуре общества, расцвет абсолютизма — это основа всей истории западноевропейских стран в начале капиталистической эры. Но избранный для конкретного изучения период — первая треть XVII в. — нуждается в мотивировке.

В ту пору отчетливо обрисовались все главные особенности, свойственные каждой из стран, двигавшихся по направлению к буржуазному строю. Начала складываться новая «иерархия» европейских держав, характерная именно для эпохи мануфактурного капитализма и ранних буржуазных революций.

В это же время Франция заняла свое особое место в Европе. Из страны классического феодализма она развилась в страну не менее классического абсолютизма. Именно потому, что между этими стадиями существовала теснейшая органическая связь, для Франции была закрыта возможность стать страной классического капитализма. Такая судьба была предназначена Англии. На долю Франции выпала самая длительная подготовка к самой радикальной и также классической буржуазно-демократической революции.

Узловым периодом, в течение которого определилась перспектива именно такой судьбы Франции, давшей ей в XVII в. политическую гегемонию в Европе, а в XVIII в. сделавшей ее центром Просвещения, была первая треть XVII в. До этого времени новые начала в экономике, социальной структуре, политике, культуре при всей своей значимости не обладали еще достаточной прочностью. Во многих странах ранний капитализм оказался явлением хрупким и недолговечным. Уже в середине XVI в. он значительно увял в Италии, был сломлен в Германии и подкошен в Испании. В самой Франции длительная междоусобица второй половины XVI в. оказала на его развитие безусловно вредное влияние; мирный период правления Генриха IV был слишком коротким, а за ним последовали новые гражданские войны. Словом, в 1610 г. для Франции не были еще закрыты пути, могущие привести к длительному застою, а может быть, и упадку в развитии капитализма.

Положение осложнялось еще и тем, что не была исчерпана сила главного в ту пору политического врага абсолютизма — феодальной знати. Хотя ее ряды и поредели в междоусобных войнах второй половины XVI в., она представляла собой значительную по своему политическому весу группу и активно боролась, отстаивая реакционную программу децентрализации и консервации прежних порядков, мешавших развитию буржуазных элементов. Личные качества неспособного к самостоятельному правлению Людовика XIII внушали знати большие надежды на подчинение короля своему влиянию. Тогда она направила бы политику по нужному для себя руслу. Французские принцы крови, герцоги и пэры еще могли рассчитывать на завоевание при дворе и в стране позиций, составлявших основу мощи испанской феодальной аристократии. А это отразилось бы и на общем ходе развития страны.

К концу первой трети XVII в. эти реакционные притязания, равно как и другие препятствия, преимущественно политического порядка, были преодолены. Прогрессивные силы Франции — буржуазия и народные массы — сыграли при этом решающую роль, поддержав абсолютизм в его борьбе с феодальной знатью и сепаратистскими тенденциями. Они оказались в ту пору уже достаточно сильны для того, чтобы перевесить чашу весов в пользу экономического и политического прогресса.

Но это были глубинные процессы, течение и результаты которых далеко не полностью и не всегда были ясны современникам. Наоборот, междоусобицы и войны с гугенотами создавали впечатление «неблагополучия во французском королевстве» и непрочности абсолютизма. Подобное впечатление было тем более весомым, что экономическое положение Франции продолжало оставаться неблестящим, а государственные финансы находились в плачевном состоянии. Буржуазия громко жаловалась и требовала усиления протекционизма; народ нищал, и угроза восстаний висела в воздухе. Правительство принимало некоторые меры, но они не приносили желаемых результатов, ибо все более и более расширявшаяся Тридцатилетняя война во многом парализовала его попытки.

Все эти явления экономического и политического порядка заставляют исследователя выйти за привычные рамки рассмотрения истории одной страны (хотя бы и с учетом международной обстановки) и как бы вдвинуть изучаемую страну в систему общеевропейской экономики и политики. В данном случае, т. е. как раз для XVII в., он оказывается в особо благоприятном положении, ибо встречается с интересными и широкими концепциями, касающимися сложного комплекса явлений во всей Европе. Перипетии политической борьбы, охватившей почти все страны, их социальная структура и главное относительно медленный темп развития капитализма привлекли за последние годы внимание многих историков. В современной зарубежной исторической науке получили широкое распространение теории «всеобщего кризиса» и «всеобщей революции» в XVII в.

Для исследовательской разработки этих теорий совершенно необходимо привлечение французского материала — общая «неустроенность» проявилась во Франции чрезвычайно отчетливо. Но, с другой стороны, нельзя и ограничиваться одной лишь Францией: взаимозависимость в ходе развития всех европейских стран начиная с XVI в. — факт бесспорный и неопровержимый. Эти соображения определили собой проблематику и структуру нашей книги, посвященной не одной лишь Франции, хотя центром исследования является именно эта страна.

В первых двух главах на основе критического разбора теорий «всеобщего кризиса» и «всеобщей революции» в XVII в. поставлена проблема особенностей мануфактурного этапа в развитии капитализма в целом и соответствовавших этому этапу социальных отношений. В последующих главах мы стремились изучить то особенное положение, в котором оказались в 1610–1620-х годах как французская экономика в связи с общим экономическим развитием Европы, так и сама Франция. Подробно рассмотрены длительная борьба правительства с гугенотами, имевшая целью ликвидировать их политическую автономию, отношения с финансистами и финансовая политика, проект экономических и финансовых реформ, предложенный Ришелье на собрании нотаблей в 1626–1627 гг., его деятельность на дипломатическом поприще. Эти темы не столько отобраны автором, сколько предписаны ему самим ходом событий тех лет.

Настоящая работа хронологически и тематически примыкает к нашей книге «Франция в начале XVII в.» (Ленинград, 1959). Читатель не раз встретит на нее ссылки, ибо мы стремились не повторять многое из того, что уже подробно освещено нами в другом месте.

Глава I.

Теория «всеобщего кризиса» в XVII в.

емнадцатый век долгое время не имел — для всей Европы и ца всем протяжении — особого и звонкого эпитета. Обозначение его «веком Людовика XIV» относилось преимущественно к Франции второй половины столетия, т. е. территориально и хронологически было ограниченным, да и не получило широкого распространения. Между своими славными соседями — «Веком Возрождения» и «Веком Просвещения» — XVII век оказывался чем-то не вполне определенным, лишенным какой-то главной и характерной черты. Исследован он был несравненно меньше, чем XVI и XVIII вв.

За последнее десятилетие положение в зарубежной историографии резко изменилось. Повысился интерес ко всем сторонам истории XVII в., в особенности экономической и социальной. Появилось много новых работ широкого, обобщающего характера, появились и новые теории, пытающиеся систематизировать накопленные знания, расположить их в некую цельную картину, включающую все или большинство стран Европы, вскрыть основные закономерности, обусловившие общность (или хотя бы сходство) протекавших в них процессов. В этих теориях XVII век предстает как нечто своеобразное, как век острейших противоречий, век экономического, социального и политического кризиса, кризиса сознания. Он получил, наконец, свой эпитет, он стал веком «всеобщего кризиса» и «всеобщей революции», «трагическим веком».

Многое в этих концепциях является спорным и даже неприемлемым — в первую очередь само понятие «общего кризиса» и «общей революции», — но они очень интересны своим стремлением глубже проникнуть в суть явлений, отыскать какие-то основные причины процессов, первостепенных по своей важности и общих для европейских стран.

Франция занимает в этих теориях едва ли не первое место не только в силу своей объективно большой роли в истории всего континента, но и потому, что многие явления, определяемые ныне как специфические для «трагического века», получили в ней свое наиболее четкое выражение (экономический кризис, меркантилизм, абсолютизм, классицизм и т. д.). Особый интерес в связи с этим приобретает первая половина столетия, когда противоречия проявились особенно ярко, когда «распалась цепь времен» и все общество пришло в состояние брожения.

Повышенный интерес к экономической истории XVII в. следует поставить в прямую связь с тем вниманием, которое многие представители зарубежной историографии проявляют к важной и сложной проблеме зарождения капитализма и его развития в недрах феодального общества. Очень знаменательно в этом отношении не только появление еще в 1946 г. книги английского марксиста Мориса Добба,[1] но и особенно возникшая в связи с ней оживленная дискуссия,[2] продолжающаяся, собственно говоря, и поныне.[3] Советские историки очень быстро откликнулись на нее рецензиями,[4] где были даны оценки взглядов Добба и других участников дискуссии и подчеркнут методологический интерес проблемы.

Дискуссия охватила широкий круг социально-экономических тем в истории стран Западной Европы XV–XVIII вв., но наиболее плодотворным было ее действие для исследования наиболее «темного» (в плане экономической истории) XVII в. Отправляясь от сравнительно хорошо изученного в этом отношении XVI в., историки оказались в довольно затруднительном положении перед лицом фактов, недостаточно осмысленных. Поразительной казалась общая картина отсутствия поступательного движения уже в первой четверти XVII в., а затем длительный застой и даже упадок. В первую очередь это касалось цен. После работ Гамильтона, посвященных «революции цен» в XVI в., в зарубежной историографии сложился своего рода канон, по которому движение цен полагалось класть в основу любого исследования по экономической истории.[5] Затем в орбиту внимания историков вошли также социальные конфликты — многочисленные крестьянские и городские восстания. Большую роль при этом сыграла книга Б. Ф. Поршнева «Народные восстания во Франции перед Фрондой», опубликованная в 1948 г. и ставшая известной за рубежом после появления полного немецкого перевода,[6] а также после рецензий во французской печати и перевода ее большого введения.[7] На фоне экономической депрессии XVII в. и классовых столкновений особое значение приобрели важнейшие события середины столетия: английская революция и Фронда, оцениваемая Б. Ф. Поршневым как неудачная буржуазная революция. Вокруг этих тем также разгорелась оживленная дискуссия. Словом, история XVII в. стала одной из самых актуальных тем. Каждое новое исследование, будь то большая книга, основательная статья или даже небольшая заметка, вносит тот или иной по размерам, но всегда интересный вклад в разработку проблемы.

Одна из наиболее ранних и вместе с тем наиболее разносторонняя и полная концепция общего кризиса в развитии западноевропейских стран в XVII в. принадлежит Р. Мунье, выпустившему в 1953 г. четвертый том серии «Общая история цивилизации» под названием «XVI и XVII века. Прогресс европейской цивилизации и упадок Востока (1492–1715)».[8] За 8 лет книга выдержала 3 издания, что свидетельствует о большом успехе не только в среде специалистов, но и у широкой публики. Она написана ярким и выразительным языком, богато иллюстрирована. Обширный раздел посвящен различным аспектам кризиса и его преодоления. В патетическом вступлении к разделу звучит главный лейтмотив книги: «XVII век — это эпоха кризиса, воздействовавшего на все стороны человеческой деятельности: экономическую, социальную, политическую, религиозную, научную, художественную, а также на все существо человека вплоть до самых глубин его жизненных сил, его восприимчивости, его воли. Этот перманентный кризис отличался, если можно так выразиться, резкими колебаниями интенсивности. В течение длительного времени в нем сочетались и перекрещивались противоположные тенденции, то сливавшиеся, то боровшиеся друг с другом, и нелегко различить в этом столкновении отдельные перипетии или решающие даты. Противоречивые и раздирающие тенденции сосуществовали тогда не только в Европе, но и в одном и том же государстве, одной и той же социальной группе, одном и том же человеке. Государства, сословия, социальные классы, индивидуумы непрерывно боролись за восстановление в своей среде и в самих себе порядка и единства. В этой судорожной и ожесточенной погоне за постоянно ускользавшим равновесием человечество Европы пережило решающую трансформацию (некоторые даже называют ее мутацией вида), и на своем пути — его мы стремимся отобразить, и он привел к великолепным вершинам (sublime) — оно сделало в слезах, в тревоге и в крови, но с надеждой, доверием и радостью большой скачок вперед».[9]

Все успехи XVII в., его обильные плоды в области науки и искусства дают ему право именоваться «великим веком». Они были достигнуты в результате усилий, положенных на преодоление кризиса: «В борьбе с силами разъединения и разрушения человек умножал всевозможные изобретения и превзошел сам себя. Эти усилия взращивали индивидуализм. ., а этот индивидуализм и относительная свобода мысли и действий создали плодовитость и величие Европы, чье отличительное свойство состоит в непрерывном поиске».[10] Таково, по мысли автора, всемирно-историческое значение западноевропейского кризиса XVII в. и его преодоления.

Прежде чем перейти к анализу этой концепции, необходимо вкратце коснуться взглядов Р. Мунье на историю Западной Европы в предшествующее столетие. Кризис XVII в. он констатирует главным образом на основе сравнения с происходившим в XVI в. подъемом, который Мунье называет (подобно другим зарубежным историкам) экономическим возрождением и капиталистической революцией.[11]

Необходимо отметить, что вся книга (особенно в первой своей половине, касающейся Европы) написана скорее в форме размышлений над сутью происходивших процессов, чем в форме связного хронологического изложения. Канву фактов политической истории автор предполагает известной и говорит о событиях лишь в той мере, в какой это ему необходимо при рассказе об истории экономической, социальной, государственной, международной и т. п. Это придает всему труду большую насыщенность постоянно движущейся мыслью, позволяет проводить далеко идущие сравнения, словом — делает его интересным не только для специалистов, но и для всех категорий читателей.

Мунье довольно подробно говорит об экономике XVI в., определяя ее в первую очередь как бурное развитие торгового капитализма. Он уделяет большое внимание таким темам, как крупная европейская и заморская торговля, революция цен, монополистические компании, биржа и биржевые спекуляции, банковское дело и кредитные операции, государственный долг и т. п. Он касается также развития горного дела и металлургии, подчеркивая появление в этих отраслях дорогостоящих технических нововведений. Развитию капиталистических отношений в целом, т. е. капиталистической эксплуатации наемных рабочих, уделено значительно меньше внимания, аграрные отношения затронуты лишь кратко.

Нельзя отрицать большую роль торгового капитала в XVI в.; все, что было с ним связано, бросается в глаза с первого же взгляда. Материал источников — во всяком случае тех, что уже введены в научный оборот, — тоже как будто оправдывает внимание именно к торговому капиталу. Но в ходе рассуждения у Мунье происходит некоторое смещение акцента как в политико-экономическом, так и в историческом плане. Блестящий расцвет торговли, банковского дела и т. п. он склонен рассматривать как расцвет капитализма вообще и соответственно упадок торговли и сокращение масштабов кредитных операций оценивает как упадок всего капитализма. Смещение исторического акцента выражается в том, что капитализму в XVI в. (во всяком случае до 1560 г.) приписывается всеевропейский интернациональный характер, который в дальнейшем оказался утраченным в итоге национальной меркантилистской политики отдельных государств.

Действительно, крупная торговля экономически связала страны Европы между собой и с далекими континентами, а кредит и финансовые операции пренебрегали государственными границами. Биржа в Антверпене была учреждена для купцов всех стран. Но остановимся на этих явлениях. Посвященные им страницы пестрят упоминаниями Фуггеров, Вельзеров, Хохштеттеров и т. д., когда речь заходит об отважном предпринимательском духе капиталистов XVI в., об их готовности идти на риск, тесных финансовых и политических связях с абсолютной монархией и т. д. Вполне естественно, что образцовыми крупными капиталистами XVI в. являются для Мунье именно Фуггеры и им подобные. Но была ли их деятельность действительно всеевропейской и интернациональной? Вернее, что она ограничивалась пределами империи Карла V и интернациональной была лишь в той мере, в какой — со всевозможными оговорками — можно считать интернациональной саму империю, соединявшую формально и временно Германию, Испанию, Нидерланды и часть Италии. Во всяком случае всеевропейской эту деятельность назвать нельзя; она почти совсем не касалась таких крупных и ведущих стран, как Англия и Франция. Следовательно, большие масштабы активности Фуггеров и других немецких торгово-банковских домов определялись все же фактором политического порядка — большими масштабами империи, центром которой Карл V сделал именно Германию, а не свойствами самого капитализма как такового.

Малообоснованным представляется и мнение о смене всеевропейского размаха капиталистической активности национальными ограничениями меркантилизма. Последний, как известно, старше 1560 г. и успешно развивался в Англии и Франции и до этой даты. В своеобразной форме его можно наблюдать и в империи Карла V, где на время были стерты национальные границы входивших в нее стран. Там это особенно ярко сказалось в размахе финансовой и торговой деятельности Фуггеров и других капиталистов. С крушением империи кончился и этот «имперский» вариант меркантилизма, и снова выступил на сцену меркантилизм испанский, голландский и т. д.

В первом и втором изданиях своей книги Мунье подробно рассматривает упадок капитализма, наступивший во второй половине XVI в. В третьем издании он отказывается от этого взгляда. Мунье считает, что, несмотря на неблагоприятную политическую обстановку, экономическая активность продолжала оставаться значительной во всех отраслях производства. Таким образом, весь; XVI век как эпоха подъема резко противопоставлен XVII в. как; эпохе кризиса.

Мунье рассматривает социальные следствия развития капитализма; его взаимосвязь в XVI в. с государством он определяет в плане кредитования государства банкирами, а саму абсолютную монархию считает своего рода капиталистическим предприятием, обслуживаемым финансистами.[12]

Социальная структура общества XVI в. представлена в следующем виде. Подъем капитализма и рост цен сблизили буржуазию с «классом сеньоров», отделили их от «народных классов» (classes populaires) и подразделили на отдельные группы. Обедневшие от роста цен сеньоры продавали свои земли купцам, которые аноблировались и положили начало новым дворянским родам. Впрочем, старое дворянство не признавало их равными себе.

Ниже их находились буржуа — цеховые мастера, среди которых первое место занимали суконщики, мясники, аптекари и т. п. За ними следовали менее важные профессии (сапожники, старьевщики и т. п.), мелкие лавочники и ремесленники.

На самом низу социальной лестницы появился пролетариат: рабочие капиталистических предприятий, подмастерья, внецеховые ремесленники. Их номинальная заработная плата росла очень медленно (из-за противодействия буржуазии, которую поддерживали государи), а реальная заработная плата падала. Начинается борьба классов — стачки, восстания.

В деревне арендаторы капиталистического типа отделились от держателей и испольщиков, чье положение ухудшилось в итоге роста цен. Вспыхивают крестьянские восстания, в которых зачастую принимают участие зажиточные крестьяне, протестующие против высоких цен на импортируемые товары, против распространения капиталистической собственности и против феодальных поборов.

Происходит дифференциация классов и развивается классовая борьба, что имеет политические и религиозные последствия.

Очень важно подчеркнуть то, что в анализе не нашла себе места самая важная (не количественно, а качественно) группа: купцы-предприниматели, т. е. та часть буржуазии, которая таковой и осталась, не аноблируясь и не утрачивая своей буржуазной сущности. Это немалый пробел при анализе структуры общества именно XVI в., когда наличие или исчезновение торгово-промышленной буржуазии играло первостепенную роль, воплощая в себе или движение вперед к буржуазному обществу, или упадок и застой. Судьба промышленного капитализма и своеобразие его эволюции в XVI в. остались за рамками анализа, подводящего итоги развитию западноевропейского общества за весь XVI в.

Анализ экономического кризиса XVII в. Мунье начинает с перечня присущих обществу той поры коренных дефектов, которые обострились в итоге падения цен в начале XVII в. Во главу угла он ставит расхождение между ростом населения и ограниченными возможностями его пропитания. Агротехника оставалась на низком уровне, урожаи не повышались. Голод и болезни имели эндемический характер, избыточная часть населения периодически вымирала. Частые неурожаи приводили к росту цен на зерно, причем особенно дорожали злаки, потреблявшиеся народными массами. Импорт восточноевропейского хлеба помогал лишь частично, ибо транспортные расходы были велики.

Голодовки влекли за собой экономический кризис. Они дезорганизовывали жизнь деревни, были причиной смерти наемных работников, исхода населения из деревень, формирования обездоленного и нищего пролетариата. Высокие цены на продукты питания заставляли дворян и буржуа сокращать расходы, в городах появлялась безработица, ремесленники продавали свои изделия себе в убыток, сокращалась прибыль предпринимателей. Периодические голодовки усиливали общую экономическую неустойчивость и ставили препоны развитию экономики.

Эта хроническая неустойчивость экономической структуры осложнялась в XVII в. конъюнктурными кризисами, вызванными движением цен. Сперва рост цен замедлился, затем наступило их падение, сопровождавшееся очень резкими колебаниями.

Количество импортировавшихся из Америки в Европу драгоценных металлов стало сокращаться (по данным Гамильтона) уже с 1600 г. Их незначительный ежегодный прирост уже не удовлетворял возраставшей потребности в деньгах для торговых оборотов. После 1630-х годов произошло резкое сокращение ввоза золота и серебра, после 1650-х годов он почти прекратился.

До 1625–1630 гг. в Европе в целом цены росли довольно медленно, затем, временно задержавшись на достигнутом уровне, начали медленно понижаться. После 1650–1660 гг. падение цен ускорилось, их наиболее низкий уровень пришелся на 1660–1680 гг. Потом — до 1700 г. — они несколько поднялись, а в 1700–1715 гг. немного понизились. В Англии быстрый рост цен продолжался до 1640–1650 гг.

Во многих странах происходила инфляция (в первой трети столетия — в Германии, Испании и др., в конце XVII в. — во Франции), т. е. сократилось количество драгоценных металлов в монетах.

В итоге замедлилось развитие капитализма в большей части Европы. Незначительный рост цен сокращал прибыли капиталистов.[13] Новых предприятий не появлялось, имевшиеся расширялись лишь изредка. Падали темпы производства, увеличивалось число безработных и бродяг.

Кроме того, для XVII в. характерны необычайно резкие колебания цен, превосходившие аналогичные явления в XVI в. Они начались в первые же годы XVII в. (очень резкое падение наблюдалось вплоть до 1610–1615 гг.) и носили как сезонный, так и циклический характер, с циклами в 10–20 лет. Даже в Англии после постоянного роста цен в 1640–1650 гг. установился режим резких колебаний.

Мунье считает невозможным дать в настоящее время полное объяснение этих явлений и предлагает лишь частичное. Причиной подобных колебаний цен не могли быть войны, ибо — при недостаточно развитом в те времена обмене — передвижения войск и сражения могли воздействовать на цены лишь в пределах тех местностей, где они происходили. Зато необходимо учитывать неблагоприятные метеорологические условия, последствия неурожаев, рост населения. Например, для городов Южной Германии установлено, что рост населения предварял повышение цен; затем цены поднимались по мере возрастания населения. Мероприятия государств по развитию промышленности, вызывая рост населения, также могли содействовать колебаниям цен. В том же направлении действовала инфляция (порча монеты) и дефляция (улучшение монеты).

В XVII в. экономика почти всей Европы (за исключением немногих стран) была близка к катастрофе. Слишком быстрые и резкие подъемы цен, сокращая потребление, делали торговлю убыточной. Вместе с тем они длились недолго, и даже самые солидные предприниматели не успевали ими воспользоваться, чтобы компенсировать свои убытки от торговли ростом прибыли и накоплением капиталов для инвестиций. Вновь наступало падение цен и прибыли исчезали. Предприниматель увольнял рабочих, не платил кредиторам. Эти колебания не позволяли строить какие-либо основательные расчеты, они обескураживали предпринимателей. Многие предприятия закрывались, другие не могли быть улучшены.

Итак, заключает Мунье, находясь между столетиями, для которых характерен рост цен, т. е. между XVI и XVIII вв., XVII век представляет собой период непрерывного (с разной, степенью интенсивности) экономического кризиса.

При анализе данной концепции прежде всего вызывает сомнение подчеркивание застойности агротехники и демографических процессов. Они были свойственны всему средневековью, равно как и неурожаи, голодовки, эпидемии и т. п. Мунье справедливо отмечает, что эти дефекты присущи общественной структуре как таковой. Тогда следовало бы признать, что они действовали и в XVI в., когда рост капитализма несомненен. Трудно согласиться с мнением о полной застойности в земледелии и очень низких урожаях. Разве те факты, что отмечены для XVI в.,[14] — рост товарности зернового хозяйства, виноградарства, технических культур и т. д. — не продолжали действовать и в XVII в.? Росла экономическая специализация — в том числе и сельскохозяйственная — отдельных областей и стран. Исход деревенского населения в города увеличивал число потребителей продуктов питания, в том же направлении действовало наличие постоянных армий. Подобные явления, т. е. рост городского населения и существование крупных армий, были бы вообще невозможны при полном застое в земледелии и при стабильных размерах сельскохозяйственной продукции. В демографической сфере необходимо учитывать не только количественные, но и качественные сдвиги.

Разумеется, голодовки и эпидемии были тяжким бедствием для населения, повышали смертность, расстраивали на какой-то срок нормальные условия жизни. Но они редко действовали в размерах всей страны, поражая, как правило, лишь отдельные области и не нарушая в целом поступательного хода развития экономики.

Для XVII в. представляется необоснованным ставить эти следствия высоких цен на продовольствие лишь в зависимость от причин, вызвавших дороговизну, т. е. в итоге неурожая или большого притока драгоценных металлов. Такое объяснение можно выдвинуть для общества с развитым капиталистическим производством, когда товарное хозяйство охватило все отрасли. Дворяне и буржуа XVII в. далеко не в такой мере зависели от рынка на съестные припасы, как впоследствии, даже как в XVIII в.

Натуральные ренты, десятины, натуральные платежи по договорам испольной аренды играли в XVII в. немалую роль и делали значительную часть землевладельцев, во-первых, непосредственными потребителями получаемых из поместьев продуктов и, во-вторых (до известной степени), продавцами, а не покупателями этих продуктов. Поэтому воздействие неурожаев (если они не были слишком частыми и не охватывали значительной территории) на производственную жизнь городов не могло быть настолько прямым, быстрым и длительным, чтобы глубоко ее нарушить. Кроме того, городской рынок и городское производство обслуживали не только дворян и буржуа, но все городское население в целом, широкую округу, а в XVII в. даже и далекие области и страны. Следовательно, масштаб городского производства, в котором были заняты массы городских ремесленников и рабочих, в несравненно большей степени зависел от общей экономической конъюнктуры, а не от сокращения или роста спроса со стороны местных дворян и буржуа. Приведенные соображения позволяют отвести перечисленным явлениям, — не отрицая, однако, полностью их значения, — иное место в комплексе экономических факторов в XVII в., чем это сделано в книге Мунье, и не рассматривать их как специфические для XVII в.

Обратимся теперь к анализу движения цен. Именно этот процесс выступает в концепции Мунье на первый план.

Прежде всего необходимо отметить, что в распоряжении историков нет еще детальной картины движения цен по всем (или хотя бы по главным) странам Европы в XVII в. Между тем для суждения о воздействии этого процесса на экономику отдельных стран такие сведения необходимы, ибо в XVII в. еще более усилилась разница в темпах развития именно отдельных стран по пути к буржуазному обществу. Суммарная оценка движения цен по всей Европе в значительной мере затушевывает эти отличия.

Однако примем пока, за неимением лучшего, уже введенные в научный оборот данные и остановимся на некоторых периодах. По-видимому, бесспорно — во всяком случае для некоторых стран — падение цен в самом начале XVII в. (т. е. в 1600–1610 гг. и даже в 1610–1615 гг.). Можно было бы вывести заключение о появлении в эти годы очень неблагоприятной экономической конъюнктуры. На деле оказывается обратное. Низкие цены не ударили но промышленности. Во Франции, например, первое десятилетие XVII в. было периодом подъема мануфактур, ремесла, сельского хозяйства, периодом сокращения государственного долга, благоприятного государственного бюджета и т. д. Росли прибыли купцов и мануфактуристов, которые успели за этот срок значительно разбогатеть.

Аналогичные явления, хотя и в более слабой степени, зафиксированы в Испании. Несомненен расцвет Голландии в эту пору (Англию нельзя упоминать, так как там вплоть до середины XVII в. наблюдался рост цен[15]). Словом, для тех трех европейских стран, для которых XVII век был действительно периодом (разного по своим темпам) развития капитализма, т. е. для Голландии, Англии и Франции, начало столетия не сопровождалось появлением неблагоприятных условий для данного развития, несмотря на уже начавшееся сокращение притока драгоценных металлов и понижение цен.[16]

Необходимо особенно подчеркнуть, что в Испании, Германии и Италии неблагоприятные условия сложились еще раньше, в середине XVI в.[17] Застой или даже упадок зародившихся было капиталистических отношений произошел в этих странах еще в XVI в., причем именно в период резкого роста цен, и был вызван в Германии и Италии совершенно иными причинами. Что касается Испании, то ее экономическое развитие было, насколько можно судить, подорвано в основном как раз слишком бурной революцией цен. Прочие страны Северной, Восточной и Юго-Восточной Европы даже в XVII в. в большинстве своем делали только первые шаги на пути зарождения капитализма или еще не вступали на этот путь. Поэтому их экономическую жизнь, ее подъем или упадок надо расценивать в иных категориях, нежели подъем или упадок капитализма.

В следующем периоде, в 1615–1630 гг., периоде медленного роста цен, обращает на себя внимание начавшийся разрыв между сокращающимся притоком драгоценных металлов и хотя и замедлившимся, но не прекращающимся ростом цен. Поэтому сторонники теории кризиса, вызванного низкими ценами, не могут назвать данный период роста цен неблагоприятным.

В 1630 г. произошло резкое падение притока драгоценных металлов (он разом вернулся к уровню 1580 г.), но цены в самой Испании остались в среднем на прежнем уровне, а в прочих странах понижались очень медленно. Следовательно, разрыв между двумя кривыми (притока драгоценных металлов и движения цен) продолжал увеличиваться.

После 1650 г. приток золота и серебра через Испанию почти иссяк, а значит и прекратилась взаимосвязь между ним и движением цен. Однако падение цен было все еще медленным.

Далее, годы минимальных цен, 1660–1680 гг., опять-таки навряд ли можно считать для Англии, Голландии и Франции периодом неблагоприятным в смысле развития капитализма. Наоборот, подъем экономики в Англии и Франции в эти годы несомненен. Именно в двадцатилетие при Кольбере развитие капитализма во Франции сделало очень большой шаг вперед. Последний период в XVII в., 1680–1700 гг., был периодом некоторого подъема цен.

Подведем итоги в целом, т. е. без учета кратких резких колебаний и отклонений для отдельных стран.

1600–1615 гг. — низкие цены;

1615–1630 гг. — медленный рост цен;

1630–1650 гг. — медленное понижение цен;

1650–1660 гг. — низкие цены;

1660–1680 гг. — минимальные цены;

1680–1700 гг. — медленный подъем.

Прежде всего следует учесть отмеченный выше факт несовпадения для 1615–1650 гг. кривых притока драгоценных металлов и движения цен, а также прекращение этого притока с 1650 г. Поэтому для столетия в целом (за исключением 1600–1615 гг.) можно говорить о самостоятельном движении цен, вне зависимости от притока золота и серебра. Это качественно отличает XVII в. от предыдущего столетия. Революция цен как таковая кончилась на рубеже XVI и XVII вв.

Затем представляется не совсем обоснованным мнение о наличии резких колебаний цен в XVII в. Отдельные пики кривых движения цен возможны в самые различные эпохи и вызываются, как правило, недолговечными причинами. Цикличное же движение цен в XVII в. отличается скорее мягкими переходами. По сравнению с XVI в. (характерным крайне резким подъемом цен в 1550–1560 гг. и снова в 1580–1590 гг.) и с падением цен после 1600 г. кривые движения цен в XVII в. имеют в целом более ровный характер.

Бросается в глаза и тот факт, что оба периода особо низких цен (1600–1615 и 1660–1680 гг.) были вместе с тем временем несомненного подъема и роста капитализма в тех странах, о которых вообще может идти речь для XVII в., т. е. в Англии, Франции и Голландии. Примечательно, что для Франции это были, кроме того, единственные периоды относительно быстрого развития капитализма в XVII в. Эти соображения должны привлечь внимание при оценке итогов XVII в. в истории Франции.

Поэтому тезис о замедленном развитии капитализма в большей части Европы в XVII в. начинает внушать сомнение. Если незначительный рост цен сокращал прибыли капиталистов, то почему же (берем Францию в качестве примера) эти прибыли повышались именно в периоды наиболее низких цен?[18]Наибольшее количество новых мануфактур появилось во Франции как раз при Генрихе IV и при Кольбере, т. е. в указанные периоды низких цен. Значит, необоснованным является мнение о падении темпов производства при низких ценах (о бродягах и безработных речь будет дальше).

Рассмотрим теперь приведенные Мунье объяснения. Они касаются не направления в движении цен в целом, а лишь их цикличных колебаний. Нельзя не признать, что в руках историков еще нет сведений, могущих полностью объяснить сложные экономические процессы, протекавшие в XVII в. Но в какой-то мере это сделать все же можно.

Мунье не считает войны повинными в колебаниях цен; в XVII в. военные действия носили локальный характер. Это соображение справедливо, но войну следует рассматривать в целом, не ограничиваясь одним лишь театром военных действий. Рост налогов, напряжение материальных и людских ресурсов, повышенное производство оружия и снаряжения для армии — все эти и другие явления распределялись по стране в целом, обременяя в той или иной мере почти все население, а не только те особенно несчастные области, где происходили военные действия. Нам представляется максимально вероятным, что временные колебания цен были зачастую вызваны, именно военной обстановкой, причем в каждой отдельной стране это зависело всякий раз от конкретных условий.

Прочие соображения Мунье о росте населения и его связи с движением цен,[19] возможно сами по себе небезосновательные, трудно распространить на весь XVII в. в качестве первостепенных причин, да автор и сам не считает их такими.

Важнее проанализировать вывод Мунье о катастрофическом положении экономики Европы в XVII в. Правда, из этого вывода, естественно, исключаются Англия и Голландия, и тогда единственной страной из числа уже следовавших по пути капиталистического развития остается Франция. В последующих главах мы рассмотрим условия для развития капитализма во Франции в первой трети XVII в., т. е. в период, который мы считаем очень важным при изучении закономерностей складывания буржуазного общества в недрах феодального строя. Пока же отметим, что во всех прочих странах Европы, т. е. в подавляющей части континента, XVII век был (или, наоборот, не был) тяжелым временем для их экономического развития, всякий раз по другим причинам, не связанным с развитием капитализма в этих странах. Распространение тезиса о кризисе капитализма на всю Европу XVII в. в целом не является обоснованным. Мнение же об экономическом кризисе вообще (т. е. не обязательно в плане кризиса капиталистического развития) высказано у Мунье в слишком общей и краткой форме.

С нашей точки зрения, выдвигать концепцию экономического развития в XVII в. можно лишь в плане анализа не одной экономики как таковой, но всего комплекса социально-экономических отношений и политической борьбы. Поэтому мы займемся сперва анализом теории социального и политического кризиса, развитой в книге Мунье.

По отношению ко всей Европе Мунье ограничивается лишь кратким замечанием, что в XVII в. социальные антагонизмы обострились, не изменившись по сравнению с XVI в. в своей сущности. Значение отдельных групп буржуазии продолжало расти, хотя и не так быстро, как в предыдущем столетии. Далее он переходит к рассмотрению социального кризиса в отдельных странах.

Во Франции[20] и других схожих с ней государствах экономическая неустойчивость вынудила капиталистов обратиться к кредитованию государства, что оказалось более выгодным, чем промышленная и торговая деятельность. В силу этого возросла социальная значимость финансистов, финансовых и судебных чиновников. Продажность должностей распространилась почти повсюду, но во Франции она достигла апогея. Чиновники владели должностями как наследственной собственностью, что способствовало консолидации всего класса[21] чиновников.

Вместе с тем рос класс купцов-фабрикантов. Так же как и богатые цеховые мастера, купцы ворочали крупными капиталами, основывали предприятия, где изготовлялись пушки, оружие, селитра, металлические изделия, шелковые ткани, ковры, сукна. Они покупали земли и приобретали государственные, городские и церковные должности для членов своих семей. Таким образом, они приобщались к отправлению публичных функций наравне с откупщиками и чиновниками.

Целью всех этих буржуа было получение дворянства, и они его достигали разными путями. Но старые дворяне презирали этих чинуш и лавочников, тем более что те владели такими дорогими должностями, которые стали для дворян недоступными. Даже на непродававшиеся должности король все чаще и чаще назначал буржуа. При Генрихе IV они во все большем количестве заполняли Королевский Совет, состоявший ранее преимущественно из родовитых дворян. Государственные секретари и министры были буржуа, сохранявшие (при всех своих титулах маркизов, графов и т. п.) нравы и привычки, отличные от образа жизни старого дворянства.

Росли противоречия между сеньорами — владельцами фьефов (будь то дворяне, чиновники, купцы, финансисты) — и крестьянами, «несмотря на их вассальные связи и общность интересов».[22] Сеньоры жили за счет труда крестьян, получая с них ренту и поборы; кроме того, часть уплачиваемых крестьянством государственных налогов попадала сеньорам в форме пенсий, жалованья и т. п. Однако доход с земли в большой степени зависел от движения цен.

В периоды подъема цен, — если он был следствием недостатка продуктов питания, — выигрывали сеньоры и крупные арендаторы, имевшие запасы, которые можно было продавать по высоким ценам. Страдали испольщики и парцеллярные крестьяне; их урожай шел на пропитание и семена; налоги и поборы платить было нечем.

Если подъем цен вызывался другими причинами, тогда выигрывали все: мелкие крестьяне, крупные арендаторы и сеньоры, особенно последние, ибо при каждом возобновлении арендных договоров они могли повышать арендную плату, что снижало доход арендаторов.

При падении цен испольщики и парцеллярные собственники имели возможность легко уплатить натуральные ренты и поборы (если цены падали вследствие изобилия продуктов), но им приходилось туго с денежными платежами, ибо они бывали вынуждены продавать как можно больше и притом в невыгодное для них время, сразу после снятия урожая, т. е. при наиболее низких ценах. В таком случае платежи по налогам, рентам и поборам были способны превысить весь их доход. Тяжело приходилось в такие периоды сельскохозяйственным рабочим, росло число бродяг. Страдали и арендаторы, если арендные договоры были заключены в период высоких цен.

В результате, заключает Мунье, неравенство и противоречия между классами непрерывно росли. Кроме того, при обеих конъюнктурах (т. е. как при падении, так и при росте цен) налоги, ренты и поборы зачастую превышали доходы мелких производителей, и тогда вспыхивали крестьянские восстания и крестьянские войны.

Росли противоречия также и в городах, между дворянами, финансистами и чиновниками, с одной стороны, и налогоплательщиками — мелкими цеховыми мастерами и подмастерьями — с другой. К олигархии крупных купцов-фабрикантов чиновные корпорации относились благосклонно, в то же время ущемляя интересы ремесленников всех рангов и достатков. Государство поддерживало хозяев против рабочих и подмастерьев, помогая избежать невыгодной конкуренции, снизить заработную плату, удлинить рабочий день. Раздраженные рабочие и подмастерья устраивали тайные союзы, боролись с хозяевами. Их число росло, и они чувствовали свою силу: в 1637 г. в Париже насчитывалось 45 тысяч рабочих и их учеников, в Лионе они составляли две трети стотысячного населения. Когда из деревни обрушивалась на города волна нищих и бродяг, присоединявшихся к безработным и к плохо оплачиваемым рабочим, начинались городские восстания. Социальные противоречия подогревались религиозными конфликтами между католиками и гугенотами; такие столкновения легко переходили в классовую борьбу, если богатые купцы-фабриканты были гугенотами, а зависевшие от них рабочие — католиками.

На изложении экономического положения и социального кризиса в Англии нет нужды останавливаться. Мунье рисует процесс бурного развития капитализма в Англии в XVII в. и складывание новых классов — промышленной буржуазии, джентри и рабочих. Экономический кризис в Англии отсутствовал, а социальные противоречия были характерны для страны с быстрым развитием капитализма. Это же суждение относит он и к Голландии.

Переходя затем к политическому кризису, Мунье констатирует повсюду (т. е. в Англии, Голландии и Франции) либо зреющую в скрытом виде, либо открытую форму восстания и гражданской войны.

Во Франции война с Габсбургами (1620–1650 гг.) вызвала постоянный дефицит в бюджете. Расходы быстро росли. Между тем возможности развития промышленности были ограничены, налоговых поступлений не хватало, и всякое увеличение налогов ощущалось населением болезненно. Требования королевского фиска стали причиной восстаний или предлогом для них.

Крестьянские восстания не прекращались, а в периоды значительного роста налогов вспыхивали крестьянские войны, охватывавшие несколько провинций.

Городские рабочие восставали, если хлеб был дорог, безработица значительна и налоги тяжелы.

Восстания были особенно многочисленны в 1630–1650 гг. Однако их нельзя назвать войной бедных против богачей. Восставшие нападали только на агентов фиска и откупщиков. Замки и дворцы подвергались опасности лишь в тех случаях, когда их владельцами были выскочки — чиновники и финансисты. Правительство легко восстанавливало порядок, если к восставшим не присоединялись дворяне, чиновники, буржуазия. Если же в восстании объединялись все классы, государство оказывалось в состоянии кризиса. Для Франции первой половины XVII в. Мунье рисует следующую картину такого кризиса.

Восстания принцев крови и аристократов против абсолютизма увлекали за собой массу людей, вплоть до крестьян. Гранды имели в армии и в провинциях обширные клиентелы, состоявшие из дворян и чиновников, а те в свою очередь были очень влиятельны в среде местного мелкого дворянства, мелкой буржуазии, крестьянства. Все сеньоры оказывали на своих крестьян огромное влияние, в основе которого лежали вассальные отношения крестьян с землевладельцами. Ненависть крестьян к сеньорам возникала лишь в тех случаях, когда последние были особенно плохи. Кроме того, у дворян и крестьян были общие интересы, объединявшие их против короля и фиска. Королевские налоги истощали крестьянство и понижали доходы сеньоров (низкая арендная плата, а в плохие годы даже неплатеж ренты и поборов). Сеньоры не раз призывали крестьян восставать против сборщиков налогов, защищали их от насилий солдатчины в периоды гражданских войн. Поэтому крестьяне чаще всего следовали за своими сеньорами.

Все социальные классы легко примыкали к восстаниям. Это объясняется тем, что между ними не было резких граней. Зачастую в одной семье одни члены были военными (т. е. дворянами), а другие — чиновниками, третьи — связаны брачными узами с негоциантами или с членами парламентов и т. д. Характерные для той эпохи крепкие семейные связи и клиентелы способствовали переплетению между собой разных социальных групп, от высшей знати до купцов.

Король не мог положиться даже на своих чиновников. Интересы членов парламентов и других верховных судов были ущемлены налагавшимися на них различными поборами, понижавшими стоимость и значение их должностей. Повышение прямых налогов сокращало их доходы с земли, повышение косвенных — било их по карманам как потребителей. Они отказывались регистрировать фискальные эдикты даже в разгар войны, что в некоторых случаях парализовывало деятельность правительства. Парижский парламент претендовал на осуществление совместно с грандами, как это было в 1615 и 1648 гг., важных политических функций, т. е. стремился к монархии, ограниченной влиянием аристократии, в то время как целью королевской власти были абсолютизм и народность.

В 1648 г. парламент намеревался организовать независимое от короля самостоятельное правительство с законодательной властью и контролем над исполнительной; это означало первую попытку разделения властей. Парламент стремился к ограниченной монархии и даже расчищал дорогу для республики. Его позиция была революционной; она включала отрицание монархии, объединявшей короля с королевством и нацию с государем.

Однако эта политическая революция была в своей основе ретроградной. Она клонилась лишь к защите уже достигнутого положения членов парламентов и их союзников, обладавших властью на местах в качестве собственников должностей и фьефов. Она была направлена против другой революции, осуществлявшейся абсолютизмом и имевшей целью централизацию и — до известной степени — всеобщее уравнение (эгалитарность). Защищавшие провинциальный и корпоративный партикуляризм парламенты боролись против усиления своих соперников — интендантов, назначавшихся королем и действовавших в интересах короля и общественного блага. Эти интересы совпадали со всеобщими государственными интересами.

У парламентов было в руках хорошее оружие — протест против налогов. Они убеждали французов, что те платят слишком большие налоги лишь ради славы короля и роскоши двора (хотя в это время Габсбурги угрожали самому существованию королевства и нищий двор не имел денег на еду). Поэтому народ питал к парламентам уважение и привязанность, равно как и раздраженная налогами городская буржуазия. Как землевладельцы, члены парламентов имели авторитет и в среде своих крестьян.

Гугенотская партия защищала свое особое положение, свой федерализм. Гугенотские сеньоры объединялись с грандами и восставали всякий раз, когда во время внешней войны король особенно нуждался во внутреннем мире.

Поэтому как только гранды подавали сигнал, в провинциях восставали дворяне, чиновники, городской люд, крестьяне. Дворяне призывали население к борьбе, а парламенты заставляли открывать амбары, где хранился хлеб, заготовленный интендантами для армии (например, в Дофинэ в 1630 г.), или же брали из королевских казначейств задержанное им — опять-таки ради военных нужд — жалованье (например, в Тулузе в 1630 г.). Они поддерживали восставших, а в тех случаях, когда восстание было направлено только против королевских агентов и не задевало их собственнических интересов, они не применяли должных мер, чтобы пресечь восстание.

Восстания приходятся на годы малолетства Людовика XIII и Людовика XIV, когда принцы крови предъявляли свои притязания, а также на годы неурожаев, голодовок, войны, когда, по мнению Мунье, национальное чувство затухало; гранды, чиновники, буржуазия, народ словно забывали о внешнем враге и провинции восставали одна за другой. Не раз судьба страны зависела от исхода одной битвы. Если бы в 1648 г. при Лансе победили не французы, а испанцы, то в обстановке назревавшей Фронды это привело бы к расчленению государства и гибели национального суверенитета Франции.

Политическому кризису в Англии и Голландии Мунье посвящает лишь полторы страницы. Причиной двух английских революций XVII в. он считает борьбу с абсолютизмом как буржуазии, так и обуржуазившихся слоев джентри, стремившихся к ограниченной монархии, воплощавшей их капиталистические интересы. В Голландии Мунье отмечает острую борьбу между возглавляемой великим пенсионарием Голландии (своего рода президентом объединенной республики Соединенных Провинций) республикански настроенной голландской крупной буржуазией с ее объединительными тенденциями и воплощавшим монархическую тенденцию принцем Оранским, опиравшимся на дворянство отсталых областей и на всех врагов капиталистической буржуазии: крестьян, рабочих, матросов, армию. Эта борьба раздирала государство с переменным успехом. Великий пенсионарий одерживал верх в мирные периоды, принц Оранский — во время войны.

Для целей нашей работы достаточно отметить здесь трактовку английских революций как буржуазных,[23] а политической борьбы в Голландии — как антагонизмов, присущих более или менее развитому буржуазному обществу. Что касается картины социального и политического кризиса во Франции первой половины XVII в., то она заслуживает подробного разбора.

Характерно, что развернутое изложение социального и политического кризиса во Франции Мунье не предваряет даже кратким очерком развития французской экономики в XVII в., в то время как для Англии и Голландии некоторые данные все же приведены. Поэтому картина социальных отношений и политической борьбы во Франции оказывается следствием лишь общих для Европы процессов, о которых мы уже говорили. Конкретные причины неустойчивости экономической конъюнктуры во Франции и, следовательно, причины отхода части французской буржуазии от торговли и промышленности остались в книге Мунье неотмеченными.

Не менее характерно и то, что о какой бы группе французской буржуазии Мунье ни писал — о финансистах, чиновниках, купцах-фабрикантах, — их эволюция изображена им лишь в одном направлении: к дворянскому званию и приобщению к публичной власти. Впрочем, становясь в этом случае целиком на точку зрения аристократии XVII в., Мунье считает это благоприобретенное дворянское звание ненастоящим. Даже государственных секретарей и министров, сохранявших буржуазные нравы и обычаи, он продолжает относить к буржуазии, хотя по источникам своих доходов и месту в общественном производстве и общественной жизни они были дворянами и притом уже не в первом поколении. В итоге процесс одворянивания некоторой части буржуазии (в результате чего во французском дворянстве образовались в XVII в. две впоследствии слившиеся группы — старое, родовитое землевладельческо-военное дворянство и новое, землевладельческо-чиновное[24]) Мунье истолковывает как отсутствие всяких четких граней в социальной структуре Франции. Возьмем приведенный им в этой связи пример: действительно, в семье (особенно начиная с середины XVII и далее до конца XVIII в.) могли быть и чиновники, и военные, и даже зятья из купеческих семей, которые сами уже не были купцами. Но это свидетельствует вовсе не об отсутствии социальных граней, а лишь о консолидации дворянского класса, в котором уже произошло слияние двух групп, утративших свои противоречия, довольно острые во второй половине XVI и в начале XVII в.

Взгляд Мунье на эволюцию буржуазии полностью снимает вопрос о положении торгово-промышленной буржуазии, ее роли, ее политической программе, отношении к существовавшим в стране порядкам и налогам, ее нараставшей оппозиции к дворянству и правительству и т. д. Такое отодвигание на задний план главной силы, воплощавшей в себе поступательное развитие капитализма, искажает перспективу при анализе кризиса капитализма, социальной структуры и политической борьбы во Франции.

Характерно, что и в городах Мунье отмечает в первую очередь растущие противоречия между дворянами, финансистами и чиновниками, с одной стороны, и мелкими мастерами и подмастерьями как налогоплательщиками — с другой. Купцы и мануфактуристы не включены в это противопоставление, хотя их следовало бы прибавить к налогоплательщикам, тем более что свой протест против налогов торгово-промышленная буржуазия высказывала очень резко, так как тяжесть их непосредственно ложилась на нее.

Остановимся на социальных противоречиях в деревне. Отношения между землевладельцами и крестьянами в социальном плане Мунье рассматривает очень кратко, отмечая, что источником существования землевладельцев был труд (т. е. эксплуатация) крестьянства. Однако самый характер этих отношений он истолковывает вне классовых противоречий. Решающим моментом и здесь выступает движение цен и зависящая от них рыночная конъюнктура. Можно заключить, что основной причиной превышения всякого рода платежей над доходами мелкого крестьянства автор считает всего лишь экономическую неустойчивость, а не растущую эксплуатацию. Увеличение числа бродяг и нищих он связывает лишь с падением цен и ничего не говорит об обезземелении беднейшего крестьянства.[25] Краткости ради можно рассматривать вместе всех владельцев фьефов, независимо от структуры их сеньорий, методов хозяйствования и эксплуатации арендаторов и держателей. Однако при анализе классовой и политической борьбы такое пренебрежение к различиям между родовитыми и новыми дворянами сразу же дает о себе знать, как будет показано дальше. Не может не вызвать протеста и утверждение о наличии общности интересов между сеньорами и крестьянами, даже если ее понимать как совместное сопротивление королевскому фиску.

Крестьянским и городским восстаниям 1630–1650 гг. Мунье уделяет много внимания и главной причиной их считает вызванный внешней войной тяжелый налоговый гнет. В своем общем виде этот взгляд справедлив (хотя не учтена тяжесть сеньориальной и капиталистической эксплуатации, к которой добавлялись постоянно возраставшие налоги), но анализ восстаний вызывает много возражений.

Из того, что восстания в городах и в деревнях не направлялись сразу же и прямо против замков и дворцов, т. е. что не было еще отчетливо выраженного лозунга «мир хижинам, война дворцам!», отнюдь не следует делать имеющегося в книге Мунье вывода о том, что это не была война бедных против богачей. Анализ многих восстаний показывает, что, начавшись с антиналоговых выступлений, они часто превращались в такую войну, и тогда дворцы подвергались нападению, причем не потому, что владельцами их были «выскочки» (т. е. ненастоящие дворяне), чиновники и финансисты (надо полагать, что к этим тонким отличиям восставший народ был слеп), а потому, что чиновники и финансисты были богачами и в городах олицетворяли собой власть. В деревнях также дело нередко доходило до нападений на замки, особенно (подчеркиваем это) если это были владения новых дворян, как правило применявших на своих скупленных у крестьян землях более интенсивные, переходные к капитализму формы эксплуатации.

Относительно участия в восстаниях других социальных слоев следует отметить, что участие как таковое, т. е. открытое выступление на стороне восставших, было явлением крайне редким (о мятежах знати мы скажем ниже). Точнее было бы назвать его некоторым попустительством со стороны местных властей, действительно случавшимся довольно часто, но, как правило, лишь на начальном этапе восстания, т. е. пока оно не задевало собственности, что признает и сам Мунье. Он прав и в том, что бывали даже случаи подстрекательства к восстанию со стороны дворян, парламентов и городских властей. Однако значение этого попустительства или подстрекательства Мунье сильно преувеличивает при оценке как отдельных восстаний, так и в целом. На деле привилегированные слои французского общества имели (каждый по-своему) известные претензии к правительству и рассчитывали удовлетворить их, хотя бы частично, путем нажима на него. В том или ином виде они такой нажим осуществляли постоянно, а народные восстания создавали в ряде случаев для этого особо благоприятную обстановку, которой спешили воспользоваться и муниципалитеты, и парламенты, и дворянство. Но это отнюдь не дает оснований полагать, что они присоединялись к восставшим или что восстания возникали лишь в результате их подстрекательства.

Особо следует остановиться на трактовке восстаний аристократии против абсолютизма. Мунье рисует картину широкого и глубокого влияния знати через различные каналы на всю толщу французского общества. Он считает, что именно поэтому гранды вовлекали в свою борьбу массу людей, вплоть до крестьянства. Этот взгляд тоже грешит чрезвычайным преувеличением. В исследовании, специально посвященном гражданским войнам периода малолетства Людовика XIII,[26] мы имели возможность показать как раз обратное, а именно — очень малое влияние аристократии. Она не располагала действенными политическими лозунгами, способными увлечь все слои общества. В 1614–1620 гг. гранды нашли временную поддержку своих притязаний лишь в некоторой части родовитого дворянства. Во время Фронды обстановка была сложнее, но и тогда принцы крови могли лишь воспользоваться ею, а не вызывать или направлять общественное движение по своему усмотрению ради достижения своих целей.

Особо сложными были отношения парламентов с правительством, и в этом с Мунье следует во многом согласиться. Причины оппозиции парламентов и общая оценка их деятельности определены им, на наш взгляд, правильно, хотя навряд ли можно назвать эту ретроградную деятельность «революцией». Но определения, даваемые политической программе парламентов и абсолютизму, вызывают возражения.

Мнение Мунье, что в 1615 г. парламент стремился к установлению монархии, ограниченной политической властью аристократии, и выступал совместно с грандами, является необоснованным. Парламент в 1615 г. и парламенты в 1648 г. нельзя рассматривать под одним углом зрения. В 1615 г. у Парижского парламента не было причин для политической оппозиции правительству, которое он поддерживал, не было и союза его с грандами с целью ограничить монархию. То, что Мунье считает союзом, было на деле кратковременным тактическим маневром, предпринятым с целью защитить особо выгодную для чиновников форму собственности на должности (полетту).[27] Оппозиция всех парламентов, Парижского и провинциальных, оформилась в 1620–1640 гг., когда интенданты подточили их власть и сократили сферу их деятельности. Тогда у них действительно накопилось достаточно причин, чтобы в 1648 г. пытаться претворить в жизнь свои требования. Однако и в начале Фронды сутью притязаний высшего чиновничества было не разделение властей, не расчистка дороги для республики и даже не сохранение достигнутого положения. Парламенты желали вернуться назад, к прошлому, к возрождению своего влияния и веса, которыми они обладали в XVI в. События Фронды наглядно показали реакционность их политического идеала, и далее, вплоть до самой революции, они уже не сошли с этого пути.

Абсолютизм Мунье изображает лишь как носителя централизации, национального единства, народности, принципа эгалитарности, как единственного последовательного защитника общегосударственных интересов и обороны страны от внешней опасности. Не говоря уже о том, что этот взгляд отражает давно присущую буржуазной историографии теорию надклассовости государства, в том числе и абсолютной монархии, он свидетельствует о чрезмерной идеализации королевской власти и об упрощенном понимании стоявших перед ней в XVII в. задач.

Разумеется, эгалитарность заключается не в простом подсчете срубленных по приказу Ришелье дворянских и даже герцогских голов и в сопоставлении этого числа с числом повешенных повстанцев — крестьян и ремесленников, хотя такое сопоставление также весьма поучительно. Важнее, что конкретное рассмотрение внутренней политики всех правителей Франции того времени позволяет считать, что народность и эгалитарность были от них очень далеки.

Централизаторская функция абсолютизма бесспорна, в ней и заключалась прогрессивная на той стадии линия развития французской государственности. Но осуществлялась она не теми путями единения и уравнения всех классов, какие ей приписывает Мунье. Она зижделась на жестокой эксплуатации народных масс и на гораздо более умеренном использовании накоплений буржуазии, которой к тому же предоставлялись взамен многие блага меркантилизма, помощи против рабочих и т. д., не говоря уже о том, что сама централизация шла в первую очередь на пользу буржуазии. По отношению к обеим группам дворянства политика абсолютизма имела целью защиту их коренных классовых интересов, т. е. собственности. Вместе с тем в ту пору абсолютизм не шел навстречу родовитому дворянству в его явно реакционных требованиях и во многих случаях открыто им противодействовал. Но, разумеется, от этого до эгалитарности еще очень далеко.

Наконец, позволительно задать вопрос, действительно ли затухало национальное чувство в годы тяжелых испытаний внешней войны, когда от непосильных налоговых тягот восставали целые провинции, затрудняя правительству борьбу с неприятелем. Да и могла ли одна проигранная битва оказаться роковой для судеб всей страны и привести к исчезновению (disparition) Франции, как пишет Мунье?[28] Думается, что ни одна жизнеспособная страна не погибла от одного проигранного сражения. Вероятно, такое крайнее предположение сделано для того, чтобы еще резче подчеркнуть отсутствие во всем почти французском обществе «национального чувства» — назовем его лучше патриотизмом.

Что касается первого вопроса, то и на него можно дать лишь отрицательный ответ. Само предположение о возможности исчезновения патриотизма у целого народа в годину тяжелых бедствий совершенно неправомочно. Разве не проявил французский народ глубокого и самоотверженного патриотизма в 1636 г., когда после взятия испанцами Корби им была открыта дорога на Париж? Кроме того, разве можно ставить в один ряд настоящую государственную измену Гастона Орлеанского, Конде, Сен-Мара и т, д., более или менее осторожную оппозицию парламентов и других имущих классов и восстания вконец измученного лишениями народа, потом и кровью которого и была в конце концов выиграна долгая и мучительная внешняя война? Разве в 1630–1650 гг. во французском королевстве военные и прочие тяготы были распределены согласно материальным возможностям классов и сословий? Разве не видел народ, что с него берут выше его достатка, а богачи отдают лишь малую часть своего имущества? Для того чтобы восстать против такого порядка вещей, народ не нуждался в агитации со стороны парламентов, он это видел собственными глазами.

Следующих разделов книги Мунье, посвященных кризису первой половины XVII в. в области искусства, науки, религии и морали, мы здесь касаться не будем. Эти блестяще написанные страницы требуют отдельного разбора и не относятся прямо к теме кризиса капитализма, социальной структуры и абсолютизма. Отметим лишь, что трактовка культуры барокко в целом (в изобразительном искусстве, литературе, науке, философии и политической идеологии) как явления болезненного,[29] свидетельствующего о каком-то трагическом изломе сознания, о нарушении морального и религиозного равновесия, представляется в высшей степени сомнительной. Зачисление Корнеля, Рубенса, Рембрандта и многих других в какое-то общее культурное движение, именуемое барокко, не может не вызвать возражений. Западноевропейская культура XVII в. была сложной и противоречивой, включала ряд течений и направлений и их борьбу между собой. Нивелировать их всех в одном понятии кризиса сознания, рассматривать вольнодумство и атеизм как болезнь человеческого ума — значит по меньшей мере до крайности упрощать понимание культурного развития европейских народов и искусственно подгонять его под понятие кризиса. Еще яснее это станет при рассмотрении тех средств, которые были применены для излечения «барочной болезни», к чему мы еще вернемся.

Теперь же, подводя итоги теории кризиса в целом, надо подчеркнуть, что в процессе анализа аргументации Мунье кризис, в сущности говоря, растворился. Выяснилось следующее: из трех рассмотренных в книге стран — Англии, Голландии и Франции — первые две подлежат исключению. В первой половине XVII в. экономического кризиса там не только не было, но, наоборот, был экономический подъем: интенсивное развитие промышленного и торгового капитализма, которое определило характер классовой борьбы и английскую революцию. Что касается Франции (чья история является центральной в книге Мунье как по детальности изложения, так и по значению происходивших в ней процессов для Европы в целом), то следует признать, что в этой стране экономический кризис в первой половине XVII в. по сути дела оказался нерассмотренным, так как отсутствуют данные о развитии производства и его падении или подъеме. Иными словами, экономический кризис не констатирован в его конкретных формах, а умозаключен от явлений, определяемых как кризисы социальный и политический. Отход части буржуазии от буржуазной сферы деятельности и ее одворянивание служат аргументами для доказательства падения торговли и промышленности, народные восстания аргументированы слишком тяжелыми в эпоху кризиса налогами и т. п. и т. д.

Рассматривая главу, посвященную борьбе с кризисом, остановимся опять-таки на материале, касающемся экономики и абсолютизма. Однако приведем достаточно выразительную характеристику картезианства как философской системы, излечившей человеческое сознание от кризиса и вольнодумства: «Декарт возвратил человеку смысл жизни, борьбы, созидания. Он вновь обрел уверенность, вернул доверие к воле, к человеческому разуму, к ценностям науки, он укрепил веру в бога и надежду на блаженную вечную жизнь, он восстановил единство человека, отныне овладевшего как цельным и в принципе простым истолкованием Вселенной, так и идеалом внутренней жизни, упорядоченной верховной свободной волей».[30]

Изложение путей преодоления кризиса можно сделать гораздо более кратким, чем изложение самого кризиса, так как оно отнесено в большей своей части ко второй половине XVII в., которая в данной работе не входит в сферу нашего внимания. Главная мысль Мунье заключается в том, что спасителем от всех бед, принесенных кризисом, было государство, точнее — абсолютизм. Поэтому он начинает с абсолютизма и затем переходит к меркантилизму. Нам также придется последовать этому порядку, ибо несомненно, что характеристика экономической политики (а экономика рассматривается в данном случае лишь как экономическая политика государства) находится в тесной зависимости от характеристики государственной структуры.

Мунье рассматривает три типа абсолютизма и соответствующие им три типа меркантилизма — французский, голландский и английский. Он уделяет много внимания идеологии абсолютизма и его официальной и неофициальной пропаганде, приписывая ей очень большое значение в преодолении политического и идеологического кризисов. Свои общие выводы он также делает на основе большого сравнительного материала, поэтому и нам нельзя ограничиться лишь одной Францией.

Для французского варианта абсолютизма (испанский имеет с ним много общих черт) характерны две системы управления: либо правит первый министр при слабом или малолетнем короле (Ришелье, Мазарини, Оливарес), либо сам король в роли первого министра (Людовик XIV). В периоды правлений министров развивается высший государственный аппарат — Королевский Совет, расчлененный на несколько специализированных секций, с более или менее постоянными и очень влиятельными членами, получающими свои должности по особой грамоте короля. В периоды самостоятельного правления короля все функции управления сосредоточиваются в его лице и он лично рассматривает дела с тем или иным государственным секретарем и генеральным контролером финансов. В Совет дела поступают лишь для формы или даже вовсе не поступают, т. е. ликвидируется разделение труда в государственном аппарате. Причину этого Мунье усматривает в том, что королю было необходимо подчинить себе не только подданных вообще, но и своих же чиновников, ставших независимыми благодаря продажности должностей. Для достижения этой цели король применял lettres de cachet (т. е. свои личные распоряжения, направленные отдельным лицам или учреждениям) и широко использовал послушных ему интендантов, которым в военное время присваивалась вся власть на местах. В распоряжении короля находились также армия и политическая полиция. Парламенты потеряли возможность вмешиваться в политическую жизнь, и даже важнейшие судебные дела разбирались не ими, а особыми комиссиями, члены которых назначались королем. Подобная политика была, по мнению Мунье, направлена к единству и равенству; он называет ее революционной, подготовлявшей государство нового времени.

Той же цели служило и проводившееся королями возвышение буржуазии. В течение XVII в. своих министров, советников и интендантов короли все в большем числе находили в среде чиновной буржуазии; аноблируя их, они создавали настоящие династии «буржуазных» министров и противопоставляли их династиям знати. Из своих чиновников короли создали чиновное дворянство. Однако, как уже было сказано, Мунье не считает последнее действительно дворянством, и поэтому в его тексте слово «буржуазные» (в применение к династиям министров) заключено в кавычки, ибо, аноблируясь, эти буржуа становились дворянами лишь юридически, но не по существу. Настоящих, т. е. родовитых, дворян король привязывал к себе предоставлением почестей и средств к существованию в виде военных и церковных должностей, пенсий, даров и т. д. Этим было сломлено сопротивление абсолютизму со стороны знати и старого дворянства.

Итак, заключает Мунье, «разделяя функции между двумя классами, но предоставляя наиболее важные из них классу меньшему, т. е. буржуазии, систематически возвышая ее и противопоставляя другому, более сильному классу (т. е. дворянству, — А.Л.), король приводит борьбу классов к такому равновесию, что может укрепить свою личную власть и обеспечить в управлении и в государстве единство, порядок и иерархию. Но, кроме того, возможно, в результате кризиса и войны и без намерения изменить социальную структуру королевства король все больше и больше уравнивает всех в выполнении следуемых государству обязанностей и приводит к полному подчинению и безграничному повиновению. При Людовике XIV королевская власть становится самодержавной и революционной».[31]

Мы уже имели случай подробно рассматривать эту точку зрения, подчеркивая этатический характер концепции Мунье и неправомерность отождествления чиновного дворянства с буржуазией. Здесь можно ограничиться лишь одним замечанием. Поскольку, по мнению автора, короли уравнивают положение родовитого дворянства и чиновной буржуазии (а в данном случае она олицетворяет собой буржуазию в целом), борьба классов не просто приводится к равновесию, она исчезает совсем. С помощью королевской власти и аноблирования более слабый класс ставится в одинаковое положение с классом сильным; следовательно, ему уже нет нужды бороться со своим соперником, а тот, не имея сил сопротивляться ни королю, ни его министрам и другим высшим должностным лицам, вынужден ограничиться выражением презрения по адресу «царствования подлой буржуазии».

В Англии Стюарты стремились путем абсолютизма поддержать как развитие страны к капитализму, так и равновесие между старым дворянством, держателями и бедняками, с одной стороны, и капиталистами с зависящими от них классами — с другой. Государственный аппарат (Королевский Совет) был развит меньше, чем во Франции, но следовал в своей эволюции по тому же пути. Абсолютизм был слабее французского и нуждался в укреплении своих основ. В борьбе с парламентом Яков I и Карл I прибегали к созданию особых судебных учреждений, при помощи которых они могли осуществлять свою волю. В поисках финансовых средств они практиковали продажу должностей, увеличивали таможенные пошлины; Карл I даже пытался ввести своей властью прямой налог. Но у них не было значительной постоянной армии и, следовательно, достаточно сил для осуществления своих целей. Все же по временам им удавалось сконцентрировать в своих руках главные атрибуты абсолютизма, и путем непрерывного контроля над капиталистами и ведшими товарное сельское хозяйство дворянами они в течение некоторого времени до 1640 г. поддерживали равновесие между старыми и новыми классами.[32]

В Голландии борьба классов сделала возможным сосредоточение власти у принцев Оранских, а начавшаяся в 1621 г. война превратила их в фактических абсолютных королей. Опираясь на врагов буржуазии и капитализма, т. е. на дворян, крестьян, ремесленников и матросов, они использовали военную обстановку для оттеснения республиканской буржуазии на задний план. После окончания войны в 1645 г. последняя взяла реванш, и Оранские были отстранены от власти. Однако буржуазия оказалась слабой и неспособной защитить свою безопасность и свои интересы, она проиграла две войны с Англией и войну с Францией. Заботясь лишь о прибылях и не желая платить высоких налогов на нужды обороны, голландская буржуазия дезорганизовала армию, вызвав этим недовольство масс. Снова опираясь на них, Вильгельм III установил в 1672 г. свою власть вплоть до Нимвегенского мира, когда перевес опять оказался у республиканской крупной буржуазии, жаждавшей — вместе со всей страной — мира и дружеских отношений с Францией. Аналогичные ситуации усиления той или другой стороны складывались и в дальнейшем.

На основании всех этих данных Мунье делает следующий вывод: «Соединенные провинции представляли собой по временам пример такого государственного строя, когда борьба классов, внешняя опасность и давление народных масс приводили к концентрации власти в руках военачальника, обладавшего, благодаря своему княжескому происхождению, своего рода преимущественным правом на власть. Этот государственный строй, не изменяя сколько бы то ни было значительно буржуазных республиканских учреждений, являлся по существу абсолютизмом, опиравшимся на общественное мнение. Он граничил с диктаторской монархией (monarchie de la dictature) и приближался к диктатуре Кромвеля, протектора Англии после анархии английской революции. При наличии внутренних кризисов и внешней опасности буржуазные республики должны уступать место авторитарному режиму».[33]

Мы не будем входить в детальную критику картины классовой борьбы в Англии и Голландии, так как это увело бы далеко в сторону. Скажем лишь, что, как бы ее ни оценивать, — а со многими оценками Мунье согласиться нельзя, — важно следующее.

Для Англии и Голландии Мунье отмечает противоречия между классами, связанными с развитием капитализма, и классами, ему противостоящими. Действительно, эти классовые противоречия в данных странах были главными в течение XVII в. и определяли собой ход политической борьбы. Но при характеристике английского и голландского типов абсолютизма остаются неясными весьма существенные стороны проблемы. Если Стюарты покровительствовали развитию капитализма и использовали для этого свою власть, то почему им нужен был контроль над капиталистами, джентри и т. д. и установление равновесия между новыми и старыми классами, т. е. защита интересов последних? А если они защищали старые классы от новых, что же остается от их помощи развитию капитализма? Подобные вопросы (их можно было бы продолжить) ставят под сомнение одно из главных положений Мунье, что абсолютные государи самостоятельно направляют по своему усмотрению борьбу классов или их равновесие.

При характеристике абсолютизма принцев Оранских дело сведено к войне. В военное время абсолютизм утверждается, в мирное время он сдает свои позиции. Из-за нежелания раскошеливаться на оборону и в результате стремления лишь к быстрейшей наживе голландская буржуазия оказалась неспособной вести войну и противостоять внутренней борьбе классов. Оценка Мунье столь категорична, что создается впечатление, будто это вообще коренные свойства буржуазии, всегда и повсюду ей присущие. Но остается неясным, почему в XVI в. голландская буржуазия все же выдержала тяжелую войну с Испанией и, победив в этой войне, осуществила свое политическое господство. Для всего XVII в. в целом она обрисована (в данном разделе книги Мунье) как сила постоянная и одинаковая и учтены лишь ее позиции в политической борьбе и военных столкновениях. Остались в тени как само ее положение в обстановке жестокой конкуренции с английской (и отчасти с французской) буржуазией, так и ее потери в торговых войнах XVII в. Для буржуазной республики Голландии (неизменность республиканских учреждений признает и Мунье) проблема абсолютизма поставлена очень упрощенно, ибо удержание политической власти буржуазией после победы буржуазной революции происходит в очень сложной обстановке, во многом отличной от социальной структуры и политического строя феодально-абсолютистских государств.

Рассмотрение меркантилизма Мунье начинает с определения его сущности.[34] Основные цели меркантилистской политики состояли в усилении государства и в его экономической независимости в международном плане. Добиться этого можно было лишь путем концентрации в стране наибольшего количества денег. Однако запас имевшейся в Европе золотой и серебряной монеты был очень мал. Высчитано, что около 1660 г. он равнялся примерно 50 млрд французских франков 1928 г. Все европейские страны, взятые вместе, обладали тогда металлическим запасом, равным запасу одного лишь Французского банка в конце 1929 г.

Эта ограниченность денежных фондов определяла экономический национализм и постоянную войну из-за денег между государствами. Каждое из них стремилось создать для себя благоприятный торговый баланс, чтобы привлечь и удержать наибольшее количество денег. Для этого импорт предметов роскоши запрещался, а другие изделия ввозились в минимальном размере. Все должно было изготовляться внутри страны (чтобы дать работу населению), даже если свои товары оказывались дороже импортных. Ввоз сырья поощрялся, но все необходимое для обороны должно было быть отечественным. Следовательно, желание удешевить экспортируемую промышленную продукцию — для чего было необходимо обилие дешевого сырья — приводило к запрещению вывоза сырья (или к высоким на него пошлинам) и к свободному его ввозу. В силу этого таможенная политика оказывалась для сельских хозяев неблагоприятной, ибо в ту пору почти все сырье поставлялось сельским хозяйством.

Больше всего забот уделялось экспорту промышленных изделий, ибо вложенный в них труд повышал их стоимость. Значит, надо было увеличивать число рабочих и поощрять рождаемость. Для удешевления вывозимой продукции требовалось широко субсидировать предпринимателей и обеспечить им нахождение свободных капиталов при низкой процентной ставке. Рабочие должны были оплачиваться плохо; их жизненный уровень был низок, но при иных условиях (т. е. при засилье иностранных товаров) их ожидала еще худшая судьба — безработица и нищета, а ослабевшее государство подвергалось опасности захвата врагами.

Колонии призваны были поставлять метрополии дешевое сырье или дешевые изделия и покупать у нее готовую продукцию по дорогим ценам. Они рассматривались в первую очередь с точки зрения благоприятной для метрополии торговли, поэтому государство и предъявляло на них монопольные права, устанавливая только те формы торговых связей, которые были ему выгодны. Лишь крупные французские и испанские государственные деятели, в том числе Ришелье и Кольбер, понимали необходимость ассимиляции колонистами туземцев и колонизацию как таковую, т. е. создание заморских «Новых Франций».

По мнению Мунье, меркантилизм представляет собой экономический этатизм, ибо лишь государство в состоянии регулировать и стимулировать экономическую жизнь в нужном ему направлении. При этом целью было отнюдь не процветание как таковое и не повышение уровня жизни. Они являлись лишь средством или побочным следствием, главное же заключалось в усилении государства. В первой стадии развития меркантилизма (Франция в XVII в.) политика преобладала над экономикой, во второй (Голландия в XVII в.) — экономика подчиняла себе политику и государство служило интересам выращенной им торгово-промышленной буржуазии. Промежуточный тип представляла собой Англия в 1603–1688 гг.

Мы намеренно остановились на изложении теории меркантилизма, ибо в ней в сконцентрированной форме нашли свое выражение основные черты всей концепции Мунье. Он очень ясно и сжато формулирует принципы меркантилистской политики в том самом виде, как их осознали и применяли на практике сами крупнейшие европейские политические деятели XVII в. Иными словами, его теория является лишь повторением их теории, не поднимается над ней и не дает ее оценки с точки зрения объективного рассмотрения процесса экономического развития западноевропейских стран. Больше того, в таком виде теория меркантилизма предстает лишь в своем практическом государственном преломлении, т. е. лишь как экономическая государственная политика. Государи, непосредственно ощущавшие свою зависимость от наличия звонкой монеты, осуществляли экономическую политику с таким расчетом, чтобы располагать нужными средствами. На это их толкала каждодневная потребность. В их глазах деньги были воплощением богатства нации, а получались ли они путем прямого грабежа заморских стран или в итоге поощрения отечественного производства, особой разницы они в этом не усматривали. Они только наблюдали существовавшую в Европе и в их стране экономическую обстановку и с большим или меньшим успехом приспосабливались к ней в своей экономической политике. Но было бы неправильно отождествлять весь меркантилизм как таковой лишь с государственной практикой в области экономики. В XVII в. теория меркантилизма начала разрабатываться и в политико-экономическом плане (причем раньше всего во Франции, о чем будет сказано дальше). Не говоря уже о том, что в этой теории складывалось представление о труде как источнике богатства (хотя труд понимался лишь как производящий деньги), она очень интересна как раз теми своими моментами, которые не совпадали с государственной меркантилистской политикой, причем не совпадали именно в силу того, что были направлены к созданию наиболее благоприятных условий для развития капитализма как такового, а не к частичному его приспособлению к нуждам государства.

Этот вопрос о нарождавшихся противоречиях между капитализмом и государством Мунье не ставит совсем. Меркантилизм он рассматривает лишь как государственную политику спасения стран Европы от охватившего их экономического кризиса.

Голландский меркантилизм он считает наиболее приближающимся к «свободной экономике» (économie libérale). Завоевав себе положение главных посредников в мировой морской торговле, голландцы тем самым должны были обладать известной терпимостью. В конкурентной борьбе с Англией они защищали принцип свободных морей (mare liberum). Но сама их торговля подлежала регламентации со стороны торговых компаний и контролировалась государством. В эпоху, бедную драгоценными металлами, свобода частной торговли могла оказаться роковой: на европейские и азиатские рынки могло быть выброшено такое количество товаров, которое превысило бы наличный монетный запас. Итогом было бы снижение цен, разорение предпринимателей и упадок торговли. Следовательно, в периоды кризиса частные лица оказывались беспомощными, государство же еще не обладало достаточными средствами и мощным аппаратом для регулирования заморской торговли. Эту роль и выполняли торговые компании, определявшие размеры своей деятельности, обладавшие монополией на торговлю с теми иди. иными странами и осуществлявшие в колониях полную политическую власть при помощи постоянной армии и флота. Такая политика регламентации приносила огромные барыши. Дивиденды Ост-Индской компании доходили до 25–30 %, а ее акции поднялись за период 1602–1670 гг. в шесть раз. Связь между ее директорами и государством привела к своего рода слиянию государства, компании и Амстердамского банка. «Политика и война были орудиями торговли, направлявшиеся трестом капиталистов»[35].

Более независимая и свободная организация Вест-Индской компании предопределила ее неустойчивость и гибель. В этой компании главную роль играл не ее Совет, а общее собрание акционеров, рассматривавшее все вопросы. Компания раздиралась внутренними распрями, и ее политика была непоследовательной и слабой.

В XVII в. голландцы завоевали себе положение посредников также и в снабжении Европы драгоценными металлами. Они скопили у себя огромные запасы денег, развили банковское дело и торговый кредит. В итоге они оказались в состоянии осуществить обширные закупки и предлагать покупателям самые разнообразные товары в любом количестве и за меньшую цену, ибо обилие денег влекло за собой установление низкой процентной ставки. Голландские купцы могли маневрировать своими капиталами и успешно конкурировать с английскими и французскими купцами, предоставляя более долгие сроки платежей. Голландские банкиры кредитовали иностранных государей. Обилие капиталов в звонкой монете сделало из этой маленькой страны большую политическую силу.

Английский меркантилизм Мунье определяет как промежуточный между голландским и французским. Начавшейся еще при Елизавете регламентации был дан в начале XVII в. сильный толчок, когда англичане стали свидетелями быстрого возрождения французской экономики в результате поощрения со стороны Генриха IV. Вместе с тем подъем голландской торговли выставлял в выгодном свете относительную свободу торговли и привилегированные компании. Развитие английской торговли требовало правительственного вмешательства, однако значительные успехи торгово-промышленной буржуазии внушили ей идеи отрицания регламентации и монополий и стремление к свободе торговли, регулируемой лишь общим парламентским законодательством.

Первые Стюарты немало потрудились на почве экономической регламентации, и знаменитый навигационный акт Кромвеля 1651 г. не отличается по существу от их постановлений, имевших целью обеспечить английским купцам преимущественное положение в заморской торговле. Торговые компании были двух типов: регламентированные и акционерные. Компании первого типа обладали торговой монополией, но каждый член действовал на свой страх и риск и был ограничен лишь минимумом продажной цены и определенным качеством товаров, что сокращало конкуренцию между членами и приближало компанию к типу картеля. Акционерные компании также обладали монополиями на тот или иной вид товаров или на определенную зону торговли, но капитал действовал как совокупный; это чрезвычайно повышало мощь предприятия и давало возможность предпринимать длительные плавания.

Первые Стюарты пытались поощрять развитие промышленности при помощи монополий, регламентации и запретов ввоза. Революция, наоборот, установила свободу торговли и практически уничтожила все привилегии компаний. Однако наступило перенасыщение рынка, и оказалось, что свобода торговли принесла плохие плоды. После Реставрации Карл II вернулся к системе государственного вмешательства, но в ограниченных масштабах, действуя главным образом путем общих мер (законодательства, таможенных тарифов, торговых договоров). Поддерживалась монополия торговли с колониями, и Англия превратилась в гигантский склад приобретенных по дешевке колониальных товаров, продававшихся затем за границу по высоким ценам. Колонии служили рынком для сбыта английской продукции, и привилегированные компании получили новые права. Зато внутренняя экономика развивалась свободно, без контроля за качеством продукции (которое, между прочим, понизилось) и без регламентации цен и заработной платы. Единственным стимулом коммерсанта стал барыш.

Итак, заключает Мунье, своим процветанием Англия была обязана правительственным мерам, хотя страна и не достигла уровня процветания Голландии и английская Ост-Индская компания не могла тягаться со своей голландской соперницей.

Французский меркантилизм, как наиболее полный и законченный, представляет, разумеется, особый интерес ввиду того, что сама социально-экономическая структура Франции требовала усиленного вмешательства государства. Мунье посвящает много места его анализу.[36] Он считает, что как доктрина, так и практика французского меркантилизма оставались на протяжении XVII в. неизменными, и Кольбер лишь развил их в больших масштабах, стремясь преодолеть тяжелые последствия кризиса. «Кольбертизм» был присущ и Генриху IV (после 1596 г.), и Ришелье (до 1631 г.), и Людовику XIV (после 1661 г.), причем преследовались по преимуществу политические цели: нельзя было допустить, чтобы из Франции вывозилось золото, ибо в таком случае оно обогащало ее врагов.

Поскольку сами купцы были не в силах преодолеть встававшие на их пути трудности, создалась сложная система государственной экономической организации, в значительной мере унифицированная при Кольбере. Государство регламентировало потребление путем издания законов против роскоши, а торговлю — путем запрета экспорта монет и драгоценных металлов и разного рода предписаниями, относившимися к внутренней торговле. Очень придирчиво регламентировались производство и качество продукции.

С целью не допустить утечки денег за границу государство создавало промышленные предприятия, причем нередко оно оказывалось единственным покупателем их продукции, настолько узок был еще внутренний рынок. Крестьяне так мало покупали железных изделий, предпочитая обходиться деревянными орудиями и инструментами, что государство почти целиком приобретало все производившееся в стране железо для судов, вооружения армии, строительства и т. д. Государство же организовывало и потоки обращения денег внутри страны (сбор налогов в казну, уплата казной поставщикам и оплата рабочих, снова взимание с них налогов и т. д.). Увеличить приток денег из-за границы можно было лишь путем увеличения объема экспортируемых товаров. Поэтому фундаментом французского меркантилизма была промышленность. Создавались новые, главным образом привилегированные, мануфактуры, получавшие субсидии до тех пор, пока они не становились прочно на ноги. Правительство несколько раз понижало процентную ставку, сокращало государственные ренты и прямые налоги, поощряло рождаемость и запретило эмиграцию рабочих, выписывало из-за границы специалистов, учреждало работные дома для бродяг и нищих. Мануфактурам предоставлялись льготы, нарушавшие ограничительные цеховые порядки; они обеспечивались сырьем, квалифицированными рабочими, обученными в специальных заведениях. Государство поощряло технические новшества и путем таможенной политики предоставляло мануфактуристам внутренний рынок.

Отметим, что эта концентрированная картина «фабрикации фабрикантов», пусть даже составленная из общеизвестных фактов, не может не произвести впечатления в угодном для Мунье духе и кажется сильным аргументом в пользу его этатической концепции. В дальнейших главах нашей работы мы приведем материал, позволяющий показать, что как раз собственной инициативы у абсолютистского правительства было немного и что основные его экономические мероприятия были ему подсказаны (зачастую многократно) французской буржуазией, отнюдь не безгласной и безынициативной, но с большим упорством искавшей себе место под солнцем.[37]

Здесь надо сказать о другом. Материал, приведенный в следующем параграфе, посвященном различным типам организации промышленного производства, сразу же умаляет тот этатический вывод, о котором только что была речь.

Мунье различает три типа производства: в мелких ремесленных мастерских, в небольших предприятиях, поставлявших полуфабрикаты (он приводит в качестве примера кузницы в Нивернэ, изготовлявшие отдельные части якорей, которые затем монтировались на мануфактуре), и в крупных предприятиях, которые он называет фабриками. Он справедливо отмечает, что наибольшее распространение имел второй тип (т. е. рассеянная мануфактура в соединении с централизованной, где производились основные или завершающие операции) и непрерывно росло число занятых в нем рабочих как в городах, так и особенно в деревнях. В Пикардии из 25 тысяч ткацких станков на долю деревни приходилось 19 тысяч, и в одном Амьене 8–10 крупных купцов-мануфактуристов раздавали работу 100 тысячам сельских жителей, совмещавших занятие сельским хозяйством с прядением и ткачеством. В то же время небольшое число централизованных мануфактур имело помногу рабочих; например, в руанской мануфактуре тонкого полотна уже в начале XVII в. насчитывалось 5–6 тысяч рабочих. Однако если при Кольбере на крупной мануфактуре Ван Робе в Амьене ежегодно изготовлялось 1200 кусков тонкого сукна, то в Пикардии в целом 100 тысяч городских и сельских работников производили в год 180 тысяч кусков ткани.

Подчеркнем важность такого явления, как этот решительный количественный перевес рассеянной мануфактуры (точнее, сочетания рассеянной мануфактуры с централизованной), когда основная масса работников приходилась на ее долю. Он свидетельствует о преобладании именно того типа производства, который по самой своей природе меньше всего был затронут государственным вмешательством и поощрением. Там отношения между купцами-раздатчиками и работниками, равно как и оплата последних, складывались стихийно и не зависели ни от цехового, ни от государственного контроля. Если можно так выразиться, в ту эпоху это была сфера наиболее свободного предпринимательства,[38] что необходимо учитывать при определении общих масштабов государственного поощрения в области промышленности.

Стремление правительства распространить цеховую систему на все отрасли ремесла Мунье рассматривает как осуществление общего принципа государственного регулирования. Цеховая организация была наиболее удобной формой, которую правительство могло использовать в своих целях, возвышая вместе с тем и укрепляя власть мастеров наиболее крупных и богатых цехов.

Правительство не считалось с интересами рабочих, подчиняя эти интересы задачам развития производства и удешевления продукции. Рабочих оно рассматривало как солдат промышленной армии, действующей во имя величия и мощи государства. Их необходимо было приучать к более систематическому и более производительному труду, принуждать к царствовавшей на централизованных мануфактурах железной дисциплине. Некоторое улучшение положения рабочих привилегированных мануфактур не меняет существенным образом общей картины. Длинный рабочий день (12–16 часов), низкая заработная плата, запрещение всех форм борьбы рабочих и т. д. — все это должно было служить одной цели — обогащению предпринимателей.

Правительство покровительствовало агрикультуре, принимая меры к улучшению пород домашнего скота и развитию технических культур. Оно стимулировало рост сельского хозяйства, производя у крестьян закупки продовольствия для армии. Следствием было расширение посевных площадей, интенсификация использования земли. Правительство колебалось между защитой мелкого крестьянства (аннулируя порой захваты и дележ общинных угодий) и заботой об увеличении продукции (поддерживая эти дележи).

Внешняя торговля Франции была регламентирована на манер английской и голландской. В колониях Ришелье и Кольбер стремились создать «Новые Франции». Вся эта политика в области промышленности и торговли имела большой успех. Французская продукция славилась высоким качеством и завоевывала европейские и заморские рынки.

Мы уже говорили, что Мунье преувеличивает роль французского абсолютизма в создании капиталистической промышленности. Аналогичное преувеличение имеет место и при оценке голландского и английского типов меркантилизма.

Характерно также, что Мунье подчеркивает гибельность свободы торговли, т. е. отсутствия государственного контроля. В связи с этим остановимся на вопросе о компаниях. По мнению автора, они процветали при наличии регламентации, исходившей от них самих (ибо голландское государство еще не обладало средствами для регулирования заморской торговли), а без нее приходили в упадок. Необходимость такой регламентации Мунье объясняется стремлением избежать анархии рынка и ценообразования в условиях ограниченного монетного запаса.

Мы считаем, что причины, вызвавшие регламентацию, были иными. Голландские и английские торговые компании XVI–XVII вв. являлись — в смысле своей организации — преемницами купеческих товариществ предшествовавших веков. И в том и в другом случаях контроль и регулирование внутри этих торговых объединений имели целью прежде всего установление одинаковой для всех членов нормы прибыли, распределявшейся пропорционально вложенной доле капитала. Это объясняется тем, что в ту пору свободная конкуренция индивидуальных капиталов еще только зарождалась и развивалась параллельно процессу накопления значительных богатств в руках отдельных лиц. Монопольная торговля компаний на далеких заокеанских рынках приносила огромные барыши еще и потому, что зачастую базировалась на грабеже при закупке сырья или сбыте европейской продукции.

Мунье не отмечает упадка голландской экономики во второй половине XVII в. В его изложении в течение всего столетия она остается стабильно благополучной и даже успешно конкурирующей с английской и французской; для второй половины XVII в. это уже не соответствует действительности.

В дальнейших главах нашей работы, рассматривая такие темы, как состояние французской экономики, государственный бюджет, меркантилизм, абсолютизм и т. п., мы еще не раз вернемся к критике концепции Мунье в той ее части, которая касается Франции. Но следует помнить, что Франция является не только краеугольным камнем всей теории «всеобщего кризиса» в XVII в. Детальный анализ этой теории привел нас к выводу, что сам автор исключает Англию и Голландию из числа стран, охваченных кризисом. Следовательно, Франция представляет собой единственную страну, где этот кризис проявился в сколько бы то ни было отчетливых формах. Поэтому тот позитивный ответ, который читатель найдет в Главах нашей работы, посвященных Франции, будет вместе с тем и ответом на всю концепцию Мунье в целом.

* * *

Книга Мунье примечательна стремлением автора рассмотреть все процессы истории XVII в. под углом зрения всеобщего кризиса. Хотя экономике уделено в ней немало внимания, все же там рассмотрены и многие другие сферы человеческой деятельности. Теперь нам предстоит заняться анализом трудов, посвященных специально экономическим вопросам. Они тем более интересны, что представляют собой плод углубленных исследований. Кроме того, в настоящее время наибольшее внимание зарубежных историков устремлено именно к экономическим темам широкого охвата, важным и для советских специалистов.

Большая статья Хобсбома[39] посвящена преимущественно экономическому кризису XVII в. Первая ее часть появилась в начале 1954 г., когда автор не был еще знаком с только что вышедшей книгой Мунье; во второй части Хобсбом на нее ссылается, но совершенно очевидно, что концепции обоих исследователей сложились независимо друг от друга.

В отличие от книги Мунье статья Хобсбома снабжена обширным аппаратом, позволяющим читателю, с одной стороны, дополнить фактический материал, а с другой — судить о надежности и качестве использованных сведений. В первой части статьи описан кризис как таковой, во второй — пути его преодоления.

Аргументация Хобсбома представляет очень большой интерес. Автор обработал обширную литературу, опирающуюся на большое количество ценных источников. Его основное положение состоит в том, что начиная с XIV и по XVII в. включительно европейская экономика испытывала в своем развитии большие трудности, преодоленные лишь к началу XVIII в. Последняя фаза этого длительного «общего кризиса» пришлась на XVII в., особенно на первую его половину; уже к концу столетия кризис пошел на спад, причем в отличие от предшествовавших веков в XVII в. были, наконец, устранены те препятствия, которые до этого момента мешали развитию капитализма. Поэтому кризис именно XVII в. не должен рассматриваться в целом как явление реакционного порядка.

Хобсбом очень четко формулирует разделение Европы в XVII в. на разные по ходу своего развития зоны. В средиземноморских странах упадок обозначился отчетливо, в Германии — также (хотя еще не окончательно), равно как и в Польше, Дании, Ганзе, отчасти в Австрии, несмотря на ее политическую силу. С другой стороны, в Голландии, Швеции, России и в некоторых малых странах вроде Швейцарии наблюдался скорее прогресс, чем застой, в Англии — безусловный подъем. Франция занимала промежуточное положение, но в ней вплоть до конца столетия политические успехи не были подкреплены значительным экономическим прогрессом. Общеевропейский баланс экономики XVII в. предстает, по мнению автора, в таком виде: возможно, что приобретения стран, расположенных по Атлантическому океану, не возместили собой потерь, понесенных в Средиземноморье, Центральной Европе и на Балтийском море. Поэтому в целом можно говорить о застое и даже об упадке экономики Европы в это время.

Доказательствами наличия кризиса Хобсбом считает ряд явлений, из которых на первое место он ставит упадок или застой народонаселения почти во всех странах, кроме Голландии, Норвегии, Швеции, Швейцарии (в Англии прирост населения прекратился после 1630 г.). Смертность от эпидемий и голодовок была в XVII в. выше, чем в XVI и XVIII вв. Росло население лишь столиц и международных торгово-банковских центров; в прочих больших городах оно оставалось стабильным, а в средних и мелких зачастую сокращалось (даже в приморских странах).

Что касается промышленного производства, то для этой области Хобсбом констатирует наличие лишь самых общих данных. Некоторые страны (Италия, Польша, большая часть Германии, некоторые области Франции) полностью утратили свою промышленность (were plainly deindustrialized), в других происходило быстрое развитие (Швейцария); в Англии и Швеции бесспорен расцвет горнодобывающей промышленности. Кроме того, во многих местах Европы заметен значительный рост сельских побочных промыслов за счет цехового ремесла, что, возможно, увеличивало общий объем продукции. Начавшееся в 1640-х годах падение цен[40] навряд ли служит доказательством сокращения производства, ибо оно больше зависело от падения спроса, чем от сокращения импорта драгоценных металлов. Однако в основной для того времени области промышленности — текстильной — происходило, по-видимому, не только оттеснение на второй план прежних сортов тканей (сукна, полотна) новыми сортами (легкими шерстяными, хлопчатобумажными, шелковыми), но также и падение общего объема продукции.

Более всеобъемлющим был кризис торговли. В главных зонах международной торговли — Средиземноморском и Балтийском бассейнах — произошла торговая революция. Балтийские страны, игравшие роль колоний для западных стран с их развитой городской жизнью, стали вывозить вместо сырья обработанные товары— лес, металл, материалы для судостроения — и сократили импорт западных сукон. Данные о размерах зундских пошлин свидетельствуют об апогее балтийской торговли в 1590–1620 гг., об упадке в 1620-х годах, о некотором подъеме, снова сменившемся— вплоть до 1650-х годов — катастрофическим упадком. Затем с 1650-х и примерно до 1680-х годов положение не изменилось. С середины XVII в. Средиземноморье также превратилось в замкнутую торговую зону с преобладанием торговли сырьем и местной продукцией. Французская левантийская торговля в 1620–1635 гг. уменьшилась наполовину, в 1650-х годах сошла на нет и возродилась лишь в 1670-е годы. Невелика была и голландско-левантийская торговля в 1617–1650 гг. Маловероятно, чтобы англичане и голландцы смогли возместить в Средиземноморье свои убытки, понесенные в балтийской торговле. После 1620-х годов понизился объем международной торговли балтийским хлебом, голландской сельдью, ньюфаундлендской рыбой, сукнами. В целом похоже, что в 1620–1660 гг. не было роста экспортной торговли, а внутренняя торговля (за исключением приморских стран) вряд ли могла компенсировать эти потери.

Хобсбом считает (отметим этот взгляд!), что экономическая история XIX в. наглядно показывает невозможность измерить неблагоприятную экономическую конъюнктуру при помощи одних лишь цифровых данных о торговле и производстве. Поэтому он стремится привлечь и другие материалы. Он отмечает, что даже для стран, не задетых в XVII в. экономическим упадком, тоже имеются данные о длительном неблагополучии в той или иной отрасли внешней торговли. Поэтому можно считать бесспорным, что европейская экспансия вступила в то время в период кризиса. В основном базис баснословной колониальной системы XVIII в. был заложен не ранее середины XVII в.; до того влияние европейцев в заморских странах по сравнению с XVI в. несколько ослабло. Сократились и изменили свой характер испанская и португальская колониальные империи. Примечательно, что и голландцы не сумели удержать своих завоеваний, сделанных в 1600–1640 гг.; их империя тоже уменьшилась в последующие годы, а Вест-Индская компания была даже ликвидирована в начале 1670-х годов.

Общеизвестно, что XVII век был эпохой социальных движений в Западной и Восточной Европе. Некоторые историки усмотрели в этом даже нечто вроде общего революционного кризиса (пришедшегося на середину XVII в.), обобщив такие события, как Фронда, восстания против испанской империи в Каталонии, Португалии и Неаполе, крестьянская война в Швейцарии 1653 г., английская революция, многочисленные крестьянские восстания во Франции, национально-освободительная война на Украине в 1648–1654 гг. и далее — восстание куруцев в Венгрии, восстание Степана Разина 1672 г., крестьянское восстание в Чехии в 1680 г., восстания в Ирландии в 1641 и 1689 гг. и т. д. и т. п. Однако европейские страны (кроме Голландии и Англии с их буржуазным строем) нашли устойчивую государственную форму — абсолютизм.[41] Впервые большие государства смогли разрешить три главные задачи: распространить свою реальную власть на большую территорию, иметь достаточно средств для крупных платежей и содержать большие армии. Хотя правительствам еще приходилось практиковать продажность должностей и пользоваться услугами откупщиков, однако деятельность финансистов подвергалась контролю и зависимость от них государства отошла в прошлое. Автор полагает, что даже частичное принятие его аргументов означало бы согласие с его мнением о наличии общего кризиса в XVII в. При этом он сразу же делает существенную оговорку, что страны, пережившие буржуазную революцию (т. е. Голландия и Англия), были им задеты лишь частично. Начало кризиса он относит примерно к 1620 г., апогей — к 1640–1670 гг. Тенденция к улучшению наметилась в 1680 г., но реализовалась лишь к 1720 г.

Прежде чем перейти к следующему разделу статьи, посвященному причинам кризиса, выскажем свои соображения по поводу того, доказано ли Хобсбомом — полностью или частично — само наличие кризиса, причем не будем пока выходить за пределы того круга проблем и аргументов, который очерчен самим автором.

Наиболее интересен, с нашей точки зрения, главный тезис Хобсбома об общеевропейском балансе стран в экономическом отношении. На одной чаше весов он помещает вместе с только что пережившей буржуазную революцию Англией капиталистическую Голландию, а также Швецию, крепостническую Россию и маловыразительную с точки зрения экономики Швейцарию. На другой чаше — деиндустриализованные средиземноморские и центральноевропейские страны. Франция не попадает ни в ту, ни в другую группу и занимает промежуточное между ними положение. Таким образом, Хобсбом в сущности имеет в виду не кризис капитализма в тех или иных странах (подобно Мунье), а кризис экономики вообще, безотносительно от того, приобрела ли она капиталистический характер или нет. В соответствии с этим для него иначе ставится и проблема преодоления кризиса, ибо опять-таки дело касается устранения препятствий для развития капитализма во всей Европе. По его мнению, чаша со странами, пораженными кризисом в середине XVII в., временно перетягивает другую чашу весов, и общеевропейский баланс оказывается для континента неблагоприятным. Этому взгляду, базирующемуся на признании тесной взаимосвязи в развитии европейских стран, нельзя отказать ни в широте, ни в оригинальности. Он может открыть плодотворные перспективы для разработки всеевропейской экономики в XVII в. Тем более интересно рассмотреть поддерживающий его базис.

Самым слабым местом в конструкции Хобсбома является анализ промышленности; он и сам признает скудость имеющегося в нашем распоряжении материала. Для доказательства упадка он ссылается лишь на 6–7 работ, посвященных Италии, Бургундии, Лангедоку, Страссбургу, Лейдену, т. е. на данные по большей части узко локального порядка. Они же дают ему основание для утверждения о широком развитии рассеянной мануфактуры. Как бы то ни было, ясно одно, что имевшиеся в его руках (равно как и имеющиеся ныне, спустя 10 лет) факты пока не позволяют судить о темпах развития и о масштабах производства в XVII в. во всей Европе в целом и во многих странах. В то же время бесспорно, что промышленность передовых стран — Англии, Голландии, Франции и других — за столетия выросла, но это относится автором уже за счет преодоления кризиса.

Тезис об упадке или застое темпов роста населения также сомнителен. Взгляды на этот счет сильно расходятся, и против Хобсбома можно привести другие мнения. Вероятно, и по этому пункту из-за недостатка данных сейчас нельзя высказать сколько-нибудь определенное суждение.

Вопрос о революциях и восстаниях можно оставить в стороне, ибо и сам автор ограничивается лишь сухим перечнем (хотя последний, разумеется, вызывает много возражений) и приведенным выше кратким суждением об абсолютизме.

Остается, следовательно, лишь два пункта, лучше известных и лучше освещенных в статье: международная торговля и колониальная экспансия. По первому из них отметим, что автор сам формулирует итог: упадок балтийской и левантийской торговли пришелся на 1620–1660-е годы. По второму он констатирует упадок испанской и португальской колониальных империй, за которым последовал в 1640–1670-х годах упадок также и голландской. Вместе с тем в 1640–1660-х годах начало развиваться в английской Вест-Индии плантационное хозяйство, экспортировавшее свою продукцию в Европу.

Коснемся сперва колониальной экспансии. Кризис ее заключался, по мнению Хобсбома, в переходе гегемонии от одних стран к другим: от Испании и Португалии к Голландии, затем к Англии. Добавим, что этот переход означал и качественное изменение системы: от преимущественного грабежа и неравноправной торговли к установлению более или менее регулярного плантационного хозяйства и колонизации как таковой. Но переход гегемонии сам по себе не может служить показателем или доказательством наличия общего кризиса европейской экономики. Он отражает другое: последовательный выход на арену колониальной экспансии тех стран, которые по уровню своего капиталистического развития становились к этому все более и более способными и путем ожесточенной борьбы отнимали от своих предшественников на этом поприще большую или меньшую долю добычи.

В конечном итоге из всех пунктов остается, на наш взгляд, лишь один: бесспорный кризис балтийской и левантийской торговли в 1620–1660-х годах. Характерно, что к этому же периоду Хобсбом приурочивает и сам кризис.

Нам представляется, что в основе всей концепции кризиса лежит— как единственно достоверный комплекс фактов — упадок балтийской и левантийской торговли.[42] Это в свою очередь принуждает ставить вопрос о причинах кризиса в другой плоскости, чем сделано в анализируемой статье.

Не следует ли приписать сокращение торговли на Балтике и в Средиземноморье первой общеевропейской войне, известной под именем Тридцатилетней, и другим войнам, происходившим в отдельных частях Европы в 1650–1670-х годах? Вопрос этот не может не возникнуть, и, предвидя его, Хобсбом приводит свои возражения. По его мнению, война не могла быть причиной — она лишь усугубляла имевшийся повсюду кризис. Война затронула только некоторые области Евоопы, а кризис имел место также и там, где никаких военных действий не происходило. Кроме того, масштабы вызванной войнами XVII в. разрухи сильно преувеличены. Мы теперь знаем, что даже после небывало разрушительных войн XX в. достаточно 20–25 лет, чтобы была возмещена убыль населения, восстановлено капитальное оборудование и достигнут прежний объем производства. Если в XVII в. темпы восстановления были много ниже, то опять-таки этому способствовало наличие кризисной обстановки. Помимо того, принесенным войной потерям надо противопоставить стимулированное ею же развитие горного дела и металлургии, а также временные подъемы промышленности в странах, не участвовавших в войне (например, в Англии в 1630-х годах). Наконец, Хобсбом ставит и такой вопрос: не была ли сама война (он имеет в виду Тридцатилетнюю войну) вызвана кризисом и не потому ли она растянулась на такой срок? Впрочем, автор считает такую точку зрения умозрительной и дальше ее не развивает.

Выше мы уже имели случай критиковать аналогичные взгляды Мунье и в дальнейшем вернемся к обсуждению вопроса о воздействии войны на состояние экономики в XVII в. Здесь же отметим, что доводы Хобсбома представляются неубедительными. Им, так же как и доводам Мунье, присущи значительная модернизация и априорность.

Отвергнув войну в качестве причины кризиса, Хобсбом переходит к рассмотрению тех причин, которые, по его мнению, действительно затрудняли развитие капитализма. Да, именно капитализма, ибо в дальнейшем Хобсбом анализирует уже не разнообразную по своей основной характеристике экономику всей Европы, а только развитие одной капиталистической экономики. Почему, спрашивает автор, капитализм появился в конце XV в. и сильно развился в XVI в., а промышленного переворота пришлось все же ждать до XVIII–XIX вв.? Каковы были препятствия, не допускавшие более быстрого и гладкого роста капитализма? Он считает, что этими препятствиями были 1) социальная структура феодального (т. е. аграрного по своей сути) общества, 2) трудности в завоевании и освоении заморских и колониальных рынков и 3) узость внутреннего рынка. Если учесть, что первая причина совпадает с третьей, то в итоге все препятствия можно, коротко говоря, свести к одной причине — кризису сбыта на внешнем и внутреннем рынках. Капитализм развивался медленно и пережил полосу острого кризиса в XVII в. в силу того, что не было возможности обеспечить возрастающий платежеспособный спрос и не было, следовательно, стимула к увеличению размеров капиталистического производства. Чтобы не осталось никаких сомнений в том, что он ищет основную причину кризиса именно в сфере сбыта, Хобсбом специально добавляет, что в области техники для развития капитализма в XVI–XVII вв. не было непреодолимых препятствий. Он ссылается на исследования Нефа, посвященные «первой промышленной революции» в Англии в 1540–1640 гг., и особенно подчеркивает значительный технический прогресс в Германии в 1450–1520 гг. (книгопечатание, эффективное огнестрельное оружие, часы, развитие горного дела и металлургии).

Вспомним еще раз, что после нашего рассмотрения аргументации Хобсбома относительно наличия кризиса мы согласились оставить из всех перечисленных им явлений лишь упадок внешней торговли, и сопоставим это с тем, что причину кризиса капитализма он видит в кризисе сбыта. Перейдем теперь к анализу его положений о причинах кризиса.

Хобсбом исходит из того, что для обеспечения спроса на все возрастающую в объеме продукцию необходима коренная ломка социальной структуры феодального общества, т. е. коренное перераспределение рабочей силы из сельского хозяйства в промышленность, создание значительных масс свободных наемных рабочих, приобретающих на рынке товары личного потребления. Этот процесс создания капиталистического внутреннего рынка Хобсбом, следуя Марксу, называет другой стороной процесса отделения производителей от средств производства. При этом он возражает против взгляда, что развитие элементов капитализма в недрах феодального общества автоматически приводит к созданию как емкого рынка, так и многочисленных кадров наемных рабочих. По его мнению, для этого необходимо наличие некоторых, ныне еще не вполне ясных условий, без которых развитие капитализма задерживается из-за общего преобладания феодальной структуры общества, сковывающей потенциальную рабочую силу и потенциальный спрос на продукцию капиталистических предприятий. Капиталистический или предпринимательский «дух», т. е. стремление к получению максимальной прибыли, сам по себе, конечно, не способен осуществить социальную или техническую революцию, необходимую для победы капитализма. Для последней во всяком случае обязательно наличие массового производства предметов широкого потребления (таких как, например, сахар или хлопчатобумажные ткани), а не только лишь дорогих товаров (шелка, перца и т. п.), рассчитанных на узкий круг состоятельных потребителей. Существенной помехой на первой стадии развития капитализма является также возможность извлекать наибольшие прибыли не из промышленности (т. е. «революционной» отрасли хозяйства), а из торговли, банковских операций, кредитования государства и т. д.

Между тем емкость рынка в XVI–XVII вв. оставалась ограниченной, ибо натуральное хозяйство далеко еще не изжило себя. Крестьянство вообще покупало мало, скромны были потребности и основной массы городского населения. Хотя в целом производство возрастало, но этот рост мог совершаться безболезненно лишь в определенных пределах. Когда же эти пределы оказывались достигнутыми, наступал период кризиса, что и случилось на внешних и внутренних рынках в XVII в., после расширения производства в XV–XVI вв.[43] Этот кризис не смогли преодолеть «феодальные бизнесмены», т. е. наиболее богатые и могущественные дельцы, приспособившиеся к условиям феодального общества.

В качестве доказательства Хобсбом приводит упадок Италии п вообще старых центров средневековой торговли и промышленности. Он считает, что в XVI в. итальянцы владели наиболее крупными капиталами, однако инвестировали их очень неудачно, вкладывая деньги в строительство зданий, кредитуя иностранных государей или приобретая недвижимость. Хобсбом разделяет точку зрения Фанфани, полагающего, что именно отлив капиталов из сферы производства погубил в XVII в. итальянскую мануфактуру в ее борьбе с голландскими, английскими и французскими конкурентами. Однако итальянские дельцы давно уже познали на опыте, что наибольшие прибыли извлекаются вовсе не из сферы производства, и они приспособили свою деятельность к имевшимся в их распоряжении сравнительно узким возможностям. Если они вкладывали деньги в непроизводительные отрасли, то, очевидно, просто в силу того, что в пределах их «капиталистического сектора» не было простора для иного, т. е. капиталистического, использования денежных средств. Основная масса европейского населения оставалась для них «экономически нейтральной», т. е не являлась потребительницей итальянских товаров. Итальянцы настолько привыкли зарабатывать деньги путем обслуживания феодального мира своей торговлей и деньгами, что перейти к другим способам было для них нелегко, тем более что общий подъем в конце XVI в., потребность в деньгах крупных абсолютистских государств и беспримерная роскошь аристократии отсрочили упадок итальянской промышленности и торговли до XVII в., когда у итальянцев осталось лишь — но тоже ненадолго — преобладание в сфере общественных финансов. Причину Хобсбом видит в том, что, несмотря на некоторую перестройку итальянской промышленности в сторону производства дешевых тканей, в Италии по-прежнему производились преимущественно предметы роскоши. «А кто, — спрашивает Хобсбом, — мог предвидеть в 1580–1620 гг., когда такие товары находили широкий спрос, что будущее этих высококачественных тканей ограничено?».[44]

Мы подробно изложили аргументацию Хобсбома о темпе и причинах упадка итальянской экономики, так как ход его рассуждений представляется нам очень показательным для его концепции в целом. Хобсбом считает, что расцвет итальянской текстильной промышленности был недолговечен, ибо она, будучи рассчитана на узкий круг потребителей, в основном зарубежных, не имела широких перспектив для своего развития и потому потерпела поражение в борьбе с иноземными конкурентами.[45] Это и было причиной упадка Италии в эпоху всеобщего кризиса XVII в.

На наш взгляд, процесс упадка Италии изображен в упрощенном виде и притом не потому, что автор ради краткости обходит многие существенные обстоятельства, но в силу своего преобладающего внимания к вопросам сбыта. Мы не можем отрицать большую важность последнего вообще и для ранней мануфактуры в особенности. Однако проблема упадка итальянской экономики не может быть целиком сведена лишь к кризису сбыта. Она включает в себя и такие моменты, как затруднения с получением сырья для высококачественных тканей, изменение путей мировой торговли, политическую раздробленность Италии в эпоху роста крупных национальных государств, разорение северной части страны в результате войн первой половины XVI в. и многое другое. Судьба ранней итальянской (точнее флорентийской) суконной мануфактуры определилась — в смысле невозможности ее значительного расширения — уже во второй половине XV в., т. е. задолго до кризиса XVII в. По-видимому, сокращение ввоза английской шерсти, из которой изготовлялись высококачественные флорентийские сукна, сыграло при этом столь же роковую роль, как и потеря восточных рынков, восточных красителей и квасцов и т. п. Но тогда же, компенсируя в большой мере упадок экспортного сукноделия, сильно развилось (причем тоже на мануфактурных предприятиях[46]) производство шелковых тканей, которые в течение всего XVI и начала XVII в. не знали себе соперников на европейском рынке; лишь впоследствии они были оттеснены на второй план французскими шелками. Отметим, кроме того, что французская мануфактурная промышленность высококачественных тканей и предметов роскоши, выйдя на первое место, благополучно развивалась в течение XVII–XVIII вв., систематически увеличивая объем своей продукции и успешно завоевывая европейский и мировой рынки. Столь же благополучно она перешла впоследствии в фабричную стадию, не испытывая серьезных препятствий из-за узости рынка для сбыта своих товаров. Поэтому нам представляется, что дело заключается не в привычке итальянских «феодальных бизнесменов» к обслуживанию товарами и деньгами верхов феодального общества, равно как и не в затруднительности перехода к производству дешевых товаров широкого потребления. Теперь все более и более становится очевидным, насколько важен был для Италии именно последний вид промышленности и как успешно он развивался в XVI–XVII вв., обслуживая внутренний рынок. Что касается производства предметов роскоши, то (это признает и Хобсбом) итальянские купцы-мануфактуристы в течение XVI и первой трети XVII в., т. е. именно в тот период, когда начал формироваться новый тип капиталистического дельца, еще владели европейским рынком. Иными словами, они сумели приспособиться к изменившимся условиям. Если же затем они вынуждены были сдать свои позиции в конкуренции с французской промышленностью роскоши, это случилось отнюдь не в силу бесперспективности данной отрасли, — ибо французская промышленность роскоши обслуживала те же верхи общества, что и итальянская, снабжала все страны Европы и Америки и приносила огромные барыши, — а по другим причинам, коренившимся в общей неблагоприятной для Италии экономической и политической обстановке, которая сделала эту страну неконкурентноспособной на мировом рынке. Мануфактурное производство предметов роскоши само по себе еще не предопределяет обязательного свертывания в период действительно широкого развития капитализма. Наоборот, эта отрасль промышленности, не являясь, разумеется, ведущей, прекрасно уживается со всеми прочими. Кроме того, французский пример особенно наглядно показывает важность для нее внешнего рынка, ибо внутренний рынок для предметов роскоши неизбежно всегда слишком узок. Поэтому нам представляется, что исследование проблемы упадка итальянской экономики надо вести по другим направлениям, чем то, которое вытекает из концепции Хобсбома.

Упадок Италии рассмотрен Хобсбомом больше всего как пример неспособности «феодальных капиталистов» вступить на путь широкого развертывания капиталистического хозяйства. Главное же его внимание привлечено другим, а именно кризисом сбыта западноевропейской продукции на рынках Восточной Европы, Америки и Азии, равно как и на внутреннем рынке каждой из передовых европейских стран.

Хобсбом полагает, что торгово-промышленное развитие западноевропейских стран стало возможным в XV–XVI вв. благодаря значительному ввозу продовольствия из Восточной Европы. Однако там эти экспортируемые излишки были получены в итоге усиления крепостничества, т. е. феодализма, что в свою очередь повлекло за собой немалые последствия. Во-первых, это сократило спрос со стороны крестьян или заставило их отказаться от высококачественных тканей в пользу дешевых местных. Во-вторых, перемены в аграрном строе пошли на пользу горстке магнатов, в то время как сократилось число мелких дворян и упала их зажиточность (например, в Польше). Наконец, уменьшился также спрос городского населения, ибо города пострадали от того, что торговля была захвачена помещиками. В итоге оказалось, что появление капитализма на Западе, стимулируя вывоз туда продовольствия, привело к усилению феодализма в Восточной Европе, что повлекло за собой ощутимое падение спроса на западноевропейские товары, так как рынки Балтийского бассейна были в XVII в., вероятно, наиболее важными для сбыта промышленной продукции западных стран. Для Запада создался кризис сбыта, а в Восточной Европе усиление эксплуатации вызвало украинскую революцию.[47]

Эти соображения Хобсбома представляются необоснованными. Подкрепляет он их ссылками главным образом на работы Рутковского 1920-х годов, которые сильно устарели и спорны по своим выводам. Проблема «второго закрепощения» имеет ныне обширную литературу и является гораздо более сложной. Во всяком случае ясно, что усиление крепостничества началось гораздо раньше, чем экспорт помещичьего хлеба[48] принял сколько-нибудь заметные размеры. Усиление барского хозяйства первоначально имело в виду нужды внутреннего рынка, т. е. было в первую очередь следствием внутреннего развития стран Восточной Европы. Что касается падения спроса на западноевропейские товары, то, разумеется, крестьянство здесь ни при чем, ибо и до кризиса сбыта в XVII в. крестьяне отнюдь не являлись потребителями подобных товаров. Сокращение спроса со стороны дворянства не может быть доказано простым сопоставлением его землевладения с землевладением знати. Для этого нужны более точные данные, ибо несколько разбогатевших магнатов могло потреблять для своего пышного образа жизни, для своих княжеских дворов столько же и даже больше предметов роскоши, чем все мелкое дворянство вместе взятое. Более веским аргументом является сокращение спроса городского населения, однако и в данном случае речь может идти лишь о небольших группах патрициата. Наконец, привлечение в качестве следствия закрепощения «украинской революции» представляется просто недоразумением.

Для проверки мнения Хобсбома о причинах кризиса сбыта на Балтийском рынке обратимся к материалам, характеризующим взаимосвязь между экспортирующими хлеб прибалтийскими землями и потребляющими его западноевропейскими странами.

В основанных на архивном материале книгах Верлиндена и Скульерса о ценах и заработной плате во Фландрии, Брабанте и Антверпене[49] для XV–XVI вв. приведены интересные данные об огромном значении для Нидерландов импорта балтийского хлеба уже в XVI в. Продуктивность земледелия в самих Нидерландах была в то время очень высока (от современного уровня она отличалась не очень сильно), но не поспевала за ростом городского населения. Поэтому балтийский хлеб составлял важную часть общего потребления хлеба. Любое сокращение его подвоза сразу вызывало резкий подъем цен, а полное прекращение — голод и повышение смертности. Каковы же были причины прекращения импорта? Во всех отмеченных в книге случаях — чисто политические: закрытие Зундских проливов в результате войн Дании с Ганзой или событий в самой Дании.

Еще показательнее материал, собранный в исследовании А. Соома о балтийской хлебной торговле в XVII в.[50] Хотя он относится преимущественно к Эстляндии и Лифляндии, тем не менее для наших целей он очень важен, поскольку в данном случае нас интересует не объем всей балтийской торговли как таковой, а причины ее колебаний.

А. Соом устанавливает прямую связь между военными действиями в Прибалтике и вывозом зерна за границу. Каждый раз снабжение армии оказывалось решающим фактором, и для его обеспечения шведское правительство запрещало вывоз хлеба. В 1615 г. эта мера была применена к Ревелю, в 1618 г. — к Пернову, в 1622 г. — ко всем балтийским портам. Запреты вызывали протесты дворян-экспортеров и купцов, их доходы катастрофически падали. Поэтому правительство вынуждено было маневрировать, то вводя запреты, то отменяя их. Но в целом «запретных» годов было вплоть до 1635 г. гораздо больше, чем «свободных». Кроме того, длительная война разрушала хозяйство; производство хлеба в Прибалтике сокращалось, уменьшался его подвоз из русских областей и т. п.

Объем импорта в Прибалтику находился в прямой зависимости от всех этих неблагоприятных условий. Из западноевропейских стран голландцы везли в балтийские порты соль, вино, разного рода ткани и одежду, предметы роскоши, галантерею и т. п. лишь в тех случаях, когда могли получить там зерно. Поэтом, хотя спрос на него был значителен в течение всей первой половины XVII в., удовлетворяться он мог лишь при благоприятных условиях, т. е. в мирные годы. Но следует учесть, как мало была мирных промежутков!

Кроме того, с середины XVII в. началась новая фаза, для которой характерно падение цен на балтийский хлеб. В 1660–1690 гг. перестала в нем нуждаться Франция, начало приходить в норму сельское хозяйство Германии. Все это создало неблагоприятную для балтийских экспортеров конъюнктуру, преодолеть которую они стремились путем увеличения запашки, чтобы количеством продаваемого хлеба компенсировать падение цен.

Очень ценные аналогичные данные приведены в работах польских историков М. Гроха, М. Маловиста и В. Чаплинского.[51] Все они связывают начавшееся около 1620 г. сокращение экспорта польского хлеба с военными действиями в Прибалтике. Французскую торговлю на Балтике также подкосила война.[52] Интересный материал содержит обстоятельная статья П. Жаннена о балтийской торговле.[53] В XVII в. после достижения высшей точки в 1618 г. начинается спад, особенно резкий в 1620-х годах, причем он касается преимущественно польского зерна, шедшего из Данцига. Если для 1622–1624 гг. в этом в какой-то мере повинен неурожай, то почти полное прекращение вывоза зерна в последующие годы вызвано исключительно тем, что шведы блокировали устье Вислы. Жаннен отмечает, что этот внешнего порядка фактор (т. е. война) с не меньшей силой действует и дальше в некоторые периоды XVII в., например, вторжение шведов в Пруссию и Польшу в 1655–1657 гг. почти полностью прекратило экспорт хлеба из Данцига.

Более того, по данным Жаннена, поворот к длительной депрессии в балтийской торговле совершился лишь после 1650 г., несмотря на значительное падение в 1620-х годах.[54]

Таким образом, имеющиеся в настоящее время данные позволяют считать, что спад балтийской торговли начиная с 1620-х годов был вызван войной, а резкое ухудшение начиная с 1650-х годов — падением спроса на польский и прибалтийский хлеб.

Каковы же доказательства Хобсбома относительно кризиса сбыта в XVII в. на американских и азиатских рынках? Он исходит из того, что до промышленного переворота экспорт в Азию вообще был незначителен и что даже экспорт в Америку был меньше импорта. Африка же вплоть до конца XVII в. ценилась европейцами главным образом как источник золота.

Установление морских путей в Азию и грабеж захваченных земель сильно удешевили для европейцев азиатские товары, а импорт золота и серебра из Америки и Африки дал им в руки значительные запасы денег. В этой обстановке Европа смогла извлекать из грабежа колоний и азиатской торговли огромные барыши, но они достигались главным образом не путем вывоза промышленных изделий, который возрастал мало. Когда же этот источник доходов был исчерпан, наступил кризис; издержки и накладные расходы колониальных держав оказались выше прибылей.

Хобсбом различает три стадии использования европейцами американских и азиатских колоний: 1) стадию высоких прибылей (до начала XVII в.), 2) стадию кризиса (очевидно, до 1680-х годов) и 3) завершающую стадию более умеренных, но зато устойчивых доходов. На азиатском рынке, где высокие прибыли обуславливались монополией на торговлю пряностями и аналогичными товарами, кризис был вызван, вероятно, повышением пошлин с целью устранить конкуренцию, в силу чего, например, португальская торговля пряностями едва окупала транспортные расходы. В импорте драгоценных металлов и сырья из Америки покровительственные пошлины играли меньшую роль, но зато около 1610 г. начали иссякать сами источники серебра и золота и стал уменьшаться их экспорт в Европу. Выходом из кризиса было создание в Америке квазифеодальных крупных поместий, а в Азии — приспособление к новому уровню накладных расходов. Поскольку экономический базис испанской колониальной системы был шире, чем у португальской, последствия кризиса были для Испании значительнее. Первоначально эмиграция в Америку стимулировала вывоз туда из метрополии промышленных изделий, но по мере того как их производство начинало осуществляться в самих колониях, испанские мануфактуры свертывались. Хорошо известны также и последствия для Испании прилива в нее американских драгоценных металлов.

Из этих данных Хобсбом делает вывод о крушении в результате кризиса «старой колониальной системы». Это имело для Европы важный результат — новую систему колониальной эксплуатации, основанную на возрастающем экспорте в колонии промышленных изделий. Однако соблазн старых монопольных прибылей был еще так велик, что даже голландский колониализм оставался им верен вплоть до XVIII в.

В том, что касается американских рынков и Испании, нетрудно заметить, что отмечаемые Хобсбомом явления значительно опережают эпоху кризиса. Разрушительное воздействие «революции цен» на только что зародившуюся испанскую мануфактуру сказалось, как известно, в полной мере уже в первой половине XVI в. Это вызвало как наводнение страны дешевыми заграничными товарами, вывозившимися через Испанию в американские колонии, так и усиление экспорта из Испании сырья, главным образом шерсти для французских и нидерландских мануфактур. Кроме того, для развития французских, нидерландских, немецких и даже итальянских мануфактур американский рынок играл огромную роль не только в первой половине XVI в., но и в последующее время, в том числе в XVII в. Можно даже сказать, что эта роль была решающей, ибо мануфактура на ранней стадии своего развития, пока она еще не создала сама себе емкого внутреннего рынка, больше всего зависит от внешнего рынка и, работает главным образом на экспорт, что неоднократно подчеркивал Маркс.

Для решения вопроса, имел ли место в XVII в. кризис сбыта европейских товаров на американских рынках, нужны обильные данные, которыми пока наука не располагает. Однако в некоторых новейших исследованиях имеется материал, противоречащий выводам Хобсбома. Так, в книге Ф. Моро о португальских колониях в Америке в XVII в.[55] приводятся цифры, свидетельствующие не только о процветании торговли Португалии с Америкой в течение XVII в.,[56] но и о том, что она состояла преимущественно из вывоза из Америки сахара и ввоза туда негров.[57] В обширном исследовании Шоню об испано-американской торговле показано, что ее апогей пришелся на 1580–1620 гг.; затем действительно начался упадок. Однако это был упадок испано-американской, а не европейско-американской торговли в целом. В 1620-х годах произошло значительное изменение конъюнктуры: испанская Атлантика превратилась в европейскую, роль Испании все больше и больше меркла, а роль передовых европейских стран возрастала. Характерны и такие данные: ввоз негров в американские колонии для развивавшегося плантационного хозяйства был очень значителен уже в конце XVI в. Еще существеннее, что в течение полутора столетий ввоз европейских товаров в Америку всегда превышал вывоз, т. е. американский рынок был достаточно емким[58].

Все эти данные позволяют говорить скорее о конкуренции европейских стран в непосредственном освоении американского рынка (сменившей в 1620-х годах прежнюю испанскую монополию, при которой неиспанские товары могли вывозиться в Америку лишь через Севилью), чем о кризисе сбыта на американском рынке для Европы в целом.

Что касается азиатского рынка, то о кризисе сбыта там европейских товаров Хобсбом ничего не говорит. По-видимому, это умолчание надо связать с его мнением, что Европа вывозила на Восток лишь рабов, меха, янтарь и т. п. и что до промышленного переворота вывоз европейских товаров в Азию был невелик. Хобсбом упоминает лишь о трудностях сбыта восточных товаров (пряностей) на европейском рынке;[59] тем самым кризис сбыта на Востоке остается без всяких доказательств. Между тем имеется материал, свидетельствующий о конкуренции европейских стран в овладении левантийскими и индийскими рынками сбыта. Как и в атлантической торговле, в этой борьбе потери одной страны означали победу другой.

Очень интересна мысль Хобсбома о крушении в результате кризиса «старой колониальной системы» грабежа колоний и о замене ее новой системой с плантационным хозяйством и сбытом в колонии европейских товаров. Если бы эта мысль подтвердилась, тогда на середину XVII в. пришелся бы действительно важный перелом в развитии европейской экономики и она обогатилась бы еще одним новым качеством. Однако вышеприведенные данные не подтверждают мнения Хобсбома. Плантационное хозяйство появилось на свет намного раньше начала кризиса, а вывоз европейских товаров превышал ввоз из колоний и был достаточно важен уже в XVI — первой половине XVII в. Крушение испано-португальской монополии произошло в итоге роковой для этих стран конкуренции с другими странами, а не в результате свертывания для всей Европы американских и азиатских рынков. Поэтому трудно говорить о том, что кризис сбыта как такового (мы видели, что он не подтверждается фактами) произвел эту перемену в методах эксплуатации колоний. Вернее было бы сказать, что сочетание непосредственного грабежа с плантационным хозяйством, сопровождавшееся ввозом из Европы, существовало уже в XVI в. и продолжало существовать и далее. По мере развития в метрополиях капитализма в эксплуатации колоний все более усиливались черты, характерные для развитой мировой торговли.

После анализа кризиса сбыта на балтийском, американском и азиатском рынках Хобсбом сразу же переходит к внутреннему рынку. Положения, сложившегося на западноевропейском рынке в целом, он не касается совсем, по-видимому, потому, что все страны этой части европейского континента он рассматривает как единое целое. В итоге этого пробела (по нашему мнению, весьма досадного) из поля его зрения выпала очень существенная для понимания экономической конъюнктуры в XVII в. конкурентная борьба западноевропейских стран в овладении рынками сбыта в соседних странах. А поскольку он игнорирует также и вопрос о конкуренции на заморских рынках, рассмотрению очень важной проблемы овладения рынками сбыта не уделено должного внимания.

Анализ кризиса сбыта на внутреннем рынке Хобсбом начинает с утверждения, что для широкого развития капиталистического производства в XVI в. создались особо благоприятные условия, возможно — в итоге захвата заморской добычи или же вследствие роста населения и рынков, а также подъема цен. Сопротивление старых городов с их цеховыми порядками было сломлено, широко распространились сельские промыслы раздаточного типа, причем не только в текстильном, но и в других отраслях производства. Но эта экспансия натолкнулась на препятствие, воплощенное в феодальной социальной структуре Европы XVII в. Спрос на сельскохозяйственную продукцию, подъем цен и т. п. могли бы привести к появлению капиталистического хозяйства в деревне у дворян и зажиточных крестьян, однако «аграрная революция» произошла лишь в одной Англии. Во Франции дворяне (зачастую буржуазного происхождения), равно как и городские купцы, продолжали осуществлять феодальную эксплуатацию крестьянства; поэтому вкладывание городских капиталов в землю не создало аграрного капитализма. Даже испольщина была всего лишь паразитизмом буржуазии и наряду с государственными налогами истощала крестьянство.

Из этого вытекали два следствия. Не было технических усовершенствований в сельском хозяйстве и спрос на продовольствие превышал предложение, что вело к голодовкам. Во-вторых, сельское население оказалось под двойным гнетом помещиков и горожан (не говоря уже о государстве) и тяжело от этого страдало. В деревне господствовала ужасающая смертность. Кроме того, рост цен на сельскохозяйственную продукцию повышал цены и на промышленные изделия, что сокращало прибыли мануфактуристов.

Все эти условия породили кризис сбыта на внутреннем рынке. Сократился сельский рынок. Как показывает история Франции в XIX в., богатое и среднее крестьянство вообще покупает мало промышленных изделий; деньги уходят на покупку земли и скота, на постройки и на традиционные празднества. Нужды городского рынка, заказы правительства, спрос на. предметы роскоши — все это временно затушевывало тот факт, что в целом спрос рос медленнее производства; понижение реальной заработной платы наемных рабочих могло даже застопорить расширение спроса на некоторые промышленные изделия. Падение цен на внешних рынках с конца 1610-х годов сопровождалось таким же падением и на внутреннем рынке. Вместе с начавшимся упадком для мануфактур создались (возможно, в связи с сокращением или застоем численности городского населения) дополнительные трудности; повысилась реальная заработная плата. В середине XVII в. появились действенные организации наемных рабочих. Правда, на рассеянную мануфактуру это не распространилось, так как деревенские работники были бессильны против скупщиков, понижавших их оплату. Кроме этих условий, депрессия производства сохранялась еще и в силу замедленного роста населения и стабилизации цен.

Следовательно, свой тезис об узости внутреннего рынка вследствие феодальной структуры общества Хобсбом конкретизирует следующим образом: кроме как в Англии, переход к капитализму в сельском хозяйстве не осуществился и деревня была принесена в жертву городу. Разоренное крестьянство голодало и вымирало, спрос его на промышленные изделия не повышался. Понижение реальной заработной платы рабочих сокращало спрос также и в городах. Когда же в результате сокращения или застоя численности городского населения в середине XVII в. реальная заработная плата повысилась, это сократило прибыли мануфактуристов и не стимулировало их к увеличению производства.

Формирование внутреннего рынка для капиталистической промышленности является одним из важнейших моментов процесса становления капитализма. Поэтому выяснение конкретных форм его исторического развития представляет первостепенный интерес, и с этой точки зрения соображения Хобсбома заслуживают особого внимания.

Основную причину узости сельского рынка он видит в разорении и голодании крестьянства, в большой смертности, т. е. в тех явлениях, которые действительно не могут не броситься в глаза. Однако мнение, что разорение крестьянства сокращает покупательную способность населения и, следовательно, внутренний рынок для капитализма, было опровергнуто В. И. Лениным, который доказал, «что для рынка важно вовсе не благосостояние производителя, а наличность у него денежных средств; ... ибо, чем дальше разоряется такой крестьянин, тем более вынужден он прибегать к продаже своей рабочей силы, тем большую часть своих (хотя бы и более скудных) средств существования он должен приобретать на рынке».[60] Таким образом, разорение мелких производителей в процессе складывания капиталистического производства означает создание и развитие внутреннего рынка, а не его сокращение.

Подчеркивая узость внутреннего рынка из-за отсутствия платежеспособности основных масс крестьянства, Хобсбом упускает из вида, что распространение рассеянной мануфактуры имеет самое непосредственное отношение к расширению внутреннего рынка. Занятые в сельской промышленности крестьяне все более и более втягивались в денежные отношения с рынком и все меньше оставалось у них прежней пассивности по отношению к нему. Как будет явствовать из дальнейшего, Хобсбом считает, что рассеянная мануфактура сыграла важную роль в преодолении кризиса в XVII в., поскольку она разлагала социальную структуру феодальной деревни. Однако остается непонятным, почему это правильное соображение не отнесено также и к XVI в., ибо хорошо известно широкое распространение именно этой формы мануфактуры с самого начала капиталистического производства, что признает и сам Хобсбом, характеризуя экономический подъем в XVI в. Не учитывает он также экспроприирующее воздействие рассеянной мануфактуры, равно как и испольщины, которую он рассматривает лишь как паразитизм городской буржуазии, не видя, что реально она была переходной ступенью к капиталистической ренте.[61]

Отметим также, что имеющиеся во французской историографии сведения (базирующиеся на посмертных имущественных инвентарях крестьянских семей) свидетельствуют о наличии у зажиточных и богатых крестьян относительно большого числа приобретенных ими промышленных изделий.

Определяя протекавшие в XVII в. экономические процессы как кризис сбыта продукции капиталистических предприятий, следовательно, как общий кризис капитализма, Хобсбом относит к мануфактурной стадии явления, присущие развитому промышленному капитализму. Между тем «законы, соответствующие крупной промышленности, не тождественны с теми законами, которые соответствуют мануфактуре».[62] В частности, мануфактура вообще не способна привести к радикальному преобразованию и завоевать для промышленного капитала весь внутренний рынок; она овладевает национальным производством лишь очень неполно.[63] В течение всего мануфактурного периода число крупных централизованных мануфактур остается незначительным (при одновременном большом распространении мелких, и еще большем — рассеянной мануфактуры) и объем их продукции возрастает сравнительно медленно. Хобсбом не принял также в расчет свойства, органически присущие мануфактуре как таковой; в то же время он приписал ей свойства, характерные для развитого капитализма.

Как же представляет себе Хобсбом пути преодоления кризиса? Он считает, что последний сам создал условия, сделавшие возможным промышленный переворот. Пути изживания кризисной ситуации Хобсбом ищет в той же экономической (а не в политической, как Мунье) сфере. Однако перед ним сразу же встает вопрос: если главные препятствия на пути развития капитализма исчезли уже в XVII в., то почему же до промышленного переворота, начавшегося во второй половине XVIII в., прошло еще столько десятилетий? Казалось бы, в Англии не было больше помех для ускорения данного процесса. В других странах, в частности во Франции в конце XVII в., тоже имелись признаки перемен, например агротехнические новшества в Нормандии и юго-западных провинциях.

Хобсбом указывает на два типа препятствий, задержавших быстрое наступление промышленного переворота. Первый заключается в том, что экономика и социальная структура общества того времени не давали для этого достаточного простора. Необходимо было нечто вроде «предварительного революционизирования» (preliminary revolutionizing), начавшегося задолго до 1780-х годов. Кризис XVII в. ускорил этот процесс. Второй тип препятствий заключался в том, что многие отрасли, даже из числа быстро развивавшихся в 1500–1800 гг., обладали все же примитивной организацией и техникой (производство металлических изделий в Бирмингеме, оружейное дело в Льеже, производство ножей в Шеффилде или Золингене). Наиважнейшее значение получили не они, а промышленность нового типа, например манчестерские фабрики. Какие же условия, имевшие место уже в XVII в., способствовали возможности появления впоследствии манчестерской промышленности?

Хобсбом подчеркивает стоящие перед ним трудности, коренящиеся в слабой разработанности экономической истории XVII в. Бесспорное впечатление, что «в середине XVII в. в жизни Европы произошли настолько глубокие изменения, что мы обычно считаем их одним из самых крупных рубежей в новой истории»,[64] не может быть доказано с достаточной убедительностью.

Но все же он считает, что главным следствием кризиса XVII в. была значительная концентрация экономической мощности (économie power). Этим кризис отличался от кризиса XIV в., который дал противоположный результат в виде усиления мелкого местного производства, приспособившегося к трудностям, сокрушившим домениальное хозяйство. Экономическая концентрация XVII в. и прямо, и косвенно подготовила промышленный переворот. Прямая подготовка заключалась в усилении рассеянной мануфактуры за счет цехового ремесла (т. е. передовой экономики за счет отсталой) и в ускорении процесса капиталистического накопления; косвенная — в способствовании увеличению объема сельскохозяйственной продукции и в других моментах. Наряду с этим кризис принес и много отрицательных последствий, даже частичный регресс, если смотреть с точки зрения возможности промышленного переворота. Многое в ту пору делало наступление последнего сомнительным. Если бы английская революция не удалась, — как не удались многие другие революции XVII в., — вполне возможно, что ход экономического развития сильно задержался бы. Однако в целом кризис привел к определенно прогрессивным итогам.

Хобсбом считает, что экономическая концентрация имела место во всей Европе, хотя и в разных формах. В Англии эпохи Реставрации и в странах Восточной Европы крупные помещики выиграли за счет крестьян и мелких дворян. В непромышленных зонах города выиграли за счет деревни. Те области Восточной Европы, где города пришли в упадок из-за могущества магнатов, представляют собой лишь подтверждающее правило исключение. Когда же помещики были недостаточно сильны, чтобы заменить города в эксплуатации деревни, в городах имела место концентрация богатства. В промышленных зонах произошла замена цехов сельской промышленностью, находившейся в руках крупных отечественных или иностранных купцов. Можно рассматривать как концентрацию и некоторое перераспределение отраслей промышленности: мануфактуры, работавшие на национальный или заграничный рынок, росли в некоторых районах за счет имевшихся повсюду мелких мануфактур, рассчитанных лишь на областные рынки. Крупные столицы везде росли за счет прочих городов и деревни. Международная торговля сконцентрировалась в приморских странах, а внутри них — в столицах. Возрастающая сила централизованных государств также способствовала экономической концентрации.

Остановимся пока на этих общих соображениях. Если с некоторыми из них можно согласиться, то другие[65] — и главное концепция в целом — вызывают возражения. Прежде всего, почему подобные явления следует считать последствиями кризиса? Даже если принять точку зрения Хобсбома о наличии многогранного экономического кризиса в XVII в., и то его связь с экономической концентрацией представляется сомнительной. Если же учесть, что единственным несомненным фактом является кризис сбыта западноевропейской промышленной продукции на балтийском рынке, подобная связь оказывается необоснованной и выведенной скорее умозрительным путем.

В самом деле, как мог упадок балтийской торговли сам по себе ускорить основные — из числа учитываемых Хобсбомом — процессы, т. е. разложение социальной структуры деревни, появление технических усовершенствований, экономическую концентрацию, в свою очередь ускорившую развитие рассеянной мануфактуры, капиталистическое накопление и рост сельскохозяйственной продукции? Если временно был затруднен сбыт на одном из внешних рынков, то почему он смог привести к столь далеко идущим последствиям, как преодоление (и притом радикальное) препятствий на пути развития капитализма вообще? Если даже принять всю концепцию Хобсбома и распространить кризис сбыта на все внешние рынки и на внутренний рынок всех стран, нельзя не поставить вопроса: какие же именно причины вызвали перелом и содействовали росту спроса и изживанию кризиса сбыта? Какие экономические факторы определили этот перелом, датируемый примерно 1680 г.? Присущи ли они капиталистическому способу производства в мануфактурный период? Можно ли усмотреть в кризисе XVII в. характерную для кризисов капитализма последовательную смену фаз, приводящую к подъему? Может быть, он протекал через какие-то иные стадии? Эти важные вопросы Хобсбом не ставит. Возможно, что на многое еще нельзя сейчас ответить, но такие проблемы необходимо хотя бы поставить.

Основной ход рассуждения Хобсбома таков: 1) констатация наличия кризиса, 2) исследование причин его возникновения, 3) обзор последствий кризиса, общих и частных, в том числе и тех, которые, несмотря на изживание кризиса, продолжали замедлять наступление промышленного переворота. Между вторым и третьим пунктами пропущен один, включающий не менее важную (если не самую важную) проблему, а именно — характеристику хода кризиса и причин, вызвавших перелом к подъему. Этот пропуск, неоправданный ни логически, ни исторически, разрывает причинную связь явлений, заменяя ее простой хронологической последовательностью: post hoc, ergo propter hoc. Если для объяснения причин появления кризиса приведен ряд фактов, то для понимания причин, по которым кризис начал изживаться (чтобы смениться в 1720-х годах подъемом, подготовившим промышленный переворот второй половины XVIII в.), не дано ни фактического материала, ни постановки этой проблемы. Поэтому причинная связь кризиса с последующими явлениями остается недоказанной, равно как и причины, в силу которых кризис мог ускорить расширение рассеянной мануфактуры, капиталистическое накопление, рост сельскохозяйственной продукции и т. п.

Оставив пока все эти вопросы открытыми, перейдем к рассмотрению последствий кризиса.

Итоги кризиса для развития агротехники на Западе Хобсбом считает ничтожными. Навряд ли к 1700 г. расширилась — по сравнению с 1600 г. — общая площадь под сельскохозяйственными культурами, хотя и появились маис, картофель, табак, хлопок. Возможно, что снабжение продовольствием наиболее крупных центров происходило как за счет более интенсивного использования наиболее плодородных областей, так и в ущерб ресурсам других городов. Поскольку нет бесспорных доказательств роста производительности в сельском хозяйстве, приходится предполагать, что имел место переход к более продуктивным культурам и усиленное извлечение продукции из крестьянского хозяйства. Во всяком случае несомненно, что пищевой рацион крестьян ухудшился (в том числе и в Англии) и что пшеницу крестьяне выращивали не для себя, а для продажи.

В Центральной и Восточной Европе XVII век был периодом окончательной победы крепостнического хозяйства, точнее — победы крупного землевладения магнатов над землевладением низших слоев дворянства. Было ли это следствием повышения спроса на хлеб на внешнем или внутреннем рынке, в данном случае роли не играет,[66] но итог ясен — усилилась экономическая и политическая сила магнатов, т. е. наиболее последовательных крепостников, с которыми не могло тягаться (кроме как в Швеции) даже абсолютистское государство. В Пруссии и России власть монарха была оплачена его отказом от противодействия полновластию магнатов в их поместьях.

Победа крепостнического хозяйства не привела к повышению продуктивности сельского хозяйства, но создала временную возможность сбыта на рынке значительной массы сельскохозяйственных продуктов, поскольку крепостничество принудило крестьян оставаться в барском поместье и сеять злаки, которые шли на экспорт, а не на собственное потребление. При крайне низком уровне крепостнического земледелия только укрупнение землевладения могло увеличить доходность земли, а в приморских районах — стимулировать помещиков к экспорту хлеба.

Но это не могло коренным образом разрешить проблему развития хозяйства ввиду непродуктивности крепостного принудительного труда, транспортных затруднений и т. д. Уже к середине XVIII в. обозначился кризис крепостной экономики. Однако, замечает Хобсбом, важно отметить, что переход (transfer) к крепостнической экономике совпал с кризисом XVII в. и, возможно, вступил в свою решающую стадию после Тридцатилетней войны, т. е. около 1660-х годов. Кризис ускорил этот переход благодаря тому, что ослабил крестьян (в итоге таких побочных явлений, как война, голод, рост налогов) и усилил их эксплуататоров. Больше того, и на Западе, и на Востоке кризис дал возможность помещикам и государству (на Западе также и горожанам) выйти из затруднений за счет крестьянства.

Итак, мы вправе заключить, если следовать концепции Хобсбома, что как на Западе, так и на Востоке Европы кризис не оказал воздействия на агротехнику. Что касается структуры аграрных отношений, то на Западе она осталась неизменной, на Востоке же кризис ускорил переход к крепостничеству.

Поскольку речь идет о длительном периоде (по меньшей мере о столетии), мнение о неизменности аграрного строя западных стран не может не вызвать сомнения. В эпоху первоначального накопления эволюция деревни по пути к капитализму, хотя и более медленная, чем развитие промышленности, должна привлекать внимание исследователя. В деревне происходили сложные и важные процессы социально-экономической дифференциации крестьянства, обогащения крестьянской верхушки, обезземеления беднейшего слоя, развития капиталистической и испольной аренды (которая, как было сказано, вовсе не была лишь паразитизмом буржуазии), становления фактической собственности крестьян на землю и т. д. и т. п. За столетие, 1620–1720 гг., все эти явления значительно расширились и углубились. Кроме того, усилилась товарность сельского хозяйства в целом, в том числе и крестьянского. Повышение интенсивности земледелия в плодородных областях Франции и других стран, о котором упоминает Хобсбом, свидетельствует именно об этом. Однако данные процессы имели причиной не кризис сбыта промышленной продукции, а весь комплекс факторов, действующих в указанный период, и в первую очередь экспроприацию (в различных ее формах) части сельского населения и формирование внутреннего рынка.

Мы не будем касаться спорных вопросов о причинах и этапах «вторичного закрепощения». Отметим лишь один из наиболее спорных тезисов: экономическую и политическую победу магнатов за счет прочих слоев дворянства. Для России он неприменим. Главный вопрос заключается в следующем: если переход к крепостнической экономике произошел одновременно с кризисом где-то около 1660-х годов (что вообще является слишком поздней датировкой данного процесса), то почему именно кризис на Западе, характеризующийся общим спадом всей экономической жизни, мог стимулировать рост рассчитанного на экспорт барского хозяйства? Естественно было бы предположить обратное, т. е. спад экспортной торговли хлебом и другим сырьем (ибо вывоз металла, леса и т. п. остается все же вывозом сырья), поскольку сокращение промышленного производства не может способствовать росту потребностей в сырье и продовольствии.

Очень важна поставленная Хобсбомом проблема о повсеместном ухудшении положения крестьянства. Он считает, что кризис и сопутствовавшие ему явления ослабили крестьян и способствовали усилению их эксплуататоров. Самый факт такого ухудшения бесспорен. Но вызван он был не кризисом как таковым. Протекавший на Западе процесс первоначального накопления разлагал крестьянство на богатую верхушку, приобретавшую больше или меньше (в зависимости от общей обстановки) черт сельской буржуазии, экономически неустойчивое среднее крестьянство и обезземеленных бедняков, из которых формировались кадры городских, а в какой-то мере и сельских наемных рабочих. Этот процесс протекал при любой экономической конъюнктуре, и такие явления, как кризис сбыта, войны и т. п., могли его лишь ускорять, но отнюдь не вызывать.

Что касается стран Восточной Европы, то там действовал другой комплекс причин, в рассмотрение которых мы здесь входить не можем. Во всяком случае, как было сказано выше, связь между кризисом и «вторичным закрепощением» остается недоказанной.

Наиболее спорными являются, на наш взгляд, соображения Хобсбома о последствиях кризиса в промышленности. К ним он относит вытеснение цехов (и вместе с ними тех городов, где цеха преобладали) из сферы массового производства и замену их рассеянной мануфактурой в деревнях, во главе которой стояли предприниматели капиталистического типа. Широкое распространение такого рода предприятий в горном деле, металлургии и судостроении Хобсбом датирует последней третью XVII в. Хотя в текстильной промышленности рассеянная мануфактура появилась уже в XIV–XV вв., но переход в нее цехового ремесла совершился в значительных размерах лишь в конце XVI в.; в середине XVII в. был перейден своего рода рубеж и эта система окончательно утвердилась. Дешевизна ее изделий обеспечивала им сбыт в то время, когда высококачественные городские ткани не находили себе спроса. Она сделала возможной не городскую, а областную (régional) концентрацию промышленности; кризис этому способствовал, поскольку при узости внутреннего рынка и в период сокращения рынков внешних выжить мог лишь данный вид массового производства. Отрицательной стороной этого процесса была изоляция самодовлеющих городов с застойным цеховым ремеслом, положительной — более интенсивное разложение традиционной аграрной структуры и создание условий для быстрого роста производства в период, предшествовавший появлению фабричной системы. Кроме того, рассеянная мануфактура привела к значительной концентрации торгового и денежного капитала.

Поскольку весь параграф о промышленности в статье Хобсбома посвящен только рассеянной мануфактуре (и даже еще уже — раздаточной системе) и ее значению для роста объема производства и разложения социальной структуры деревни, вопрос о воздействии кризиса на централизованную мануфактуру остался в тени. Можно лишь предположить, что если она и развивалась, то далеко не так быстро, как рассеянная, и что роль ее была гораздо скромнее. Но такое полное о ней умолчание вызывает вопрос: почему из поля зрения автора выпал как раз наиболее прогрессивный тип мануфактуры, где совершались важнейшие для рассматриваемой эпохи процессы разделения труда и совершенствования орудий производства и где именно и подготовлялось появление машин и фабрик? Создается впечатление, что рассеянная мануфактура, как выпускающая более дешевые изделия, представляется Хобсбому более важным этапом на пути развития капитализма, чем централизованная мануфактура. Во всяком случае именно первой он уделяет все внимание. Думается, что подобное резкое деление исторически неоправдано, ибо повсюду (даже в Англии) имело место сочетание обоих типов в самых разнообразных формах, причем раздаточная система охватывала не только деревенское, но и городское население, в особенности внецеховых работников. При таком сочетании, которое чаще всего предопределялось самим техническим процессом производства, позволявшим часть операций осуществлять отдельными работниками на дому или вообще в деревне, удешевление изделий было итогом не только низкой оплаты работников, выполнявших первичные или наиболее простые операции, но и мануфактурным разделением труда и применением в централизованных мастерских технических усовершенствований (например, валяльных мельниц), которые удешевляли процесс производства. Затем, в XVI–XVII вв. широко развились такие централизованные мануфактуры, которые именно в силу дешевизны своей продукции (например, изготовление мелких металлических изделий) полностью овладели рынком, начисто вытеснив цеха и деревенское ремесло. Дешевизну тех или иных изделий определял не столько тип мануфактуры, сколько характер отрасли промышленности. Иголки, булавки и т. п. стоили дешево, а изготовлялись на централизованных мануфактурах (именно поэтому они и стоили дешево!), часы стоили дорого, а изготовлялись на рассеянной мануфактуре и т. д. и т. п. Приводимый Хобсбомом пример изготовления дешевых легких шерстяных тканей в противоположность дорогим имеет лишь ограниченную доказательность.

Кроме того, вызывают сомнение датировки этапов развития рассеянной мануфактуры. Если первая дата (XIV–XV вв.) не вызывает возражений, то вторая и третья (конец XVI и середина XVII в.) нуждаются в уточнении. Широкое распространение рассеянной мануфактуры происходило в отдельных странах в разное время, и то, что годится, скажем, для Германии, неприложимо к Испании или Франции и т. д. Нарисованная Хобсбомом картина вообще наиболее показательна для Англии, особенно в отношении цеховых городов и бурного развития мануфактур, а затем и фабрик вне старых городских центров. Для других стран ее можно применить лишь с очень существенными изменениями. Во Франции, например, развитие рассеянной мануфактуры не только в деревне, но и в городах (на юге почти целиком в городах) достигло широких размеров уже в первой половине XVI в. и шло, нарастая, в течение всего XVII в., причем середина столетия отнюдь не явилась в данном отношении водоразделом.

Хобсбом считает, что из массового производства цехи были вытеснены раздаточной системой уже в XVI в. Это отчасти справедливо для Англии (и то лишь с сильными ограничениями), но совершенно неприменимо для континента, где по разным причинам цехи оказались очень живучими и в XVII в. далеко еще не сдали своих позиций. Ими изготовлялось для внутреннего рынка громадное количество мелких и по самой своей природе дешевых изделий. Удельный вес цехов в общем объеме национального производства уменьшался, но в абсолютных цифрах их продукция еще была способна возрастать, тем более — и это очень важно — что в XVI–XVII вв. в наиболее важных и богатых цехах укреплялись тенденции к превращению мастерских в мелкие централизованные мануфактуры.

Нам остается рассмотреть последний вопрос, касающийся последствий кризиса XVII в., — накопление капитала.[67] Хобсбом считает, что в ту пору проблема капиталовложений имела две стороны. По-видимому, индустриализация вообще требовала наличия больших денежных средств, чем это могло быть достигнуто в XVI в. Во-вторых, требовалось правильное их применение, т. е. капиталовложения в отрасли промышленности с возрастающей производительностью. Приморские страны использовали внешние и колониальные рынки для успешного накопления капитала, но даже там это не привело к автоматическому прекращению инвестиций в непроизводительную сферу (напомним, что по мнению Хобсбома, такого рода инвестиции содействовали наступлению кризиса). Деньги зачастую вкладывались не в промышленность и сельское хозяйство, а в заморскую торговлю, государственные финансы и колониальную эксплуатацию. Поэтому кризис лишь косвенно привел к более эффективным капиталовложениям в итоге поощрения абсолютистскими монархиями таких предприятий, которые не смогли бы развиться без подобной помощи, а в приморских странах — к известному усилению инвестиций в производительную сферу.

Проблема накопления денежных средств для капиталистического производства представляется нам более сложной. Очень вероятно, что соображение Хобсбома насчет недостаточности капиталов в XVI, а может быть также и в XVII в., справедливо. Однако некоторые пути выхода из этого затруднения были осуществлены тогда же. Можно указать на значительное число торгово-промышленных компаний разных масштабов и типов, от очень больших и действовавших постоянно вплоть до объединений нескольких лиц на очень короткие сроки или даже для выполнения какого-либо одного заказа. Выше мы имели случай охарактеризовать эти компании; здесь же подчеркнем, что подобный метод изыскания денег и концентрации капиталов оказался, как известно, удачным и ему была суждена большая будущность. В то же время необходимо учитывать источники накопления денег. Не только в XVI, но и в XVII в. какая-то часть вкладываемых в производство денег еще не представляла собой капиталистическую прибыль. Последняя (по причинам, которые будут рассмотрены дальше) росла в мануфактурный период замедленным темпом. Но зато еще в полной мере шел процесс первоначального (т. е. некапиталистического) накопления, при котором притекавшие в мануфактуру деньги были извлечены из иных источников (грабежа колоний, государственных субсидий и т. п.) или представляли собой торговую прибыль и проценты с банковского капитала, которые еще не стали видоизмененной частью прибавочной стоимости. В некоторых странах налоги на промышленность и торговлю были столь велики, что нередко прибыль мануфактуристов частично уходила в непроизводительную сферу не только помимо их желания, но и прямо-таки вопреки ему. Кроме того, в тех случаях, когда буржуазия сама была правящей силой (возьмем хотя бы Флоренцию XIV в. или Голландию XVII в.), часть ее доходов неизбежно должна была уходить на покрытие государственных нужд, т. е. лишь опосредствованно служить развитию капиталистического производства. И, наконец, пока капиталистическая система не овладела всей или большей частью национальной промышленности и не сложился класс буржуазии, феодальное окружение не могло не поглощать известной доли капиталистической прибыли, уменьшая тем самым ту ее часть, которая должна была служить расширению производства.

В заключение нашего анализа последствий кризиса отметим, что Хобсбом не высказал своих соображений о том, каким же образом кризис воздействовал (если он вообще воздействовал) на процесс экспроприации части сельского и городского населения и превращения обезземеленных крестьян и разоренных ремесленников в наемных рабочих централизованных мануфактур, хотя в XVII в. эта сторона процесса первоначального накопления продолжала оставаться основной.

Общие итоги своего исследования Хобсбом определил следующим образом.[68] Первый этап капиталистического развития совершался внутри феодального общества, разрушить которое ранний! капитализм был бессилен и которому он соответствовал больше, чем развитому буржуазному миру. Поэтому при первом же ударе (будь то сокращение импорта американского серебра или сужение балтийского рынка) вся непрочная структура капиталистического производства заколебалась. Наступил период экономического кризиса и социальных потрясений, во время которого совершился переход от капиталистических предприятий, приспособленных к феодальному окружению, к капитализму, переделывавшему мир по своему образцу. Английская революция была самым драматическим событием кризиса, его поворотным пунктом и наиболее значимым итогом.

С этими выводами трудно согласиться; они не подтверждаются тем фактическим материалом, который мы привели в процессе анализа аргументации автора.

Но есть и другая сторона дела, на которой следовало бы остановиться, прежде чем перейти к самым последним работам, посвященным теории кризиса в XVII в. Речь идет о тех препятствиях, которые действительно стояли на пути быстрого развития капитализма в исследуемую эпоху.

* * *

Как мы видели, в основе концепции Хобсбома лежит недоумение по поводу слишком медленного развития капитализма в период от его зарождения и до промышленного переворота.[69] В сочетании с мнением, что для технических усовершенствований в ту пору преград не существовало, это недоумение и заставляет автора искать явления кризиса и его причину в сокращении сбыта и в феодальном окружении. Между тем медленный ход развития капитализма на мануфактурном его этапе не является чем-то случайным или целиком зависящим от феодального окружения, сокращения рынков сбыта и т. п. Данное свойство неотъемлемо присуще мануфактуре (в такой же степени, как быстрые темпы — капитализму XIX в.) и является одной из ее характернейших особенностей. Ф. Энгельс говорит о вялом ходе развития производства в период мануфактуры[70] в противоположность его бурному развитию после промышленного переворота, В. И. Ленин — о сравнительной — тоже при сопоставлении с фабрикой — неподвижности мануфактуры.[71] Причина медленных темпов заключается в сохранении в течение всего мануфактурного периода прежнего технического базиса, т. е. ручного производства.[72] Мануфактура вводит в него чрезвычайно важное новшество — разделение труда на частичные операции, но поскольку сохраняется ручной труд, развитие и углубление разделения труда происходит очень медленно, и «… мануфактура целыми десятилетиями (и даже веками) сохраняет раз принятую форму».[73]

С этим теснейшим образом связан вопрос о квалификации мануфактурных рабочих. Специализация на выполнении ручным способом частичных операций приводит к виртуозному мастерству каждого частичного рабочего, и в итоге совокупный рабочий мануфактуры обладает всеми рабочими навыками с одинаковой виртуозностью.[74] В то же время наряду с операциями, требующими отличного мастерства и сноровки, в мануфактурном производстве существуют и другие; их выполняют необученные рабочие. Создается иерархия рабочих сил и соответствующая ей лестница заработных плат. Однако не только численное, но и качественное преобладание всегда остается за квалифицированными рабочими, выполняющими главный цикл производственных операций. Это означает, что основную массу рабочих необходимо в должной мере обучить, и поскольку труд остается ручным, овладение мастерством, т. е. ученичество, требует достаточно большого срока и соответствующих затрат, хотя вследствие упрощения функций, по сравнению с ремесленным периодом, они несколько сокращаются[75].

В итоге имманентно присущие мануфактуре свойства, такие как ручное производство и специфика применяемой рабочей силы, создают на пути ее развития разнообразные препятствия, преодолеть которые она сама не в силах и которые исчезают только в машинный период. Во-первых, преобладание обученных рабочих над необученными повышает расходы на заработную плату и на предварительное обучение рабочих, в особенности для наиболее трудных частичных работ. Далее, хотя мануфактура, благодаря расчленению операций, делает возможным привлечение к работе женщин и детей, однако предприниматели оказываются бессильными осуществить эту тенденцию из-за сопротивления взрослых мужчин-рабочих. Очень существенно то обстоятельство, что заложенные в мануфактуре объективные тенденции и субъективные стремления предпринимателей применить женский и детский труд, удлинить рабочий день, понизить заработную плату квалифицированных рабочих и т. д. и т. п. наталкивались на упорное и — что особенно важно — успешное сопротивление рабочих. Маркс отмечает, что «… начиная с XVI столетия и вплоть до эпохи крупной промышленности капиталу не удавалось подчинить себе все то рабочее время, каким располагает мануфактурный рабочий».[76] Поэтому, несмотря на помощь со стороны государства, мануфактуристам удалось довести рабочий день взрослых мужчин лишь до того предела в 12 часов, который в середине XIX в., т. е. после стремительного его удлинения в эпоху крупной промышленности, был объявлен «законным пределом труда детей моложе 12 лет».[77] Самый факт успешного сопротивления рабочих попыткам удлинить рабочий день, уменьшить заработную плату, ввести женский и детский труд и т. п. Маркс объясняет тем, что поскольку «ремесленное искусство остается основой мануфактуры и функционирующий в ней совокупный механизм лишен независимого от самих рабочих объективного скелета, то капиталу постоянно приходится бороться с нарушением субординации со стороны рабочих»;[78] он приводит жалобы современников на своеволие и «недисциплинированность» наиболее искусных (т. е. наиболее ценных для предприятия) рабочих.[79]

Отсутствие в мануфактуре независимого от рабочих машинного скелета (что сокращало — по сравнению с развитым капитализмом — долю постоянного капитала и увеличивало переменный капитал) делало из квалифицированных рабочих основную ценность для предпринимателя. От наличия этих искусных мастеров зависело само существование предприятия как такового. Достаточно было иммиграции или эмиграции таких рабочих, чтобы мануфактура могла возникнуть в одной стране или переселиться в другую.[80] Отсюда многочисленные случаи недолговечности отдельных мануфактур или же их возникновения, казалось бы, на пустом месте. Отсюда же погоня мануфактуристов за квалифицированными мастерами, предоставление им всяческих льгот и т. п. Предприниматель не мог произвольно выкидывать со своего предприятия неугодных ему искусных рабочих и брать других, ибо этих других зачастую не было вовсе: рынок рабочей силы мог быть насыщен лишь необученными, неквалифицированными пауперами.

Эти внутренние, т. е. заложенные в самой природе мануфактуры, причины мешали мануфактуристам извлекать значительные прибыли из своих предприятий и задерживали рост последних. Но, кроме того, существовали и иные причины, внешние, действовавшие в том же направлении.

Хобсбом гораздо больше говорит о переходе (transfer) производства от цехового ремесла к мануфактуре, чем о той борьбе, которую вели цехи с мануфактурами. Между тем в истории капитализма в любой стране Западной Европы с ее широкораспространенным цеховым строем эта борьба протекала с большим ожесточением, причем не только до середины XVII в., но и позже. Политика поддержания цехов, которую почти все правительства проводили наряду с субсидированием мануфактуристов и предоставлением им льгот, немало способствовала затягиванию этой борьбы. Цеховые привилегии касались не только ограничения числа рабочих, но и преимущественного снабжения сырьем, регулирования торговли и качества продукции в интересах цехов, найма квалифицированных рабочих и т. д. и т. п. Борьба с богатыми цеховыми мастерами, выступавшими обычно сплоченными рядами, была поэтому для мануфактуристов делом трудным и не всегда успешным, в особенности в тех случаях, когда они не могли побивать своих конкурентов чисто экономическим путем. Цеховые и всякие иные местные привилегии, внутренние пошлины и т. п. были для нарождавшейся буржуазии серьезными препонами и стесняли развитие на внутреннем рынке тех принципов равенства шансов для конкурентов, без осуществления которых капиталистическое производство не может свободно развиваться.[81]

О значении внутреннего рынка для развития мануфактуры речь была выше. Добавим еще одно замечание. Одним из свойственных капитализму внутренних противоречий является разрушение собственного внутреннего рынка одновременно с его созданием. Разрушая основу крестьянской домашней промышленности, капитализм разоряет крестьян (которые только как крестьяне существовать уже не могут), и, пока они не превратятся в наемных рабочих, их покупательная способность ничтожна.[82] Однако в полном своем масштабе этот процесс происходит в эпоху развитого капитализма с его фабриками и заводами. В мануфактурный период крестьянская домашняя промышленность развита очень широко и составляет важное подспорье для крестьян, задерживая их полное разорение и обезземеливание, в силу чего они не только сохраняют свою прежнюю (хотя бы и небольшую) покупательную способность, но и увеличивают ее, поскольку все больше и больше втягиваются в денежные отношения. «Как только мануфактура до некоторой степени окрепла, — пишет Маркс, — она… сама создает себе рынок, завоевывает его своими товарами».[83]

На вопросе о мировом рынке следует остановиться подробнее, тем более что Хобсбом, как было показано выше, главный акцент ставит на балтийском, а не на колониальном рынке. Мы уже имели случай указать на несоответствие этого мнения с новым фактическим материалом (не говоря уже о старом), полученным из обильных источников. Рассмотрение проблемы внешнего рынка даст возможность вернуться еще раз и к роли производства предметов роскоши.

В полном соответствии с имевшимися в их распоряжении данными (которые подкреплены данными, полученными в наше время) классики марксизма много раз указывали на громадную роль расширения именно мирового рынка в результате великих географических открытий. Для тех стран, где в предшествующие века уже началось разложение феодальных отношений и где уровень ремесленного производства был достаточно высок, одной из главных причин бурного экономического подъема было «внезапное расширение мирового рынка, возросшее разнообразие обращающихся товаров, соперничество между европейскими нациями в стремлении овладеть азиатскими продуктами и американскими сокровищами, колониальная система».[84] Очень точно определил Ф. Энгельс и соотношение различных рынков: «Внеевропейская торговля, которая до тех пор велась только между Италией и Левантом, распространилась теперь на Америку и Индию и скоро превысила по своему значению как обмен отдельных европейских стран между собой, так и внутренний обмен каждой отдельной страны».[85] Иными словами, для возникновения и первого этапа развития мануфактуры внешний рынок вообще, а с XVI в. новые колониальные рынки имели первенствующее значение.[86] В тех условиях именно они, а не медленно развивавшийся внутренний рынок могли предъявить быстро возросший спрос, который нельзя было удовлетворить прежним ремесленным производством.

Отметим еще два момента, о которых уже шла речь при рассмотрении статьи Хобсбома. Первый касается производства высококачественных тканей и вообще предметов роскоши. По мнению Хобсбома, упадок итальянской мануфактуры был предопределен тем, что она работала на узкий круг богатых потребителей. Возражая против данного взгляда, мы привели в пример расцвет французской промышленности роскоши. Здесь же надо подчеркнуть другое: обслуживая по преимуществу внешний рынок, где получается высокая торговая прибыль, эта отрасль промышленности характерна еще и тем, что в ней купец непосредственно становится промышленником,[87] т. е. переход к капиталистическому способу производства происходит наиболее коротким путем, минуя или сокращая этап раздаточной системы, где господствует купец как таковой.

Второе замечание относится к соперничеству европейских стран в овладении внешними рынками, что не принято в достаточной мере в расчет Хобсбомом. Между тем это соперничество имело место с самого же начала и сыграло важную роль в подъеме внешней торговли той или иной страны за счет ущерба, понесенного конкурентами. В приведенных выше словах Маркса этот момент отмечен как непосредственный результат расширения мирового рынка. В XVII–XVIII вв. борьба приняла уже форму торговых войн между европейскими нациями,[88] имевших, как известно, итогом победу промышленно развитых стран над торговыми нациями.

Большое значение при рассмотрении исторического хода развития капитализма в отдельных странах и в Европе в целом имеет соотношение типов мануфактуры между собой и всей ее системы с цехами, а также последовательность, с которой она овладевает различными отраслями производства. Этот вопрос особенна важен, ибо мануфактура зиждется на сельской домашней промышленности и городском ремесле и вступает с ними в самые разнообразные отношения. Неверно было бы сводить весь процесс развития капитализма только к эволюции крупной централизованной мануфактуры. Она, несомненно, играла ведущую роль, поскольку именно в ней разделение труда привело в конце концов к изготовлению совокупным рабочим не только средств потребления, но и средств производства. Однако для картины общего хода развития капитализма в его последовательности необходимо учитывать и другие типы мануфактур.

Хорошо известно, что централизованные мануфактуры в чистом своем виде встречались относительно редко и что их удельный вес в общем объеме национальной продукции был относительно невелик, особенно в XVI–XVII вв. Но из этого еще нельзя делать вывода о недостаточности капиталистического развития как такового, коренящейся в каких-либо внешних причинах, вроде ограниченного монетного запаса и т. д. Явное преобладание почти во всех странах различных форм сочетания централизованной и рассеянной мануфактур было итогом не только однотипного базиса в мануфактуре и в ремесле, т. е. ручного производства (применение механизмов в централизованных мастерских имело спорадический характер, и лишь крупная фабричная промышленность способна разрушить — и действительно разрушила— сельские и городские промыслы), но и прочной производственной связи между рассеянной и централизованной мануфактурами. Поэтому неверным был бы вывод о консервативном характере (par excellence) рассеянной мануфактуры как таковой (кроме как в некоторых немногих отраслях) в течение мануфактурного периода (т. е. не в XIX в.), ибо широкое распространение мануфактурного производства в количественно и качественно главной отрасли того времени — в текстильной промышленности — было возможно, как правило,[89] лишь на основе сочетания сельских промыслов с централизованными мастерскими. Выше мы уже говорили об аналогичном сочетании в производстве металлических изделий. Подобные примеры можно было бы умножить.

Сочетание централизованных мастерских с сельскими промыслами не было единственным видом подобного симбиоза. Зачастую в сферу экономического воздействия купца-мануфактуриста втягивались городские внецеховые ремесленники и даже целые цеховые мастерские. В этих случаях организационная взаимосвязь принимала самые пестрые формы, не теряя, однако, главного свойства мануфактуры (т. е. капиталистической эксплуатации ручного труда наемных рабочих на основе разделения труда на частичные операции), под какими бы цеховыми или иными вывесками не скрывались эти рабочие.[90]

Итак, нормальная, если можно так выразиться, картина организационных форм производства в мануфактурном периоде состояла из одновременного и по большей части тесно взаимосвязанного сосуществования (и одновременного же развития вплоть до появления крупной промышленности) всех типов мануфактуры как в их чистом, так и в смешанном виде. Наряду с этим тоже вплоть до конца XVIII в. (а порой и дольше) существовали цехи, сфера деятельности которых была еще очень значительна; она охватывала не только изготовление и продажу продуктов питания, одежды, обуви и т. п., но и множество мелких «старинных ремесел»,[91] которые были уничтожены (но далеко не сразу) только крупной промышленностью.

Переход к фабричному производству совершался, как пишет Маркс, «среди пестрого хаоса переходных форм»;[92] мануфактура по самой своей природе была неспособна овладеть сразу всеми отраслями в равной мере и во всем объеме и еще менее — преобразовать всю систему промышленности.

Из этого вытекают и другие особенности мануфактуры: немногочисленность действительно крупных капиталов и крупной буржуазии, необходимость не только единовременного (при устройстве мануфактуры), но многократного субсидирования мануфактуристов государством, объединения в форме торгово-промышленных компаний и т. п.

Потребность некоторых уже существующих мануфактур в систематическом субсидировании может быть объяснена не столько внешними причинами, сколько необходимостью систематически увеличивать постоянный капитал. В самом характере мануфактурного производства заложен принцип непрерывного возрастания капитала, употребляемого не столько на здания, печи и т. п., сколько на сырье, потребное количество которого растет быстрее числа рабочих. «Масса сырых материалов, потребляемых в течение данного промежутка времени данным количеством рабочих, увеличивается пропорционально росту производительной силы труда вследствие его разделения. Таким образом, рост минимальной суммы капитала, необходимого для отдельного капиталиста, или растущее превращение общественных жизненных средств и средств производства в капитал есть закон, возникающий из самого технического характера мануфактуры».[93]

Еще настоятельнее сказывалась потребность в субсидировании некоторых отраслей промышленности при переходе их к мануфактурному производству. «Та минимальная сумма стоимости, которой должен располагать отдельный владелец денег или товаров для того, чтобы превратиться в капиталиста, изменяется на различных ступенях развития капиталистического производства, а при данной ступени развития различна в различных сферах производства в зависимости от их особых технических условий. Некоторые отрасли производства уже при самом начале капиталистического производства требуют такого минимума капитала, которого в это время нет в руках отдельных индивидуумов. Это вызывает, с одной стороны, государственные субсидии частным лицам, как во Франции в эпоху Кольбера и в некоторых немецких государствах до нашего времени, с другой стороны, — образование обществ с узаконенной монополией на ведение известных отраслей промышленности и торговли — этих предшественников современных акционерных обществ».[94]

Мы не будем касаться таких специальных вопросов, как определения нормы промышленной прибыли в мануфактурном периоде торговой прибылью или концентрации средств в купеческом предприятии, соотношения прибыли и процентной ставки и др. Отметим лишь, что «исторически концентрация в купеческом деле наступает раньше, чем в промышленной мастерской»[95] (что объясняет как преобладание купеческого капитала, так и слияние в одном лице купца и мануфактуриста) и что процентная ставка регулируется общей нормой прибыли,[96] в силу чего государство способно лишь узаконить, а не создать тот или иной размер процента.

Последним вопросом, которого мы считаем нужным коснуться, является подготовка промышленного переворота. Хобсбом высказывает удивление также в связи с тем, что даже в Англии, где после революции, казалось, не было препятствий для быстрого развития промышленного капитализма, переворот задержался более чем на столетие. Причину он ищет в сфере сбыта и считает, что промышленная революция была вызвана постепенным расширением рынков — внутреннего и внешнего, особенно колониальных рынков. С середины XVII в. начинается в Англии заметный рост внутреннего рынка, а с XVIII в. растет и экспорт в заокеанские страны, где складывается новая колониальная система, т. е. плантационное хозяйство.[97]

При этом внутренняя — техническая и экономическая — эволюция мануфактуры выпадает из сферы внимания Хобсбома. Нам представляется необходимым рассмотреть основные процессы, протекавшие в мануфактурном производстве и подготовившие промышленный переворот.

Как известно, разделение труда на частичные операции приводит не только к виртуозному мастерству частичных рабочих. Само это высокое мастерство становится возможным вследствие прогрессирующего дифференцирования рабочих инструментов, узкая специализация которых[98] приводит к тому, что подобный инструмент действует в полную меру лишь в руках данного частичного рабочего. Мануфактура содействует упрощению, улучшению и разнообразию рабочих инструментов. Чрезвычайная важность данного явления для промышленной революции проистекает из того, что, если в самой мануфактуре исходной точкой переворота в способе производства была рабочая сила, в крупной промышленности эта роль принадлежит средствам труда.[99]

Маркс особенно подчеркивает то обстоятельство, что промышленная революция XVIII в. исходила от машины-орудия, а не от машины-двигателя. Различного вида двигатели, использовавшие силу животных, воды, ветра и т. п., развивались в машины не только в течение мануфактурного периода, но и задолго до него, однако они не революционизировали способа производства; даже паровая машина, в том виде, как она была изобретена в конце XVII в. и просуществовала до 1780-х годов, не вызвала промышленной революции. «Наоборот, именно создание рабочих машин сделало необходимой революцию в паровой машине».[100]

Поэтому с точки зрения подготовки промышленного переворота наиболее важным моментом в развитии мануфактуры является дифференциация изготовления орудий труда. «По мере дифференцирования орудий труда все более и более дифференцируются и те отрасли производства, в которых эти орудия изготовляются».[101] В силу этого центр тяжести постепенно переносился с различных отраслей промышленности, производивших средства потребления, на ту особую отрасль, которая чем дальше, тем все больше изготовляла средства производства. Эти орудия труда сперва производились все тем же чисто мануфактурным способом, т. е. при помощи ручного труда совокупного мануфактурного рабочего. Затем остов рабочей машины стал изготовляться машинным способом, но ее действующие органы (веретена, спицы, пилы и т. п.) еще оставались продукцией мануфактуры[102] (начало машинного производства орудий машин относится лишь к середине XIX в.). Таким образом, техническая основа крупной промышленности поставлялась вначале мануфактурой. «Мануфактура производила машины, при помощи которых крупная промышленность устраняла ремесленное и мануфактурное производство в тех отраслях, которыми она прежде всего овладевала. Следовательно, машинное производство первоначально возникло на не соответствующей ему материальной основе. На известной ступени развития оно должно было произвести переворот в самой этой основе, которую оно сперва нашло готовой, а затем развивало дальше, сохраняя ее старую форму, и создать для себя новый базис, соответствующий его собственному способу производства».[103] Этот процесс постепенного перехода от производства машин на мануфактурах к их производству также машинами создал революционный, непрерывно изменяющийся технический базис крупной промышленности, вытеснив консервативный в своей основе технический базис мануфактуры. Вместе с тем паровые машины-двигатели позволили сконцентрировать производство в городах вместо того, чтобы рассеивать его в деревне, как того требовало водяное колесо.[104]

Мануфактурное разделение труда сыграло важную подготовительную роль и в том отношении, что расчленение на частичные операции дало возможность вводить машины, применявшиеся сперва тоже к отдельным операциям. Лишь постепенно машины начали овладевать и сложными операциями.

Есть еще и другая, не менее важная сторона дела. Машины-орудия и машины-двигатели могли появиться (а технические изобретения могли осуществиться) лишь благодаря тому, что мануфактурный период с его строгим разделением труда подготовил значительное количество искусных рабочих-механиков.[105] В дальнейшем это строгое разделение труда и виртуозность мануфактурного рабочего перешли к машине, и вместо иерархии специализированных рабочих появилась тенденция к их уравниванию, уничтожившему мануфактурное разделение труда и открывшему широкие возможности для применения женского и детского труда, удлинения рабочего дня и т. д. и т. п.

Этот описанный Марксом технико-экономический прогресс, происходивший внутри самих мануфактур, был процессом не только сложным, но и длительным, ибо изменения, совершавшиеся в сфере изготовления орудий труда, прошли по необходимости — ведь они долгое время были ограничены общей медлительностью развития, свойственной мануфактуре с ее ручным трудом, — ряд последовательных этапов от целиком ручного к целиком машинному производству. Поэтому такой долгий срок заняла не только подготовка в мануфактуре возможности появления первых машин-орудий, но и сам промышленный переворот растянулся на несколько десятилетий, пока наконец в середине XIX в. не началось машинное производство машин и не утвердилась машинная система в целом.

* * *

Книга Мунье и статья Хобсбома вызвали как непосредственные отклики, так и усиленный интерес ко всем явлениям в истории XVII в. Мы коснемся нескольких работ.

Интересный вклад в теорию экономического кризиса XVII в. внес в самое последнее время Р. Романо.[106] Соглашаясь с концепцией Хобсбома, он в то же время считает необходимым подчеркнуть, что именно в XVII в. был подготовлен окончательный переход к капитализму и вместе с тем это был период феодальной реакции против его наступления. Начало самого кризиса Романо датирует 1619–1622 гг. Отрицая за движением цен роль главного фактора в развитии экономики, он считает это движение лишь своего рода показателем, измерительным инструментом. Основой экономического процесса является сельское хозяйство, которое автор с целью выявить в нем основные тенденции анализирует за большой срок — за столетие, 1560–1660 гг.

Рассматривая балтийскую и средиземноморскую хлебную торговлю, Романо отмечает падение первой после 1618, а второй — после 1622 г.[107] Поэтому он считает несомненным наступление в эти годы поворота к худшему, к застою. Однако мнение о том, что причиной тому была война (особенно начавшаяся в 1621 г. война Голландии с Испанией), кажется ему необоснованным. Не верит он и современникам, также выдвигавшим войну для объяснения упадка. Кризис 1619–1622 гг. пришелся на переломный момент. Началось сокращение промышленного производства, равно как и притока драгоценных металлов из Америки, причем в последнем случае дело заключалось не в истощении рудников, а в падении спроса: начавшийся застой в Европе повлиял на падение добычи серебра.[108]

В XVI в. сельское хозяйство интенсивно развивалось под знаком высоких цен и послужило основой для общего экономического подъема. В XVII в. конъюнктура изменилась, чему способствовала начавшаяся в деревне феодальная реакция. Не везде она проходила одинаково, но повсюду оказала на всю экономику иссушающее воздействие. В качестве конкретных примеров Романо приводит деятельность компании по эксплуатации мельниц в Чезене (Северная Италия), сельское хозяйство Польши и создание польдеров в Голландии. В первых двух случаях он констатирует наступление застоя около 1620 г., в третьем — наоборот. Однако Голландию Романо считает исключением; все прочие страны (Франция, Испания, Германия, отчасти Англия) следовали примеру Италии и Польши. Их сельское хозяйство переживало упадок, а это исключает возможность торгового и промышленного расцвета, ибо все плохо, если плоха агрикультура.

Понижение цен на сельскохозяйственную продукцию во всей Европе после 1610 г. очень больно ударило по землевладельцам и земледельцам. В 1618–1622 гг. цены поднялись, но не могли поправить положения, так как причиной повышения были неурожаи. Вздорожание жизни заставило повысить зарплату городских рабочих или сократить размеры производства. Все это сопровождалось монетным кризисом — сокращением эмиссий, удешевлением кредита. Поэтому обычный цикличный кризис 1619–1622 гг. превратился в начало общего экономического кризиса, послужил переломом от эпохи процветания (XVI в.) к эпохе застоя (XVII в.).

Доходность сельского хозяйства в XVI в. Романо оценивает очень высоко — в 15–30 %, исходя при этом из общих затрат на покупку земли и на ее улучшение. Однако постепенно эти высокие доходы уменьшаются в процентном отношении к вложенному в землю капиталу и достигают среднего нормального уровня в 3–5 %. Первое поколение, вложившее деньги в землю, было довольно, их дети и внуки уже не имели для того оснований. Произошла сеньериальная реакция, т. е. рефеодализация, которую Романо истолковывает именно в социально-экономическом плане как общую агонию экономической жизни. «Жизнеспособный» XVI век он противопоставляет «печальному» XVII в., делая исключение лишь для Голландии и отчасти для Англии.

Не повторяя нашей аргументации о войне как причине сокращения хлебной торговли, отметим непоследовательность Романо в его суждениях о роли движения цен. Отрицая ее как первопричину и сосредоточивая свое внимание на сельском хозяйстве, он тем не менее в основу его успешного развития в XVI в. кладет именно рост цен, принесший землевладельцам значительные прибыли. Тем самым круг его исследования замкнут все тем же движением цен, монетным обращением и эволюцией кредита. Отмечаемый Романо факт феодальной реакции в аграрных отношениях, сам по себе безусловно имевший место и заслуживающий внимания, выставлен автором в слишком общей форме; поэтому между Францией, с одной стороны, и странами Центральной Европы — с другой, разница оказывается стертой. Что касается главного пункта концепции Романо — примата развития сельского хозяйства над развитием промышленности, то он не может быть принят. Колыбелью капитализма была именно промышленность, ведшая за собой в той или иной степени и аграрную сферу.

За последние годы литература по экономической истории XVII в. настолько разрослась, а теория кризиса приобрела стольких сторонников, что один из них, Пьер Шоню, выступил недавно с интересной статьей, в которой уже смог подвести некоторые итоги и наметить перспективы достигнутой работы.[109] Основные положения статьи сводятся к следующему.[110]

Проблему резкого поворота («революции») в экономической конъюнктуре в XVII в. Шоню считает очень важной. Самое главное заключается в движении цен, взятых, однако, не изолированно, но в качестве показателей определенных размеров промышленной и торговой активности. Именно с этой точки зрения автор рассматривает перелом в движении цен в начале XVII в., причем он стремится возможно более точно уловить его для каждого крупного географического района (Средиземноморской Европы, Северной Европы, Америки, Дальнего Востока). Это дает ему возможность наметить хронологические «нюансы», имевшие место в процессе прекращения роста цен, их стабилизации и затем некоторого падения.

Раньше всего — уже в самом конце XVI в. — этот процесс обозначился в Испании. В Италии он осложнился четырьмя краткими кризисами в конце XVI — начале XVII в. и окончательный перелом наметился после 1620 г.; примерно тогда же он произошел и в Северной Европе.

Общие черты этой конъюнктуры свойственны также колониям в Америке (впрочем экономика Бразилии остается процветающей в течение всего XVII в.[111]) и португальским владениям в Индийском и Тихом океанах. Однако в последнем случае властно вмешивается политический фактор: уже с конца XVI в. португальцев сменяют голландцы, которые в течение первых десятилетий XVII в. проявляют бурную и все возрастающую «юношескую» энергию (activités adolescentes).[112] Поэтому неудивительно, что общий перелом в экономической конъюнктуре там значительно запаздывает и вообще трудно уловим.

В итоге своего обзора новейших данных Шоню считает доказанной взаимозависимость движения цен (а вместе с ними и всей торгово-промышленной и колониальной деятельности) во всех главных районах земного шара в XVII в. Само же движение цен было неравномерным: на протяжении 1586–1652 гг, оно прошло через несколько циклов и овладевало отдельными районами в определенной последовательности — сперва в Средиземноморье и испанской Америке, затем в Северной Европе, за которой «довольно парадоксально» следовали Бразилия и страны по Индийскому океану. Шоню особенно подчеркивает этот хронологический разрыв, который раньше не привлекал к себе внимание исследователей.

Объяснение всех этих сложных явлений Шоню считает пока преждевременным. Для этого требуется большая и разносторонняя работа многих историков. Причины, по-видимому, коренятся не в местных, а в общих условиях, и главной причиной автору представляется то, что он называет «географическим изобретением» (invention géographique), т. е. овладение европейцами земным пространством. В XV–XVIII вв. этот процесс играет, по его мнению, ту же роль, что технический прогресс за последние 120 лет. Большое значение имеют также демографический и климатический факторы.

Нетрудно заметить, что в своем построении Шоню начисто абстрагируется от развития капитализма. Если в первой части статьи, т. е. при анализе движения цен, еще можно предположить, что этот процесс подразумевается как явление общеизвестное, то конец статьи, где речь идет уже о причинах, уничтожает последние сомнения. «Скандальная» удача голландцев на Дальнем Востоке, упадок Испании и Италии и т. п. рассматриваются автором вне соотношения этих явлений с основным, стержневым процессом становления и укрепления капиталистического способа производства в одних странах, его пресечения — в других. Кроме того, сам анализ движения цен взят в слишком общей форме и как бы «подогнан» к концепции автора. На деле он представляет собой гораздо более сложную картину. Вызывает сомнение и взаимозависимость движения цен и уровня торгово-промышленной активности. Для Франции XVII в. мы имели случай показать, что периоды низких цен в XVII в. совпадали с подъемом торговли и промышленности, и, наоборот, общеизвестно, что высокие цены в Испании во второй половине XVI в. совпали с резким понижением уровня испанской промышленности. Таких примеров можно было бы привести немало.[113]

Шоню абстрагируется также и от явлений политического порядка. Лишь один раз он привлекает политический фактор — победу голландцев над португальцами на Дальнем Востоке (хотя это не было чисто политическим событием). Война в Европе и ее последствия для колоний не учитываются им совершенно.

В силу этих недостатков статья Шоню имеет чисто формальный характер анализа движения цен вообще, без учета особенностей развития каждой из стран.

Кроме того, данные, извлеченные из критического анализа списков таможенных пошлин, взимавшихся Данией в Зунде, а также из других источников, не подтверждают некоторых важных положений Шоню и других сторонников теории кризиса. В статье Жаннена, на которую мы ссылались выше при анализе теории Хобсбома, крутой поворот к решительному спаду балтийской торговли в целом отнесен к периоду после 1650 г., и, следовательно, между положением в средиземноморских странах, с одной стороны, и в странах Северной Европы — с другой, хронологический разрыв и длительная противоположность были более значительны, чем это изображает Шоню. Жаннен отмечает, что совпадение этих явлений с бесспорной экспансией Англии и Голландии отнюдь неслучайно. Учитывая важную роль, которую балтийская торговля играет в теории кризиса, можно полагать, что материал, использованный Жанненом, не только хронологически смещает начало кризиса. Он свидетельствует и о том, что его причины лежали в другой сфере, чем это полагают сторонники теории кризиса.

Необходимо отметить очень интересные данные и выводы, имеющиеся в статьях Срейбекса[114] и ван Хутте,[115] посвященных экономическому развитию в XVII в. Испанских Нидерландов, т. е. Бельгии. На обширном материале оба исследователя опровергают традиционное представление об упадке промышленности в этой стране после и в результате Нидерландской революции. Крупные фландрские города и Антверпен ожили вновь в начале XVII в. и успешно развивали ряд отраслей производства (разнообразное текстильное производство, изготовление оружия, ковров, кружев, книгопечатание и т. д. и т. п.). Характерно, что этот расцвет был пресечен лишь в конце XVII в. и притом не в итоге каких-либо явлений, связанных со всеобщим экономическим кризисом, но в результате усиления протекционизма во Франции, являвшейся главным рынком сбыта для бельгийских товаров. В результате этих исследований можно расширить список стран, не испытавших в XVII в. кризисных явлений, причислив к Голландии и Англии также и Бельгию. Для целей нашей работы очень существенны данные о пагубном влиянии на бельгийскую промышленность протекционизма во Франции. Они подкрепляют наше мнение о важной роли борьбы отдельных стран за овладение европейскими рынками.[116]

* * *

Итак, в настоящее время исследователи далеко ушли от прежнего, еще смутного представления о каких-то глубоких переменах, происшедших в XVII в., впервые высказанного английским историком Кларком в 1929 г.[117] Теперь они убеждены в том, что имеющиеся в их распоряжении данные свидетельствуют о бесспорном наличии кризиса. Любые модификации, которые вносятся в этот тезис, либо касаются специфики отдельных стран,[118] либо представляют собой уточнения. Теория экономического кризиса как таковая не подвергается сомнению и критике. Она стала своего рода аксиомой, исходным пунктом для всех построений даже в тех случаях, когда историки не соглашаются с тем или иным толкованием отдельных экономических и социальных явлений или политической борьбы.[119] Она проникла и в научно-популярные работы.[120]

Анализируя взгляды сторонников теории кризиса в XVII в., мы стремились главным образом проверить их аргументацию и оценить материал, послуживший основой для ее построения. Взятый сам по себе он не может, на наш взгляд, считаться убедительным. Но это еще не решает вопроса о наличии или об отсутствии кризиса, о его социально-экономических следствиях (чему посвящена следующая глава), о причинах застоя и упадка европейской экономики в целом. Негативный итог проведенного в данной главе анализа является лишь первым этапом в рассмотрении проблемы особенностей развития капитализма в XVII в. К соображениям, касающимся причин его замедленных темпов, мы еще вернемся: в дальнейших главах нашего исследования.

Глава II.

Теория «всеобщей революции» в XVII в.

центре внимания историков, разрабатывающих теорию «всеобщего кризиса» в XVII в., находятся две главные темы — экономический упадок и роль государства. Социальные отношения и в особенности политическая борьба отступают при этом, как правило, на второй план. Но есть работы, где главная роль отведена именно политической борьбе. В них разработана теория «всеобщей революции» в XVII в., которая является естественным следствием теории «всеобщего кризиса».

* * *

Анализируя теорию «общего кризиса» в XVII в. и особенно книгу Мунье, мы затронули также и проблему абсолютизма, поскольку государство рассматривается там как главная сила, способствовавшая ликвидации кризиса. В связи с этим мы подчеркнули этатический характер развиваемой Мунье концепции абсолютизма и свойственную ей тенденцию к сглаживанию классовых антагонизмов. Но все же автор данной концепции признает как наличие абсолютной монархии и социальных противоречий, так и важную их роль в социально-политической жизни европейского общества XVII в. Теперь нам следует заняться теорией «всеобщей революции» в XVII в., в основу которой положено полное отрицание как абсолютизма, так и классовых противоречий, свойственных данному этапу в развитии государственного строя.

Теория, о которой пойдет речь, принадлежит профессору Оксфордского университета Г. Р. Тревор-Роперу и изложена в большой статье,[121] вызвавшей оживленную дискуссию в зарубежной печати.[122] Статья и дискуссия представляют значительный интерес для характеристики методологических направлений в современной зарубежной историографии. Автор стремится дать новую широкую концепцию политического кризиса в XVII в.; оппоненты — профессора Лондонского, Оксфордского, Кембриджского, Вашингтонского и Парижского университетов — отвергают его основные положения, противопоставляя им свои взгляды. Следует особо подчеркнуть, что наличие экономического кризиса в XVII в. все они (включая, разумеется, и Тревор-Ропера) не подвергают ни малейшему сомнению и исходят из него, как из основной посылки.

Тревор-Ропер исследует проявления этого кризиса в политической сфере, т. е. многочисленные «революции», разразившиеся в середине столетия, но подготовлявшиеся в течение всей первой его половины. К их числу он относит «пуританскую революцию» в Англии, Фронду во Франции, государственный переворот 1649 г. в Нидерландах, восстания в Каталонии и в Португалии в 1640 г., восстание в Андалусии в 1641 г., восстание Мазаньелло в Неаполе в 1647–1648 гг. Каждая из этих революций, если их изучать в отдельности и вне связи со всеобщим кризисом, представляется как будто вполне самостоятельной и имеющей лишь местные причины. Однако, будучи рассмотрены в своей совокупности, они обнаруживают столько общих черт, что оказываются составными элементами «всеобщей революции» (general révolution).[123] Анализу духовной и физической «уязвимости» западноевропейского общества перед этой настоящей эпидемией революций и посвящена работа Тревор-Ропера. Автора интересуют не столько революции (их течения он не касается вовсе); самое основное в концепции Тревор-Ропера заключается в его взглядах на роль политической борьбы и на государство, против которого были направлены эти революции.

Тревор-Ропер совсем не употребляет термина «абсолютизм», ибо он вообще не признает данной исторической категории. Вместо нее он вводит понятие «ренессансного государства» с монархом во главе. Возникнув в конце XV в., этот политический строй существует вплоть до революций середины XVII в. и затем кончает свою жизнь, ибо революции — безразлично от их исхода — заставляют правительства осуществить такие реформы, которые приводят к появлению нового типа государства, присущего «эпохе Просвещения».

В основе концепции Тревор-Ропера о «ренессансном государстве» лежит представление о политической власти, осуществляемой монархом совокупно с бюрократическим аппаратом; именно поэтому автор и отрицает существование самодержавия, т. е. единоличного правления. Не существует, по его мнению, и классового деления общества. Вместо него Тревор-Ропер вводит понятие «эластичности» или «жесткости» социальной структуры. Эластичная и активно работающая социальная структура предохраняет от революции, чрезмерно жесткая или, наоборот, слабая структура их вызывает. Тревор-Ропер отрицает буржуазный характер английской революции (к чему мы еще вернемся), отрицает он и неизбежность революций вообще. Любую революцию можно заранее предугадать и ее можно избежать путем придания обществу большей эластичности.[124] Благодаря этому тезису, история революций XVII в. приобретает под пером автора данной реакционной теории острый и актуальный интерес и служит своего рода поучительным примером для политиков наших дней. Однако она оснащена солидным фактическим материалом, к разбору которого мы и переходим.

Стремясь обосновать свою теорию о «ренессансном государстве», Тревор-Ропер подчеркивает его однородность в течение всего XVI и первой половины XVII в. Это была эпоха, не знавшая политических революций,[125] и даже бурные конвульсии Реформации и Контрреформации не поколебали устоев аристократически-монархического общества. Наоборот, XVII век не смог «переварить» своих революций. В середине столетия произошел решительный перелом, и вторая половина века резко отличается от его первой половины. Морально и политически это новый климат. «Как будто серия ливней закончилась грозой, очистившей воздух и изменившей температуру Европы». В 1650–1800-е годы мы констатируем обстановку, климат «эпохи Просвещения».[126]

Итак, именно универсальность революций середины XVII в. показывает, что в европейских монархиях, благополучно выдержавших войны и конфессиональные бури XVI в., обнаружились глубокие дефекты структуры. Причиной их нельзя считать Тридцатилетнюю войну (точнее войны 1618–1659 гг.); в процессе подготовки всеобщего недовольства, перешедшего затем в революции, война сыграла роль важного, но отнюдь не главного фактора.[127] Современники считали, что ослабление государства было вызвано борьбой правительства с сословиями, со старыми представительными учреждениями. Действительно, генеральная линия правительственной политики в XVII в. имела целью уничтожение сословной «смешанной» монархии (mixed monarchy). Однако следует разобраться в том, чьи же именно интересы были представлены революционными партиями того времени, придававшими силу сословным учреждениям, ибо революция могла родиться не из безнадежных сельских жакерий, а из протеста парламентов, Генеральных Штатов, кортесов, сеймов и т. п.

Тревор-Ропер вступает в полемику с зарубежными историками — марксистами и немарксистами, — защищающими марксистские (по его мнению) тезисы, что всеобщий кризис XVII в. был кризисом промышленного производства и что главная роль принадлежала промышленной буржуазии, экономической деятельности которой мешала устаревшая и расточительная, но ревниво оберегаемая производственная система феодального (Тревор-Ропер ставит это слово в кавычки) общества. Кризис разразился по всей Европе, но поскольку капитализм был развит в достаточной мере лишь в Англии, революция оказалась удачной только в этой стране и привела к победе новой экономической системы. Прочие революции были неудачными.

Полемизируя с Доббом и Хобсбомом, Тревор-Ропер считает, что концепция буржуазного характера английской революции никак ими не доказана[128] и продолжает оставаться всего лишь гипотезой. По его мнению, этим авторам еще надлежит представить достаточно убедительные доказательства того, что делавшие революцию люди стремились к данной цели или что те, кто к ней стремился, действительно двигали революцию. Надлежит доказать и тот тезис, что без революции не могла быть осуществлена победа капиталистической системы. Пока такие доказательства отсутствуют, ничто не мешает думать, что капитализм развивался в Англии мирным путем и что бурная «пуританская революция» имела лишь религиозный характер и сыграла в истории страны не большую роль, чем например гуситско-таборитская революция в Чехии, тем более что у той было много черт, общих с английской.

После такой критики марксистских позиций Тревор-Ропер считает поле деятельности достаточно расчищенным и приступает к изложению своей концепции. Но мы немного задержимся на данной полемике и, не предвосхищая ни ответных замечаний Хобсбома (он принял участие в дискуссии по статье Тревор-Ропера), ни наших суждений о взглядах автора в целом, отметим некоторые моменты.

Выше уже шла речь о недостатках, имеющихся, по нашему мнению, в концепции Хобсбома; упоминалось и о рецензиях в советской печати на книгу М. Добба. Не повторяя этих мнений, подчеркнем, что ни Добб, ни Хобсбом не должны были специально и подробно доказывать буржуазный характер английской революции. Это не входило в их задачу. Добб писал об общих путях развития капитализма, Хобсбом — об экономическом кризисе XVII в. Подвергая критике марксистскую точку зрения на английскую революцию, Тревор-Ропер должен был ознакомиться с другими трудами и в первую очередь — с большим коллективным трудом советских историков, а не ограничиваться замечанием, что книга Добба является «классической марксистской работой»[129] и поэтому может быть положена в основу. Кроме того, сама постановка Тревор-Ропером вопроса о буржуазном характере английской революции отличается крайним упрощением. Как будто дело заключается всего лишь в том, чтобы люди поставили перед собой подобную цель, или в необходимости доказать, что без революции капитализм не мог развиваться! Марксистское учение о движущих силах буржуазной революции вообще и в особенности ранних буржуазных революций осталось Тревор-Роперу совершенно неизвестным. Он полагает, что отверг марксистский взгляд, объявив его недоказанной гипотезой; на деле его критика неопровержимо свидетельствует о том, что он не знает ни марксистского учения о буржуазных революциях, ни марксистских работ, специально посвященных английской революции.

Перейдем теперь к теории «всеобщей революции XVII в.». Причиной ее Тревор-Ропер считает кризис отношений между государством и обществом. Поэтому он привлекает очень широкий по охвату материал для характеристики того государственного строя, который он отказывается считать абсолютизмом.

«Эпоху Ренессанса» автор определяет как экспансию цивилизации, расширившую знание мира и обострившую восприятие его людьми. Эта чисто идеалистическая точка зрения сопровождается утверждением, что, несмотря на открывшиеся в XVI в. большие возможности, экономическая жизнь Европы осталась в своей основе неизменной. Не изменилась и политическая структура, ибо «ренессансное государство» расширялось, не разрывая своей старой оболочки средневековой аристократической монархии. Новым было лишь создание «ренессансного двора», своего рода политического инструмента, появившегося вслед за сокрушением независимости старых центров европейской цивилизации, т. е. городов.

Антитезу «города — двор» (т. е. правительство) Тревор-Ропер излагает очень красочно. Она играет важную роль в его концепции. Города он считает олицетворением порядка, рациональной экономической политики и самоконтроля, колыбелью ранней ренессансной культуры. Наоборот, возглавлявшие свои дворы государи воплощали расточительность, безответственность, парадность (ех hibitionism). Подчинив себе города и церковь, создав новый аппарат власти, они извлекали доходы из деятельности городов. Отняв у них независимость, государи покровительствовали их торговле и тратили огромные средства на украшение Столиц. Крупнейшие города — Брюссель, Париж, Рим, Мадрид, Неаполь, Прага[130] — развивались в XVI в. не как торгово-промышленные центры, а как местопребывание пышного двора. Подавив сопротивление городов, двор излил на них золотой дождь доходов и прибылей, проистекавших из удовлетворения именно его потребностей. Изменился и характер культуры. Города утратили свою роль в создании культурных ценностей, родилась придворная культура.

Как случилось это чудо? В XVI в. государей подстерегало множество опасностей — нашествия турок, Реформация, войны, но все они оказались преодоленными. К концу столетия королевские дворы стали еще пышнее, еще великолепнее. Возможен лишь один ответ: начавшуюся в XVI в. европейскую экспансию возглавили государи, причем не сами по себе (сами по себе они были бессильны), а в союзе со своим мощным аппаратом.[131]

Этот аппарат Тревор-Ропер определяет следующим образом: многочисленная и постоянно увеличивающаяся бюрократия, обширная система административной централизации, кадры которой поставляются придворными (courtiers) и чиновниками (officers).[132] Их возглавляли крупные политические деятели, бывшие одновременно администраторами, мастерами макиавеллистской дипломатии, коллекционерами и меценатами. Средние и низшие слои бюрократического аппарата копировали образ жизни и вкусы своих начальников. В обществе возникла жажда почетных и прибыльных должностей, число которых непрерывно увеличивалось.[133]

Власть ренессансного государя была на деле публичной властью тысяч его чиновников, и все они следовали главе государства в его расточительности. Жалование было невелико, и чиновники сами полузаконными и незаконными путями извлекали из своих должностей все, что могли. Три четверти стоимости бюрократического аппарата прямо или косвенно оплачивалось не правительством, а страной в форме разнообразных налогов и поборов. Казна создавала и продавала новые (по сути дела лишние) должности. В XVI в., в пору экономического подъема, подобная аномалия была еще терпима, но когда в конце столетия обозначились признаки упадка, посыпались жалобы на превращающуюся в паразита бюрократию, стало зреть недовольство правительством. Однако мирная передышка между 1598 и 1618 гг. временно сгладила эти противоречия, и дворы европейских государей стали очагами удовольствий и экстравагантности.

Когда же в 1618 г. разразился политический кризис в Праге, в 1621 г. Испания начала войну и в 1620-х годах экономика вступила в полосу тяжелой депрессии, обстановка резко изменилась. Ненависть к коррупции бюрократии и к роскоши государей получила широкое распространение и вылилась в форму пуританизма.

Понятие пуританизма Тревор-Ропер распространяет на все решительно проявления протеста против роскоши «ренессансного двора». Запрещение театральных представлений в Испании, философия Паскаля, католическая строгость нравов в Баварии, указы против роскоши — все это, по его мнению, лишь разные формы выражения одной сущности: негодования на обременительную для страны стоимость государства и государственного аппарата. В разных странах это движение осложнялось местными особенностями: например, наличие во Франции налоговых привилегий у имущих классов приводило к тому, что жертвой налоговых тягот оказывалось главным образом крестьянство — оно и восставало. В Англии налоги ложились на всех, поэтому в революции участвовала вся страна и т. д.

Тревор-Ропер уделяет много внимания источникам: различным трактатам, требованиям кортесов и т. д.[134] Авторы их, по его мнению, ставили перед собой одну цель — освобождение от тягот централизации. Достичь этого они рекомендовали путем ликвидации лишних должностей и вообще системы продажности и наследственности должностей, путем сокращения или уничтожения маловыгодных для государства косвенных налогов и другими аналогичными мерами.

В течение 1620–1630-х годов (отметим эти даты!) росли противоречия между правительством и обществом, развивалась «революционная ситуация». Однако последняя далеко не всегда ведет к революции. Общество представляет собой органическое целое и притом более устойчивое, чем полагают некоторые патологоанатомы (morbid anatomists), под которыми автор, очевидно, разумеет марксистов. Границы между противоположными классами всегда оказываются стертыми (confused) в итоге сложного переплетения интересов этих классов; примером автору служит взаимопроникновение буржуазии и чиновничества, парализовавшее действия испанских кортесов, французских парламентов и отчасти даже английского парламента. Чтобы революционная ситуация могла привести к революции, должна была произойти целая серия политических событий и политических ошибок. Их своеобразие до известной степени объясняет и различие в течении революций в отдельных странах.[135]

Тревор-Ропер полагает, что наилучшим способом изучения процесса перерастания революционной ситуации в революцию является изучение способов, помогающих избежать революции.[136] Поэтому он и переходит к перечислению реформ, которые не только могли спасти, но и спасли во многих случаях ту или иную страну от победы революции. Реформы эти состояли: 1) в уничтожении паразитической части бюрократии, 2) в приспособлении другой, работающей ее части к экономическим возможностям страны.

Первую реформу, носившую административный характер, можно было реализовать вполне мирным путем, хотя она и задевала интересы пусть паразитического, но живого и могущественного класса. Вторая реформа, по своей сути экономическая, была осуществлена путем меркантилизма, т. е. старой испытанной политики средневековых городов, расширенной до национальных масштабов.

Город-государство обладал точным и здравым пониманием своих интересов и возможностей. Он контролировал цены и заработную плату, лимитировал импорт в интересах собственного производства, покровительствовал торговле и кораблестроению, тратил деньги не на грабительские войны, а на завоевание рынков и на нужды экономики. Эту уже забытую в XVII в. мудрость вспомнили и попробовали применить в национальном масштабе с учетом изменившейся обстановки. Меркантилисты возродили экономическую политику городов; кроме того, они пытались реформировать финансы и привести к норме государственный и церковный аппарат. Они требовали расширения начального и профессионального образования, ибо обученные рабочие более нужны стране, чем чиновники и попы.

Пути проведения в различных странах этих реформ, т. е. уничтожение дорогостоящего государственного и церковного аппарата и приспособление меркантилизма к новым условиям, объясняют, по мнению Тревор-Ропера, национальные особенности, которые принял политический кризис в каждой из европейских стран.

В Испании Тревор-Ропер констатирует многочисленные попытки Оливареса и Филиппа IV реформировать бюрократический аппарат и уничтожить лишние должности. Однако реформы не имели успеха, главным образом из-за войны, требовавшей огромных денежных средств и истощавшей страну. В Кастилии уже не существовало институтов, способных выразить протест против чрезмерно разросшегося аппарата, так как средний класс (т. е. буржуазия) был слаб и засорен чиновниками, старые кортесы исчезли еще в XVI в., а новые представляли собой чисто аристократическое учреждение. Поэтому восстания разразились не в Кастилии, а в Каталонии и Португалии, еще сохранивших свои старые органы. Португалии удалось восстановить свою независимость. Восстание в Каталонии было подавлено, и в итоге мертвая тяжесть переформированной государственной системы сокрушила силы всей испанской нации. Старый порядок (ancien régime) остался и лег тяжким бременем на обедневшую страну.[137]

В Нидерландах бургундский «ренессансный двор» был уничтожен еще в XVI в. в ходе восстания, хотя оно и не было прямо направлено против двора. Поэтому в XVII в. там не сложилось революционной ситуации, общество было здорово и аппарат очищен. Кризисы 1618, 1649 и 1672 гг. имели чисто политический характер и были аналогичны кризисам 1640 и 1688 гг. в Англии. Экономические реформы осуществлялись в Голландии не в силу того, что в XVI в. произошла буржуазная революция,[138] а потому что правительство добилось рационального соединения старой городской экономической политики с морской торговлей. Амстердам стал новой Венецией.[139]

Наиболее интересный и важный пример представляет собой Франция. Как экономический кризис, так и революция (Фронда) — хотя она не приняла большого размаха — были преодолены монархией, упрочившей свое существование еще на полтора столетия. Правительство применило меркантилистскую политику и поэтому, несмотря на провал «буржуазной» революции (речь идет о Фронде), промышленность, торговля и наука процветали при Кольбере не меньше, чем в Англии, пережившей якобы успешную «буржуазную» революцию. Причина заключалась в том, что кризис во Франции был вызван не формой государственного правления, а злоупотреблениями, которые вполне могли быть устранены правительственными реформами, подготовлявшимися и частично осуществленными еще при Генрихе IV (введение в 1604 г. полетты) и Ришелье (реформа королевского двора). Французское правительство располагало пережившим оздоровительную реформу аппаратом, армией и значительными денежными средствами, поступавшими не от политически активного джентри (как в Англии), а от разрозненного и лишенного всякого представительства (inarti-culate) крестьянства. Надо еще учесть политический гений Ришелье и гибкость Мазарини. Поэтому при ученике Ришелье, Кольбере, государство смогло рационально проводить укреплявшую его меркантилистскую политику.[140]

Иным было положение в Англии. Правительство не имело там такой политической власти, как во Франции и Испании, а налоги падали на влиятельное в графствах и в парламенте джентри. Короли и их ближайшие советники, особенно Карл I и Бекингэм, не имели никаких политических талантов и вместе со всем своим «ренессансным двором» противились любым попыткам реформ, задуманных Солсбери, Фрэнсисом Бэконом, Страффордом, Лодом и другими. Поэтому к 1640 г. английский двор оставался переформированным. Но в экономическом отношении Англия далеко обогнала Испанию. Стюарты вели меркантилистскую политику, покровительствовали промышленности и мореплаванию, обеспечили внешний мир. Они взрастили капитализм, достигший при них невиданного ранее расцвета. К сожалению, его развитие «повлекло за собой разъединение и потребовало жертв» (entailed dislocation, claimed victims); когда разразился политический кризис, ослабевшая структура правительства не смогла выдержать напора мятежных сил, вызванных кризисом.

Характерно, что лидеры Долгого Парламента не собирались изменять экономическую политику Стюартов; они стремились лишь к задуманной еще Солсбери реформе администрации. Монархия сама по себе не являлась препятствием для успешного развития страны. Дело было в королях: если бы Яков I и Карл I обладали умом Елизаветы или пассивностью Людовика XIII, английский старый порядок приспособился бы в XVII в. к новым условиям столь же мирно, как это произошло в Англии в XIX в. Но короли упорно защищали свой «ренессансный двор», и он оказался сокрушенным. Однако удар был нанесен не буржуазной или «меркантилистской» революциями, ибо ни буржуазия, ни меркантилисты не были врагами двора. Победила иная сила — страна (country), т. е. противостоявшее двору неполитическое объединение людей, восставших против излишнего, отяготительного и паразитического, бюрократического аппарата. Но в конечном счете им пришлось уступить место восстановленной старой династии, которая продолжала проводить прежнюю меркантилистскую политику, но не возродила прежних злоупотреблений; «ренессансный двор» в Англии перестал существовать.[141]

Итак, заключает Тревор-Ропер, во всех рассмотренных странах революции представляли собой кризис политических отношений между обществом и государством. Лишь в Испании старый порядок остался неизменным, и это привело к упадку страны. В Голландии, Англии и Франции кризис закончил собой целую эпоху. Он привел к освобождению от груза излишне тяжелой надстройки (a top-heavy superstructure) и возвращению к рациональной меркантилистской политике. «Ренессансные дворы» были настолько роскошны, что могли процветать лишь в эпоху общего подъема; начавшийся упадок их подкосил. В этом смысле экономическая депрессия 1620-х годов не менее важна, чем депрессия 1929 г.: в обоих случаях временный экономический упадок вызвал прочные политические изменения.

Тревор-Ропер подчеркивает, что все правительства понимали, что наступила кризисная обстановка, и все они пытались найти из нее выход. Проведенные в Голландии и Франции реформы способствовали ограничению размаха революций, в Англии же все попытки реформ наткнулись на сопротивление бесталанных Стюартов и безответственного Бёкингэма. Поэтому «шторм свирепствовал там наиболее грозно и унес с собой наиболее косный двор».[142]

Мы уже отмечали, что выдвинутые против теории Тревор-Ропера возражения очень показательны для современной зарубежной историографии.[143] Поэтому прежде чем перейти к ее критике, мы разберем появившиеся в печати ответы на статью Тревор-Ропера.

Нетрудно заметить, что наиболее уязвимым местом рассмотренной теории является интерпретация фактического материала, доходящая порой до крайних натяжек. Она и вызвала наибольшее число возражений.

Мунье показывает полное расхождение теории Тревор-Ропера с историей Франции первой половины XVII в.[144] Надо подчеркнуть, что пример Франции имеет для Тревор-Ропера особую важность, так как на нем он показывает целесообразность реформ, способных смягчить удар революции и способствовать ее провалу. Указывая на свой приоритет по части концепции также и политического кризиса в Европе в XVII в.,[145] Мунье тем не менее разбивает конструкцию Тревор-Ропера в отношении Фронды.

Народные восстания первой половины XVII в. и Фронда вовсе не были восстаниями против двора и бюрократического аппарата. Собственники должностей, т. е. члены этого аппарата, сами были в числе восставших и играли во Фронде очень важную роль. Сельские сеньоры, королевские чиновники и городские должностные лица толкали крестьян и городской плебс на восстания против правительства. В большинстве случаев расстановка сил во Франции была такова, что «угнетающий», по выражению Тревор-Ропера, государственный аппарат, наоборот, считал себя «угнетенным» и тянул за собой те социальные группы, на которые имел влияние.[146] Следовательно, тезис Тревор-Ропера о восстании страны против двора и аппарата не подтверждается на примере Франции.

Причину возмущения чиновничества Мунье видит в том, что оно было ущемлено правительством в своих материальных и политических интересах. Интенданты отобрали от местных учреждений полноту власти, чиновничество было обложено высокими поборами, жалованье сокращалось. Эти факты тоже противоречат теории Тревор-Ропера.

Французское чиновничество было в социальном отношении неоднородно и материальное его положение было различным. Основная масса (средние и низшие чиновники) жила скромно и не подражала ни старшим собратьям, ни тем более государю. Доходы высшего чиновничества слагались главным образом из поступлений земельной ренты, так как владельцы должностей были вместе с тем и феодальными сеньорами. Их жалованье, а также богатство придворных не могли потрясти государственный бюджет[147] или общество уже в силу того, что в первой половине XVII в. двор поглощал лишь небольшую часть государственных доходов. Наибольшие расходы ложились на армию, т. е. на оплату, снабжение и расквартирование войск. Конечно, можно считать, что расходы на армию и долгие войны есть расточительство пышного двора, но тогда необходимо сперва доказать, что война велась не в интересах нации в целом, что трудно сделать. Итак, и по этим пунктам теория Тревор-Ропера не выдерживает критики.

Расстановка социальных сил в восстаниях 1620–1640 гг. показывает, что они были направлены не против двора и аппарата, а против специальных комиссаров, посланных правительством, причем сами эти комиссары (интенданты) происходили из той же высшей чиновничьей среды. Эту борьбу можно охарактеризовать скорее как столкновение чиновничества с двором, а не как столкновение страны с двором и его бюрократией. Иными словами, тезис Тревор-Ропера о дворе и аппарате как объекте нападения со стороны всей страны на материале Франции Мунье опровергает.[148]

Во Франции наиболее опасные для правительства восстания происходили при самом дворе. Принцы крови и феодальная знать хотели приспособить монархию к своим интересам, придать ей аристократический характер, вернуть Францию к порядкам эпохи Гуго Капета. Провинции тяготились возраставшим подчинением и стремились вернуться к независимости. Борьба знати и провинций с Королевским Советом была борьбой феодальных сил с силами прогресса.[149]

Тезис Тревор-Ропера о меркантилизме как способе приспособления ресурсов страны к тяготам централизации Мунье считает недоказанным.[150] Меркантилизм государственный зародился еще при Людовике XI и с тех пор непрерывно развивался. Лаффема, Ришелье и Кольбер видели в нем средство для упрочения французской гегемонии во внешней политике (что было особенно важно в период экономического упадка) и не связывали его более тесно с задачами внутренней политики.

Революционная попытка (Фронда) не составляет в истории Франции никакого водораздела: как до нее, так и после политические и социальные проблемы остались теми же. Процесс социальных изменений начался лишь в конце XVII в., но он не был связан с событиями середины столетия.[151]

Мунье считает необходимым расширить понятие кризиса и подчеркнуть роль эпидемий, голодовок и т. п. в развертывании экономического упадка, ибо число восстаний росло параллельно росту налогов, нужды, цен. Он указывает также на кризис в области идеологии и культуры, считая его связанным с политическими событиями.

В целом он считает правильной лишь саму постановку проблемы кризиса политических отношений общества с государством. Попытка же решения проблемы построена Тревор-Ропером на недостаточном анализе материала. Восстания и революции XVII в. все еще нуждаются в тщательном и разностороннем изучении[152].

К схожим выводам приходит, оперируя преимущественно на материале истории Испании, профессор Кембриджского университета Эллиот.[153] Он указывает, что, очевидно, сама идея о борьбе страны с расточительным двором и аппаратом подсказана Тревор-Роперу английской историей. Ее нельзя распространить на страны континента, в частности на Каталонию и Португалию, по следующим причинам. Для доказательства, что именно двор и аппарат непроизводительно поглощали государственные доходы, надо привести соответствующие данные. Хотя их мало, они свидетельствуют как раз против теории Тревор-Ропера. В Испании даже в мирном 1618 г. при бюджете в 7 млн дукатов на двор и жалованье чиновникам было истрачено лишь 1.5 млн, на армию и флот — 4 млн. Продажность должностей была в Испании развита меньше, чем во Франции, государственный долг существовал главным образом в форме рент. Поэтому проблему отвлечения средств в непроизводительную сферу надо рассматривать под углом зрения растущих трудностей в развитии кастильской промышленности и торговли. Бесспорно, что на страну ложились тяготы содержания бюрократического аппарата, но не меньшими были тяготы, вызванные войной (депопуляция кастильских деревень от вербовки солдат, военные постои и т. д.). Тем не менее в Кастилии восстаний не было.

Тревор-Ропер считает, что причиной тому было отсутствие в Кастилии действенных представительных органов, в то время как Португалия и Каталония ими обладали. На деле разница заключалась в том, что ни Каталония, ни Португалия не страдали от тяжести государственного аппарата; они не оплачивали кастильский двор и чиновничество. По сравнению с Кастилией они вообще платили очень мало, не обеспечивая даже своей собственной обороны. За весь период с 1599 по 1640 г. правительство получило от каталонских кортесов сумму в миллион дукатов и некоторые незначительные поборы (что не покрывало даже стоимости скромного по размерам штата вице-короля), в то время как в те же годы Кастилия ежегодно уплачивала более 6 млн дукатов. В Каталонии не было продажности должностей, паразитическая бюрократия отсутствовала.

Иными словами, революции произошли как раз в тех странах Пиренейского полуострова, у которых вообще не было тех причин для протеста, которые подчеркнуты Тревор-Ропером. Действительная причина революций заключалась в том, что реформы Оливареса имели целью изыскать средства на войну, а не сократить пышность двора, пенсии, должности и т. п. После начала войны в 1621 г. расходы на армию сразу подскочили более чем в два раза (не считая расходов на флот), а ведь это было только начало. В дальнейшем испанская армия выросла вдвое по сравнению с армией, которой располагал Филипп II. Возросшие масштабы войны поставили перед правительством проблемы соответственного масштаба; поэтому реформы Оливареса диктовались нуждами войны, потребовавшими радикальной реорганизации фискальной системы в Испании. Возросшая потребность в деньгах вовлекла испанское правительство в конфликт с Португалией и Каталонией, которые восстали отнюдь не против бюрократического аппарата, но против увеличенных расходов на войну, против возрастающей эксплуатации Кастилией их ресурсов.

С аналогичной и очень трудной задачей извлечения денежных средств из малообложенных провинций столкнулись и другие правительства. Ришелье добился в этом большего успеха, чем Оливарес, но в их деятельности много общих черт. Оба пришли к власти с наилучшими проектами реформ, однако война заставила отказаться от них. Оба были вынуждены увеличить налоговый гнет и тем самым невольно ускоряли революцию. Главное заключается в том, что их попытки реформы в 1620-х годах отнюдь не имели целью устранить революцию. Наоборот, реально проведенные и вызванные войной реформы 1630–1640-х годов привели правительство к конфликту с теми, кто до той поры пользовался особыми вольностями и налоговыми привилегиями, т. е. эти реформы как раз и приблизили революцию. Ключ к пониманию революционной ситуации 1640-х годов надо искать в решении испанского и французского правительств установить полный контроль над всеми частями государства, хотя для такого рода подчинения оба правительства еще не обладали ни административными средствами, ни фискальными ресурсами. Само же это решение было продиктовано властными и не терпевшими отлагательства требованиями войны.

Аргументация Эллиота очень интересна. Он убедительно показывает, что концепция Тревор-Ропера неприменима также и для Пиренейского полуострова. Вслед за Фрондой из состава перечисленных революций XVII в., рассматриваемых как протест общества против стоимости бюрократического аппарата, выбыли также португальская и каталонская.[154] Характер их оказался иным. Доводы Эллиота в этом плане не вызывают возражений, равно как и его сравнение политики Оливареса с действиями Ришелье. Хотя генеральная линия налоговой политики Ришелье изучена еще далеко недостаточно, все же представляется несомненным, что он пытался — не всегда успешно — унифицировать налоговую систему и обложить привилегированные провинции (как правило, окраинные и присоединенные сравнительно недавно, не ранее XV в.) пропорционально размерам и их роли в национальном государстве. Многие восстания были вызваны именно этими мерами. Но проводя сравнение Испании с Францией и делая столь решительный акцент на требования войны (с чем также надо согласиться), Эллиот обходит молчанием одно очень важное обстоятельство. Португалия и Каталония занимали в системе испанской монархии особое место, и их нельзя в этом отношении сравнивать с французскими окраинными провинциями. Португалия имела за собой века независимого государственного существования, базировавшегося на солидных территориальных, этнических, языковых и других устоях. Ее включение в состав испанской монархии в 1581 г. не имело под собой прочных оснований, поэтому оно и было ликвидировано; в 1640 г. Португалия вновь обрела государственный суверенитет, непоколебленный и в наши дни. Восстание в Каталонии носило ярко выраженный сепаратистский характер, обусловленный предшествующей историей этой крупной области и сохранившийся частично до наших дней (достаточно вспомнить сепаратистские тенденции Каталонии в 1930-х годах). По своему социальному составу и движущим силам оно было очень сложным и не поддается столь упрощенному объяснению, которое дает Эллиот. Победа правительства была обусловлена многими моментами, главный из которых заключался, по нашему мнению, в том, что в системе национального государства уже в XVII в. (и, разумеется, еще менее в XX в.) не существовало достаточных условий для государственной автономии областей, имевших в прошлом лишь областную автономию.[155] Протекторат Франции над Каталонией мог быть лишь призрачным (на что и рассчитывали сепаратистско настроенные города и дворяне), но именно поэтому он не представлял для французского правительства существенного и длительного интереса, и оно использовало каталонское восстание лишь в той мере, в какой это ему было нужно и выгодно во время войны. Таким образом, восстания в Португалии и в Каталонии представляют собой в своей основе разные явления, вытекающие из особенностей процесса складывания и развития национальных государств Пиренейского полуострова. В этом плане успех восстания в Португалии столь же закономерен, как и поражение восстания в Каталонии.

Применительно к Англии концепция Тревор-Ропера подверглась критике со стороны профессора Оксфордского университета Стона.[156] Он считает, что главная беда английского правительства заключалась не в том, что аппарат был велик; наоборот, он был слишком мал. Постоянная армия отсутствовала, в графствах не было оплачиваемых чиновников, а немногочисленный центральный аппарат оплачивался плохо. Расточительность двора имела ту особенность, что большинство даров, пенсий, монополий и т. д. попадало лишь немногочисленным пэрам. Общая сумма налогов была значительно меньше, чем во Франции и Испании; например, в 1628 г. одна Нормандия платила столько же, сколько вся Англия. После смерти Бекингэма расточительность двора была сильно ограничена, так что если именно она была причиной негодования страны, то революция должна была бы разразиться уже в 1620-х, а не в 1640-х годах. Рост недовольства в среде джентри был вызван, по мнению Стона, тем, что правительство стало энергично донимать их штрафами за огораживания и требовать с них более высокую, чем раньше, плату на содержание менее расточительного аппарата. Крушение правительства объясняется его моральной изоляцией, экономической вредностью, финансовой обременительностью. У него не было ресурсов для успешной борьбы. Административная структура английского двора была слаба, поэтому он и погиб.

Хотя и ограниченная по своему характеру, аргументация Стона опирается все же на такие бесспорные факты, что в своем ответе Тревор-Ропер был вынужден признать ее правильность.[157] Но надо отметить, что, перенося центр тяжести главным образом на джентри, Стон вообще не касается основных причин английской революции.

Замечания Хобсбома также касаются Англии, но, к сожалению, они слишком кратки.[158] Хобсбом подчеркивает, что его согласие с Тревор-Ропером состоит лишь в том, что оба они считают причиной английской революции кризис старого порядка. Далее их оценки расходятся. Тревор-Ропер утверждает, что развитие капитализма могло совершиться и без революции, мирным путем. Хобсбом метко нащупывает самое уязвимое место в аргументации Тревор-Ропера, считающего, что многие экономические реформы не могли быть реализованы при Якове I и Карле I лишь вследствие сопротивления со стороны двора. Молчаливо отбрасывая мотивировку этого сопротивления бесталанностью королей, Хобсбом совершенно правильно объясняет провал реформ невозможностью их осуществления в условиях старого порядка. Именно поэтому-то и понадобилось уничтожение последнего, и тогда, т. е. после революции, сложилась совсем иная ситуация. Поэтому Хобсбом считает, что этот поворот случился не просто после революции, но благодаря ей. Тревор-Ропер хочет доказать, что, не будь бесталанных королей, внутренние реформы старого порядка привели бы к тому же результату; однако реальных доказательств у него нет.[159]

Основной вопрос, интересующий Хобсбома, касается подготовки условий для промышленного переворота. Под этим углом зрения он и рассматривал в своей статье экономический кризис XVII в., обращая главное внимание на родину этого переворота — Англию. В Голландии феодальная экономика не допустила подобного явления (т. е. промышленного переворота);[160] во Франции не допустил его меркантилизм, роль и масштабы которого преувеличены Тревор-Ропером.

По поводу стимулов, двигавших людьми, участвовавшими в революции (они не ставили себе сознательно целей развития капитализма — довод, ставший прямо-таки «классическим» в устах реакционных буржуазных историков), Хобсбом замечает, что намерения людей, с одной стороны, и социально-экономические результаты их действий — с другой, могут не совпадать. Расходятся они и в данном случае. В заключение он резонно возражает против приписывания марксизму взгляда, будто все глубокие социальные перемены обязательно должны независимо от условий принимать форму насильственных революций классического типа. Сомневается он и в том, чтобы кто-либо из марксистов придерживался мнения, будто все революции XVII в. являются буржуазными, капиталистическими и неудачными во всех странах, кроме как в Англии.

Надо признать, что аргументация Хобсбома вполне убедительна для любого историка, достаточно знакомого с экономической историей Англии XVI–XVIII вв. Однако она была отброшена Тревор-Ропером в его ответе,[161] как недоказательная. Таким образом, полемика между марксистом и буржуазным историком свелась к требованию доказательств. Между прочим, это лишний раз подчеркивает насущную необходимость переводов трудов советских историков по истории западноевропейских стран на иностранные языки.

Очень интересно выступление профессора Вашингтонского университета Хекстера.[162] Он считает статью Тревор-Ропера показательной в том плане, что наконец-то английский историк отважился покинуть родную почву отечественной истории и занялся событиями на континенте не только в связи с морскими победами Англии, выгодными для нее мирными договорами или ее моральным превосходством над прочими европейскими народами. В этом отношении вклад Тревор-Ропера особенно нагляден при сопоставлении с тем, что написано английскими историками хотя бы за последние 50 лет. Традиционная изолированная позиция английской историографии и созданный ею миф о первенствующем значении развития английского «среднего класса» кажутся американскому историку неоправданными, и он приветствует попытку Тревор-Ропера вырваться на простор общеевропейской истории. Хвалит он его и за отказ от старой традиции, связывавшей кризис середины XVII в. лишь — с ростом буржуазии. Исследуя эти проблемы, Тревор-Ропер вкладывает более широкий смысл (новый для англичанина!) в такие понятия, как меркантилизм, пуританизм, двор, страна и т. д. В своем полном «европейском» звучании эти понятия должны послужить структурными элементами при дальнейшем исследовании истории первых столетий нового времени (т. е. XVI–XVII вв.).

Однако рисуемая Тревор-Ропером картина носит столь общий характер, что, вместо того чтобы разъяснять, автор гораздо больше затемняет, не говоря уже о том, что он просто опускает многое из того, что не укладывается в его концепцию.[163]

Хекстер считает, что война, внешняя и гражданская, стоила во всех странах гораздо дороже, чем двор и бюрократия. Чтобы доказать обратное, Тревор-Ропер должен был бы привести отсутствующие в его статье данные. Хекстер не согласен и с тем, что Реформация и религиозные войны XVI в. были не столь существенны, как революции XVII в. Тревор-Ропер аргументирует свой тезис тем, что в XVI в. эти войны не принесли глубоких социальных перемен, но за этим тезисом кроется мнение, что глубокий смысл вообще присущ только социальным движениям. Оба эти положения сомнительны. Нельзя в XX в., в эпоху атомной физики, считать значительными лишь социальные революции и скидывать со счетов Реформацию, разрушившую прежнее единство западного христианского мира. Реформация уничтожила монахов, а секуляризация имела значительные социальные последствия. Гражданские войны во Франции способствовали упадку дворянства. По мнению Хекстера, в ходе своих рассуждений Тревор-Ропер незаметно для себя изменяет намеченной им перспективе: начав с утверждения о наличии кризиса как причины революций, он кончает оценкой последних лишь с точки зрения их влияния на кризис.[164]

Замечания Хекстера во многом справедливы,[165] и его ирония по поводу традиций английской историографии приобретает особенное звучание, если учесть, что он в сущности отрицательно оценивает попытку Тревор-Ропера заняться всеевропейской историей. Вместе с тем его позитивные взгляды (исключая резонные соображения о роли войны) более чем скромны, и, кроме некоторых частных тем (семья, наука, приспособляемость общества), он не вносит в дискуссию ничего нового.

С наиболее широкой постановкой проблемы мы встречаемся в выступлении профессора Лондонского университета Космана,[166] хотя он и облекает ее в форму не общей критики, а отдельных вопросов. Однако характер и сумма их таковы, что они основательно подтачивают критикуемую теорию. Вот эти вопросы.

Неясна дата начала кризиса. Сперва Тревор-Ропер утверждает, что «климат Ренессанса» длился до середины XVII в. Затем оказывается, что уже в 1620 г. наступает депрессия, столь же важная, как в 1929 г. (Косман отмечает сомнительность, этой аналогии), и Европа вступает в период барокко.

Вначале доказывается существование всеобщего кризиса, затем оказывается, что его не было, ибо в той мере, в какой он был порожден злоупотреблениями, в Голландии он был преодолен еще в XVI в., в Испании не было даже попыток преодолеть его, а во Франции эти попытки принесли плоды. В конечном счете оказывается, что от кризиса пострадала одна-единственная страна — Англия.

Зачем перечислять революции и восстания, если считать, что в Нидерландах и во Франции они не имели существенного значения? Фронду Тревор-Ропер считает «относительно малой революцией», но более глубокой, чем религиозные войны XVI в., хотя те длились в 6 раз дольше.

Непонятны такие термины, как «двор», «страна» и т. п. Что разумеет Тревор-Ропер под оппозицией «двору»? Если под «двором» он понимает весь аппарат, как быть с французским парламентом, т. е. бюрократией, выступавшей против «двора»? Значит Фронда есть конфликт между парламентом (частью «двора») и правительством (тоже частью «двора»)? На деле Фронда — очень сложное явление и лишь между прочим — конфликт «двора» с частью бюрократии (а не «двора» и бюрократии со страной).

Вполне резонно Косман сомневается в том, что во Франции «двор» был реформирован. Есть все основания полагать, что экономическое, социальное и политическое положение во Франции в 1640-х годах было гораздо хуже, чем в Англии.

Нельзя объяснять относительно гармоничное развитие Голландии в XVII в. только лишь отсутствием в ней «двора»! Чем объяснить тогда позиции французского правительства в 1649 г. и голландского в 1650 г. по отношению к олигархии собственников должностей? Последние считали, что с наступлением мира должно прекратиться то усиление центральной власти, которого потребовала война. Конфликт кончился временным поражением правительств, которые, однако, вскоре взяли верх. Следовательно, ни в Голландии, ни во Франции события середины XVII в. не означали какого-то перелома. Это был конфликт не между «двором» и «страной», а между правящими группами; во Франции он развязал гражданскую войну, вызванную совершенно другими причинами.

Косман не ставит перед собой задачи дать какую-то иную трактовку кризиса и революций XVII в., но, вскрыв внутренние противоречия в концепции Тревор-Ропера и подвергнув сомнению основной тезис о противоположности «страны» и «двора», он в сущности, лишил эту концепцию всякого основания. Поэтому в своем ответе[167] Тревор-Ропер должен был больше всего считаться с его замечаниями. Он перешел в контратаку и заявил, что Косман требует в датировке начала кризиса такой точности, которой историческая наука не в состоянии дать.[168] Но вместе с тем Тревор-Ропер вынужден был признать недостаточность своих определений и аргументации, вызванную, по его словам, ограниченными размерами статьи. Так, он считает необходимым уточнить, что после 1620 г. кризис стал ощутимым для всей государственной системы Европы (правда, он признает, что Голландию следует исключить). Экономические перемены были вызваны депрессией 1620 г., военные и политические — Тридцатилетней войной.

К этому следует еще прибавить указанные Мунье эпидемии и голодовки.

Тревор-Ропер признает неясность своей терминологии — «двор», «аппарат» и т. д. В аппарат он включает и все церковные должности,[169] ибо церковь стала в ту пору частью бюрократии и своим влиянием в массах укрепила пошатнувшуюся было позицию двора. Отвечая Хекстеру, он отрицает социальную роль диссолюции, ибо земля продолжала эксплуатироваться прежним способом (что не соответствует действительности!). Диссолюция важна лишь тем, что она не допустила возникновения в протестантских странах новых сильных духовных орденов.

Признает Тревор-Ропер и значение войны. Теперь он склонен приписывать ей даже главную роль. Но войну нельзя отделять от формы общества. Для Испании, например, она была лекарством от болезни, возникшей еще в мирное время.

Основной свой тезис он формулирует в ответе таким образом: был общий кризис структуры,[170] но переход от него к революции требовал определенных политических событий.

Антитезу «двор — страна» он признает упрощением, которое и вызвало возражения Космана и Мунье. Следовало уточнить, что социальные кризисы вызываются не четкой оппозицией взаимоисключающих интересов, но борьбой интересов внутри одного организма. «Двор» и «страна» — не противоположные понятия, они постоянно перекрывали друг друга. Но тем самым Тревор-Ропер снимает свой основной тезис.

Можно, следовательно, считать, что ему не удалось разбить выставленные против него возражения. Его теория не встретила поддержки в рядах его коллег. Они возражали против необоснованного и произвольного обращения с фактами. Со всякими реверансами и комплиментами яркому и образному стилю Тревор-Ропера они тем не менее раскритиковали его «смелую», но беспочвенную концепцию.

Однако они не коснулись методологической основы теории Тревор-Ропера. Лишь Хобсбом возражал ему с других методологических позиций; остальные оставались в пределах тех же тем и тех же исторических категорий. Они не заметили (или не захотели заметить) достаточно откровенно высказанной мысли о возможности и необходимости снятия «революционной ситуации», (хотя эти слова и поставлены в кавычки, но употребление марксистской терминологии очень показательно) путем своевременных реформ. Они обошли молчанием этот очень симптоматичный тезис. Их не заинтересовал также и вопрос, почему же авторитетный профессор старейшего английского университета выступил с теорией, столь разительно расходящейся с фактами. Они подвергли обоснованной критике его произвольную интерпретацию фактов и произвольный их отбор. Но никто из них не подверг анализу исходную посылку — само наличие многочисленных одновременных «революций».

Между тем самое уязвимое место в теории Тревор-Ропера составляет именно эта исходная посылка, из которой затем выводятся все прочие положения. Оспаривать только последние, не касаясь первоначального ядра теории, означало бы рубить побеги, оставляя в покое корни, и тем самым давать возможность появления новых побегов.

На наш взгляд, теория Тревор-Ропера, реакционная и научно бесплодная, представляет собой попытку «создать» множество революций, чтобы затем немедленно все их «разрушить». Именно все, ибо в его изложении даже английская революция оказывается печальным и временным следствием какой-то удивительной бесталанности первых Стюартов. Революции совсем необязательны и — если уметь их предвидеть и парализовать реформами и достаточной гибкостью политического гения, — не страшны, ибо подавляющее их число кончается провалом (в приведенном Тревор-Ропером списке из семи «революций» лишь одна, английская, избегла участи остальных шести). Все эти «революции» нужны автору не для серьезного исследования и сопоставления, а для доказательства их обреченности.

Зачисление под одну рубрику «революций» таких кардинально различных явлений, как английская буржуазная революция, восстановление государственного суверенитета Португалии, восстание в Неаполе против испанского владычества и, наконец, сложное переплетение различных движений, именуемое Фрондой, свидетельствует прежде всего о том, что само понятие «революция» употребляется в ненаучном плане. Единственным основанием для их сопоставления является одновременность (тоже более кажущаяся, чем реальная); однако это обстоятельство совсем не подверглось анализу в статье Тревор-Ропера. От их специфических особенностей, рассмотрение которых привело бы к изъятию из списка семи «революций» всех, кроме английской, он отмахнулся, заявив, что для него важнее то, что было в них общего. В поисках общих черт он попал в тупик, ибо то, что он считает общим — борьба «страны» против обременительного аппарата, — оказалось отсутствующим буквально во всех перечисленных им «революциях».

Рассматривая XVII век с откровенно модернизаторских позиций (отсюда аналогия с Англией XIX в. и с депрессией 1929 г.), Тревор-Ропер закрывает себе путь к пониманию особенностей классовой структуры, присущих отдельным странам Европы, находившимся на разных этапах развития капитализма. Его периодизация по эпохам Ренессанса (1500–1650 гг.) и Просвещения (1650–1800 гг.) рушится от первого же прикосновения критики, ибо ни для одной из рассмотренных им стран континента 1650 год не означал какого-либо перелома. Для Англии же это был момент начала буржуазного государственного строя, а отнюдь не Просвещения. Отрицание Тревор-Ропером абсолютизма оказывается сугубо формальным приемом; ведь он настаивает, что именно абсолютная воля бесталанного Карла I противостояла планировавшимся реформам и не допустила их осуществления. Да и разве кто-либо понимал абсолютизм столь упрощенно, что вообще не видел стоявших за абсолютным монархом социальных сил? Словом, несостоятельна сама основа концепции Тревор-Ропера.

Что касается позитивного ответа на поставленные им проблемы общества XVII в., государства, характера государственного строя, реформ и т. д., то в дальнейших главах нашей работы мы рассмотрим их в применении к Франции. Напомним, что именно эта страна имеет для концепции Тревор-Ропера особое значение и что начало всех кризисных явлений он относит именно к 1620-м годам, занимающим центральное место в нашем изложении.

Глава III.

Основные черты развития французской экономики в 1610–1620-е годы

кономическая история Франции первой половины XVII в. известна лишь в общих чертах. Возможно, что и в дальнейшем, т. е. после введения в научный оборот новых источников, она не будет в значительной мере уточнена. На такую мысль наталкивают как прежние, так и новые локальные исследования, авторы которых констатируют слишком разрозненный и во многом случайный характер сохранившихся источников, изменяющийся в лучшую сторону лишь после середины XVII в.[171] Во всяком случае для интересующего нас периода наука не располагает данными, способными детально обрисовать рост или застой промышленности, торговли, земледелия и т. п. В лучшем случае мы можем лишь констатировать ту или иную тенденцию в движении экономической жизни. Однако, если эта тенденция отображена более или менее единообразно в группе определенных источников, которые не только сходятся друг с другом, но и не противоречат тому, что известно о других сферах деятельности, мы вправе отнестись к их показаниям с доверием и использовать их для определения особенностей, присущих именно изучаемому периоду.

Такой группой источников являются трактаты, публицистика и разного рода докладные записки и мемуары, отражающие преимущественно требования и пожелания тех или иных заинтересованных групп и отдельных лиц. В них всегда имеется более или менее обширная часть, обрисовывающая положение торговли, промышленности, финансов и т. п. По ряду причин, о которых будет сказано ниже, в подобных источниках экономические моменты начинают звучать все сильнее и сильнее как раз во втором десятилетии XVII в. Это было время пробуждения, если можно так выразиться, экономической мысли во Франции. Отодвинутая до того на второй план остротой политической и конфессиональной борьбы, приковывавшей в XVI в. максимум внимания мыслителей и политических деятелей, экономика начинает становиться объектом интереса, проявляемого различными слоями французского общества.

В первую очередь речь пойдет о редкостном для того времени по своему объему и размаху экономическом трактате А. Монкретьена, впервые увидевшем свет в 1615 г. и переизданном в 1889 г.[172] Он был неоднократно предметом специальных исследований историков и экономистов[173] и широко использован в трудах, посвященных как Франции начала XVII в., так и истории политико-экономической мысли. Словом, это знаменитый в своем роде источник, тем более что сам термин «политическая экономия» впервые появился в его заглавии.

Анализируя трактат Монкретьена, французские исследователи-экономисты всякий раз исходили из современных им экономических задач и теорий. Считая автора одним из зачинателей теории меркантилизма, т. е. отводя ему исторически определенное место, они тем не менее искали у него более или менее ясно выраженных определений стоимости, цены, прибыли, рынка и других категорий экономической науки XIX в. Прочтя в заглавии трактата слова «политическая экономия», они стремились рассматривать его как своего рода свод экономических понятий, модернизируя их и делая из автора чуть ли не прямого предшественника классической буржуазной политэкономии XVIII в. Исследователи-историки черпали полными пригоршнями обильный, достоверный и остроумно поданный материал. В целом же трактат Монкретьена еще ждет как нового комментированного издания, так и всестороннего анализа.

В последней из посвященных ему работ, а именно в статье Марселя Рюдлова,[174] подвергнут анализу план Монкретьена, направленный на «индустриализацию» Франции. Рюдлов не скрывает, что его интерес именно к данной теме вызван ее актуальностью в наши дни для слаборазвитых стран, и подчеркивает, что удивительная актуальность ее трактовки у Монкретьена вытекает из того, что, как и нынешние экономисты, он озабочен изысканием путей и средств для экономического подъема (décollage, букв, взлета) и устранения препятствий, мешающих достижению этой цели.[175] Рюдлов находит у Монкретьена «теорию» развития, которую он считает самой важной и оригинальной частью трактата. Автор его имел правильную интуитивную идею о том, что путь к экономическому прогрессу лежит в области производства; то, что он называет «увеличением числа мануфактур», в наши дни называется индустриализацией. При этом он не пожертвовал сельским хозяйством, а внешней торговле (признав ее значение) отвел второе место. Рюдлов считает Монкретьена более «индустриалистом», чем меркантилистом, поскольку внешнюю торговлю и мореплавание (т. е. колониальную экспансию) тот подчиняет национальному экономическому развитию.

Теорию индустриализации Монкретьена Рюдлов излагает в следующем виде. Важнейшим фактором экономического развития является человек и его труд в мастерских и мануфактурах. Поэтому рабочему надо дать профессиональное образование,[176] привить ему любовь к труду и трудовые навыки. Это лучший путь для искоренения безработицы и праздности; к злостным же бездельникам необходимо применять самые суровые меры. Поскольку человек рожден для производственного труда, профессиональное образование является для этого необходимым условием, а сам труд становится главной социальной ценностью.

Монкретьен считает мануфактуры воплощением царствующего в человеческом обществе разделения труда и главным источником богатства для людей и государства. Он идет дальше своих предшественников (во Франции — Лаффема) в том отношении, что намечает план поощрения развития промышленности в определенной последовательности.[177] Начинать надо с металлопромышленности (forge); затем следуют текстильное и кожевенное производства, книгопечатание, стекольная промышленность. Во всех этих отраслях необходимы технические усовершенствования, облегчающие, ускоряющие и удешевляющие процесс производства. Государство должно не только помогать развитию отечественной промышленности, направляя ее по нужному пути, но и защищать ее от иностранцев. По отношению к последним Монкретьен настроен агрессивно, его экономическая мысль пронизана национализмом и этатизмом. Важная роль государства определяется тем, что все экономическое развитие автор мыслит в широких национальных рамках и политическим мероприятиям придает больше значения, чем притягательной силе наживы. Его обращение к государю вводит его в рамки меркантилистской мысли, но от правительства он ждет не организации экономики ради усиления внешней торговли, а направления отечественного экономического развития. Государство, кроме того, должно обеспечить правосудие, профессиональное образование, соответствующие фискальную и финансовую системы, администрацию, словом — порядок и социальную устойчивость. Но самыми необходимыми условиями являются внутренний и внешний мир, ибо смуты и войны приносят неисчислимые бедствия и разорение.[178] Монкретьен считает протекционизм необходимым средством для защиты от иностранцев внутреннего рынка, отечественных мануфактур и сельского хозяйства, ибо национальную экономику следует оберегать от анархии бесконтрольной торговли; эта анархия сокращает возможности выгодных инвестиций в промышленность. Чтобы освободиться от иностранной зависимости и повысить конкурентоспособность, нужно создать собственный торговый флот и учредить торговые компании по образцу голландской Ост-Индской компании. Тогда перед Францией откроются блестящие перспективы освоения и заселения богатейших областей Америки и она. обгонит своих конкурентов.

Основной вывод Рюдлова заключается в том, что Монкретьен предвосхитил две современные идеи (что и придает оригинальный характер его теории): 1) он рассматривает экономический процесс, базируясь на волюнтаристской трактовке человека и желая повысить социальное благосостояние, 2) в центре этого развития он ставит процесс индустриализации.[179]

Нетрудно заметить, что и на этот раз взгляды Монкретьена подверглись немалой модернизации, хотя в данном случае речь идет уже не об европейских странах. Во многих случаях, как будет видно дальше, этот прием привел к натяжкам и к искажению мысли Монкретьена. Обратимся теперь к самому источнику.

Биография автора известна плохо. Он родился в 1575 г. и получил некоторое гуманистическое образование. В своем труде он ссылается порой на античные авторитеты, одновременно критикуя их, причем его критика обращена как раз на то, что в экономике Франции XVII в. было совсем не созвучно античным взглядам. Монкретьен имел в Нормандии железоделательную мануфактуру, побывал в Англии и Голландии, т. е. лично наблюдал на месте экономику наиболее передовых стран. А наблюдатель он был отличный, с острым внимательным глазом, проникавшим в глубь явлений. Он погиб в 1621 г., вербуя в Нормандии солдат для восставших гугенотов. Возможно, что и сам он был гугенотом, хотя прямых доказательств тому нет.

Труд Монкретьена отличается от аналогичных источников, т. е. от трактатов, докладных записок, памфлетов и т. п., посвященных почти всегда лишь отдельным экономическим или финансовым вопросам, не только своей величиной (в издании Фенк-Брентано он занимает около 400 страниц), но и широтой затронутых тем. Отдельные его части отведены мануфактуре, торговле, мореплаванию, колониям и, наконец, «политике», т. е. налоговой системе французского королевства.

Трактат вобрал в себя богатый жизненный опыт умного практического человека и его размышления над экономической жизнью Франции, Голландии и Англии. Голландия является для него непревзойденным образцом в отношении протекционизма. Монкретьен часто прибегает к сравнению торговли, промышленности и колониальной политики этих трех стран. Как правило, параллели оказываются для его родины невыгодными, и, как искренний патриот, он пишет с горечью о недостатках и отставании Франции. Однако весь трактат пронизан редким оптимизмом и верой в прекрасное будущее Франции. Она щедро одарена природой, народ ее трудолюбив, искусен и изобретателен во всяком деле, обладает быстрым и гибким разумом.[180]

При написании своего труда Монкретьен несомненно имел практическую цель. Трактат посвящен Людовику XIII и Марии Медичи и построен в форме обращения к ним. Со всем подобающим почтением автор советует их величествам предпринять множество различных шагов, долженствующих, по его мнению, возродить и упрочить экономику, а следовательно, обогатить и возвеличить французское королевство и королевскую власть. Трудно себе представить, чтобы автор всерьез рассчитывал на внимание к своим советам со стороны четырнадцатилетнего мальчика и равнодушной к экономическим вопросам королевы-матери. Вероятнее, что трактат имел в виду членов Королевского Совета и прежде всего интендантов финансов, которым он мог особенно пригодиться в связи с дебатами о государственных финансах и налогах на Генеральных Штатах.[181]

Переходя к анализу главных идей Монкретьена, отметим в первую очередь, что знакомство с жизнью Голландии и восхищение ее экономикой сказывается у автора самым разительным образом в его оценке социальной структуры Франции. Третье сословие (le populaire) он считает весьма важным и первоосновой (le premier fondement) общества. Состоит оно из земледельцев, ремесленников и купцов, теснейшим образом связанных друг с другом в своей деятельности, которая отнюдь не менее почетна и важна, чем занятия свободными искусствами, ибо она обслуживает потребности людей.

Монкретьен убежден, что правительство должно активно воздействовать на экономическую жизнь общества. Государи ошибаются, когда полагают, что она устраивается сама собой. Это неверно, ибо искусство политики зависит, хотя и опосредствованным образом, от хозяйства (oeconomie), и правильное управление последним делает здоровым как все государство в целом, так и каждого его члена. Очень важно разумное распределение людей по отдельным отраслям и профессиям. Король должен со всем вниманием и заботой отнестись к «народу» (partie populaire), упорядочить имеющиеся мануфактуры и учредить новые, поддержать приходящее в упадок мореплавание и возродить гибнущую торговлю.[182]

Вопрос о мануфактурах Монкретьен действительно считает главным и разбирает его очень подробно. Однако мысли его и требования мало похожи на абстрактные понятия о человек, труде, индустриализации и т. д., которые приписывает ему Рюдлов.

Человек рожден для постоянного труда, и интересы общества требуют прежде всего действия (action). Поэтому государство не может и не должно терпеть у себя бездельников, тем более что работа найдется для всех. Во Франции и дары природы, и человеческое мастерство в изобилии распределены по всем провинциям, и каждая из них снабжает страну зерном, вином, солью, полотнами, шерстью, железом и т. д. Франция богата также и людьми. Поэтому мануфактуры можно и должно иметь повсюду, для этого есть все условия. Чем же тогда объясняется бесспорный в то время упадок французской экономики? В первую очередь отсутствием порядка и неумением правильно использовать людей.

Прилагаемые Монкретьеном меры для устранения этих недостатков весьма примечательны. Они показывают, что изучение голландского опыта в области мануфактурного производства позволило ему сформулировать ряд конкретных предложений, в основе которых лежит ясное представление о характере труда мануфактурного рабочего.

«Кому удается, — пишет Монкретьен, — удачно использовать этот живой инструмент, эту движущую силу (cest instrument vivant, cest util mouvant), способную ко всякому мастерству и делу, тот может похвалиться тем, что устроил свое хозяйство наилучшим образом».[183] Во Франции не умеют правильно использовать людей, и поэтому многие вынуждены отправляться на заработок за границу (в Испанию, Фландрию, Германию и т. д.), а другие бродят без дела и занятий, наводняя города и большие дороги. Им надо дать работу. Для этого в каждой провинции следует устроить учебные мастерские по голландскому образцу, где обучение ведется квалифицированными мастерами. Они станут рассадниками рабочих для мануфактур, и это принесет стране большое богатство. Тех же, кто не захочет работать, надо принуждать к труду насильно.[184]

Перед нами классическая картина эпохи первоначального накопления и классическое требование к правительству о принуждении к труду. Однако характерно, что основной мерой для ликвидации безработицы автор считает профессиональное обучение, ибо оно снабжает мануфактуристов уже обученными рабочими и, следовательно, снижает издержки производства. Подчеркнем, что организация учебных мастерских, а тем самым и расходы на них возлагаются на правительство. Принудительный и поэтому неквалифицированный труд Монкретьен предлагает использовать не в мануфактурах, а в работных домах, устраиваемых для закоренелых бродяг и нищих.[185]

Совершенно очевидно, что, рекомендуя все эти меры, автор исходит из конкретной обстановки наличия большого числа безработных при одновременной нехватке на мануфактурах квалифицированной рабочей силы, а не из отвлеченной идеи о наделенном способностью к труду человеке как факторе экономического прогресса.

Очень интересны соображения Монкретьена о необходимости рациональной организации труда в мануфактурах с максимальным использованием каждого отдельного рабочего. Он делает любопытное наблюдение: французские рабочие от природы очень способны, «но есть у них недостаток — точнее его было бы назвать нашим (Монкретьен имеет в виду предпринимателей, — А.Л.) недостатком, ибо мы не умеем распознавать их способностей, — они не соблюдают в своей работе надлежащего порядка (ils ne procèdent pas en leurs travaux avec trop bon ordre), и это несомненно сильно мешает проявиться их природным наклонностям».[186] Выходом из затруднения Монкретьен считает устройство — с королевского разрешения и, разумеется, с предоставлением всяких полезных и почетных привилегий — в различных провинциях многих мануфактур из числа изготовляющих наиболее распространенные изделия. Руководство ими надо поручить людям способным и опытным для того, чтобы они с толком распределяли труд между рабочими, согласно их природным или приобретенным способностям. Результатом будет прекрасное мастерство рабочего.[187] Более чем вероятно, что и это предложение навеяно наблюдениями над организацией труда в голландских мануфактурах, где в то время уже применялось развитое разделение труда на частичные операции.

Очень желательным считает Монкретьен покровительство людям, могущим принести пользу в мануфактурах: «Если вы, ваши величества, пожелаете помочь людям изобретательным (beaux esprits) и, протянув им руку, извлечь их из народной толщи (lа foule du peuple), где из-за печальных условий они ныне скрыты, вы таким путем откроете тысячи живительных источников прибыли, пользы и славы».[188] Но усовершенствования надо оберегать от иностранцев, ибо заботиться следует в первую очередь о своих гражданах. В этом отношении французам не мешает позаимствовать кое-что из английских обычаев. Необходимо урезать права и привилегии прибывающих во Францию иностранцев. Исключения можно делать лишь для тех, кто обучит французов какому-либо прибыльному производству.

Затем Монкретьен приступает к центральной части главы о мануфактурах и перечисляет различные отрасли производства. По мнению Рюдлова, он здесь указывает путь к развитию национальной промышленности, делая главный упор на металлургию и металлообработку (forge), что и дает основание считать его проницательным автором «плана индустриализации». Это мнение Рюдлова является модернизацией не только потому, что металлообработке, этой якобы тяжелой индустрии начала XVII в., приписано значение, которого она на деле вовсе тогда не имела, но и вследствие того, что увлеченный своей идеей Рюдлов не заметил многих вещей. Почему Монкретьен начинает на деле с сельского хозяйства, а не с металлообработки? Почему вслед за ней он ставит сразу же… производство шляп и шапок? Почему затем располагает прочие отрасли в таком порядке: производство полотна, шерстяных тканей, шелковых тканей, кожевенных изделий, книгопечатание, стекольная промышленность? Эта иерархия кажется странной, в особенности если считать ее «планом индустриализации». На деле она по-своему логична, будучи основана главным образом на градации полезности и прибыльности для государства и мануфактуристов отдельных отраслей.[189] Нельзя забывать и о главной цели автора — привлечь внимание правительства к необходимости активно воздействовать на экономику страны в желательном для предпринимателей направлении.

Именно поэтому Монкретьен и начинает с сельского хозяйства, поставляющего средства к жизни и сырье для производства. Для Франции сельское хозяйство имеет первостепенное значение и является источником всего богатства. Между тем оно находится в плохом состоянии и ему грозят еще худшие бедствия, если не принять немедленных мер. Землевладельцы не ведут сами своего хозяйства; в погоне за прибыльными должностями они предпочитают сдавать землю в аренду. Она обрабатывается плохо, так как арендаторы стремятся поскорее выжать из нее как можно больше. Крестьяне очень бедны, не имеют по большей части собственной земли, работают на других. Понятно, что у них нет охоты старательно трудиться, земля истощается и зарастает сорняками. А ведь они главные кормильцы всей страны, они же платят и основную массу налогов. Их деньгами оплачиваются армия, гарнизоны, боеприпасы, их деньги наполняют казначейство. Крестьян надо поддержать и не отягощать. Государь, оберегающий их от чрезмерных тягот, действует к своей же выгоде: крестьяне — подножие государства, и если оно поколеблется, от этого пострадает как его глава, так и другие члены.[190]

Анализ Монкретьена глубже и острее, чем суждения его современников. В 1614 г. предвиделся созыв Генеральных Штатов. Многие публицисты призывали снизить налоги и облегчить положение крестьян, указывая на могущие произойти беспорядки. Эти призывы были повторены депутатами на заседаниях Штатов.[191] Но никто из них не указал на иные причины бедности крестьян, кроме высоких налогов. Монкретьен же увидел больше — небрежение землевладельцев-дворян, экспроприацию крестьян, истощение почвы. Вместе с тем и он не предложил иного способа, кроме того, который предлагался буквально всеми и был единственно возможным в тех условиях, — снижения налогов.

Но если по части методов улучшения сельского хозяйства Монкретьен не отличался от своих современников, то в отношении промышленности он, оперируя в близкой себе сфере, проявил несравненно больше изобретательности.

Начиная об этом речь, он, как и всякий меркантилист, особо напирает на необходимость производить все в пределах родной страны, чтобы ни в чем ни от кого не зависеть.[192] Затем он заводит разговор о металлообработке. Он воспевает ей самую поэтичную хвалу, на которую только способно его пылкое и образное воображение: «Это искусство[193] всех искусств и их основание… наилучшее поле для изобретений…, двигатель и орган движения (le mouvant et l'organe de mouvement)».[194] К нему надо проявить особое внимание: оно доставляет оружие, заставляющее трепетать врагов короля.

Более 500 тысяч французов живут этим ремеслом («как саламандры в огне»), и, кроме того, оно применяется и во многих других ремеслах. Соседи (Англия, Голландия, Фландрия) в свое время через эмигрантов-гугенотов[195] многое заимствовали из Франции по части изготовления оружия, замков, ножей и т. д. Пока еще они не превзошли своих учителей. Германия славится своими металлическими изделиями, но французские им не уступают.

Итак, казалось бы, положение этой отрасли промышленности хорошее. Нет, отвечает автор, сейчас оно плохое, но должно стать хорошим. Надо устранить иностранцев и помочь французам взять целиком в свои руки все производство изделий из железа и стали. Незачем допускать ввоз во Францию скобяных товаров. Он разоряет тысячи людей в городах и в целых провинциях, занятых их изготовлением.

Огромный вред наносит ввоз из Германии и Лотарингии кос и серпов. Сам по себе товар этот во Франции очень нужный, но беда в том, что отечественные косы и серпы стоят вдвое дороже импортных. По бедности своей крестьяне кидаются на дешевку и покупают привозные орудия, хотя те плохи по качеству, и вот «несутся над полями жалобы работников, обманутых в своих покупках». Сделаны эти косы так, что не разберешь, железные они или стальные; продают их не в городах[196], а на рынках в селах и деревнях (порой большими партиями, по 100 тысяч штук) и затем развозят по всем провинциям. Более 800 тыс. ливров утекает ежегодно за границу в уплату лишь за косы и серпы, а французские мастера остаются без работы. Кроме того, во Франции предприниматели не вводят технических усовершенствований и машин (engins), ускоряющих и улучшающих производство металлических изделий, ибо не уверены в сбыте больших партий товаров. Между тем, если бы нашелся хоть один такой опытный и смелый человек, многие последовали бы его примеру.[197]

Напомним, что Монкретьен сам был владельцем железоделательной мануфактуры и, надо полагать, компетентность его была в этом вопросе значительной. Поэтому его наблюдения и жалобы представляют, на наш взгляд, значительный интерес. Во-первых, они вполне доказательно опровергают мнение (о котором упоминалось выше), будто французские крестьяне крайне мало покупали металлических изделий и даже орудий, предпочитая по бедности обходиться деревянными. Во-вторых, Монкретьен точно вскрывает причину ввоза кос и серпов: худшие по качеству, они были дешевле отечественных и, кроме того, сильно подешевели после того, как голландцы стали ввозить их морем и снизили, следовательно, транспортные расходы. Французские же косы и серпы дороги потому, что хороши по качеству, которое не разрешается снижать под страхом запрета продажи (decry). Наконец, очень существенно, что Монкретьен рисует не статическую картину; он описывает начавшийся сравнительно недавно упадок французской железоделательной мануфактуры в результате импорта голландцами (отметим этот факт!) морем на своих кораблях немецких и лотарингских изделий. Дешевизна импортной неконтролируемой и потому плохой продукции душила[198] отечественное высококачественное производство.

Предлагаемый Монкретьеном способ возрождения отечественной металлообработки не заключает в себе простого запрета импорта. Он просит отменить контроль над качеством изделий; тогда французские косы будут столь же дешевы, как немецкие, и в то же время они все-таки будут лучше их. Они сами завоюют себе рынок и вытеснят импортные; уверенность в возможности беспрепятственного сбыта позволит восстановить прежние мануфактуры и насытить рынок их продукцией, а сбыт в мануфактурном производстве главным образом и принимается в расчет. «Дешевизна создается изобилием, а оно проистекает из труда многих (людей); если же товары находят хороший сбыт, то в таком труде многих не может быть недостатка».[199]

Франция тем более может позволить себе такую меру, что для своих мануфактур у нее есть в изобилии сырье, подходящие места с лесами и водами и умелые рабочие. Больше того, если иностранные изделия исчезнут с французского рынка, то начнется наплыв во Францию иностранных рабочих (им дома будет нечего делать), от которых многому можно поучиться. Их надо привлечь и принять, «ибо в стране никогда не может быть избытка рабочих», наоборот, государство страдает от их нехватки.[200]

Этот план Монкретьена очень показателен. Вытеснение с внутреннего рынка иностранных конкурентов дало бы мануфактуристам не только монополию сбыта во Франции, но и снабдило бы их высококвалифицированными рабочими в готовом, так сказать, виде. Труд этих иностранцев снизил бы в свою очередь издержки производства (высокая квалификация — углубление разделения труда — удешевление продукции) и позволил бы его расширять. Мы видели, что связь этих явлений была Монкретьену вполне ясна и он справедливо усматривал в них возможности лучшего и более быстрого развития мануфактурного производства. Очень интересно и то обстоятельство, что Монкретьен просит у правительства совсем немного. В данном случае он просит лишь отмены контроля за качеством. Вот один из многих примеров стеснительности для мануфактуристов старинной регламентации в области производства изделий для внутреннего рынка, которая лишала их главного условия для победы: равенства шансов в конкуренции их товаров с импортными.

Подведем теперь итоги по вопросу об этой «тяжелой промышленности XVII в.». Как мы видели, автор еще очень далек от каких бы то ни было планов «индустриализации», хотя он и понимает важную роль металлургии и производства металлических изделий для всех отраслей промышленности (но это, надо полагать, понимали задолго до него). Для нас его соображения вдвойне интересны. Его острый глаз, наметанный, возможно, на образцах более развитой голландской мануфактуры, особенно отчетливо видел не только отсталость французской практики, но и способ изживания этой отсталости чисто экономическим путем. Кроме того, приводимые им данные являются бесспорным доказательством отрицательного воздействия голландской торговли и промышленности на развитие французского мануфактурного производства. Острое торгово-промышленное (а не просто торговое, как, например, в свое время между Генуей и Венецией) соперничество уже становилось тогда нормой в отношениях между странами, вступившими на путь капиталистического развития.

Раздел о текстильной промышленности Монкретьен неспроста начинает с изготовления войлочных шляп и шапок из бобрового и заячьего меха. Дело в том, что в этой отрасли у французов нет конкурентов: «она полностью и целиком осталась в наших руках». Она самая благополучная (далее Монкретьен располагает прочие отрасли, главным образом по степени убывания благополучия). Чем это объясняется? «Слишком уж часто наши головы меняют свою форму; при подобном непостоянстве иностранцы не смогли бы извлечь барыш из своих товаров». Иными словами, капризы французской моды (которую, кстати сказать, французы уже начали в ту пору прививать другим нациям) сохраняют монополию внутреннего рынка для этих изделий, а он все более и более расширяется, ибо «ныне любой купец одет словно дворянин».[201] Однако — тут автор все же выступает в роли просителя — необходимы меры по контролю над качеством ввозимой фламандцами испанской шерсти, которая полна жира, песка и камней.

Производство полотен Монкретьен считает самой распространенной во Франции отраслью промышленности, дающей заработок множеству людей — мужчинам, женщинам, детям. В этом деле Франция оставила далеко позади всех конкурентов на внешнем рынке, именно благодаря высокому качеству своих полотен. Хотя голландцы и подделывают свои полотна и холсты под французские (маркируя их французскими марками), все равно те не выдерживают сравнения, так как французские полотна отбелены в пресной воде, голландские же — в полусоленой. Особенно важен и прибылен экспорт французских холстов в Испанию. Испанские корабли оснащены французскими, а не голландскими, фламандскими или немецкими парусами.

Беда, однако, в том, что в самое нутро этой важной и выгодной промышленности проникли голландцы. Они завели во Франции свои мануфактуры, где отбеливают ввезенные из Голландии полотна и куда привлекают при помощи большего заработка французских мастеров. Они же скупают и неотбеленные ткани.[202] Голландцев необходимо выгнать, а продажу и вывоз полотен и холстов сделать монополией французов. Иными словами, от короля требуются очень серьезные меры, и снова они направлены против голландцев!

В худшем состоянии находится ранее процветавшее французское сукноделие. Распространено оно по всей стране, и повсюду есть для него хорошее по качеству сырье. Но французское мастерство сукноделия перестало быть секретом. Кому неизвестно, что через французских эмигрантов им овладели англичане и что ныне в английских мануфактурах звучит французская речь. Французский рынок наводнен английскими сукнами, по большей части плохими по качеству сырья, по своей выработке (садятся от дождя) и по окраске (окрашены запрещенным во Франции индиго, а не вайдой). Правда, спрос на сукна вообще сильно упал из-за того, что гораздо больше стали носить шелковую одежду. Все же необходимо поддержать французское сукноделие, в нем занято множество людей. Правительство должно запретить ввоз английских товаров, как это уже сделали фламандцы, Гамбург и т. д.[203]

Шелководство и изготовление шелковых тканей (атласа, бархата, парчи, тафты и т. п.) и чулок Монкретьен оценивает как очень выгодное и имеющее во Франции хорошие перспективы. Своего шелка получают столько, что его должно было бы хватить, да и ткани умеют делать. К чему уплачивать массу денег за импортные шелковые ткани и чулки (только лишь за чулки уплачивается ежегодно около 3 млн ливров)? Король должен или запретить излишества в шелковой одежде, или настолько увеличить производство шелковых тканей во Франции, чтобы они полностью покрывали спрос.[204]

Этот пункт интересен во многих отношениях. Несомненно, что во Франции в ту пору спрос на шелковые ткани и разного рода изделия (чулки, ленты, шелковые кружева и т. п.), уже прочно вошедшие в обиход не только дворянства, но и богатых и зажиточных слоев горожан, значительно превышал возможности отечественной промышленности. Усилия Генриха IV, Сюлли и Оливье де Серра хотя и принесли известные плоды, не устранили, однако, главного недостатка — нехватки сырья. Характерно, что Монкретьен даже не заикается о запрещении импорта шелковых тканей. Мера, которую он требовал в применении к английскому сукну, здесь, очевидно, непригодна. Вероятно, он помнил о провале попыток Генриха IV запретить этот импорт. Навряд ли он верил и в эффективность указов против роскоши. Главная причина, надо полагать, заключалась в том, что французская шелковая промышленность действительно была еще не развита из-за недостатка сырья, и развивать ее можно было преимущественно в этом направлении, т. е. добывая в больших размерах дешевый шелк-сырец. Перспективность данной отрасли определялась (как известно, эти предположения со временем полностью оправдались) наличием давно появившегося и все время расширявшегося спроса на внутреннем рынке, а известное уже за пределами Франции искусство французских мастеров обеспечивало широкую экспансию также и на внешнем рынке.

По отношению к английской бумазее, фламандскому камлоту и другим легким тканям Монкретьен ограничивается замечанием, что все они делаются по образцу французских и хуже их по качеству; чтобы продать у себя дома свои ткани, англичане даже выдают их за французские. Ввоз их во Францию мешает развитию отечественной промышленности. Ныне у лучших в мире французских портных появились конкуренты и притом в самой Франции. Шотландские и фламандские мастера усвоили французские моды и работают со своими земляками в крупнейших городах страны.

Страдает и кожевенное производство, хотя ранее оно принадлежало к числу самых прибыльных, поскольку не менее трех четвертей населения носит кожаную обувь (прочие — деревянную и веревочную). Отечественного сырья не хватает, и кожи привозятся из Берберии, с островов Зеленого мыса и т. д. Не хватает и своих мастеров, приходится терпеть фламандцев. Ухудшается обработка кожи и качество обуви; с этими злоупотреблениями необходимо бороться.[205]

Переходя к «благородному искусству книгопечатания», Монкретьен снова попадает в знакомую сферу — теперь уже как издавший свои труды писатель — и посвящает этому искусству много внимания по причине его большой выгодности и чрезвычайного распространения. Правда, теперь оно имеется во всех странах и поэтому не может давать таких высоких прибылей, как раньше, когда его знали лишь немногие народы, вывозившие за границу свои книги. Кроме того, и спрос ныне не тот: появилось много библиотек, а книги — товар прочный и не изнашиваются, как одежда. И все же при умении и в этом деле можно заработать много денег; пример тому — фламандцы, у которых на прибыль очень тонкий нюх.

Метод извлечения фламандцами высоких прибылей из книгопечатания Монкретьен описывает очень выразительно, и мы приведем его слова, ибо они дают основания судить о разнице между фламандскими и французскими типографиями, а тем самым и об уровне развития французского книгопечатания в ту пору.

Во многих городах Фландрии имеется множество типографий, «где местные бедняки работают за низкую плату и где наборщиков с оплатой в 15 сентов (сент — 1/100 гульдена, — А.Л.) в день заставляют делать больше, чем французы делают за 25. Благодаря такой повышенной выработке (tasche augmentée), они (т. е. книгоиздатели, — А.Л.) продают свои книги почти вдвое дешевле, чем могут сделать наши, и посылают к нам много книг, предназначенных для самого широкого распространения и, следовательно, скорее всего раскупающихся. Этим способом они отнимают у наших печатников и книгопродавцев (по мнению которых, лучшие книги не те, что хорошо напечатаны, а те, что продаются поскорее и повыгоднее) поле деятельности и даже ту ничтожную прибыль, которой они ранее пользовались».[206]

Импорт иностранных книг надо запретить и тем самым поддержать отечественное книгопечатание, в котором занято 50 тысяч человек, тем более что по своему содержанию ввозимые книги способствуют порче нравов и отвращают людей от повиновения законным властям. Привилегии на первоиздания должны даваться не более чем на 4–6 лет; после этого срока все издатели должны пользоваться равными правами при издании и продаже книг. Следует также запретить экспорт французской бумаги и французских шрифтов. Тогда иностранцы вынуждены будут или печатать свои издания во французских типографиях, или же покупать французские книги. Ныне они печатают вредные книги на французской бумаге и французскими шрифтами и торгуют ими во Франции; дело даже дошло до того, что некоторые англичане приобрели во Франции бумажные мельницы и обрабатывают на них английское тряпье.[207]

Итак, ни обилие хорошей бумаги, ни наличие такого ценного оборудования, как типографские шрифты, ни многочисленность типографий и искусных мастеров не спасли французское книгопечатание в начале XVII в. от неспособности конкурировать с фламандским — и притом по чисто экономическим причинам. Дешевизна импортных книг (они стоили почти вдвое дешевле!) в первую очередь определялась более высокой производительностью фламандских типографий с их более дробным разделением труда, в силу чего на многие частичные операции можно было ставить менее квалифицированных или неквалифицированных рабочих с низкой оплатой. Затем фламандские печатники удовлетворяли широкий спрос, книги их (речь идет главным образом о молитвенниках, публицистике и т. п.) выходили большими тиражами и быстро раскупались по причине своей дешевизны и отсутствия цензуры.

Благодаря искусству проживающих во Франции итальянских мастеров-стекольщиков и превосходному качеству сырья в дворянских поместьях процветает изготовление стекол, стеклянной и хрустальной посуды.[208] Эту отрасль надо поощрять и поддерживать дворянскую монополию, не раздавая новых привилегии.[209]

Завершив свой обзор отраслей мануфактурного производства,[210] Монкретьен переходит к выводам, которые надлежит сделать из обрисованного им положения.[211] Необходимость развивать промышленность представляется ему несомненной. Богатство страны основано именно на промышленности, она начало и конец всего (premier vivant et dernier mourant).[212] Государь может быть спокоен лишь в том случае, если все подданные имеют средства к существованию, а дает это промышленность. В противном случае неизбежны опасные народные волнения.

Какие же меры надо принять к тому, чтобы из мелких поселков выросли большие богатые города, которыми изобилуют Голландия, Зеландия и Фризия? Надо обучать рабочих, ибо искусные мастера крайне необходимы. Надо искоренить праздность и привлечь мануфактуристов, указав им пути получения прибылей и почетных привилегий. В этих мерах сочетаются интересы частных лиц и общее благо. Надо учредить школы для детей бедняков и учить их там ремеслам. Необходимо обучать также и женщин, ибо и они должны работать. В Голландии детей бродяг и нищих помещают в особые закрытые приюты, девочек и мальчиков отдельно, и обучают разным мануфактурным работам. Когда они вырастают, их женят и выдают замуж (между собой!) и они работают в тех же приютах, но уже за плату. Такие приюты устроили бы и французские мануфактуристы, если бы знали, что продукции их предприятий обеспечен сбыт в итоге запрещения импорта иностранных товаров.[213] Злостных бродяг и нищих надо суровейшими мерами принуждать к самому тяжелому труду в исправительных работных домах.

Мысль Монкретьена вполне ясна и вытекает из потребности иметь на мануфактурах обученных рабочих, а также из стремления использовать женский и детский труд. Однако траты на профессиональное обучение он возлагает на правительство. Мануфактуристы согласны нести связанные с этим издержки лишь в том случае, когда детский приют превращается в своего рода мануфактуру и обученные в нем дети прикрепляются к ней до скончания своих дней.

Следующим пунктом является необходимость удешевления мануфактурной продукции. Почему голландцы имеют возможность продавать свои товары столь дешево? «Там самые тонкие умы, самые богатые и удачливые люди считают почетным делом изыскание полезных и пригодных усовершенствований, при помощи которых можно быстрее и легче производить наиболее необходимые и широко распространенные изделия. От этого они получают богатые плоды, ибо благодаря машинам и механическим орудиям облегчается труд человека и, следовательно, уменьшаются издержки производства (frais de la besogne). Еще в большей степени, чем обилие и искусство рабочих, это дает им (т. е. голландцам, — А.Л.) возможность продавать нам товары по столь низкой цене, тем более что теперь, когда они овладели нашим рынком, они стремятся не столько к хорошему качеству, сколько к большому количеству товаров и употребляют свое старание на то, чтобы их получше приукрасить (farder) — дабы прибыльнее продать, — а не на то, чтобы сделать их действительно хорошо».[214]

Затем следует вывод о необходимости принять меры против возможного перепроизводства, ибо оно снижает прибыли. Дабы избежать неудобств, проистекающих как из нехватки товаров, так и из их чрезмерного обилия, правительство должно разыскать средства для установления разумного равновесия между тем и другим.

Последний и важнейший, с точки зрения автора, вывод — насущнейшая необходимость протекционизма. Первым и самым важным условием расцвета отечественной мануфактуры является запрет ввоза иностранных изделий. На этом запрете основано процветание Англии и Фландрии.[215] Для государства нет ничего прибыльнее богатой и разнообразной промышленности, удовлетворяющей все потребности. По отношению к ней у государя такие же задачи, как у архитектора по отношению к строящемуся зданию.[216] Недаром в Голландии правительство приходит на помощь частным предпринимателям (la main publique aide à la particulière) и учреждает новые мануфактуры.[217] «Смелей, ваши величества, — заключает Монкретьен, — осуществите сие славное деяние!».[218]

Этот призыв к смелости не случаен. Если для обучения рабочих, введения технических усовершенствований, избежания перепроизводства и предоставления субсидий достаточно доброй воли со стороны правительства и его распоряжений, то для осуществления последовательного протекционизма необходима была именно смелость и притом в самой трудной в ту пору для Франции сфере — в международных отношениях. Монкретьен это прекрасно понимал, и, чтобы увидеть свои просьбы о протекционизме реализованными, он высказал ряд соображений дипломатического порядка.

Хотя в пору написания трактата, т. е. в 1614 г., гражданские войны 1610-х годов еще только вступали в свой первый этап и трудно было предвидеть все их перипетии, а перспектива созыва Генеральных Штатов внушала много надежд на мирное урегулирование начавшегося конфликта и на проведение реформ, тем не менее международная обстановка в Западной Европе, сложившаяся после смерти Генриха IV, была достаточно ясной. Свои советы королю Монкретьен давал с учетом того, что они должны встретить серьезные возражения со стороны французских министров, проводивших очень осторожную внешнюю политику.

Торговые договоры, заключенные Генрихом IV с Англией, Испанией, Голландией, предоставляли французским купцам равные права. Но после смерти короля в 1610 г. они стали непрерывно нарушаться в ущерб Франции. Правительство предпочитало терпеть этот урон и не заявляло решительных протестов, ибо в период ослабления центральной власти и нарастания гражданской смуты оно было крайне заинтересовано хотя бы в пассивной поддержке правительств как раз тех стран — Англии, Испании, Голландии, — с которыми ему надлежало бы ссориться, если бы оно встало на путь систематической защиты своих купцов и промышленников. Этой заинтересованностью Франции в поддержании политических союзов беззастенчиво пользовались ее соседи, чтобы создать благоприятные условия для своей торговли. Вопреки действовавшим торговым договорам они повышали ввозные пошлины на французские товары и всякими другими способами ставили приезжавших к ним французских купцов в неравноправное положение. О том, как свободно действовали иностранные купцы в самой Франции, уже было сказано.

Поэтому Монкретьен задает два основных вопроса: следует ли требовать от соседних стран точного выполнения договоров? Если Франция обладает всем необходимым, нужна ли ей вообще внешняя торговля?[219] Отвечая утвердительно на первый вопрос, он тем самым оказывается вынужденным очень подробно мотивировать свое мнение о необходимости развитой внешней торговли.

Монкретьен доказывает это, исходя как из нужд государства в деньгах, так и из исторического и современного ему опыта, что придает его доказательствам двоякий интерес: в плане развития теории меркантилизма, с одной стороны, в плане истории французской экономики XVI — начала XVII в. в тесной связи с мировой экономикой (с учетом, разумеется, всей ограниченности подобного термина для того времени) — с другой. Последнее обстоятельство представляется нам особенно важным, наглядно показывая категорическую необходимость изучения экономического развития любой европейской страны начиная с XVI в. (частично уже с XIII в.) не как замкнутого целого, а как части большого и тесно связанного между собой комплекса стран Европы.[220]

Точного выполнения торговых договоров Монкретьен предлагает добиваться, не обостряя отношений с союзниками, в которых Франция заинтересована. Надо стоять на почве закона, т. е. пунктов договоров, и стремиться к тому, чтобы купцы всех стран были равны в своих правах.[221] В торговле не должно быть монополий.[222] Между тем французские купцы поставлены в некоторых странах в крайне трудные условия.

Англия систематически повышает ввозные пошлины на французские товары и даже вовсе запрещает импорт некоторых из них, запрещая также вывозить свое сырье. Французские купцы подвергаются там всяческому унижению. Монкретьен приводит следующий — по его словам, типичный — диалог между французским и английским купцами. Француз спрашивает: «Почему с нами так обращаются?» — «Потому, что вы иностранцы». — «Но с вами во Франции так не обращаются». — «Если вы поступаете неразумно, должны ли и мы быть дураками?».[223]

Монкретьен считает необходимым повысить вывозные пошлины на экспортируемые в Англию французские товары (зерно, вина, бумагу, фрукты и различные изделия) и поставить английских купцов во Франции в такие же условия, в каких находятся французские купцы в Англии.[224] Такие энергичные меры продиктованы, надо полагать (это явствует из дальнейшего), тем, что Англия не является непосредственным соседом, что она очень дорожит французскими высококачественными винами, пшеницей, бумагой, предметами роскоши и т. д. и, наконец, тем, что политический союз с ней не столь важен, как союзы с другими странами.

С Голландией дело обстоит иначе. Франция сделала для нее так много — и притом совсем недавно,[225] — что они не должны плохо обращаться с французскими купцами, тем более что те ввозят в Голландию лишь вино, а вывозят полотно, саржу, камлоты, мыло, масло, сыр. У голландцев надо учиться, в этом заключается наибольшая польза, которую французы могут извлечь из сношений с ними. Голландцы любят Францию, очень ей обязаны и будут рады помочь французам.[226] Из этих суждений автора можно сделать вывод, что, по его мнению, правительство имело возможность урезать права голландцев в их пока еще бесконтрольной деятельности внутри Франции. Оно должно придерживаться принципа: права иностранных купцов во Франции не могут превышать прав французских купцов.

Последних надо защищать и в Испании. Испанские купцы свободно торгуют во Франции и свободно разъезжают по всей стране, а французам прямая торговля с испанскими колониями в Америке запрещена. Испанское правительство получает огромные доходы от обложения торговли, которую ведут с Америкой прочие страны, в особенности Франция, на долю которой приходится наибольшая часть вывозимых туда мануфактурных изделий и продовольствия. Французские купцы уплачивают в Испании непомерные пошлины (в среднем до 40 % стоимости товаров, за исключением зерна), в то время как испанцы (и прочие иностранцы) платят во Франции не более 2,5 %. Испанцы захватывают французские суда, направляющиеся в Америку, убивают французских колонистов и т. д. Необходимо уравнять права французских и испанских купцов.[227] Это пожелание также могло считаться исполнимым, поскольку Франция только что (в 1612 г.) заключила с Испанией политический союз и, следовательно, могла добиваться от нее уступок.

Таким образом, по мнению Монкретьена, международная обстановка в 1614 г. позволяла французскому правительству вести достаточно авторитетную протекционистскую политику и восстановить попранное соседями равноправное положение французских купцов.

В тот момент эти суждения были в значительной мере обоснованы. Но дальнейшие события сделали подобную политику — действительно очень нужную для развития французской экономики — временно неосуществимой. Провал реформ на Генеральных Штатах, разгул междоусобицы в 1615–1620 гг., военные кампании против гугенотов в 1620–1629 гг., словом, крайне неустойчивая политическая ситуация внутри страны и разгоравшаяся (пока что за ее пределами) Тридцатилетняя война не дали правительству возможности ни широко субсидировать мануфактуристов, ни предъявлять союзникам (Испания еще продолжала числиться в их числе) требования об изменении таможенных тарифов. Но как только в 1626 г. наметилось некоторое улучшение (оказавшееся всего-навсего краткой передышкой), Ришелье сразу же предпринял многие меры.[228]

Доказав правительству не только необходимость, но и возможность протекционизма, Монкретьен переходит к обсуждению значения внешней торговли. Внутренняя торговля очень полезна и необходима для нормальной жизни страны, но выгодна — хотя и сопряжена с риском — лишь торговля внешняя. Она является наилучшим и наибыстрейшим способом обогащения, а богатство содействует мощи и славе государства. Она доставляет деньги, «а мы ныне живем золотом и серебром, они удовлетворяют потребности всех людей. Деньги — главный нерв войны... извлекаются они из налогов, уплачиваемых с торговли».[229] Поэтому купцы для государства необходимы и полезны. Они, правда, больше заботятся о своих прибылях, чем об общественных интересах, но это понятно и допустимо: без жажды прибыли они не стали бы подвергать себя риску на море и на суше. Нельзя из-за этого выкидывать их из числа почтенных граждан, словно каких-то илотов.[230] Надо установить пределы прибыли; честная прибыль в торговле столь же законна, как в любом другом занятии. В Италии купцы занимают первое место, их очень уважают в Англии, в Голландии они во всем главенствуют. Вообще Голландия — прекрасный пример того, как торговля может обогатить страну. С какой быстротой эта маленькая страна овладела торговлей во всем мире! Голландцы соединяют трудолюбие французов и присущее — англичанам умение руководить хозяйством (ménagerie).[231]

Франция может и должна последовать примеру Голландии, тем более что это будет не чем-то новым, а всего лишь восстановлением прежнего положения вещей.

Таким образом, ход рассуждения приводит автора к необходимости сделать краткий экскурс в историю внешней торговли Франции в XVI в. и рассмотреть причины ее упадка во втором десятилетии XVII в. Все эти данные представляют значительный интерес для экономической истории Франции и для проблемы соотношения европейских стран на мировом рынке в начале XVII в.

До своих открытий Испания и Португалия были бедны. Теперь они богаты золотом и серебром и в состоянии удовлетворить свою потребность в зерне, покупая его у Франции, которая таким путем получает много драгоценных металлов. Но главная причина былой выгодности французской торговли на Пиренейском полуострове была в том, что в первой половине XVI в. (начиная с правления Людовика XII) французские купцы сами свободно продавали свои товары в испанских и португальских портах и сами вывозили оттуда золото и пряности. Фактически они имели монополию на торговлю с Америкой через Испанию (в обоих направлениях); Голландия и Англия были в ту пору неспособны узурпировать их права. При Генрихе II эта монополия обусловила чрезвычайный расцвет франко-испанской и франко-американской торговли. Никто не мешал французам, их торговые связи были удачно и прочно установлены, они свободно плавали по морям и получали большие прибыли. Наступившие затем во Франции гражданские войны нанесли большой ущерб торговле, но даже и в это время предпринимались длительные и довольно удачные плавания. Однако в целом междоусобица страшно разорила страну и подкосила торговлю — ведь от войн в первую очередь страдают купцы. Тем временем Англия и Голландия набирали силу, и по окончании их войн с Испанией (в чем большая заслуга именно Генриха IV, примирившего Испанию с Англией, а затем и с Голландией) они начали вытеснять французов с испанского и американского рынков. При жизни короля это еще не ощущалось отчетливо, и Франция, как и в былые мирные времена, наполняла Испанию зерном, полотнами, сукнами, скобяными и другими изделиями. После смерти Генриха IV положение сильно ухудшилось, и интересы французских купцов были ущемлены. Кроме высоких ввозных пошлин (о чем была речь), они теряли на том, что испанские купцы сами привозили во Францию американские товары (кожи, имбирь, красители) и продавали их дешевле, чем это делали французские купцы, привозящие их из Испании, ибо не платили взимаемой с тех 10 %-й пошлины; при таких же благоприятных обстоятельствах они закупали во Франции полотна. Благодаря этому они зарабатывали на французских товарах, идущих в Америку, на 23–25 % больше, чем французские купцы.[232]

Еще больший ущерб наносили повсюду французам англичане и голландцы, экспорт которых сильно возрос. В XVI в. ни в Турции, ни в Берберии англичан не было, и марсельцы доставляли англичанам восточные товары. Теперь у них там действуют свои торговые компании, и английский посол в Константинополе оспаривает у французского привилегию торговли с Левантом.[233] В Средиземноморье появились также и голландцы, которым стоит только где-нибудь показаться, как они захватывают все в свои руки и вытесняют французов. Причиной тому — дешевизна их товаров, в особенности на первых порах, когда они хотят завладеть торговлей и продают чуть ли не вдвое дешевле, даже себе в убыток. Происходит это потому, что из-за правильного использования работников (par l'exact employ de leurs hommes) они производят множество всевозможных товаров и, кроме того, наибольшую прибыль они извлекают из фрахта своих бесчисленных кораблей.

Голландцы вытеснили французскую торговлю из Сенегала и Гвинеи, появились уже и в Канаде. Они переманивали на свои корабли опытных французских капитанов. Из-за голландцев французы уже почти потеряли прибыльную ловлю сельдей в океане, а те на ней разбогатели. За французскими рыбаками еще сохраняется очень выгодная ловля трески, которой заняты 600 судов и 15–20 тысяч нормандских и бретонских рыбаков. На ней купцы получают до 30–50 % прибыли, и ее обязательно надо удержать за Францией.[234]

Нарисованная Монкретьеном картина подъема французской торговли и промышленности до середины 1550-х годов, затем упадка до начала XVII в., нового большого подъема в 1600–1610 гг. и нового упадка после 1610 г. совпадает в главном и во многих деталях с данными, полученными из других источников. Никто из современников не проник так глубоко в смысл этих перемен.[235] Разумеется, от Монкретьена ускользнули многие явления и их скрытое значение, ибо самый проницательный человек того времени не мог разгадать законов складывавшегося капиталистического производства.[236] Тем не менее главные выводы, вытекающие из его рассуждений, верны: 1) французская внешняя торговля, процветавшая в первой половине XVI в., пришла затем в упадок, главным образом из-за междоусобных войн во Франции; с наступлением мира она возродилась, но теперь ей мешают конкуренты; 2) французские купцы проигрывают в конкуренции с голландскими (отчасти уже и английскими) соперниками по причине сравнительной дороговизны своих товаров; 3) из-за ослабления центральной власти во Франции и обусловленного этим обстоятельством падения международного престижа французского правительства купцы оказались в неравноправном положении на всех внешних рынках (выше было сказано о том, что и на внутреннем рынке дело обстояло так же); 4) сильное правительство может устранить эту помеху путем дипломатии и протекционистских мер, а удешевление продукции французских мануфактур должно быть достигнуто путем профессионального обучения, запрета импорта и т. д.; 5) наилучшим способом для развития внешней торговли, прекрасно зарекомендовавшим себя в Англии и Голландии, является организация крупных торговых компаний.[237]

Сам Монкретьен нигде не говорит о политических причинах торгового и промышленного процветания Голландии, хотя и знает отлично, что «купцы там главенствуют во всем» (характерно, что, упоминая неоднократно о громадных прибылях, извлекаемых голландцами из судоходства, он все же на первое место ставит голландскую промышленность, голландские мануфактуры).[238] Абсолютистская Англия является для него почти столь же прекрасным примером расцвета торговли и промышленности, достигнутого путем протекционистских мер Елизаветы Тюдор. В силу этого его изъявления верноподданнических чувств и надежд на правительство не производят впечатления фальши. Он, очевидно, искренне верил в возможность подобного же процветания экономики абсолютистской Франции, в случае если бы его предложения нашли благосклонное внимание и оказались реализованными.

В связи с этим он не скупился на советы и по многим другим вопросам. Большое внимание он уделил монетному обращению, налогам и колониальной экспансии.

Он подробно описал тяжелое расстройство монетного обращения во Франции, от которого очень страдала масса населения. Из Франции исчезали полноценные золотые и серебряные монеты, тайно вывозившиеся (несмотря на все запретительные меры и контроль на границах) иностранными купцами в Севилью, Лиссабон, Лондон, Амстердам и т. д. Нередко эти иностранцы получали деньги от французских купцов в качестве ссуд, так как те, не имея возможности вложить свои капиталы в торговлю, искали хотя бы такого их помещения.[239] Утечка полноценных монет сопровождалась ввозом из-за границы плохой монеты;[240] фламандцы держали во Франции для этой цели специальных менял и получали большие барыши (до 25 % в месяц, по словам Монкретьена). Страна была наводнена медной плохой монетой, а серебра и золота не хватало. Страдали все и особенно простой народ, которого это ввергало в отчаяние (un desespoir pour le peuple).[241]

Присущая Монкретьену патетическая манера изложения, легко и естественно переходящая порой в иронию и сарказм, достигает апогея именно на этих страницах. Он пишет о множестве трагических историй, вызванных расстройством в денежном обращении, и от имени народа умоляет правительство как можно скорее навести порядок. Необходимо запретить курс иностранных монет (кроме испанских), точно установить соотношение золота и серебра,[242] платежи оформлять только в счетной монете[243], выпустить хорошую разменную монету, энергичнее бороться с нарушителями, вывозящими французские монеты за границу, и вообще с контрабандистами и т. д.

Сведения о расстройстве монетного обращения очень ценны… Они добавляют много черт для обрисовки экономического упадка во Франции после 1610 г.: отлив капиталов из торговли и промышленности, тяжелое положение народных масс и т. д. В основе этого расстройства лежали две причины. Установленное при Генрихе IV хорошее качество французских золотых и серебряных монет, а также обилие во Франции такой же хорошей испанской монеты вызвали контрабандный вывоз их за границу, в результате чего страна оказалась наводненной иностранной монетой худшего качества и разменной неполноценной монетой. От этого страдало как население, так и государство. Это не было новым явлением. В XVI в. в Испании наблюдалось такое же «бегство» (fuite) полноценной монеты в другие страны, а сама Испания испытывала острый в ней недостаток,[244] нарушавший экономическую жизнь. Из трактата Монкретьена видно, что в его время Франции начинала грозить такая же участь. Она теряла некоторое количество поступавших в нее драгоценных металлов (в приведенном у Монкретьена примере эти потери оценены в 10 %) без всякого эквивалента, и часть денег уплывала без пользы. Вторая причина заключалась в том, что эти потери были обусловлены политической обстановкой в большей степени, чем экономической. Не защищенная эффективным протекционизмом (поскольку после 1610 г. торговые договоры нарушались в ущерб интересам французской торговли и промышленности) французская экономика страдала по всем линиям. Контрабандный вывоз хорошей монеты имел место и при Генрихе IV, но далеко не в тех размерах, как после смерти короля, когда иностранные купцы стали привольно чувствовать себя во Франции, а междоусобица чем дальше, тем больше нарушала нормальную жизнь страны.

Предлагаемые Монкретьеном в связи с этим меры нельзя рассматривать как самодовлеющие. Они могли принести пользу лишь в сочетании со всеми прочими протекционистскими мероприятиями.

Очень любопытны предложения Монкретьена по части налогового обложения. Для Франции эта тема имела особую остроту не только в финансовом, но и в социально-политическом плане и поэтому усиленно дебатировалась в связи с намеченным созывом Генеральных Штатов.[245] Следует сказать, что из всех проектов реформ проект Монкретьена отличается наибольшей радикальностью.

Он предлагает сделать подоходный налог основным, для чего нужно составлять раз в 5 лет имущественные кадастры на основании подаваемых деклараций о составе имущества и о доходах. Помимо того, что это распределение наиболее справедливо и меньше отяготит народ и, следовательно, укрепит социальную структуру общества,[246] оно принесет также большую пользу и в том отношении, что по кадастровым спискам можно будет получить точные сведения о численности населения, возрасте, положении и занятиях людей. Можно будет рассчитать, сколько человек следует навербовать в армию, послать в колонии и т. д. Правительство будет знать, сколько и каких товаров производится, какие из них и в каком количестве можно вывозить, какие отрасли поощрять и т. п.[247]

Монкретьен предлагает уничтожить откуп на соль и сделать внутреннюю торговлю солью столь же свободной, как любую другую (tirer le sel en liberté comme une autre marchandise).[248] Вместе с тем необходимо значительно поднять вывозные пошлины на соль, которой Франция снабжает многие страны и области.[249] Голландцы, например, извлекают большие барыши из торговли соленой сельдью именно потому, что они по дешевке берут соль во Франции. Прибыль от одной лишь свободной торговли внутри страны может достичь 10 млн ливров.[250]

Следует также значительно повысить с иностранцев вывозные пошлины на другие главные статьи французского экспорта: зерно, вино, сукна и полотна. Если даже в результате этой меры вывоз их сократится, вреда не будет — они подешевеют на внутреннем рынке, и народ будет доволен. Государство богато обилием не золота и серебра, а всех вещей, необходимых для жизни; у кого их больше, тот и богаче (qui plus en a, plus a de bien). Отметим это мнение! Автор добавляет, что во Франции стало ныне больше золота и серебра, чем в XV в., однако французы не стали от этого ни богаче, ни даже зажиточнее.

Увеличение вывозных пошлин тем необходимее, что в Голландии и Англии они уже увеличены для французских купцов; таким образом, эта мера не может вызвать возражений, она лишь восстановит утраченное равноправие. Кроме того, французское вино ценится за границей настолько высоко, что его все равно будут покупать и вывозить, равно как и соль, зерно и полотна. Чтобы иметь деньги, «которых во Франции не производят», экспорт необходим, но нельзя вывозить сырье и ввозить готовые изделия. Кроме того, вывоз зерна нужно строго регулировать, чтобы не лишать провинции продовольствия. В строгом контроле нуждается и внутренняя торговля.[251]

Последним предложением по части финансов является выкуп домена. Его надо именно выкупить (т. е. не просто отобрать), ибо государь не может пренебрегать интересами частных лиц и нарушать общественное доверие. Эти меры в ту пору предлагались очень многими, и Монкретьен в этом не оригинален. Выкуп домена занял впоследствии, на собрании нотаблей 1626 г., центральное место в предполагавшейся реформе финансов, и мы его подробно рассмотрим в соответствующей главе.[252]

В целом налоговая реформа Монкретьена очень показательна именно для торгово-промышленной буржуазии. Этот проект ликвидирует сословные налоговые привилегии, вводя подоходный налог со всего населения. Отмена откупа на соль и включение этого ценнейшего для жизни продукта в обычное товарное обращение означало в то же время и отмену особо тяжелого для народа соляного налога — габели. Государственные доходы предполагалось увеличить путем повышения вывозных пошлин с иностранных купцов, причем этому повышению подлежали также товары (зерно, вино, соль, полотна), без которых Голландия, Испания и другие страны были не в состоянии обойтись. Поэтому можно было не опасаться, что данная мера подкосит французский экспорт и лишит страну денег. Вывоз мог лишь несколько сократиться, но тогда эти товары подешевели бы внутри страны.

Чисто буржуазный характер проекта Монкретьена подчеркивается еще и тем, что автор ничего не изобрел из головы: он просто предлагал использовать опыт голландской республики. Он хотел ввести в феодальной Франции буржуазную налоговую систему и разрубить одним ударом гордиев узел неразрешимых противоречий между растущим бюджетом, абсолютистского государства и прогрессирующей бедностью основных масс налогоплательщиков, между угрожавшим имущим классам возмущением народа непомерно тяжелыми налогами и множеством сословных налоговых привилегий, между необходимостью для государства поддерживать доставлявшую в страну деньги внешнюю торговлю и высокими налогами на отечественную буржуазию, отнимавшими у последней значительную долю прибылей и делавшими ее неконкурентоспособной, и т. д., и т. п. Проект Монкретьена был в целом совершенно неосуществим в абсолютистской Франции. Отмены габели и сословных привилегий пришлось ждать более полутора столетий. Даже такая скромная мера, как выкуп домена, наткнулась в 1626 г. на непреодолимые препятствия. Единственно осуществимая — и в дальнейшем осуществленная — часть проекта состояла в повышении пошлин.

Но у Монкретьена был в запасе еще один совет, которому он придавал огромное значение — усиление колониальной экспансии в Америку. Пример соседей показывал, насколько это было выгодно, и Франции следовало поторопиться.

Во Франции имеется очень плотное население, особенно возросшее в мирное время.[253] Часть его должна отправиться в колонии, чтобы основать там «Новые Франции»; туда же надо вывезти мятежников, бездельников и мошенников.

Об индейцах Монкретьен отзывается с уважением. Европейские промыслы им неизвестны, но от природы они умны, щедры, справедливы, уважают храбрость и чрезвычайно ценят свободу. Земля у них общая, они ничего не делят и возделывают столько, сколько нужно для пропитания; поэтому они не отличаются трудолюбием (peu laborieux). Если французы сумеют привить им свои добродетели, не заразив их своими пороками, туземцы будут людьми достойными (braves hommes), тем более что своих угнетателей (испанцев и португальцев) они ненавидят, а к французам относятся хорошо.

Для устройства колоний нужны большие затраты на флот, строительство портов и т. д:, но все это быстро окупится сторицей. Колонии — неисчерпаемые источники богатства. Между ними и метрополией должны установиться прочные и разносторонние торговые связи. В колонии можно вывозить полотна, сукна, кожи, шапки, сапоги, скобяные товары, ножи, гвозди, инструменты, котлы и металлическую посуду, гончарные и стеклянные изделия, рыболовные снасти, галантерею, четки и многое другое. Из колоний можно получать золото, серебро, медь, шелк, хлопок, ароматы и лечебные травы, камедь, шафран, сандал, меха и кожи, красители, ценные сорта дерева, лен и коноплю, перец и пряности — словом, все, что тогда вывозилось с Востока и из северных стран. В колониях можно разводить виноград, садить оливы, возделывать сахарный тростник, имбирь, все зерновые злаки, рис, горох, овощи и плоды, шелковицу, разводить скот, ловить китов, треску и другую рыбу.

Выгоды такой торговли неоспоримы. Она будет целиком в руках французских купцов, которые освободятся от уплаты иностранцам тяжелых пошлин и сборов. Вывоз в колонии мануфактурных изделий чрезвычайно расширит производство в метрополии и даст работу многим людям.

Плавание в Вест-Индию занимает только 6 недель. Там хороший климат и хорошая почва; у берегов много островов, где можно устроить порты. Оттуда можно попытаться найти пролив, ведущий в Тихий океан; такой путь к Китаю будет короче и легче трудного пути вокруг Африки. Словом, дело лишь за тем, чтобы правительство положило начало колониальным экспедициям.[254]

Эти планы и расчеты очень любопытны. Пронизанные буржуазным духом мануфактурной эпохи, они ставят в центр внимания устранение тех препятствий, которые мешали французской буржуазии в ее конкуренции с купцами и промышленниками других стран. Колонии — это прежде всего рынки сбыта для отечественного производства, причем рынки, закрытые для конкурентов. Рынками сырья они должны стать лишь в той мере, в какой в нем будет нуждаться расширенное производство метрополии. Затем колонии должны быть поселениями эмигрантов из Франции, «Новыми Франциями». В этом их социально-политический смысл; они оттягивают из метрополии социально опасные элементы. Для Монкретьена характерен упор на колонизацию Америки как таковую. Он не проповедует ни беззастенчивого грабежа (этим объясняется его благоприятное отношение к индейцам), ни плантационной системы с применением рабского труда. Иными словами, он подчеркивает как раз ту сторону, которая не нашла себе места в концепции Хобсбома, а именно воспроизводство на американской земле таких черт французской экономики, которые представлялись ему наиболее подходящими, ибо были освобождены от препятствий, мешавших развитию мануфактуры и сельского хозяйства в самой Франции.

* * *

Возможно, что детальное исследование архивных материалов расширит, исправит и уточнит сведения, содержащиеся в трактате Монкретьена. В настоящий момент он является важным источником для исследования обширного круга тем, связанных с экономикой Франции начала XVII в. и с насущными вопросами мануфактурного развития в целом. Многие конкретные данные этого источника хорошо подтверждают положения Маркса, сформулированные на основе преимущественно английского и голландского материала.

Особый интерес этот трактат имеет для целей нашего исследования и для критики теории кризиса. Он свидетельствует об упадке французской экономики. Но последний обнаружился не в 1620–1630 гг. (к которым авторы теории кризиса приурочивают его начало) и коренился не в кризисе сбыта, падении цен, убыли населения, феодальной структуре деревни и т. д. Смысл наблюдений Монкретьена заключается в том, что французская промышленность хирела от непосильной для нее конкуренции с более высокоразвитой мануфактурной промышленностью Голландии и отчасти Англии. В этих условиях протекционизм действительно был единственным средством создания политическими, т. е. насильственными, способами искусственной, закрытой для конкурентов обстановки, в которой отечественная буржуазия могла произрастать и набирать силы для успешной конкуренции в будущем. В данном (случае связь между развитием мануфактурного производства и сильной государственной властью выступает чрезвычайно отчетливо. Однако это не дает оснований для утверждения, будто само государство создавало эту экономику.

Нам представляется, что эти соображения существенны для оценки разных типов и разных масштабов протекционизма в отдельных странах.

Трактат Монкретьена показывает также и ту ожесточенную экономическую борьбу, которая шла на рынках самой Западной Европы (не говоря уже о балтийском, левантийском и американском рынках) между купцами и промышленниками отдельных стран. Монкретьен писал, что голландцы и англичане «с удивительной и несравненной ловкостью обшаривают все углы нашего королевства в поисках того, что им надо», т. е. прибылей.[255] Этот же основной мотив действовал и в других случаях. Все известные в ту пору европейцам рынки были ареной яростной конкуренции, где выигрыш одной стороны означал проигрыш других, кризис торговли одной нации знаменовал успех купцов нации соперничавшей.

Меркантилизм Монкретьена отличается от меркантилистской государственной политики.[256] Он представляет, если можно так выразиться, буржуазный вариант меркантилизма, в то время очень редкий. Деньги интересуют автора главным образом с точки зрения государственных потребностей: они нужны для оплаты армий и т. п. Основой для него остается производство и удешевление продукции, а целью — расширение производства для насыщения преимущественно внутреннего рынка. Возможно, что подобное направление мысли объясняется профессией автора, но это как раз и придает его концепции особую окраску. Более того, оно же дает ему возможность рассматривать развитие буржуазной экономики в ее самостоятельном движении, в то время как государственный меркантилизм отводил ей роль лишь средства для экономического подъема страны и обогащения абсолютистского, т. е. феодального по своей политической основе, государства. Этим объясняется тот любопытный момент, что в своем проекте налоговой реформы Монкретьен не стеснял себя соображениями о том, допускала ли социальная и политическая структура Франции подобную коренную ломку. Он провозглашал то, что нужно было буржуазии для ее экономического роста, и отчетливо видел помехи, стоявшие перед ней на этом пути. О препятствиях социального и политического порядка он умалчивал, то ли из-за незрелости политической мысли французской буржуазии в ту пору — что нам представляется наиболее вероятным, — то ли по какой-либо другой причине, ускользающей от нашего внимания. Во всяком случае важно отметить, что он требовал от правительства не только гораздо больше того, что оно могло дать в начале XVII в., но и того, что оно вообще было способно дать буржуазии феодально-абсолютистской Франции. Он хотел создания таких условий для совершенно беспрепятственного развития своего класса, которые могли появиться лишь после буржуазной революции.

Отметим также, что Монкретьен дает очень интересный материал, касающийся нужды мануфактуристов в обученных и квалифицированных рабочих. Даже во Франции, казалось бы достаточно богатой такого рода кадрами — вспомним о длительном существовании множества разнообразных цехов с их системой тщательного профессионального обучения, — потребность капиталистического производства в квалифицированной рабочей силе сказывалась очень отчетливо.

В какой мере идеи, высказанные Монкретьеном, отвечали пожеланиям и настроениям торгово-промышленной буржуазии Франции? Здесь не может быть двух мнений — по самым основным темам совпадение было полным. Судить об этом можно по наказам к Генеральным Штатам 1614–1615 гг. и по публицистике тех же лет. Вспомним, что сам трактат Монкретьена представляет и своего рода «индивидуальный» наказ, и публицистическое произведение, рассчитанное на широкую публику. Недаром автор следует уже сложившимся к тому времени нормам этого литературного жанра: констатация «болезни» и методы ее «лечения». От всех многочисленных памфлетов, вышедших в 1614–1615 гг., его отличает широта «диагноза» и продуманность «рецептов», но суть у них одинакова.

В наказе третьего сословия провинции Анжу выставлено требование отмены соляного налога (табели), вместо которого должен быть введен единый и общий для всех налог на соль. То же мы встречаем и в других наказах, а также в сводном наказе палаты третьего сословия на Генеральных Штатах. Раздел о торговле в этом документе кажется списанным с Монкретьена, хотя этого, разумеется, не было. Тяжелое положение французского купечества и французских мануфактуристов было общеизвестным и общепризнанным фактом. Выход также все искали в одном — в усиленном протекционизме.[257] Заметим здесь же, что эти соображения делают, на наш взгляд, излишним вопрос, с которым мы столкнемся в дальнейшем: читал ли Ришелье трактат Монкретьена? Сама постановка вопроса в такой форме кажется нам неудачной. Дело не в том, читал ли он его; дело в том, что не знать его он не мог. Ни один из крупных политических деятелей того времени не мог игнорировать действительности, которой он посвящен; она была на устах у всех не в меньшей мере, чем чисто политические дела.

Каким же образом могло измениться к лучшему тяжелое положение французской экономики? В каких формах и в какой мере могли быть реализованы предложения, поток которых был вызван созывом Генеральных Штатов, породившим надежды на реформы?

Пути такой реализации могли быть двоякими: соответствующие меры надлежало принять правительству, и в то же время немалое дело предстояло сделать самим купцам и мануфактуристам. Необходимо подчеркнуть, что по духу и закалке французская торгово-промышленная буржуазия (особенно гугенотская) мало чем отличалась от своих более удачливых конкурентов — голландцев, англичан и т. д. В ней была достаточная доза отваги, авантюризма й предприимчивости. Беда заключалась в том, что ее усилия носили скорее индивидуальный характер; кроме как у гугенотов и у марсельцев, купеческие объединения были непрочны и маломощны, а конкуренция отдельных областей и даже городов между собой мешала экономической консолидации поднимающегося класса.[258] Наконец, само деление французской буржуазии на гугенотскую и католическую (причем на долю первой в те годы приходилась львиная доля привилегий и прибылей) представляло собой ярко выраженное французское своеобразие, накладывавшее неповторимый отпечаток на процесс формирования класса в целом и замедлявшее течение этого процесса.

Инициативность буржуазии сказывалась прежде всего в — том, что она непрестанно подталкивала правительство к принятию тех или иных необходимых для нее мер. Количество адресованных королю и членам Совета прошений, мемуаров и т. п. было очень велико. Кроме того, буржуазия немало брала и на себя, осуществляя свои задачи явочным порядком. Даже в очень неблагоприятной для нее сфере заграничной конкуренции она вновь и вновь пыталась найти выход из создавшегося положения. В сущности она везде и во всем шла впереди правительства и требовала от него больше, чем то могло дать, требовала, так сказать, «с запросом» и не потому, что таким путем надеялась выторговать побольше, но в силу самого характера своей деятельности. Ей нужен был соответствующий простор для своего развития, и она его искала с достаточной энергией.

Из числа правительственных мероприятий, осуществленных в 1610–1625 гг., т. е. еще до того, как Ришелье вплотную занялся вопросами торговли, флота и мореплавания, можно отметить следующие. В 1616 г. по просьбе купцов была оформлена «Генеральная торговая палата» (Chambre générale du commerce), преобразованная из учрежденной еще при Генрихе IV консультативной комиссии по вопросам торговли и мануфактур.

Были предприняты некоторые меры для защиты французской морской торговли, преследовавшие две основные цели: охрану портов и побережья от нападений пиратов (очень частых на средиземноморском берегу) и борьбу с пиратами в открытом море. В 1612–1621 гг. было составлено несколько проектов создания особых морских рыцарских орденов со своими флотами (chevaliers de Saint-Louis, ordre de Saint-Louis и др.) наподобие мальтийского для преследования пиратов и конвоирования французских торговых судов. В 1624 г. Ришелье предложил частным лицам взять на себя конвоирование, и после обсуждения нескольких предложений был заключен контракт с крупным откупщиком Лагранжем, который обязался построить и содержать в течение девяти лет 40 судов для охраны берегов; после этого суда становились собственностью государства. Контракт был утвержден Королевским Советом, но, по-видимому, не был реализован, так как в ближайшие годы Ришелье пришел к убеждению в необходимости защиты морской торговли и побережья при помощи государственного флота.[259] Но и до той поры правительство не раз пыталось защищать французских купцов во всех возникавших за границей конфликтах.

Было создано несколько крупных торговых компаний: в 1611 г. оформлена и в 1618 г. реорганизована «Компания Монморанси для торговли с Восточной Индией»,[260] в 1620 г. — «Компания для торговли с Новой Францией» (т. е. Канадой). По своей структуре последняя представляла собой тип «смешанной компании», получившей в дальнейшем большое распространение. Капитал был составлен из паев, большая часть которых принадлежала крупным купцам и арматорам, непосредственно участвовавшим в торговле. Управление же делами компании находилось в руках коллегии директоров и интенданта, назначавшихся адмиралом (впоследствии — Королевским Советом).

В Дьеппе сами купцы организовали компанию для торговли с Сенегалом и Гамбией; ее возглавил крупный руанский арматор Розэ, но прочие руанские купцы относились к ней враждебно.[261]

Почти все эти компании, равно как и многие из последующих, оказались недостаточно жизнеспособными. Они нуждались в постоянной опеке и поддержке, нередко их приходилось реорганизовывать.

Главная причина их слабости заключалась в общей неблагоприятной для Франции конъюнктуре европейского и заокеанских рынков; для преодоления этих препятствий требовалась активная поддержка правительства. Очень важную роль сыграло также противодействие богатых купцов-импортеров в крупных портах — Марселе, Бордо, Руане и т. д. Оно объяснялось тем, что организация компаний с монопольными правами на тот или иной рынок подрывала их уже давно налаженные торговые связи и ущемляла их интересы. Нам приходилось отмечать враждебную позицию марсельцев и руанцев по отношению к компаниям.

Немалое значение имели обстоятельства экономического и технического порядка. Постройка судов во Франции обходилась много дороже, чем в Голландии и Англии.[262] Некоторые материалы приходилось частично ввозить из Голландии, переплачивая изрядные суммы, поскольку непосредственная торговля на Балтике была для французов затруднена.[263] Из-за того что французские порты были по большей части неглубоки, суда имели малый тоннаж — не более 200 тонн, в то время как для океанских плаваний в ту пору применялись суда в 800–2000 тонн. Поэтому французские суда имели малую грузоподъемность, и этот недостаток не мог быть возмещен такими их качествами, как быстрота и маневренность. Для более вместительных английских и голландских судов требовалось вдвое меньше экипажа и продовольствия (но последнее было много хуже, чем на французских кораблях) по сравнению с французскими, а при одинаковом с ними экипаже эти большие суда вмещали даже втрое больше товаров. Франция славилась своими хорошими моряками, но дисциплина на кораблях была слаба, среди капитанов и даже матросов насчитывалось много иностранцев (шотландцев, англичан, ирландцев, фламандцев и т. д.).[264]

Таким образом, по части судостроения и мореплавания Франция также сильно уступала своим конкурентам, что очень отражалось на состоянии французской заокеанской торговли (левантийская торговля находилась в лучшем положении).

Возвращаясь к мероприятиям правительства, необходимо подчеркнуть, что в главных своих чертах внутренняя политика в 1610–1625 гг. была для буржуазии скорее благоприятна. Режим экономии в бюджете, введенный Люином в 1617 г., и отмена полетты (на чем очень настаивали также и буржуазные круги) — все это пошло на пользу буржуазии. Борьба с феодальной знатью и победа над ней, равно как и открытая борьба везде и во всем с Испанией, также объективно расчищали дорогу для более свободного развития буржуазии. В конечном счете к тому же клонилась борьба с гугенотами и ликвидация их особой политической организации, хотя в итоге поражения гугенотов Ларошель лишилась своего богатства. Иными словами, основная линия политики абсолютистского правительства после 1615 г. ни в чем не противоречила основным задачам развития страны в буржуазном направлении. Для общей оценки деятельности правительства это обстоятельство является главным и решающим.

Однако очень многие конкретные требования буржуазии не могли быть удовлетворены. Налоговая система ни в чем не была реформирована;[265] разумеется, не могло быть и речи о предложенной Монкретьеном радикальной реформе. Война со знатью, а затем и с гугенотами имела и оборотную сторону — она разоряла страну как вследствие военных действий, так и в результате повышения налогов и напряжения бюджета. Такую же оборотную сторону имела и скрытая война с Габсбургами.

Уже в 1610-х годах французская торговля страдала от привилегированного положения испанского купечества. Усиление протекционизма в Испании в 1620-х годах (новый таможенный закон 1623 г., создание в 1624 г. привилегированной торговой компании в Севилье и т. д.) закрыло испанский и американский рынки для многих французских товаров (исключение составляли лишь зерно, полотна и галантерея). Для французской экономики это было новым тяжелым ударом, так как сбыт именно на данных рынках доставлял большие прибыли. Очень важное следствие имела также начавшаяся в Испании дефляция. Выгодность французского экспорта в Испанию (а через нее и в Америку) зижделась в течение всего XVI и в начале XVII в. на разнице цен. Во Франции цены были ниже, чем в Испании; поэтому и себестоимость французских товаров была ниже. При продаже их по высоким ценам, господствовавшим в Испании, французы получали дополнительный барыш. Однако по мере уменьшения притока в Испанию драгоценных металлов цены стали там падать, и выгодная для французов разница начала сглаживаться.[266] Характерно, что по той же причине стала сокращаться в 1620-х годах сезонная (и более длительная) эмиграция в Каталонию французских разносчиков мелкого товара и уходивших на заработок ремесленников и сельскохозяйственных рабочих. Эта эмиграция имела значительную давность и вплоть до 1620-х годов приносила французам немалую пользу, поскольку опять-таки цены в Каталонии были выше, чем во Франции.[267]

Начавшаяся в 1621 г. война между Испанией и Голландией также сильно вредила французской морской торговле. На помощь голландцам со стороны Франции[268] испанское правительство отвечало тем, что чинило французским купцам всяческие препятствия и затруднения, вплоть до конфискации кораблей, груженных зерном.[269] Все это объясняет попытки французского купечества искать выхода не столько путем восстановления прежнего положения в торговле с Испанией (война с которой одобрялась по политическим соображениям), сколько путем завоевания новых рынков на Балтике, в России, на Ближнем и Дальнем Востоке и особенно в Северной Африке и в Америке. В этом отношении знаменательны такие факты, как путешествия нормандских и бретонских купцов на Яву и Суматру в 1620–1623 гг.,[270] объединение нормандских купцов для торговли в Сенегале, активная деятельность французских католических миссионеров-капуцинов на Ближнем Востоке, тесно связанная с торговыми интересами французского купечества,[271] и, конечно, некоторое усиление колониальной и морской экспансии.

Для характеристики этой тенденции существует источник, в своем роде не менее интересный, чем трактат Монкретьена. Характерно, что и появился он при аналогичных обстоятельствах.

В последние месяцы 1626 г., в связи с предстоявшим созывом ассамблеи нотаблей, на которой должны были обсуждаться экономические вопросы,[272] Ришелье получил несколько докладных записок (мемуаров), касавшихся французской торговли и мореплавания.[273] Частично их появление надо приписать как интересу, проявленному правительством к данным вопросам в предшествующие годы,[274] так и тем, что только что была основана Морбиганская компания и Ришелье был назначен «начальником и генеральным сюринтендантом торговли и навигации». Частично же эти мемуары обязаны своим появлением инициативе самих авторов, имевших к этим темам прямое отношение по роду своей деятельности. Обстановка конца 1626 г. сильно напоминала обстоятельства конца 1614 г. перед созывом Генеральных Штатов. Планы всевозможных реформ и слухи о них породили, как и за 12 лет до этого, обширную публицистику.

Один из таких ненапечатанных тогда мемуаров,[275] датированный 26 ноября 1626 г., был подписан именем человека, уже знакомого кардиналу и ставшего затем одним из его доверенных лиц. Это был кавалер мальтийского ордена Исаак де Разилли (1580–1637), много плававший по Средиземному морю и Атлантическому океану. Впоследствии он стал вице-адмиралом и наместником в Канаде. Его брат Франсуа де Разилли был в числе руководителей большой французской экспедиции к устью Амазонки в 1612–1615 гг. Свой мемуар Исаак де Разилли составил с полным знанием дела, основываясь также и на богатом личном опыте.

Мемуар Разилли построен по обычной в то время схеме и в этом отношении также схож с трактатом Монкретьена: сперва констатация крайнего неблагополучия, затем перечисление необходимых мероприятий. Но в соответствии со своей профессией военного моряка автор очень много внимания уделяет политическим последствиям того печального явления, которое проистекает из-за отсутствия у Франции военного флота, а именно — незащищенности ее побережий. Он подчеркивает, что действия гугенотов в 1625 г., когда Субиз захватил устья Луары и Жиронды, а также острова на Атлантическом побережье,[276] нанесли ущерб не только французской торговле, но и международному престижу французского правительства, особенно в глазах англичан.[277] Вместе с тем он перечисляет все природные преимущества Франции, необходимые для развития мореплавания: наличие многочисленных портов, удачное расположение речных путей, достаточно плотное население, обилие отечественного продовольствия, необходимого для снабжения дальних экспедиций, прекрасные военные и морские качества французских моряков и т. д.[278]

Во второй части мемуара, озаглавленной «Как убедить всех рискнуть заняться мореплаванием и изыскать для сего средства?», также преобладает военная сторона дела.[279] Разилли подробно рассматривает типы кораблей, их военное снаряжение и организацию береговой охраны от пиратов. Касается он и финансово-организационной стороны создания крупных компаний для захвата территорий в Африке и Америке. К их финансированию он советует привлечь все состоятельные слои французского общества, от придворных и финансистов до городов, причем пример должны показать сам король, Ришелье и все их окружение. Разилли советует также извлечь средства путем введения новых налогов на железо, полотно, табак и т. п. и путем экономии расходов на армию, распустив гарнизоны непограничных крепостей.[280]

Использование военного и притом сильно вооруженного флота Разилли представляет себе в плане защиты и помощи французской торговле (но, разумеется, это не исключало возможности применения его и для военных действий вообще, в первую очередь против гугенотов). Этот момент необходимо особо подчеркнуть. Автор все время отдает себе отчет в том, что где бы французы ни появились в качестве купцов или колонистов, они повсюду встретят противодействие со стороны испанцев, голландцев и англичан. Поэтому им повсюду понадобится сильная военная помощь со стороны метрополии.

Обозревая (всегда под этим углом зрения) Африку, Азию и Америку, Разилли приходит к выводам, дающим любопытный материал для суждений по интересующим нас вопросам. Но сперва коснемся его соображений по поводу европейской торговли. Он считает ее упорядоченной (т. е. достаточно налаженной) и основной ее целью полагает извлечение от соседей наибольшего количества золота и серебра при наименьшем утекании денег за границу за ненужные для Франции товары. Поэтому он осуждает левантийский и голландский импорт[281] и хвалит французский экспорт зерна и холстов в Испанию. Такой взгляд свидетельствует о примитивности его позиций по сравнению с концепцией Монкретьена. В сущности, его даже трудно назвать меркантилистом в точном смысле слова. По своей идеологии мелкого дворянина[282] Разилли примыкает скорее к представителям монетарной теории, видящей прибыль лишь в деньгах, притекающих из других стран в обмен на отечественные изделия. Впрочем, как мы видели, суть его мемуара заключается не в экономическом анализе, как у Монкретьена.

Африка привлекает Разилли своим западным побережьем: Марокко, Сенегал, Зеленый Мыс, Гвинея — вот перечисляемые им области. Туда можно ввозить железо, стекло и водку и вывозить кожи, воск, камедь, слоновую кость, мускус, золотой песок и берберских коней. Прибыль составляет около 30 %, и дело это верное в том смысле, что португальцы не слишком опасны для французов.

Иначе обстоит дело в Азии и Восточной Индии. Испанцы и голландцы не пустят туда французов. Единственное, что предлагает Разилли, это завязывание непосредственных торговых сношений, с Персией в обход Турции: по океану вокруг Африки до Персидского залива. Франко-персидская торговля принесла бы немалые прибыли, так как отпали бы высокие пошлины, взимаемые Турцией.[283]

Наибольший восторг автора вызывает Америка (вспомним также Монкретьена!), в особенности восточное побережье Южной Америки. Устройство там колоний Разилли считает наиболее прибыльным и наиболее неотложным делом. Какие только богатства не хранит Эльдорадо! Французам следует проявить побольше настойчивости и последовательности в колонизации этих райских мест. Надо организовать крупные компании и переправить туда побольше колонистов. Тогда французов не смогут оттуда вытеснить ни испанцы, ни португальцы.

Характерно, что главную роль в колонизации Разилли отводит не купцам, а начальникам экспедиций, т. е. военным и политическим властям. Купцы, по его мнению, гонятся лишь за немедленной прибылью и не заботятся о том, что будет через 10 лет. Мнение это примечательно в том плане, что еще раз указывает на недостаточную выгодность в ту пору американской торговли и колонизации самих по себе, т. е. если к ней не добавлялся систематический грабеж американской территории и в первую очередь грабеж драгоценных металлов. Характерно, что во всем мемуаре Разилли об этом моменте нет ни единого слова; тягаться с испанцами в данном отношении Франции было совершенно не под силу, а для грабежа в Атлантике — на английский манер — награбленного ими в Новом Свете золота и серебра необходим был сильный корсарский флот.

Не в этом ли обстоятельстве следует искать причину неудач французских попыток колонизации и заокеанской торговли, предпринятых в последующие годы? Нельзя считать случайным, что в дальнейшем главное внимание Ришелье было устремлено не к Америке (особенно Южной), а как раз к тем районам, которыми Разилли скорее пренебрегал, — к Персии и вообще Ближнему Востоку. С присущим ему трезвым и взвешенным реализмом кардинал искал таких путей, которые могли быть использованы возможно скорее, с возможно меньшими затратами и с возможно большими результатами не только в экономическом, но и в политическом плане. Поэтому, как только он убедился в неправильности мнения об убыточности левантийской торговли (вспомним, что его придерживались как Монкретьен, так и Разилли), что случилось вскоре после 1626 г., он предпочел направить свои усилия именно по данному (кстати, давно уже проторенному) пути и извлек из него много различных выгод.

* * *

Что же является главным моментом в тех общих тенденциях, которые проступают в анализируемых источниках? Не предвосхищая итоговых выводов о наличии или отсутствии экономического кризиса в XVII в., отметим пока лишь то, о чем можно говорить на основании обрисованного нами состояния французской экономики в 1610–1625 гг.

Несомненным является факт, что, имея к 1610 г. достаточно развитые мануфактуры и обширную торговлю, располагая большими природными ресурсами и плотным (по масштабам того времени) населением, Франция оказалась перед значительными затруднениями. Капиталистическому укладу следовало бы развиваться если не большими темпами, то во всяком случае не меньшими, чем при Генрихе IV, в 1598–1610 гг. Между тем под сомнение была поставлена даже возможность сохранения производства и торговли на прежнем уровне.

Не менее несомненно и то обстоятельство, что нельзя всю вину за это перекладывать на гражданскую войну. В момент составления трактата Монкретьена она еще только начиналась; между тем экономическое неблагополучие было для него уже вполне ясно. В дальнейшем (т. е. в 1615–1629 гг.) внутренняя и внешняя войны усугубили это неблагополучие.

Главным являлось отставание Франции от Голландии и Англии по уровню развития капитализма в промышленности. Разумеется, связь между промышленностью и сельским хозяйством в плане развития капитализма в целом имела важнейшее значение, и нет нужды на ней особо останавливаться. Однако в данном случае нам представляется необходимым обратить внимание на отставание главной на данном этапе сферы производства.

Франция отставала от своих конкурентов по самым важным показателям. Разделение труда на французских мануфактурах находилось на более низкой стадии; недостаток квалифицированных рабочих не позволял предпринимателям установить в должном объеме иерархию заработных плат. Совершенно необходимое в ту пору государственное субсидирование имело случайный характер, размеры субсидий были невелики, денежное накопление недостаточно, Франция была отстранена от прямого грабежа колоний, питавшего первоначальное накопление в Голландии и Испании, а косвенно и в Англии.

Итогом была сравнительная дороговизна французских промышленных изделий. В силу этого французская торгово-промышленная буржуазия была неспособна успешно конкурировать с голландцами и англичанами на своем внутреннем рынке, а отчасти и на внешних рынках. Она была вынуждена использовать свои капиталы иными способами, и они или прямо утекали в сферу государственного кредитования (займы и откупа), или употреблялись на покупку должностей, т. е. косвенно поступали в ту же непроизводительную сферу. Скупка земель имела такой же эффект. Порой французские купцы даже ссужали деньгами голландских и испанских купцов. Следовательно, даже те прибыли, которые получались непосредственно от торговли и в производстве, не обращались полностью на расширение буржуазной экономики.

Французское судостроение и мореплавание, а следовательно, и заокеанская торговля уступали по своим техническим и экономическим показателям английским и голландским. Очень силен был во Франции и городской партикуляризм купечества. Поэтому те из торговых компаний, которые возникали спонтанно, а не организовывались правительством, были, как правило, невелики, что еще более затрудняло для них конкуренцию на заморских рынках.

В силу всех этих причин французская буржуазия была крайне заинтересована в усиленном протекционизме, и французское правительство стремилось идти ей навстречу в этом отношении. Но прежде необходимо было решить ряд важнейших задач в области внутренней политики, а именно ликвидировать гугенотское «государство в государстве» и оздоровить финансы.

Глава IV.

Ликвидация гугенотского «государства в государстве»

крепление французского абсолютизма в первой половине XVII в. отвечало не только интересам господствующего класса. Без сильной государственной власти не могли быть решены важнейшие экономические проблемы, не мог быть обеспечен национальный суверенитет. Политической предпосылкой для выполнения этих прогрессивных задач была победа центральной власти над сепаратизмом феодальной знати. В 1620 г. королевская армия завоевала победу на поле сражения, но это был только первый этап политической агонии аристократии. Следующим этапом было уничтожение гугенотской «партии», служившей для знати важным военным и политическим резервом.

Борьба с гугенотами, имевшая целью ликвидацию их политической самостоятельности, растянулась на длительный срок и вылилась в несколько военных кампаний.

В 1620 г. в результате экспедиции в Беарн правительство укрепило свои позиции на границе с Испанией, в тылу у гугенотов.

В 1621 г. была осуществлена кампания в юго-западные гугенотские провинции — Пуату, Сентонж, Гиэнь — и взято около 60 гугенотских городов и крепостей. Эти области были подчинены, кроме важнейшего опорного пункта — Ларошели, но и он был изолирован вследствие постройки вблизи города больших королевских фортов. Однако попытка овладения Монтобаном, являвшимся ключом к Лангедоку, кончилась неудачей.

В 1622 г. военные действия были перенесены прямо в Лангедок, который был подчинен королю и оккупирован королевскими войсками. В итоге гугенотский Юг оказался покоренным. Оставалась лишь задача подчинения Ларошели, но это требовало флота.

В 1625 г. гугеноты, готовясь к неминуемой осаде Ларошели, захватили острова, прикрывавшие город с моря. В начале 1626 г. в итоге победы королевской армии там было восстановлено прежнее положение.

В 1627–1628 гг. происходила осада Ларошели. Город был не только блокирован, но и полностью отрезан от гугенотской территории, ресурсы которой были в значительной степени истощены в результате предыдущих кампаний. В соединении с невозможностью получить помощь от англичан это обстоятельство сыграло решающую роль в падении Ларошели. В 1629 г. были ликвидированы последние очаги сопротивления гугенотов в горных областях Лангедока.

Даже краткое перечисление этих этапов показывает их последовательность и взаимосвязь. Они означали постепенное нарастание успехов правительства и наличие у него определенного стратегического плана. Следует подчеркнуть особое значение кампаний 1620–1622 гг. В литературе они всегда рассматриваются как ненужные, бесплодные и даже позорные для правительства. Эта оценка не соответствует действительности. Как будет показано ниже, несмотря на частичные неудачи, кампании 1620–1622 гг. были совершенно необходимы и в целом для правительства успешны. Без занятия важных позиций на юго-западе невозможно было предпринять и довести до конца осаду Ларошели, т. е. покончить с существованием политической организации гугенотов.

Для доказательства этой точки зрения мы обратим особое внимание на кампании 1620–1622 гг. и изложим их значительно подробнее, чем широко известные события 1625–1629 гг.

* * *

Царствование Людовика XIII (1610–1643 гг.) издавна делится во французской и вообще зарубежной историографии на два главных периода: время до прихода к власти Ришелье (1610  — апрель 1624 г.) и правление Ришелье (1624 — декабрь 1642 г.).[284] Первый период излагается обычно очень кратко. Во втором иногда особо выделяется шестилетие — 1624–1630 гг., — в течение которого влияние Ришелье постепенно укреплялось, пока в 1630 г. он не восторжествовал над всеми придворными партиями.

Такое четкое и внешне удобное хронологическое деление исходит из главных фактов биографии первого министра. До известной степени оно обосновано тем обстоятельством, что биографические факты в какой-то мере соответствуют этапам процесса укрепления французского абсолютизма. Но это лишь относительное соответствие, и наименее обоснованной датой является 1624 г., год вступления Ришелье в Королевский Совет.

Если рассматривать историю Франции того времени не под углом зрения биографии Ришелье, поджидавшего в 1620–1624 гг. своего часа и для этого воздействовавшего на общественное мнение в свою пользу, а с точки зрения задач, стоявших перед правительством в его внутренней и внешней политике, становится ясным, что поворот произошел не в 1624, а в 1621 г. (точнее даже во второй половине 1620 г.), сразу после победы королевской армии над армией знати у Пон-де-Се, т. е. еще при Люине. Именно тогда был взят курс на укрепление абсолютизма, продолженный затем Ришелье с нараставшим успехом. Уже тогда правительство было в состоянии поставить перед собой ряд важных задач и в первую очередь — политическое объединение страны, т. е. уничтожение гугенотского «государства в государстве». Эту задачу, действительно первоочередную по своему значению, Генрих IV не смог выполнить за 12 лет своего мирного правления (1598–1610 гг.), хотя она несомненно входила в его планы.

Поэтому новый период в истории Франции первой половины XVII в. начинается не в 1624, а в 1620 г.; заканчивается он к 1630 г., когда перед страной, в связи с внешней войной, встали задачи другого рода. В течение почти десяти лет (с перерывами) шла ожесточенная внутренняя война между правительством и потерпевшими в конце концов поражение гугенотами. Эту войну вели почти все, кто в те годы стоял во главе правительства, передавая ее своим преемникам как своего рода эстафету. Она составляет главное содержание истории этого десятилетия, и правительство рассматривало ее как важнейшую свою задачу, подчиняя ей остальные. Начал эту войну не Ришелье, но он ее блистательно закончил.

Изложение событий 1620–1629 гг. покажет, насколько такая точка зрения на это десятилетие может считаться обоснованной. Но сперва необходимо остановиться на анализе традиционной оценки четырехлетия (1620–1624 гг.), предшествовавшего приходу к власти Ришелье, ибо именно в данном вопросе эта оценка особенно выразительна.[285]

Сам кардинал немало потрудился, чтоб очернить и обесславить своих предшественников. В «Политическом завещании» их деятельность охарактеризована как погубная, приведшая страну в полный упадок. То же мы находим и в инспирированных им «Мемуарах». Со всей резкостью эта хула выражена в тех многочисленных памфлетах, к которым Ришелье имел близкое или отдаленное касательство. Эти взгляды были повторены и во многих трудах XVII–XIX вв. Но во второй половине XIX в. они были взяты под сомнение Кузеном и Зелле;[286] критикуя памфлеты и «Мемуары» Ришелье на основании архивных документов, они занялись своего рода реабилитацией политики Люина, оценивая ее более объективно. Однако и для них главным героем этих лет, вынужденным пока еще действовать скрыто, оставался Ришелье, и наибольший интерес заключался в его постепенном продвижении к власти.

Взгляды Кузена и Зелле оказали лишь незначительное воздействие на ставшую традиционной точку зрения, которая получила новое подкрепление в многотомной биографии Ришелье, написанной Габриелем Аното и начавшей выходить в 1890-х годах;[287] на долгое время (во многом и доныне) она определила общепринятое в историографии и в широкой публике мнение.

Соответственно со своей концепцией восхваления сильной власти Ришелье Аното противопоставляет ей колеблющуюся, неудачную политику бездарного и трусливого Люина и его столь же бездарных непосредственных преемников. Исходной позицией Аното является мнение, что Люином — в противоположность кардиналу Ришелье с его «государственным интересом» — руководили чисто личные соображения: стремление во что бы то ни стало сохранить свое исключительное положение и доверие короля. Ради этого он пренебрег величием Франции и ее престижем в международных отношениях, подчинился влиянию папского нунция, вел католическую и испанофильскую политику и т. д.[288] Между тем обстановка в Европе была такова, что Франции могла бы принадлежать роль арбитра и ее энергичное вмешательство привело бы к ликвидации начавшейся войны, которая — в результате пассивности Франции в те годы — разгорелась затем еще на долгие годы и принесла неисчислимые бедствия. Как видим, Аното считал, что от позиции Люина зависела судьба не одной лишь Франции, но и всей Европы.[289]

Люину такая задача оказалась не по плечу. Она требовала исключительной широты политического мышления и дара предвидения, основанного на всестороннем анализе обстановки и взвешивании всех возможностей. Люин не понял сложившейся ситуации. «В тот момент, когда энергичное вмешательство в дела Европы обеспечило бы преобладание Франции, жалкий фаворит возобновил гражданские распри; начался период религиозных войн»,[290] — так оценивает Аното решение Люина начать войну с гугенотами. Перед Люином стояла дилемма — воевать с гугенотами или воевать с Габсбургами. Поскольку он не уразумел необходимости выбрать второе решение, он выбрал первое.

Однако, выставив столь отчетливо свой основной тезис, Аното в дальнейшем изложении запутывается в неразрешимых противоречиях. Он не может не признать, что гугеноты действительно угрожали национальному единству Франции, что они стремились использовать ослабление королевской власти после смерти Генриха IV для увеличения своих привилегий, идя ради этого на союзы не только с протестантскими государствами, но и с Испанией, и т. д.[291] Более того, он доходит до утверждений, что в сущности Люин не имел возможности выбирать, что гугеноты «своей роковой и необъяснимой дерзостью» прямо-таки вынудили его выступить против них,[292] что это решение соответствовало традициям национальной политики, главным содержанием которой было внутреннее единство страны.[293] В итоге осуждение Люина за его выбор войны с гугенотами фактически оказывается снятым.

Не менее противоречивы и суждения Аното о задачах внешней политики Франции. Только что, как мы видели, он укорял Люина за его решение не вмешиваться вооруженной рукой в европейские дела. Но почти на тех же страницах Аното заявляет, что надо было не выбирать между внутренней и внешней войной, а одновременно вести обе линии: сдерживать гугенотов и выступить против католической Испании. Но для этого необходимы были ловкость, сила и гений высшего порядка, т. е. качества, отсутствовавшие у Люина.[294] Наконец, он формирует общую линию, которой (по его мнению) следовало держаться, которой Люин не держался и которую в дальнейшем будет проводить кардинал, — своего рода «призвание» Франции, «истинно французскую» политику. Надо было оставаться вне войны протестантских (северных и республиканских) государств с католическими (южными и монархическими) и заставить их истощиться во взаимной борьбе. Тогда Франция могла бы установить благоприятное для себя равновесие в Европе.

Использованные Аното источники сравнительно немногочисленны (донесения итальянских послов, мемуары, в том числе «Мемуары» Ришелье, некоторые архивные материалы), но все же они оказали известное воздействие на конечные оценки автора, заставив его несколько отступить от предвзятых мнений, что и привело к указанным противоречиям. Кроме того, бросается в глаза произвольность концепции Аното, касающейся внешнеполитических задач Франции в те годы. На деле ослабленная семилетней междоусобицей страна никак не могла претендовать на роль арбитра в Европе. Кроме того, причины длительности Тридцатилетней войны надо искать прежде всего в самой Германии. Как показали события войны, ресурсы Габсбургов были весьма значительны, и их нельзя было ликвидировать одной удачной кампанией. Даже Ришелье со своим «гением высшего порядка» не смог остаться в стороне от схватки ради использования в своих интересах взаимного истощения воюющих сторон; Франции пришлось вступить в войну, и победы она достигла далеко не сразу, ценой огромных жертв. Наконец, Аното словно забывает о том, что лишь после взятия Ларошели Ришелье осуществил военные кампании 1629–1630 гг. До того ему постоянно приходилось ограничиваться по отношению к Габсбургам дипломатическими демаршами, т. е. действовать примерно так же, как действовал Люин.

Политику правительства в 1622–1624 гг. Аното рассматривает почти исключительно под углом зрения приближения Ришелье к заветной цели: вхождению в Королевский Совет. Настоящим анализом событий тех лет он не занимается, торопясь поскорее добраться до «вечнопамятной» для кардинала даты — 13 августа 1624 г., когда началось, наконец, единоличное славное правление Ришелье. Аното отмечает лишь, что вершившие дела в 1622–1623 гг. Брюлары (Силлери и Пюизье) занимались бесконечными проволочками, не решаясь ни на какие активные действия против Габсбургов.[295] После их отставки сюринтендант Лавьевиль перешел было к более решительной политике, но испугался вставших перед ним трудностей и обратился за помощью к Ришелье, а тот через три месяца добился его отставки.[296]

Автор последней большой сводной работы «Франция при Людовике XIII и Ришелье» Тапье озаглавил небольшую главу, посвященную 1617–1624 гг., «Людовик XIII и католицизм» (Louis XIII et la cause catholique). Заглавие хорошо формулирует основную идею автора. Он не придает большого значения внутренней политике правительства в период между смертью Генриха IV и Ришелье, считая, что события тех лет затрагивали интересы лишь ограниченного числа лиц и что большая дорога истории лежала в ином, а именно в глубинных изменениях, происходивших в жизни страны, результаты которых сказались позже. Существенных перемен в экономике в те годы не наблюдалось, но в области идеологии они были. Это возрождение католицизма, причем «католицизма обновленного, единого в своей доктрине и многообразного в своих действиях, проникавшего во все слои населения и повсюду влиявшего на образ мыслей и жизни», католицизма, «формировавшего новое общество».[297] Он оказал большое воздействие на благочестивого от природы короля и особенно на Люина, который оказался всего лишь игрушкой в руках «святош» (dévots), т. е. влиятельной группы прелатов и некоторых придворных кругов.[298]

По мнению Тапье, король и Люин не понимали задач Франции во внешней и внутренней политике. Европу в начале XVII в. раздирали тенденции образования национальных государств, с одной стороны, и сохранения традиций прежнего средневекового единства на сей раз под гегемонией Габсбургов — с другой. В последнем направлении действовала и католическая церковь с ее идеалом духовного единения. В целом «Европа колебалась между идеей объединенного существования и страхом, как бы оно не было осуществлено насильно, путем уничтожения независимости государств и личного права каждого человека на самостоятельное распоряжение своим временем, мыслями и делами».[299] В этот критический момент острых колебаний Франция могла бы своим активным вмешательством значительно изменить ход событий. Но люди, стоявшие у кормила власти, не обладали смелой инициативой, твердой волей и осторожностью, не поняли сложившейся обстановки; их действия были подчинены рутине, зачастую они уклонялись от прямых решений и т. д.[300] Поставленные перед необходимостью выбора, они не сумели распознать, в чем же именно заключались коренные интересы Франции. Они полагали, что борьба с Испанией усилила бы угрожавших королевским тронам европейских протестантов, союзников мятежников в самой Франции, следовательно, усилила бы гугенотов. Ошибка Люина и короля, воевавших с гугенотами, крылась в том, что на деле последние вовсе не представляли опасности ни для королевской власти, ни для национального единства. Католики уверяли, будто гугеноты стремятся к республике на манер Голландии, но эта оценка неправильна. К тому же многие протестантские вельможи остались в стороне от борьбы. Восстали только две области: приморские провинции по Атлантическому океану и Лангедок. Два года войны с гугенотами (1621–1622 гг.) принесли королю мало славы и ничтожные результаты, а тем временем Испания настолько укрепила свои позиции, что французская дипломатия не смогла добиться успеха. Смена министров в первом полугодии 1624 г. была вызвана личной враждой среди членов Совета и неудачной финансовой политикой Лавьевиля; наконец, появился Ришелье.[301]

Как видим, взгляды Тапье очень близки к суждениям Аното. Подчеркивание конфессионального момента проведено у Тапье даже в более резкой форме, чем у его предшественника. Различие заключается в отрицании наличия «гугенотской опасности». О несовместимости такой оценки с дальнейшими действиями Ришелье мы скажем позже, а здесь отметим, что причиной неудачной, на наш взгляд, концепции Тапье является невнимание к смыслу социальной и политической борьбы, происходившей во Франции в «междуцарствие», между правлениями Генриха IV и Ришелье. Поэтому автор не оценил в должной мере реальные возможности правительства. Перенеся центр тяжести на внешнеполитическую ситуацию, он — не менее произвольно, чем Аното, — больше рассуждает о том, что правительство должно было предпринять, чем анализирует, какие именно шаги оно предприняло и чем они были вызваны.

* * *

1620 год стал переломным этапом во внутренней политике французского правительства не потому, что оно впервые отважилось на решительные действия (они предпринимались и ранее, например в 1616–1617 гг.), а потому, что эти действия увенчались успехом. Как раз тогда, когда мятеж вельмож и родовитого дворянства достиг наибольшего размаха, когда охваченная волнениями территория составляла чуть ли не половину страны, когда гугеноты оказывали реальную поддержку главе всей оппозиции против «тирана» Люина — матери короля, Марии Медичи, именно в этот критический момент в полной мере обнаружился подлинный источник силы правительства: поддержка со стороны городов. В 1620 г. города предприняли решительные действия. Они выступили против знати и, несмотря на то что в их цитаделях находились гарнизоны грандов, открыли свои ворота небольшой королевской армии. Благодаря этому она продвигалась гораздо быстрее, чем предполагали вельможи, рассчитывавшие задержать короля на осаде нормандских городов и тем временем полностью вооружить луарские провинции и гугенотские области. Города сорвали эти планы длительной обороны Нормандии. Поэтому в сражении при Пон-де-Се королевская армия встретилась лишь с частью военных сил противника, остальные еще не были стянуты. Эта победа Людовика XIII была обусловлена и подготовлена благоприятными для него действиями городов.

Мир, заключенный Марией Медичи (т. е. Ришелье) и королем (т. е. Люином), обезглавил партию вельмож, как католических, так и гугенотских. Они остались без вождей, без лозунгов, без поддерживавшего их родовитого дворянства. Кончилась семилетняя междоусобица.[302]

Быстрый и блестящий успех окрылил девятнадцатилетнего короля. Военная доблесть, проявленная им в этой первой для него кампании, выступала еще ярче рядом с военной бездарностью Люина. Людовик XIII лично участвовал в походах, осадах, сражениях, общался с офицерами и солдатами. Армия впервые увидела своего короля, на котором лежал отблеск военной славы его отца, и по достоинству и с непритворным восхищением оценила его мужество, хладнокровную храбрость, выдержку, простоту в обращении. Но среди приближенных к королю людей, а затем и в более широких кругах складывалось и постепенно утверждалось мнение о неспособности Людовика XIII к самоличному правлению. Опытные царедворцы и политические деятели жадно искали в скромном и немногословном (он заикался и старался быть кратким) юноше черты отца — выдающегося полководца, политика и дипломата, острослова, обаятельного и живого «наваррца». Искали и не находили. Эпоха благоприятствовала раннему развитию человека вообще и раннему обнаружению талантов в частности. В XVII в., как и в средние века, детство и отрочество кончались рано; молодежь всех слоев общества начинала самостоятельную жизнь уже с 14–15 лет. Людовик XIII оказался прекрасным офицером, но отнюдь не полководцем. Не было в нем и большого ума и проницательности.[303]

В детстве в нем наблюдали немало хороших задатков. Он был резвым, веселым, смышленым ребенком, обожавшим музыку. Его воспитывали строго и розгами стремились исправить худший его недостаток — чрезвычайное упрямство, но так и не исправили. Он рос в пригородном Сен-Жерменском дворце, в кругу своих многочисленных родных и сводных братьев и сестер (все законные и незаконные дети Генриха IV воспитывались вместе). В нем рано обнаружилось чувство личного достоинства, и он ревниво защищал свое особое положение дофина, будущего короля, не признавая равенства своих старших братьев Вандомов (сыновей Генриха IV и Габриели д'Эстре). После трагической смерти отца для него наступили несчастные годы. Мать его не любила; о нем вспоминали только в случае официальных церемоний. Семь лет заброшенности и пренебрежения приучили его к скрытности, двуличию и к редкому в таком возрасте самообладанию. В 16 лет он участвовал вместе с Люином в тайном заговоре и произвел дворцовый переворот, согласившись на убийство временщика д'Анкра и на опалу матери.

Он и дальше остался таким же, как в 19 лет. Но ум и таланты других людей он понимал и ценил. Ришелье нашел для себя в его лице действительно «лучшего в мире короля» — человека серьезного, с твердой волей, с высоким пониманием налагаемого его саном долга. Он был прост и чуждался этикета. Охота, которой он, как и Генрих IV, предавался со страстью, позволяла ему проводить многие дни в чаще лесов и в скромных загородных резиденциях, вдали от двора, который часто бывал ему неприятен. Неоднократно во время военных кампаний и поездок по стране ему доводилось встречаться с простым народом; как и Генрих IV, он его не чуждался. Вольностей в речах и в поведении он не терпел, был стеснителен. Его благочестие было искренним.

В ту пору, о которой идет речь, Люин был его единственным близким другом. Будучи старше короля на 23 года, он руководил им во всем. Первые три года его правления (1617–1620 гг.) были удачными. После собрания нотаблей в Руане в конце 1617 г. Люин провел реформы: отмену «полетты»,[304] сокращение пенсии дворянам, роспуск некоторых полков, что дало известную экономию в бюджете, и т. д.[305] Восстание знати в 1619 г., пытавшейся использовать недовольство родовитых дворян, вызванное реформами Люина, было подавлено с минимальными для правительства уступками. Кампания 1620 г. кончилась блестящим успехом. Люин правил самостоятельно, пользуясь иногда советами доживавших свой долгий век министров Генриха IV и не сменяя прежних дипломатов. Вельмож он не допускал к большой политике, ответственные поручения давал своим братьям. Он чрезвычайно разбогател и породнился с аристократическим домом Роганов, женившись на красавице Марии де Монбазон (впоследствии герцогини де Шеврёз). Король ему целиком доверял, но порой посмеивался и, «отводя душу» с приближенными, жаловался им на «короля-Люина» (впрочем, точно так же поступал он впоследствии и по отношению к Ришелье). Вельможи ненавидели Люина; в инспирированных ими памфлетах его имя обливалось грязью, над ним издевались, изощряясь в площадном остроумии насчет его незнатного происхождения. Некоторые придворные, среди которых было немало умных и проницательных людей, считали Люина человеком средних качеств, но ловким и тактичным. Они ценили в нем простое и любезное обхождение, его верность во многом еще патриархальным нравам двора Генриха IV. Если они не были гугенотами, они хвалили его дипломатию и политику, направленные на сокрушение политической мощи гугенотской партии.

Победа над знатью летом 1620 г. поставила ребром вопрос о дальнейшей политике правительства. Можно было удовольствоваться и почить на лаврах. Можно было продолжать кампанию, обратив ее против не разбитых пока еще союзников Марии Медичи, т. е. гугенотов. Можно было перейти к активной политике в международных отношениях. Люин выбрал наступление на гугенотов, и причину этого решения необходимо подробно разъяснить.

* * *

С первых лет своего появления, т. е. с 1560-х годов и до Нантского эдикта в 1598 г., так называемая гугенотская партия (т. е. объединение гугенотских вельмож, дворян и городов) держала в своих руках инициативу вооруженной борьбы с правительством с целью защиты свободы кальвинистского культа и своих многочисленных привилегий, которые ей удалось закрепить за собой в процессе почти сорокалетнего существования. Ко времени заключения Нантского эдикта эти привилегии — военные, экономические, финансовые, политические — были исключительно велики.

После 1598 и до 1620 г. эта защита (как увидим дальше, весьма необходимая) осуществлялась преимущественно легальным образом, в рамках прав, предоставленных по Нантскому эдикту. С 1620 г. инициатива борьбы перешла в руки правительства, которое вооруженной рукой расправилось с гугенотским «государством в государстве».

Итак, можно наметить три периода: 1560–1598 гг., 1598–1620 гг., 1620–1629 гг., периоды мощи, начавшегося упадка и крушения гугенотской партии как таковой.

Отметим некоторые черты ее положения в 1620 г., имеющие значение для последующих событий. В целом положение это было уже далеко неблестящим. Оно было таким еще и раньше, в 1600–1610-х годах, и с тех пор не переставало ухудшаться. Правительство Генриха IV отнюдь не было озабочено точным выполнением Нантского эдикта. Король не посягал на свободу совести своих бывших единоверцев, но без большого шума и, так сказать, явочным порядком стремился ущемить их политические права, дарованные не по самому эдикту, а по его дополнительным статьям, предоставленным королевской «милостью» на восемь лет, затем не раз продленным. Оплата гарнизонов была сокращена наполовину и выдавалась с опозданием. Крепости, коменданты которых перешли в католичество, гугенотам не возвращались. Не разрешалось ремонтировать укрепления гугенотских городов. Доступ к должностям был для гугенотов практически очень затруднен.[306] Наконец, воинствующая контрреформация, чувствуя свою возрастающую силу, вела во многих провинциях активную миссионерскую деятельность.

Вместо первоначального, довольно широкого распространения по всей стране гугеноты оказались теперь преобладающей (или значительной) силой лишь в некоторых юго-западных провинциях: Пуату, Сентонже, Гиэни, Гаскони, Лангедоке, Беарне, а также в Дофинэ. Размещенный на юго-западе основной комплекс гугенотских областей соединялся с окраинным восточным Дофинэ через область Виварэ (на правом берегу Роны, между рекой и Севеннскими горами), имевшую вследствие этого большое стратегическое значение.

Это были по преимуществу приморские и горные районы. Многие из находившихся в них городов (около сотни) были гугенотскими крепостями (places de sûreté) с постоянными гарнизонами. Считалось, что эти крепости даны гугенотам как прибежище от возможных преследований со стороны католиков. Отчасти так оно и было, но лишь отчасти. Фактически же эти города были изъяты из ведения королевской власти. В крупных центрах хозяином был городской совет, в средних и мелких — гугенотские вельможи и дворяне, передававшие эти города по наследству.

Всего в ту пору во Франции было около 800 кальвинистских общин (так называемых церквей, églises), в которые входило 350–400 тысяч семей, т. е. примерно 7–8 % всего населения. Из этого числа 70–75 % приходилось на долю юго-западных провинций и Дофинэ, около 15 % — на долю Нормандии и Бретани. В остальных областях общины насчитывались единицами.[307] Севернее Луары у гугенотов не было своих крепостей.

Во многих местах гугенотских провинций католический культ исчез уже в 1560-х годах; в других (главным образом в крупных городах) сохранились немногочисленные католические церкви. Кое-где небольшие группы католиков собирались в загородных капеллах. Разумеется, и на «гугенотской территории», в самом ее сердце, находились твердыня католицизма — Тулуза, другие крупные католические города (Бордо, Гренобль; и крепости во владении католических вельмож и дворян. Но не они определяли в конечном счете общую картину в этих провинциях.

В начале XVII в. гугенотская партия заметно поредела. Переход в католичество гугенотских дворян принял значительные размеры, особенно в тех областях (Бретани, Провансе, Бургундии, Шампани), где у гугенотов не было своих городов и крепостей.[308] Правительство и местные власти очень это поощряли.[309] Нередко инициатива исходила именно от них, ибо отказ от кальвинизма в подавляющем числе случаев касался не только вероисповедания, но и — притом в первую очередь — материальных интересов. Гугеноты обращались в католичество в тех случаях, когда им предоставлялись пенсии, офицерские и придворные должности, а захваченные ими в период гражданских войн XVI в. церковные бенефиции выкупались или возмещались другим имуществом. Чиновникам давалось дворянское звание, пасторам — пенсии и денежные вознаграждения.[310]

Дворяне-гугеноты находили для себя поучительные примеры в поведении своих вельмож. Изменил гугенотам внук адмирала Колиньи, маршал Шатильон. В 1621 г. отрекся вождь гугенотов Дофинэ, герцог Ледигьер, получив за это шпагу коннетабля (т. е. заняв высшую военную должность). Наиболее жестко и последовательно преследовал гугенотов в 1620-х годах принц Конде, сын и внук главных вождей французских кальвинистов в XVI в. Следует учесть, что за обращением в католичество какого-либо видного гугенотского дворянина (не говоря уже о знати) следовали такие же действия со стороны членов его семьи и дворянской клиентелы.[311] В итоге в гугенотских общинах сокращалось число членов; для оставшихся расходы на содержание общины становились обременительными.[312]

Среди прочих вельмож такие авторитетные старые деятели, как Бульон, Сюлли, Пардальян и другие, держались — в политическом отношении — нейтралитета. Для партии в целом это было лишь немногим лучше отречения, ибо уже нельзя было рассчитывать на их помощь и влияние.

Единственным настоящим вождем и душой всей партии был зять Сюлли, пэр и герцог Анри де Роган, принц де Леон (1579–1638), один из знатнейших людей Франции. Гордый на особый бретонский манер, первый герцог в своем древнем роду (чем его мать была недовольна, ибо девиз семьи звучал: «Королем быть не могу, герцогом не желаю, довольно того, что я Роган»), человек не очень образованный, но умный и твердый, великолепный политик и демагог, талантливый полководец и организатор, Роган был бесспорно человеком незаурядным, «лицом значительным».[313] Написанные им «Мемуары» и трактаты хорошо донесли до нас его политическое и конфессиональное credo. Гугенотская партия с ее организацией и военной силой была для Рогана не только «святым делом» (cause), но и главной основой мощи феодальной аристократии обоих вероисповеданий. Как увидим дальше, последнее мнение разделялось и католическими вельможами. Оно и объективно было правильным. События 1610–1620 гг. наглядно показали, что в тех условиях знать могла достичь известных успехов лишь при объединении грандов независимо от их вероисповедания. Трагизм деятельности Рогана заключался в том, что он с огромной энергией все снова и снова пытался восстановить рассыпавшееся единство гугенотской партии, пытался разжечь огонь в потухавшем пепле. Мишле назвал его «защитником проигранного дела» (amateur des causes perdues).

В своем быту и обхождении Роган следовал суровым и простым обычаям родной Бретани и гугенотов XVI в. Маленького роста, с лицом некрасивым и резким, он был неутомимым и неприхотливым отважным воином, привычным к горной стуже и южной жаре. Не приходится сомневаться в искренности и глубине его религиозного чувства.

На первое место в партии он выдвинулся лишъ начиная с кампании 1621 г. До того наибольшим авторитетом пользовались последние соратники Генриха IV: герцоги Бульон и Сюлли, Дюплесси-Морне. Но и в период 1610–1620 гг. Роган упорно продвигался к цели, привлекая к себе внимание энергией и последовательностью действий. В 1612 г. он овладел важным стратегическим городом в Сентонже, Сен-Жан-д'Анжели, прикрывавшим с суши Ларошель, но основной ареной его деятельности были горные области Верхней Гиэни и Верхнего Лангедока.

Его ближайшие родственники и сверстники, брат — герцог Субиз и свояк (сын Сюлли) — герцог Рони, не отличались талантами, а Субиз своим непостоянством и суетливостью больше мешал, чем помогал. Настоящими помощниками Рогана были его приближенные дворяне-гугеноты, почти сплошь талантливые и смелые офицеры. Но к его горю их когорта таяла у него на глазах в сражениях и осадах. Многих его соратников хорошо разбиравшийся в людях Ришелье взял затем на службу в королевскую армию, как и самого Рогана после крушения гугенотской партии.

Итак, сократившаяся территория, сокращавшаяся численность партии — все это были тревожные для гугенотов явления. Поскольку отречения от кальвинизма были наиболее часты среди дворян и вельмож, уменьшалась также и военная сила гугенотов, что сказалось роковым для них образом в войнах 1621 –1629 гг.

Постоянная армия гугенотов была расквартирована в принадлежавших им городах. Значительные по тому времени и с учетом размеров самих городов гарнизоны были размещены в наиболее важных в стратегическом отношении пунктах: в городах на Луаре, закрывавших пути в гугенотские юго-западные области, — Сомюре (364 чел.) и Жаржо (180 чел.), а также в крепостях Пуату — в Туаре (165 чел.), Ниоре (210 чел.), Шательро (197 чел.), Фонтене-ле-Конт (87 чел.). В небольших городах гарнизоны были невелики, но сами эти города были очень многочисленны; они прямо-таки усеивали все важные речные и сухопутные пути в Гиэни и Лангедоке, и также горные проходы Севенн. Общее число гарнизонных солдат достигало 4 тысяч; оплачивались они казной согласно дополнительным статьям к Нантскому эдикту.[314]

Крепости (цитадели) в гугенотских городах были, как правило, в хорошем состоянии и могли при надобности вместить значительные дополнительные отряды. Горожане были в известной мере обучены военному делу и имели оружие. В больших городах они составляли значительные резервы военной силы (например, 7–8 тысяч пехоты в Ларошели). Однако городские укрепления (стены, башни, рвы) за 20 с лишним лет мирной жизни обветшали. Города обросли за это время пригородами, их также следовало укрепить. Новейшая фортификационная техника требовала значительных земляных сооружений — бастионов, кронверков, контрэскарпов и т. д., которые выдвигались далеко перед стенами, частично скрывали их от неприятеля и затрудняли ему обстрел городов и их штурм. Эти укрепления почти повсюду надо было возводить заново. Лишь немногие гугенотские города всегда содержали свои укрепления в полном порядке. В Ларошели было 12 больших бастионов, облицованных тесаным камнем, двойные рвы, насыпи перед стенами; в городе находилось 150 артиллерийских орудий, не считая кулеврин.[315] В других городах также имелась артиллерия. Хорошо были укреплены важные города Гиэни — Бержерак и Клерак.

Кроме гарнизонов и городской милиции, гугенотская партия могла рассчитывать также на военные отряды под командованием вельмож и на специально набираемые ими и городами в случае надобности войска, которые содержались на деньги, поступавшие с городов по разверстке.

Таким образом, военная сила гугенотов была сосредоточена не только в руках грандов и дворян, но и в больших городах, где гранды не обладали господством. Денежные средства на войну давали города. Эта военная и финансовая организация представляла собой крепкий щит, защищавший не только свободу культа, но и материальные и политические интересы гугенотов: привилегии и самоуправление городов, а также владение церковными имуществами, захваченными дворянством и пасторами (отчасти и горожанами) в XVI в.

Гугеноты сохраняли свою республиканскую организацию внутри французского королевства. Именно это сочетание республиканских форм с военной силой и притом в пределах более или менее четко очерченной территории дало основание говорить о «государстве в государстве», что означало отнюдь не монархию внутри монархии. Это было своеобразное сосуществование республики с абсолютной монархией.

К 1620 г. гугенотские провинции были объединены в несколько округов (cercles). На окружных собраниях, происходивших раз в 3 года (или по мере надобности), избирались депутаты на генеральную ассамблею, где обсуждалось положение вещей, составлялся наказ для представления правительству и избирались полномочные представители при особе короля, наблюдавшие за исполнением Нантского эдикта. Несмотря на все старания, гугенотам не удалось после смерти Генриха IV расширить свои привилегии и права (например, получить новые крепости, увеличить гарнизоны и т. п.). Им удалось лишь явочным порядком создать эти округа, что дало им большую свободу действий в пределах своей территории и содействовало большей спаянности отдельных провинций.

Характерно, что церковная организация гугенотов тоже была республиканской. В ней была известная аналогия со структурой кальвинистских общин в Голландии на раннем этапе развития там реформации и борьбы за независимость, пока еще не созрела и не оформилась политическая республиканская форма, государственного строя и пока ее заменяла (и подготовляла) республиканская организация церкви. Гугенотские пасторы (называвшиеся министрами) были вместе с тем и крупными политическими деятелями, возглавлявшими территориальные ячейки (церковные общины) гугенотской организации. На ассамблеях и вообще в партии они играли очень важную роль, направляя те ее слои, которым современники-католики давали наименование «самых мятежных» (les plus factieux). Гугенотские вельможи (Бульон, Ледигьер) стремились ослабить влияние пасторов, умалявшее их собственный вес в партии, и нередко вели с ними борьбу, отрицая за ними право составлять на ассамблеях отдельную группу, помимо дворян и городов.[316] Многие земли и дома, бывшие ранее собственностью католической церкви, находились более полувека во владении пасторов.

Для правильной оценки внутреннего положения в партии важнейшее значение имеет учет соотношения в ней социальных сил. Между городами, с одной стороны, и знатью и дворянством — с другой, единение никогда не было особенно прочным. Их скрепляли единство веры и необходимость единой организации для защиты своих привилегий. Но во всем остальном интересы их были зачастую совсем различны.

В период междоусобиц 1614–1620 гг. гугенотские гранды и дворяне, вступая со своими католическими собратьями по сословию в союз, направленный своим острием против правительства, так и не смогли привлечь на свою сторону гугенотские города. Те были настроены роялистически и не хотели смуты. Их экономические интересы — при условии сохранения за ними налоговых привилегий и самоуправления — связывали их с центральной властью.

Благодаря этим привилегиям большие города (Ларошель, Монпелье, Монтобан, Ним и другие) все еще сохраняли независимость городов-республик. Вместе с тем они получали немалые преимущества от своего существования внутри крупного централизованного государства, правительство которого во внутренней и внешней политике учитывало до известной степени их интересы. В совокупности эти условия были очень благоприятны для развития гугенотской буржуазии. Весьма показателен в этом плане блестящий расцвет Ларошели как раз с конца XVI в. и до 1628 г. Город не платил никаких королевских налогов;[317] его таможенный режим весьма способствовал росту торговли, ибо пошлины с экспортируемых товаров не превышали 1.1 %, а с импортируемых они были еще ниже. Товары ларошельских купцов были освобождены от всяких пошлин.[318]

Однако гугенотские города раздирались внутренней социальной борьбой, и чем крупнее и богаче был город, тем более резко она проявлялась. Примерами тому могут служить как города Лангедока (о чем дальше будет речь), так и Ларошель, «царица и хозяйка всех прочих гугенотских городов».[319]

Городской совет Ларошели состоял из 100 членов: мэра, 48 «пэров» (наиболее видных горожан) и 51 «буржуа». Это была олигархия богатейших купцов-арматоров. До 1610-х годов их власть в городе была полной. Затем образовалась сильная оппозиционная партия, называвшаяся «свободными горожанами» (francs bourgeois). Во главе ее стояла группа сравнительно недавно разбогатевших купцов, не входивших в правящую олигархию. Они опирались на враждебные последней народные массы, среди которых, как во всяком большом порту, было много чернорабочих, грузчиков и т. п., чье положение всегда было очень необеспеченным. Народ в городе вообще был фактически отстранен от городских дел и бесправен. Несколько радикально настроенных пасторов также входили в оппозицию. Последняя добилась значительных успехов. Она имела своего представителя в каждом приходе и смогла ввести в городской совет шестерых своих членов, называвшихся синдиками и трибунами; они ежегодно выбирались и смещались народом. Большой и богатый город (в нем насчитывалось более 120 купцов-арматоров с капиталом по 100 тыс. экю — огромная сумма для того времени) был во власти ожесточенных внутренних распрей.[320] Такая же ситуация, только в несколько ослабленном варианте, характерна для всех гугенотских городов.

Противоречия между дворянством и городами, противоречия в городах между буржуазией и народными массами — все это было известно во Франции каждому, кто интересовался политикой, и в первую очередь, разумеется, правительству.

* * *

Но прежде чем перейти к изложению событий, необходимо отдать себе ясный отчет, насколько парадоксальным было наличие гугенотской республики внутри французского королевства в условиях Европы начала XVII в.

К этому времени Реформация в основном уже завершила свой поступательный ход, а Контрреформация — свои частичные успехи. Конфессиональная карта Европы приняла достаточно четкие контуры, сохранившиеся (в главных чертах) и в дальнейшем. Их нельзя полностью отождествлять с контурами, определявшими капиталистическое развитие Европы, и тем более нельзя класть их в основу при рассмотрении международных отношений того времени. Особенная осторожность нужна при анализе положения в тех странах, где в реформацию (лютеранскую или кальвинистскую) были втянуты значительные массы реакционного родовитого дворянства и владетельные князья. Но со всеми этими оговорками учет конфессиональных моментов совершенно необходим. Он значил многое как для политической борьбы, так и для положения инаковерующих меньшинств в отдельных странах.

Кальвинистские государства (Голландия, Шотландия, Женева, немецкие княжества) были нетерпимы к католикам. Англиканская Англия также отнюдь не отличалась веротерпимостью. Лютеранские страны (Дания, Швеция, немецкие княжества) были нетерпимы и к католикам и к кальвинистам.

Католические страны (Австрия, Испания, Испанские Нидерланды, итальянские государства, за исключением Венеции, Польша, Чехия после Белой горы, немецкие княжества) были нетерпимы ко всем протестантам. Известной веротерпимостью отличалась лишь Венгрия.

В Швейцарии и Германии, не имевших конфессиональной однородности, самостоятельность отдельных кантонов и княжеств сочеталась с нетерпимостью к иным вероисповеданиям на данных территориях. Однако политическая федерация швейцарских кантонов была очень прочной (ибо только благодаря ей можно было сохранить независимость Швейцарии в целом), в то время как две федерации германских княжеств — Католическая Лига и Протестантская Уния — были очень непрочны, не обладали политической самостоятельностью, как Швейцария, и, кроме того, были нацелены друг против друга. Связи, скреплявшие каждую из них, покоились на общности цели; последняя, однако, заключалась в достижении и сохранении политической независимости каждого княжества, а не всей федерации как таковой.

Таким образом, Франция действительно являла собой беспрецедентный случай сосуществования не только двух вероисповеданий, но и двух форм государственного строя в пределах одного политического организма и притом в эпоху интенсивного развития внутреннего рынка и формирования французской нации из двух народностей (северной и южной). Французский кальвинизм создал присущую ему республиканскую организацию на значительной территории со смешанным (в конфессиональном отношении) населением, где власть абсолютного монарха была весьма ограничена вследствие узаконенной политической и военной силы гугенотов. Весь комплекс этих явлений один из современников, Н. Паскье, назвал «чудовищным» (prodige), и мнение это разделялось очень многими.

Тяга к конфессиональному и политическому единообразию, столь присущая государствам Европы того времени, объяснялась отнюдь не только религиозными моментами, хотя они имели немалое значение. Принадлежность к тому или иному вероисповеданию включала и наличие определенных привилегий или их отсутствие. Она включала нередко и политическую или национальную ориентацию. Религиозный фанатизм масс и духовенства коренился именно в этих обстоятельствах, исключавших веротерпимость не как принцип (в принципе ею порою любили щеголять политические деятели для обоснования своих действий), а как повседневную реальную действительность. Во Франции после Нантского эдикта веротерпимость (вынужденная) была населению навязана, но под этим официальным покровом дремали те же страсти, что и в XVI в., и в войнах 1621–1629 гг. они вырвались наружу.

Что касается «чудовищного» сосуществования в политическом плане, то к его пониманию лучше всего подойти путем анализа программ обеих сторон — гугенотов и правительства.

Программа гугенотской партии после Нантского эдикта и особенно после смерти Генриха IV, с которым ее связывали узы личного порядка, сводилась в основном к расширению территории и прав, причем это расширение должно было быть закреплено в новом эдикте, более благоприятном для них, чем Нантский. Они стремились получить от правительства мирным путем (или захватить в междоусобных войнах, примкнув к католической знати) новые важные для себя стратегические пункты в Пуату, Лангедоке и к северу от Луары. Это им не удалось (за исключением захвата Роганом в 1612 г. Сен-Жан-д'Анжели). Зато они включили в состав своей церковной организации кальвинистов Беарна (о чем ниже) и усовершенствовали свою политическую организацию, создав распределение областей по округам (cercles). Если бы не рознь между городами и дворянством, гугенотам, возможно, удалось бы достичь большего. Рознь эта, однако, была неслучайным явлением. Что же крылось за стремлениями расширить территорию, получить побольше крепостей и укрепить политическую организацию? Что должно было выйти из этих стремлений, если они реализовались бы?

Включение кальвинистов Беарна в церковную организацию гугенотов (а церковная организация тесно сплеталась с политической) не только значительно расширяло гугенотскую территорию. Оно доводило ее до испанской границы почти на всем протяжении Пиренеев, что и сделало этот акт особенно тревожным для правительства. Получение новых городов в пределах гугенотских провинций придало бы территории больше компактности, не говоря уже об увеличении военной силы. Границы гугенотской республики очертились бы с полной определенностью, пройдя по Луаре, Севеннам, средиземноморскому побережью, Пиренеям и океану до устья Луары.

Получение крепостей севернее Луары укрепило бы положение гугенотов в других провинциях и приостановило бы их отречение от религии отцов.

Современники оценивали эти тенденции очень здраво. Можно привести немало свидетельств источников, повторявших широко распространенное в ту пору мнение о намерениях гугенотов образовать независимую республику, подобную «Соединенным провинциям», т. е. Голландии. «Гугеноты желают расположиться в королевстве на голландский манер»; «... их цель в том, чтобы учредить народоправство (estats populaires) на манер Соединенных провинций Нидерландов и самим издавать для себя законы. Их отцы показали им этот путь; сладость, которую они находят в демократии, может подвигнуть многих из них на такие желания».[321] «Гугеноты имеют намерение объявить себя свободными объединенными городами по образцу Фландрии,[322] пригласив во Францию принца Генриха Нассаусского, чтобы он возглавил их армию».[323] Один из современников отметил «народный» характер (populaire) государства гугенотов: «Мэры городов и министры обладают всей полнотой власти, дворянству же она предоставлена лишь для видимости. Таким образом, если их (т. е. гугенотов, — А.Л.) планы осуществятся, французское государство превратится в нечто подобное Швейцарии или Фландрии (т. е. Голландии, — А.Л.), а это приведет знать и дворянство к гибели».[324] В одном из памфлетов цель гугенотского восстания определяется как установление «по примеру наших соседей народного правления (gouvernement populaire)… к чему они уже давно стремятся».[325] Нунций также писал, что целью гугенотов является организация «народного правления» (gouvernement populaire), прямо противоположного королевской монархии, подобно тому как они уже установили свое церковное управление, противоположное духовной монархии католической церкви.[326] «По всей видимости, у вождей гугенотов, и особенно у Рогана, был давно выработанный план: постепенно присваивая себе все новые льготы, освободиться понемногу от подчинения королю и образовать в конце концов республику, подобную голландской», причем Роган собирался играть роль принца Оранского.[327]

Отметим, что термины estats populaires, gouvernement populaire и т. п. употреблялись в то время для обозначения правления буржуазии.

Объективный смысл программы гугенотов и мнения современников совпадают. Многое из этого подтвердилось в ходе событий 1621–1629 гг. Поэтому нельзя просто отмахнуться от несомненно наличествовавших в партии республиканских, т. е. буржуазных, тенденций, отвечавших устремлениям богатой гугенотской буржуазии. Эти тенденции в немалой степени подкреплялись все еще не изжитым на Юге сепаратизмом (ярко проявившимся в гражданских войнах XVI в.), характерным для всех слоев населения.

Однако эти тенденции были лишь потенцией, которой противодействовали другие, более мощные силы. Одной из них был закономерный ход национального развития Франции. В этом процессе, основанном на росте экономической общности, постепенно преодолевались сепаратистские тенденции, и ликвидация политической организации гугенотов оказалась очень важным этапом на пути объединения страны. Другой стороной процесса было то, что Франция в целом развивалась в буржуазном направлении и между гугенотской буржуазией и абсолютной монархией, находившейся в стадии подъема, в то время не было непримиримых противоречий. Кроме того, обстановка во Франции в корне отличалась от обстановки в Нидерландах во второй половине XVI в., когда кальвинистская буржуазия для реализации своих экономических и национальных устремлений вступила в непримиримую борьбу с чуждой властью приходившей в упадок феодальной и католической Испании. Наконец, разница между Голландией и гугенотской организацией заключалась также в ином балансе социальных сил. Если Роган по своим личным качествам вполне годился для роли принца Оранского, то наличие в гугенотских провинциях массы мелкого родовитого дворянства не имело аналогий с Голландией. Между тем это дворянство, опиравшееся на отсталые феодальные аграрные порядки горных областей и предгорий, составляло сильный противовес буржуазным элементам гугенотской партии. Порой социальная борьба в городах приобретала по ряду причин (о которых ниже) своеобразную окраску: движения народных масс не без успеха использовались Роганом и дворянством, а буржуазные круги оставались без поддержки.

Таким образом, в политической программе гугенотов, как и во всей партии в целом, причудливо сочетались интересы буржуазии, родовитого дворянства и феодальной знати, т. е. интересы сословий, враждебных по своей сути. В условиях Франции начала XVII в. это лишало партию подлинного единства и делало ее программу неосуществимой.

Программа правительства по отношению к гугенотам была вполне ясной, хотя и невполне последовательной из-за недостатка сил и международной обстановки. Она заключалась в ликвидации военных сил и политической организации гугенотов. Несмотря на требования Рима и многих французских деятелей контрреформации, отмена Нантского эдикта еще не стояла в порядке дня. Речь шла об уничтожении тех прав, которые гугеноты получили по дополнительным пунктам к эдикту, данным лишь на 8 лет и затем продленным (тоже на сроки) Генрихом IV и регентшей Марией Медичи. Эти права были даны королем как «милость» и могли быть отняты по истечении сроков, а в случае неповиновения и досрочно.

Это неповиновение гугеноты и проявили во время гражданских войн 1614–1620 гг. Их вельможи и дворяне выступали совместно с католическими вельможами и дворянами в войнах с правительством в 1615–1616 гг. и в 1620 г. Собиравшиеся в тот период гугенотские ассамблеи зачастую носили мятежный характер. Правда, города проявили роялизм и не допустили выступления всей партии в целом против правительства.

Однако решение правительства привести гугенотов к покорности покоилось на соображениях более общего порядка. В 1620 г., когда победой королевской армии закончились гражданские войны, правительство не могло не сделать вытекавших из этого выводов. Их делали, кстати, не только Люин, король и члены Королевского Совета, но и все, кто так или иначе был втянут в политику.

Истекшие годы показали, что те или иные успехи феодальной аристократии и родовитого дворянства, временно достигавшиеся в ходе вооруженной борьбы с правительством, были вызваны определенными причинами; главной из них (оставляя в стороне международную обстановку, помощь из-за границы и т. п.) было наличие у знати крупных военных сил и действенных, насыщенных общественным звучанием лозунгов.

Что касается лозунгов, то порой они были для знати очень полезными. Так, в 1615–1617 гг. аристократия прикрывала свою борьбу за власть лозунгом «за короля и против д'Анкра», приобретшим широкую популярность во всех слоях общества, в том числе и в народе, для которого все тяготы разорительной междоусобицы воплотились в имени ненавистного временщика-иностранца. Однако лозунг состоял из двух частей, и первая «за короля» была для всех, кроме знати, не менее важной, чем вторая. Поэтому, как только д'Анкр был убит, лозунг «за короля» обернулся против грандов и сразу же лишил их и тени популярности.

Лозунг знати в 1619–1620 гг. «за короля и против Люина» был несравненно менее действенным, чем лозунг «за короля и против д'Анкра». Лишь для инициаторов смуты и тяготевшего к ним родовитого дворянства Люин был «тираном», отстранившим знать от участия в Королевском Совете, а дворян — от пенсий и офицерских должностей. В других слоях — буржуазии, чиновничестве, народе — его политика встречала сочувствие как сама по себе, так и потому, что она санкционировалась королевским авторитетом. Противопоставление короля и Люина в лозунге вельмож не нашло никакого отклика.

Иначе обстояло дело с военной силой знати. Не могло не тревожить то обстоятельство, что в 1615–1616 гг. Конде со своей армией явился на гугенотскую территорию и встретил там поддержку. Еще тревожнее сложилась обстановка в 1620 г., когда главные силы мятежников были сосредоточены в гугенотских провинциях и гугенотская знать со своим дворянством почти полностью примкнула к партий Марии Медичи, когда крепости и военная сила гугенотов должны были послужить для осуществления реакционной программы знати.

В итоге ликвидация военной мощи — а следовательно, и политической организации — гугенотской партии вставала как первоочередная задача в деле дальнейшей борьбы абсолютизма со знатью в целом, независимо от вероисповедания. Это отчетливо осознавалось современниками. Венецианский посол писал Синьории: «Отняв от гугенотов крепости, король тем самым уничтожит их военную силу, а без нее все смутьяны окажутся лишенными солидной опоры, которую они могли бы использовать».[328] Такого же мнения придерживались многие.

Благоприятным для правительства обстоятельством явился массовый переход в 1620 г. дворян из армии вельмож в королевские полки. Начав наступление на гугенотов сразу же после победы при Пон-де-Се, король сохранил для себя и в дальнейшем эту важную военную силу, умножив свою кавалерию. Однако для окончательной победы потребовалось 9 лет (с перерывами), и борьба приняла ожесточенный характер.

Главной причиной такой длительности была международная обстановка. Борьбу с гугенотами правительству пришлось вести в условиях постепенно разгоравшейся Тридцатилетней войны. Положение в Западной Германии и в Северной Италии не раз заставляло французское правительство прерывать или откладывать свои действия против гугенотов, причем отнюдь не из-за вмешательства протестантских союзников гугенотов, не раз оказывавших им помощь в XVI в. В рассматриваемую пору протестантские государи оказались в этом отношении в значительной степени парализованными, ибо очень сложным, а зачастую и крайне трудным было их собственное положение. Вследствие этого в борьбе с Габсбургами они особенно нуждались в помощи сильной, союзной с ними Франции и были заинтересованы в укреплении французского абсолютизма. Тридцатилетняя война помешала гугенотам получить помощь извне, они оказались предоставленными самим себе. Современники отмечали как особо благоприятное для правительства явление, что европейские протестанты «пребывали в таком положении все время, пока король не покончил с гугенотами, и оправились лишь тогда когда они стали необходимы для того, чтобы помешать Австрийскому дому (т. е. Габсбургам, — А.Л.) подчинить себе всю Германию, а затем и остальной мир».[329]

Французскому правительству в его борьбе с гугенотами мешала главным образом Испания, пристально следившая за всеми внутренними делами во Франции и использовавшая малейшую возможность для усиления своих позиций в Северной Италии и на Рейне. Мешала, но значительно меньше, Англия, сперва скрыто, а затем и открыто поддерживавшая ларошельцев. Эти внешние помехи давали гугенотам временные передышки, которые они использовали для подготовки к следующим кампаниям, для постройки укреплений своих городов и т. д.

Второй причиной затяжки была значительная военная сила гугенотов. Их главные города — Ларошель, Монтобан, Монпелье — были хорошо укреплены и настолько велики по своим размерам, что для их осады требовалась очень большая армия и немалое военное искусство. Королевская же армия была, особенно в начале, не столь велика и не имела опыта.

Немалое значение имела также постоянная нехватка у правительства денег и затруднения финансового порядка.

Почему же правительство начало с экспедиции в Беарн?

Как и прочие пиренейские области (Наварра, Бигорр, Коменж, Фуа), Беарн находился в ту пору в составе Франции на совершенно особом положении.[330] Эти горные провинции были по господствовавшим в них социально-экономическим отношениям весьма отсталыми. Восторжествовавший в них среди знати, мелкого дворянства и горожан кальвинизм имел особую окраску, во многом схожую с шотландской. Области составляли домен Генриха IV, как короля Наваррского, и обладали столь многочисленными привилегиями, что фактически были самостоятельными. Любое нововведение могло быть осуществлено только с согласия местных Штатов, на которых преобладало кальвинистское дворянство.

К началу XVI в. вся южная часть Наварры была захвачена Испанией, и независимое королевство сохранилось лишь на северных склонах Пиренеев (что составляло не более одной пятой его прежней территории), благодаря профранцузской ориентации правящего дома д'Альбре, породнившегося с французским королевским домом (брак Генриха II д'Альбре с сестрой Франциска I Маргаритой, брак Жанны д'Альбре с Антуаном Бурбоном, брак Генриха III с Маргаритой Валуа). Королева Жанна д'Альбре отменила в 1560-х годах католический культ; конфискованные церковные имущества поступили в королевский домен, а затем большая их часть была продана или раздарена.

Став в 1589 г. французским королем, Генрих IV отдал Наварру и Беарн (т. е. главную часть своего домена) своей сестре Екатерине, герцогине Барской, а после ее смерти присоединил к Франции лишь Фуа, Бигорр и южные районы Лангедока. С Наваррой и Беарном он не решился поступить таким же образом из-за оказанного там сопротивления. Дело заключалось в том, что включение их в состав Франции означало бы распространение на них действия Нантского эдикта и, следовательно, возвращение части секуляризованного имущества католическому духовенству. Все же Генрих IV восстановил католический культ в некоторых городах.

После его смерти на гугенотских конференциях в 1611 и 1616 гг. присутствовали и кальвинисты Беарна; боясь перемен в политике правительства в худшую для себя сторону (ведь уже не было в живых короля, наваррца по происхождению!), они стремились заручиться политической поддержкой гугенотов. Это им удалось. Против присоединения они по-прежнему возражали, и их позиция встречала во Франции все большее сопротивление. Так, на Генеральных Штатах 1614 г. третье сословие включило в свой наказ требование ликвидации самостоятельности Наварры и Беарна и вообще всех «суверенных» областей, которые впредь будут входить в состав французского королевства.

Положение осложнялось тем, что в Беарне и Наварре не действовал принятый во Франции Салический закон о престолонаследии, исключавший женщин и их потомков; наваррская корона переходила также и по женской линии. В случае отсутствия у сыновей Генриха IV прямых наследников владения дома Альбре (надо помнить, что они занимали асю пиренейскую границу Франции) перешли бы к герцогу Рогану (через его бабку, Изабеллу д'Альбре). До рождения дофина (будущего Людовика XIII) он и считался «возможным наследником» (héritier présomptif) Наваррского королевства. Все эти обстоятельства объясняют важность, которую приобрел вопрос о Беарне в 1610–1620-х годах. Сохранение политической самостоятельности пиренейских провинций и их присоединение к гугенотской территории не только округляло последнюю, но и предоставляло в распоряжение гугенотов все южные пограничные области, облегчало связи с Испанией и получение от нее в случае необходимости помощи.

В последующие годы связи беарнцев с французскими гугенотами были окончательно оформлены в церковном и политическом отношениях. В ответ на это в июне 1617 г. было издано постановление Королевского Совета о присоединении к Франции Наварры и Беарна, о восстановлении там католического культа и возвращении церковных имуществ, что означало распространение на эти области действия Нантского эдикта. Ущерб, наносимый владельцам секуляризованных имуществ, должен был быть возмещен из средств короны (т. е. королевского домена). Эта мера глубоко задевала имущественные интересы населения:[331] пасторов, горожан и особенно дворян.[332] Штаты Беарна энергично воспротивились ее реализации. Посланный для этого королевский комиссар был с позором изгнан. Гугеноты потребовали отмены постановления, и в обстановке борьбы с аристократией в 1619–1620 гг. правительство не имело возможности претворить в жизнь свое решение.

Победа при Пон-де-Се определила и судьбу Беарна. К тому же международная обстановка складывалась для гугенотов неблагоприятным образом. Заключенный в это время при посредничестве Франции Ульмский договор привел к локализации войны в пределах Чехии; даже немецкие кальвинисты, наиболее близкие соседи чехов, не смогли им помочь.

Людовик XIII отправился со всей армией на юг, в По, и 20 октября в его присутствии Верховный Совет Беарна заверил эдикт о присоединении, а депутаты Штатов принесли королю присягу. В По был создан королевский парламент, местная милиция (около 8 тысяч человек) была распущена, в крупнейшей крепости Наварен был назначен комендантом королевский ставленник. Возвращение короля в Париж 7 ноября было встречено там с торжеством.

Экспедиция в Беарн принесла правительству большие успехи. Была занята граница с Испанией и осуществлен заход гугенотам в тыл с юга. По пути в Беарн королевская армия заняла некоторые гугенотские города в Пуату и Гиэни, где были поставлены на зиму гарнизоны,[333] т. е. были упрочены позиции, важные как сами по себе, так и для будущих кампаний.

Как и следовало ожидать, сразу же после отъезда короля в Беарне начались волнения. Протесты против отобрания секуляризованных имуществ приняли ожесточенный характер; многие защищали свои владения с оружием в руках,[334] в том числе и пасторы, «терявшие свое основное имущество».[335] Герцог Лафорс, один из гугенотских вождей и губернатор Беарна, боясь потерять свое положение независимого владыки этих земель, стремился восстановить прежние порядки и готовился к вооруженной борьбе, укреплял замки и набирал войска. Для его усмирения в Беарн был направлен с пятитысячной армией герцог д'Эпернон, выгнавший Лафорса за пределы области. Губернаторство было отдано маршалу Темину. Начались жестокие репрессии. Д'Эпернон действовал по-военному: пасторов изгоняли, уничтожали кальвинистские кладбища, храмы отдавали католикам.[336]

Видя на примере Беарна участь, ожидавшую их самих, гугеноты стали устраивать на местах собрания, где избирались депутаты на общегугенотскую конференцию в Ларошели. Началась деятельная подготовка к войне: набор войск, сбор денежных средств с городов, отобрание денег от королевских сборщиков и т. п. Вспыхнула религиозная рознь, затаенная до поры до времени. В Монтобане и других гугенотских городах начались притеснения католиков.[337]

Открывшаяся 28 ноября Ларошельская ассамблея присвоила себе верховные функции и стала постоянно действующим органом гугенотской партии. Были созданы специальные комитеты, приняты меры для сохранения наиболее угрожаемых крепостей по Луаре и выработана особая военная организация. Во главе 8 территориальных округов военачальниками были поставлены вельможи: в Верхней Гиэни и Верхнем Лангедоке — Роган, в Нижнем Лангедоке и в Виварэ — Шатильон, в Нижней Гиэни — Лафорс, в Беарне — его сын, в Бретани и в Пуату — Субиз, в Дофинэ и в Провансе — Ледигьер, в Нормандии, Иль-де-Франсе и в Седане — Бульон, в Сентонже с Ларошелью — сама ассамблея. Верховное командование было предоставлено Бульону. Никто из военачальников не имел права заключать мир или перемирие без согласия Ларошельской ассамблеи, которая «командовала своими ведшими войну вельможами, как республика, никого над собой не признающая и держащая в своих руках все нити управления и абсолютную власть»,[338] что не мешало ей официально признавать короля законным государем (на ее печати были вырезаны слова: pour Christ, roy et le peuple[339]). В дальнейшем ассамблея издала регламенты относительно ведения войны, взимания денег, морской и сухопутной торговли, поборов с судов, плывших по Гаронне, Шаранте и другим рекам.[340]

Однако Бульон отказался от главнокомандования и вел себя пассивно, охраняя лишь свое Седанское княжество. Ледигьер и Шатильон вскоре перешли на сторону короля, а затем отреклись от кальвинизма. Лафорс не принял особо деятельного участия в военных действиях. Оставались лишь братья Роганы: герцог Роган и Субиз. Это сильно встревожило и даже обескуражило ассамблею. Но 27 февраля в Ларошели вспыхнуло народное движение. Толпа ворвалась в здание городского совета и запретила ему начинать переговоры с королем.[341]

Правительство также готовилось к войне. Но среди членов Королевского Совета, как и во влиятельных столичных кругах, было немало разногласий. Король, Люин, Конде и сюринтендант Шомбер считали войну необходимой, ибо только сокрушение военной мощи гугенотов уничтожило бы военную базу мятежной знати.[342] Cледует отметить, что эти соображения находили широкий отклик в католическом населении городов, считавшем, что гугенотские города должны быть приведены к покорности,[343] т. е. что права всех французских городов, как гугенотских, так и католических, должны быть уравнены. Это требование равенства, экономического и политического, очень характерно для католической буржуазии Франции тех лет.

Сторонники войны отдавали себе отчет, что она может повлечь за собой известное ослабление позиций Франции на международной арене (поскольку все усилия придется употребить на борьбу с гугенотами), чем не преминет воспользоваться Испания. И все же задачи внешней политики они отодвигали на второй план, тем более что военное вмешательство Франции в европейскую войну при наличии внутри страны военной силы гугенотов грозило вызвать выступление последних против правительства: они бы поспешили использовать в своих интересах уход королевской армии за пределы королевства.[344] Надо добавить, что сторонники войны с гугенотами были в ту пору уверены, что кампания будет быстрой, ибо сопротивление противника можно будет преодолеть без особого труда.

Другое мнение, широко распространенное среди знати, носило прогугенотскую окраску. Оно определялось не симпатиями к гугенотам как таковым, но пониманием того, насколько ликвидация военной мощи гугенотов была опасна для аристократии в целом. Согласно этой точки зрения, гугенотов следовало оставить в покое и даже удовлетворить их претензии, т. е. усилить позиции знати. Тогда при наличии внутреннего мира можно было бы обратить главное внимание на внешнюю политику и ликвидировать опасность со стороны Испании.[345]

Правительство не могло принять этой программы. Уже с конца гражданских войн, т. е. с 1590-х годов, его главной задачей была борьба с внутренними врагами, т. е. со знатью, ради укрепления абсолютизма внутри страны. Во внешней политике в этот период надо было пользоваться только дипломатией. Именно поэтому Люин выбрал войну с гугенотами.

* * *

Люин начал военные действия против гугенотов лишь после основательной дипломатической и финансовой подготовки, осуществленной в первые четыре месяца 1621 г.

Международная обстановка в начале 1621 г., т. е. на третий год Тридцатилетней войны, осложнялась все больше и больше. После победы императора в сражении при Белой горе 8 ноября 1620 г. перед французской дипломатией встали три главные задачи. Точнее, они существовали и ранее, но в это время приобрели особую остроту.

Нельзя было допустить расширения испанских владений в Северной Италии за счет Савойи, Венеции, Мантуи и других мелких государств, а также захвата Испанией швейцарских проходов.

Необходимо было оберегать рейнские области (Палатинат, Юлих и др.) от испанских войск, расквартированных во Фландрии под командованием Спинолы, и от войск Католической Лиги, которыми командовал Тилли.

Нужно было вести дипломатическую борьбу с императором и не давать ему усиливаться.

Особенно ощутимыми были для Франции все — даже малейшие — колебания в пользу Испании на территории Северной Италии. В самые трудные моменты борьбы со знатью в 1610–1620 гг. правительство всегда было озабочено тем, чтобы пресечь попытки миланского губернатора Фериа расширить территорию и захватить проходы в Швейцарии. Владение последними обеспечивало Габсбургам жизненно важные для них коммуникации между Миланом (а через Геную и между самой Испанией и ее владениями в Южной Италии) и Австрией (через Тироль), а также между Миланом и владениями Габсбургов по западной границе Германии (Франш-Конте, Эльзас, Люксембург) и в южных Нидерландах. Через эти проходы Испания могла безопасно и в наиболее сжатые сроки перебрасывать свои войска с юга на север и наоборот. Швейцарские проходы нужны были также Венеции для провода из-за Альп ее наемных войск.

В 1620–1630 гг. ареной ожесточенной дипломатической и военной борьбы между Францией и Испанией была Вальтелина — узкая долина реки Адды, впадающей с востока в оз. Комо, находившееся на миланской, т. е. испанской, территории. Через Вальтелину шли пути к истокам и верхним течениям Инна (по долинам Верхнего и Нижнего Энгадина) и Рейна. Долины этих рек являлись путями в Тироль и в Южную Германию; Вальтелина была узлом этих путей, и господство над ней означало господство над ними.

До начала XVI в. Вальтелина (область итальянского языка) принадлежала государям Милана, Висконти; затем перешла под власть Граубюндена, юго-восточной части Швейцарии, занятой тремя «серыми лигами», не входившими в конфедерацию швейцарских кантонов. В Граубюндене восторжествовало цвинглианство, Вальтелина осталась католической. Франциск I в период господства над Миланом и в результате союза с швейцарскими кантонами объявил Вальтелину состоящей под покровительством Франции. Генрих IV возобновил в 1603 г. союз с Граубюнденом и получил для Франции и ее союзников (Венеции) свободу проходов, закрыв их для Испании. В результате Милан оказался отрезанным от Тироля и Южной Германии. Тогда губернатор Милана Фуэнтес выстроил у оз. Комо, как раз у входа на закрытые для него пути, форт Монте-Веккио (или форт Фуэнтес) и добивался от Граубюндена таких же прав, которые имели Франция и Венеция. Граубюнден оказался объектом дипломатического нажима со стороны всех заинтересованных государств. Каждое имело там своих сторонников, враждовавших друг с другом. Борьба шла с переменным успехом, который поочередно доставался на долю той группировки, которая ориентировалась на страну, в данный момент наиболее сильную. В 1619 г., воспользовавшись гражданской войной во Франции, Испания захватила Вальтелину под предлогом защиты ее католического населения от протестантского Граубюндена.

Следовательно, прежде чем начинать войну с гугенотами, французскому правительству необходимо было вернуть дела в Италии по меньшей мере в прежнее состояние, т. е. добиться обратного перехода Вальтелины под власть Граубюндена и закрытия горных проходов для испанских войск.

В начале 1621 г. Люин отправил в Англию своего брата (вскоре получившего титул герцога де Шон) для переговоров с Яковом I, который был очень заинтересован в оказании помощи своему зятю, Фридриху курфюрсту Пфальцскому, «зимнему» королю Чехии, бежавшему оттуда после Белогорской битвы. Франция предлагала Якову осуществить совместное давление на Испанию, для того чтобы та вернула как захваченные Спинолой владения Фридриха в Верхнем Палатинате, так и Вальтелину. Одновременно Якову I была передана просьба Людовика XIII не помогать мятежным гугенотам. Шла речь и о проекте брака между будущим Карлом I и младшей дочерью Генриха IV, Генриэттой, не раз уже обсуждавшемся в англо-французской дипломатии.

Из всех предложений английскому правительству было важно лишь первое, но в то время оно собиралось добиться его осуществления путем англо-испанского брака.[346] К тому же посланцы ларошельской ассамблеи настойчиво просили английское правительство о помощи, и влиятельные буржуазные круги в Лондоне, экономически связанные с Ларошелью, поддерживали эти просьбы. Поэтому Яков I ограничился туманными заверениями.[347]

Потерпев в Англии неудачу, Люин перешел к непосредственному нажиму на Испанию. В конце января он отправил в Мадрид видного дипломата и генерала Бассомпьера с поручением действовать энергично и добиться от Филиппа III возвращения Вальтелины. Этим актом он разрывал с прежней очень осторожной политикой старых министров (Вильруа, Силлери, Дювера, Пюизье), которые в условиях почти непрерывной междоусобицы 1610–1620 гг. остерегались перегибать палку в отношениях с Испанией, лавировали и стремились ослабить ее «незаметно и способами, не возбуждающими горечи и возмущения» (insensiblement et par des moyens qui ne causent de l'aigreur ny de l'alteration aux esprits).[348]

Теперь, после победы над вельможами, Люин считал положение правительства более крепким и намеревался действовать решительнее. Однако старые советники Генриха IV не одобряли этого, равно как и войны с гугенотами. Не отрицая ее необходимости, они все же считали, что следовало несколько повременить.

Когда в Париже отправляли Бассомпьера в Испанию, французское правительство еще не получило сообщения о том, что граубюнденцы с ведома и согласия Венеции силой захватили перевал Бормио (в верховьях Вальтелины), тем самым восстановив свои коммуникации с Венецией и перерезав коммуникации Милана с Тиролем. После этого испанский губернатор в Милане Фериа кое в чем уступил Граубюндену: он возвращал Вальтелину, но построенные там испанские форты оставались еще на 8 лет, а проходы были открыты также и для испанцев. Иными словами, Испания сохраняла военный контроль над долиной, а Венеция по-прежнему была под угрозой испанского вторжения.

Между тем Бассомпьеру было предписано не допускать никаких союзов Граубюндена ни с Миланом, ни с Венецией. Следовательно, французский посол по прибытии в Мадрид должен был не только заявить о несогласии Франции на подобные союзы, но и ликвидировать уже осуществленный союз Граубюндена с Миланом. Венеция (союзник Франции в борьбе с Миланом) очень добивалась союза с Граубюнденом, поскольку только таким путем ей обеспечивался беспрепятственный провод наемных войск в ее владения; наемники же ей были совершенно необходимы в случае военных действий. На этой почве и возникали конфликты между Венецией и Францией: последняя часто бывала заинтересована в вербовке наемных полков в тех же странах, что и Венеция, — в рейнских областях, в Швейцарии, Льеже и т. д. Из-за этого отношения между союзниками-конкурентами порой портились, и они предпринимали те или иные шаги, не оповещая друг друга и обмениваясь взаимными упреками в двуличности.

В данном случае снова повторилась такая же ситуация. Поэтому, когда в начале марта, т. е. уже после отъезда Бассомпьера и получения в Париже сообщения о тайном сговоре — в обход Франции — между Граубюнденом и Венецией, венецианский посол предложил Люину организовать коалицию из Франции и североитальянских государей для военных действий в Вальтелине, Люин отклонил это предложение. Он даже выразил венецианскому послу сильное недовольство тем, что Венеция заключила союз с Граубюнденом за спиной Франции и всячески мешала ей в Турции. Рассчитывая на успех миссии Бассомпьера, Люин отклонил предложение начать в Вальтелине войну; для борьбы с гугенотами ему нужно было иметь руки свободными. Характерно, что во время этого разговора Люина с венецианским послом канцлер заявил: если уже сформированную французскую армию вывести за границу и, следовательно, предоставить гугенотам свободу действий, Испания будет подстрекать их к мятежу и снабдит их деньгами. Отметим это заявление; оно не было беспочвенным и, как далее будет видно, оправдалось.

Прибыв в Испанию, Бассомпьер легко и быстро выполнил свою задачу. Дело заключалось в том, что Филипп III был при смерти, а казна пуста. Между тем истекал срок перемирия с Голландией, в перспективе маячила война. В середине марта французскому послу было сделано предложение: Испания уступит в Италии (т. е. вернет Вальтелину), если Франция обязуется не препятствовать ее действиям в Германии. Иными словами, Вальтелину уступали за свободу действий на Рейне.

Перед своей смертью (30 марта) Филипп III завещал наследнику вернуть Франции Вальтелину. Через 2 недели, 15 апреля, это было оформлено Мадридским договором. Означал ли он, что Франция действительно купила Вальтелину ценой невмешательства в испанскую политику в Германии?

Для такого предположения нет оснований. Если вопрос о Вальтелине был по важности первоочередным, то положение в Германии мало чем ему уступало. Дать Испании возможность распоряжаться на Рейне было бы для французского правительства почти самоубийственным актом, грозившим погубить немецких протестантов (союзников Франции) как антигабсбургскую силу.

Это подтверждается и тем, что, отправляя Бассомпьера в Испанию, Люин отнюдь не предоставил его лишь собственным ресурсам. Франция подкрепила его решительную позицию открытой подготовкой к войне, вести которую было в то время для Испании весьма нежелательно ввиду ожидаемой смерти Филиппа III и неизбежных при воцарении шестнадцатилетнего Филиппа IV затруднений при образовании нового правительства (Оливарес возглавил его лишь в 1623 г.).

Эта подготовка к войне была тем более удобна для дипломатического нажима на Испанию, что могла в равной степени вылиться как во внешнюю войну в Италии за Вальтелину, так и в поход против гугенотов.

Люин был назначен 31 марта коннетаблем, т. е. главнокомандующим, и получил 2 апреля шпагу из рук короля. Это назначение на высший военный пост человека, ничем себя в этой области не проявившего, было встречено при дворе сдержанным ропотом, а в Париже — недоумением и насмешкой. Особенно уязвлены были вельможи; каждый из них претендовал на звание коннетабля, и, кроме того, облеченный этим саном Люин был поставлен в армии выше их всех; их местнические претензии тем самым снимались. Фактически командовать армией должен был действительно опытный полководец Ледигьер, получивший следующую по важности должность maréchal de camp général.[349] Но он пока еще не хотел бороться со своими единоверцами — гугенотами и советовал лучше воевать с Испанией. Эти его настроения стали широко известны; тем более его назначение подтверждало мнение, что Франция готовится именно к внешней войне..

В конце марта правительство все еще колебалось (вернее, делало вид, что колеблется): ехать ли королю в Лион, что означало поход в Вальтелину, или в Пуату, т. е. против гугенотов. 5 апреля король выехал в Фонтенбло, но опять задержался, по-прежнему оставляя открытым вопрос о дальнейшем маршруте. Лишь 28 апреля он выехал в Орлеан[350] и затем уже оттуда 5 мая направился вниз по Луаре в Пуату. Поход против гугенотов начался.

Мы намеренно остановились на этих датах, чтобы на их основании показать, что задержки не могли быть случайными. Война с гугенотами была решена после получения известия d заключении Мадридского договора, подписанного 15 апреля.[351] Три недели — с 15 апреля по 5 мая — срок более чем достаточный для получения сообщения из Мадрида в Орлеан, оттуда ещё можно было двинуться как в Лион, так и против гугенотов.

Известие о подписании Мадридского договора позволило начать экспедицию против гугенотов. По Мадридскому договору Вальтелина возвращалась Граубюндену; все форты, возведенные после 1617 г., подлежали разрушению. Гарантами выполнения выступали Франция и швейцарские кантоны. Условия были настолько благоприятны для Франции, что Бассомпьер опасался, не был ли договор лишь способом выиграть время: ведь можно было под разными предлогами затянуть его исполнение — уж очень нужна была Испании Вальтелина! Поэтому он советовал Люину дождаться, пока Граубюнден не вступит во владение, и только после этого начинать кампанию против гугенотов.

Но Люин не мог ждать. В Беарне восстание было готово разразиться в любой момент, в Виварэ уже более полугода шла с переменным успехом война между гугенотами и католиками. Во многих городах вспыхнула религиозная вражда. В середине апреля в Туре и в Пуатье произошли кровавые столкновения между католиками и гугенотами. В Туре сожгли кальвинистский храм. Посланный королем судья приговорил нескольких католиков к смерти, но привести приговор в исполнение оказалось невозможным. Мелкие ремесленники и поденщики пытались освободить осужденных, и вооруженная городская милиция лишь с трудом рассеяла восставших.[352] В окрестностях Тулузы, Монтобана, Кастра и городов Нижнего Лангедока гугеноты захватывали крепости, грабили католиков, конфисковывали кассы налоговых сборщиков.[353] Ларошельская ассамблея готовилась к открытой войне и не подчинилась изданному королем в середине марта приказу о роспуске. Правительству важно было не дать гугенотам достаточного времени для того, чтобы возвести вокруг своих городов новые укрепления; и без того начало кампании задержалось из-за ожидания результатов посольства Бассомпьера.

Мадридский договор обеспечил благоприятную международную обстановку. К тому времени были проведены также и финансовые мероприятия для получения средств на содержание большой армии в 40 тысяч пехоты и 6 тысяч кавалерии.[354]

В финансовой политике Люин следовал своим предшественникам, старым министрам времен Генриха IV и периода регентства. Так же как и они, он стремился избегать большого увеличения налогов, ложившихся на народные массы. В данном случае правительство снова обратило главное внимание на привилегированные сословия — чиновничество и духовенство.

Очень характерны обстоятельства, связанные с оформлением новых условий полетты, т. е. особого сбора, введенного в 1604 г. и обеспечившего чиновникам наследственность должностей.[355] Полетта была в 1617 г. отменена, но затем 31 июля 1620 г. восстановлена сроком на 9 лет (1621–1629 гг.); еще в конце 1620 г. были выработаны новые ее условия.[356] Теперь она распространялась не на всех чиновников, но лишь на тех, кто в конце 1620 и начале 1621 г. уплатил сбор в 5 % с цены должности; в последующие годы этот сбор понижался до 1 %. Иными словами, это был принудительный заем с чиновников в размере 5 % в 1621 г. и 1 % в течение остальных 8 лет, а всего за 9 лет — 10 % от цены должности. Учитывая вложенные в должности огромные капиталы (общую их сумму установить пока не представляется возможным, но несомненно, что она составляла не менее 500 млн ливров), заем должен был давать ежегодно значительные суммы, особенно в начале 1621 г.

По новым условиям полетту не платили лишь первые президенты и генеральные прокуроры парламентов, т. е. несколько десятков человек. Кроме того, всем остальным членам верховных судов полетта гарантировала отныне только стоимость должности, а не право распоряжения ею, ибо король намеревался сам назначать на освобождавшиеся за смертью места, уплачивая наследникам цену должности по официальной, а не рыночной цене (т. е. значительно меньше, чем в случае продажи наследниками). Тем самым ущемлялась собственность на должности.

Как только эти условия стали известны, и в столице, и в провинциях уже в августе посыпалась лавина протестов. В ответ на них правительство объявило, что, поскольку новые условия не нравятся, оно снова отменит полетту. Эта решительная позиция объяснялась все той же победой над грандами; в 1620 г. полетта была восстановлена перед военной кампанией, чтобы задобрить чиновников и упрочить их роялизм; после одержания победы можно было несколько ущемить их интересы. Но чиновничество не желало раскошеливаться. В декабре 1620 г. в парижском парламенте разразился настоящий бунт против новых условий полетты, и 15 декабря было принято постановление с протестом. Как обычно в таких случаях, началась торговля между правительством и парламентом. Король пошел на уступку в том отношении, что в декларации Королевского Совета от 22 февраля новые условия полетты не распространялись на все высшее чиновничество. Оно было освобождено от уплаты займа; зато текст постановления парламента от 15 декабря был вырван из его регистров. Займ распространялся на всех прочих чиновников, в том числе и финансовых.

Это означало, что самые влиятельные чиновники предали интересы своих младших собратьев. Плоды полугодовой борьбы, в которой высшие сановники опирались на все чиновничество в целом, они присвоили только себе. В 1621 г. усилился разрыв между высшими слоями французского чиновничества и остальной его массой. Самые влиятельные чиновники-дворяне фактически завоевали себе иммунитет от принудительных займов.

В апреле был сделан заем у финансистов в 2 млн ливров, из которых 1.5 млн поступало в казну, а 500 тыс. шло на покрытие старых займов. Для уплаты процентов по займу (6.5 %) был утвержден эдикт о повышении цены на соль (на 4 су с мино соли), что должно было дать по 100 тыс. франков в год.[357]

Большие требования были предъявлены к духовенству. Правительство желало получить от него на войну с гугенотами миллион ливров. Духовенство не хотело давать деньги наличными, соглашаясь лишь на оплату 6 тысяч пехотинцев. Правительство, стояло на своем, угрожая частичной секуляризацией.[358] После долгих препирательств духовенство вынуждено было уступить.

Таким образом, основные средства на войну с гугенотами поступили от чиновников, духовенства и финансистов. Повышение налога на соль было сравнительно небольшим.

* * *

Прежде чем перейти к изложению хода кампании 1621 г., необходимо вкратце охарактеризовать действовавшие армии — гугенотскую и королевскую. Это очень существенно для объяснения многих событий.

Главным театром военных действий в 1621–1622 гг. стал Юг — Верхняя Гиэнь и Лангедок. Поэтому из всех подразделений гугенотской армии главная роль выпала на долю отрядов герцога Рогана; под его началом оказались наиболее значительные силы гугенотов. Остальные части, расставленные гарнизонами в городах, были рассредоточены.

Наличие у гугенотов такого полководца, как Роган, было их крупным плюсом, так как в королевской армии долго не было равного ему соперника. В кампаниях 1621–1629 гг. военные и организаторские таланты Рогана развились в полной мере, может быть именно в силу того, что ему пришлось преодолевать серьезные трудности. Специфика гугенотских областей, ограниченность средств и общая обстановка в стране — все в целом складывалось для него неблагоприятным образом.

Ему приходилось набирать отряды на сравнительно небольшой территории, главным образом в Севеннских горах. Верхние Севенны могли выставить до 2500 солдат, Нижние Севенны — до 5–6 тысяч, включая и хороших, опытных в военном деле командиров. Подобно Швейцарии, Шотландии и другим гористым областям, Севенны поставляли наемных солдат во многие европейские армии. Родные горы не могли прокормить всю молодежь,[359] и ей приходилось покидать их в поисках счастья. Нужно отметить, что эти цифры дают представление об общем числе солдат, которых можно было набрать в Севеннах; однако большинство из них не были профессиональными воинами — таковыми становилась лишь избыточная — в условиях гористой области — часть молодежи… В массе своей горцы были храбрыми и самоотверженными, но плохо обученными добровольцами. Порой они были вооружены лишь старинными аркебузами и мушкетами. Долгое пребывание на равнине в непривычном климате было для них тяжело. Для многих из них Монпелье казался чуть ли не краем света.

Вербовать своих единоверцев, живших вне гугенотских областей, Роган не мог (о чем ниже); не мог он также нанимать иностранцев (швейцарцев, ландскнехтов и т. д.), так как ему мешало в этом отношении правительство.

Постоянной армии в точном смысле слова у Рогана не было. Ограниченность средств заставляла его распускать почти всех солдат сразу же по окончании военных операций. В его армии не было артиллерии; она была размещена в городах, где начальники гарнизонов зависели не только от Рогана, но должны были во многом считаться с муниципалитетами, над которыми герцог не всегда был властен. Зато он располагал, как уже было сказано, прекрасным офицерским составом.

Все эти обстоятельства, а также природные условия Верхней Гиэни и Лангедока диктовали Рогану особые приемы стратегии и тактики. Он должен был избегать сражений с большой и регулярной королевской армией, снабженной не только осадной, но и полевой артиллерией. Ему могли дать успех только быстрота и подвижность, прекрасное знание местности и умение использовать горы. Действуя в Севеннах, он оставался господином положения. В ту пору там не было настоящих дорог, только «лисьи тропы», по которым привычные горцы и кучка офицеров во главе с Роганом передвигались с быстротой, загадочной для командиров королевской армии. Защищая города Верхней Гиэни и Лангедока, т. е. областей, разделенных между собой Севеннским хребтом, Роган использовал его как своего рода коридор для быстрых переходов. Когда это было нужно, он оказывался то на востоке от Севенн, в Алэ и в Андюзе, то на западе, в Кастре и Милло, где были его главные квартиры. Поэтому последние два города были для Рогана особенно важны, и он прилагал все усилия, чтобы иметь их в своем распоряжении.

Не только людские, но и все прочие ресурсы Роган вынужден был черпать все с той же ограниченной территории. Чтобы города могли успешно выдерживать осады (а к осадам и взятию городов и сводились действия королевской армии), они должны были быть обеспечены большими запасами боеприпасов и продовольствия. Для этого сельские местности надо было защищать от опустошений, планомерно производившихся королевской армией. Поэтому Роган непрестанно передвигался по Гиэни и Лангедоку, снабжая и защищая города извне, переправляя в них свежие отряды, боеприпасы и продовольствие, мешая королевской армии. Он был неуловим, и разбить его было невозможно.

Королевская армия состояла из постоянного ядра, так называемых «старых полков» (vieuxrégiments), укомплектованных опытными профессиональными солдатами-французами, из иностранных легионов и новых полков новобранцев-волонтеров. Хотя дворянская кавалерия была превосходна, а артиллерия достаточна, однако б гористых областях и предгорьях обе они оказались малоэффективными против небольших отрядов противника, умевших скрываться в неведомом направлении. Во многих местах каменистая ночва не позволяла успешно вести траншей и окопы, подводить мины под стены городов. Маневренность королевской армии была ограниченной. Руководство военными действиями было распылено, своеволие командиров вошло в привычку, и бороться с ним было не по плечу ни Люину, ни молодому Людовику XIII.

Королевская армия вела войну на истощение врага и действовала там, где могла иметь успех, т. е. осаждала равнинные города, самые богатые и важные центры гугенотского Юга. Эта военная задача вытекала из политической цели. В данном случае города были не только военными объектами — их подчинение королю означало подтачивание, а затем и гибель политической огранизации гугенотов.

Перед отъездом из Парижа король издал декларацию, в которой объявил, что правительство не посягает на религиозные права гугенотов и воюет лишь с мятежниками. Декларация оказалась очень удачным актом. Она обеспечивала непримкнувшим к восстанию гугенотам пользование всеми правами и неприкосновенность их имущества; поэтому в провинциях на север от Луары (т. е. вне пределов гугенотской территории) все они остались у себя дома, и их единоверцам в Гиэни и Лангедоке не хватило людей. Южане не только не смогли собрать значительную армию для военных действий (armée en campagne), как бывало в XVI в. У них не оказалось даже достаточного количества воинов, чтобы пополнить гарнизоны во всех своих городах.[360] Несколько позже, когда в стране усилилась религиозная рознь, у гугенотов Нормандии, Бретани и Пикардии правительство отобрало оружие, и многие из них покинули Францию, эмигрировав в Англию и Голландию.[361]

Столицу оставили на попечении тестя Люина герцога Монбазона, а Конде отправили в Берри и в Бурбоннэ для набора солдат и подчинения гугенотских городов по Луаре (Сансерра и других).[362]

Как только в начале мая король отправился из Орлеана на запад, значительная часть королевской армии, перезимовавшей в гарнизонах городов Пуату и Гиэни, была стянута к Сен-Жан-д'Анжели, который ларошельцы поспешно укрепляли. Там и началась война: офицеры королевской армии затеяли с противником стычку без всякого приказа, «по вдохновению» (comme une inspiration).[363] Такие самовольные действия, наносившие порой значительный вред планам командования королевской армии, неоднократно повторялись и в дальнейшем. Каждый офицер считал себя вправе действовать со своим отрядом по собственному усмотрению.

Чтобы совсем запереть дорогу из-за Луары в Пуату и, обезопасив тыл по Луаре, иметь возможность скорее продвигаться на юг (пока гугеноты еще не успели укрепить те города в Гиэни и Лангедоке, которые были в плохом состоянии), король ввел большой гарнизон в Сомюр, гугенотскую крепость, имевшую важное стратегическое значение. Имелись сведения, что Ларошельская ассамблея намеревалась сама ввести туда значительные силы и губернатор Сомюра, Дюплесси-Морне (один из последних ветеранов гражданских войн XVI в. и один из последних гугенотских публицистов), не стал бы этому препятствовать. Он был отстранен от своей должности на время кампании, но и по окончании ее не был восстановлен в должности и вскоре умер. Для гугенотской партии это было большой утратой. Среди своих единоверцев Дюплесси-Морне пользовался авторитетом, при дворе с ним считались и ценили его мнение.

Путь от Сомюра до осажденного Сен-Жан-д'Анжели король проделал с 17 мая по 1 июня. За эти две недели все расположенные поблизости гугенотские города открыли ему ворота; другие города заявили о своем подчинении правительству. Некоторые гугенотские вельможи (Кастельно, Буасс-Пардальян, Тремуйль и другие) выразили покорность королю и благодаря этому сохранили свои города. Начало было обнадеживающим, кампания становилась похожей на экспедицию короля в Нормандию в 1620 г. Но у Сен-Жан-д'Анжели королевская армия встретила серьезное сопротивление.

Город был в руках Рогана с 1612 г., имел большой гарнизон, и ларошельцы ввели туда дополнительно около 500 солдат. Командовал ими Субиз. Но город не успели укрепить по новой системе, т. e. возвести вокруг пригородов значительные земляные сооружения. Рогана поблизости не было; он отправился на юг, чтобы подготовить к обороне большие города Верхней Гиэни и Лангедока и чтобы привести затем к Субизу новые отряды.

Королевская армия блокировала Сен-Жан-д'Анжели, и подвоз к нему боеприпасов был пресечен.[364] На предложение сдаться Субиз ответил отказом, он ждал помощи от Рогана. Началась осада: штурмы, вылазки, схватки, носившие порой ожесточенный характер. В королевской армии присутствовало множество дворян-добровольцев, искавших себе славы и рвавшихся в бой. Они очень мешали регулярной армии, стремясь самовольно штурмовать отдельные укрепления (даже при наличии запрета) и слетаясь толпами в те места, где должны были начаться военные действия. Командованию они доставляли много хлопот и затруднений.

Король и Люин рассчитывали на быстрый успех осады. Тогда они могли бы попасть на юг еще в июне-июле и завершить кампанию к осени. Однако осада затянулась более чем на 3 недели, что оказало немалое влияние на дальнейшие события.

Хотя город был сравнительно невелик и его обложили со всех сторон, осада представляла большие трудности. Королевская армия еще не умела вести регулярные осады[365] и быстро преодолевать выдвинутые перед стенами бастионы и кронверки. В ней находился лишь один военный инженер, итальянец Гаморини, и к его мнению не слишком прислушивались. Артиллерия действовала плохо, ею командовал сын Сюлли, герцог Рони, чье поведение стало внушать опасения. Правительство плохо подготовилось в военном отношении. Люин полагал, что одного присутствия короля будет достаточно для того, чтобы все города открыли ворота.[366] Эту непредусмотрительность пришлось исправлять на ходу. В конце мая в армию прибыл Ледигьер и принял необходимые меры.[367] Вместо Рони начальником артиллерии был назначен брат Люина, герцог де Шон. Начался ожесточенный обстрел города; были перерезаны коммуникации между Сен-Жаном и Ларошелью, и Субиз не мог теперь ждать помощи ни от ларошельцев, ни от брата, ибо был блокирован со всех сторон. Не удалось и вмешательство Англии. Король ответил отказом на протест экстраординарного английского посла, и тому пришлось уехать ни с чем.

Артиллерийский обстрел нанес городу очень тяжелый ущерб, там не осталось ни одного целого здания. 23 июня последовал штурм, пали укрепленные пригороды. На следующий день обстрел усилился, и стены города были в нескольких местах пробиты. Положение Субиза было безнадежным, и 25 июня он капитулировал. Ему разрешалось выйти из города со своими отрядами. Город был разграблен, все его привилегии ликвидированы, городские финансы присоединены к королевскому домену и взимание их передано королевским чиновникам. В город был поставлен королевский гарнизон на время, необходимое для срытия укреплений, и все жители обязаны были принять участие в этих работах. Город превратился в неукрепленное селение, его стены и башни сравняли с землей, рвы засыпали. Современники отметили это как неслыханное явление (spectacle le plus nouveau que nous ayons peu voir en nos jours).[368] Такие же основательные меры принимались в дальнейшем во всех сдавшихся городах. Если те были невелики, то после срытия стен превращались в небольшие местечки. Людовик XIII заявил, что стремится к тому, чтобы укрепленные города остались только на границах королевства.[369]

Падение Сен-Жан-д'Анжели вызвало среди гугенотов большое смятение. Город считался неприступным; в 1569 г. (после битвы при Монконтуре) он выдержал долгую осаду и при сдаче выговорил себе сохранение всех своих прав. После этого поражения у гугенотов остались лишь 3 надежные крепости: Ларошель, Монтобан и Клерак. Ставка на вмешательство английской дипломатии была бита, помощи из Германии ждать не приходилось. Голландия в предвидении войны с Испанией (25 марта кончилось перемирие, заключенное в 1609 г. на 12 лет) была заинтересована в получении помощи французского правительства и не намеревалась помогать гугенотам.

Но если падение Сен-Жан-д'Анжели нанесло гугенотам большой ущерб, все же королевская армия была там задержана почти до конца июня, и эта затяжка была для правительства весьма досадной как сама по себе, так и из-за внешнеполитических осложнений. Все события на фронте гражданской войны сразу же отзывались вовне и в первую очередь там, где Испания стремилась любым путем достигнуть своих целей, — в Северной Италии. Как только стало ясно, что королевская армия задерживается у Сен-Жан-д'Анжели, Фериа не замедлил занять все стратегические пункты по Адде и в долине Кьявенны. В основе лежали, разумеется, политические соображения, но предлогом послужила необходимость защищать католиков-вальтелинцев от насилий протестантов-граубюнденцев.[370] Вальтелина стала испанским владением, Мадридский договор был грубо попран.

После взятия Сен-Жан-д'Анжели путь к Ларошели был открыт, но в тот момент не она, а Юг был целью кампании. Поэтому правительство ограничилось тем, что пресекло коммуникации ларошельцев с Югом, оставив в Сентонже д'Эпернона с 12-тысячной армией. Впрочем, вскоре потребовалось его присутствие в Беарне, и в Сентонже остался лишь небольшой отряд.

Армия отправилась на юг, в Сент-Фуа на Дордони и в Клерак на Гаронне, чтобы оттуда подойти к Монтобану и осадить его. Командование рассчитывало на артиллерию, благодаря которой удалось сломить сопротивление в Сен-Жан-д'Анжели. Из Тулузы должны были прибыть дополнительные пушки, боеприпасы — из Парижа и Шампани.[371]

За семь недель пути от Сен-Жана до Монтобана (27 июня — 17 августа) король овладел всеми лежавшими по дороге гугенотскими городами в Сентонже и в Гиэни (а главные города лежали именно на этом пути); причем все они сами открывали ворота, хотя среди них были и сильно укрепленные (например, Бержерак), снабженные большими гарнизонами. Пример Сен-Жана показал, что сопротивление было бы бесполезным.

Исключение составил один Клерак. Местоположение его было особенно важным: он закрывал путь на Монтобан. Сильная крепость, снабженная многочисленным гарнизоном (4 тысячи человек), могла задержать королевскую армию и дать время монтобанцам для подготовки к неминуемой, как казалось, осаде. Если бы Клерак продержался месяца полтора, то и вся кампания была бы сорвана, ибо осенью уже поздно было начинать осаду Монтобана. Поэтому в Королевском Совете многие рекомендовали обойти Клерак (хотя это тоже потребовало бы времени); рассчитывая на свою артиллерию, король решил штурмовать город. Армия понесла большие потери, но через неделю город сдался.

Итак, кампания проходила для правительства успешно, но гораздо медленнее, чем предполагалось. К главной крепости Юга, Монтобану, армия подошла лишь в середине августа. Окончательный успех зависел теперь от длительности осады. Если бы удалось быстро овладеть городом, то и Лангедок вынужден был бы покориться; война на Юге была бы закончена. Осталась бы лишь одна Ларошель. Затяжка осады означала потерю времени и провал кампании, так как в тех условиях вести войну поздней осенью и зимой было невозможно.

Затяжка осады грозила и внешнеполитическими осложнениями. Уже в июне, когда в Люцерне собрались представители швейцарских кантонов и французские послы, протестантские кантоны отказались быть гарантами выполнения Мадридского договора, ссылаясь на войну французского правительства с гугенотами. Естественно, что при такой обстановке Фериа и не думал сдавать своих позиций. Вальтелина оставалась в его руках, и все итальянские союзники Франции были по-прежнему под угрозой.

В свете этих фактов понятны разногласия, проявившиеся в Королевском Совете сразу же после взятия Клерака (4 августа) по поводу дальнейших действий: идти ли к Монтобану или прямо в Лангедок? Можно было отправить к Монтобану часть армии, чтобы отрезать его от остальных областей, основные же силы вести в Лангедок, где города еще не успели укрепиться. Не получая ниоткуда помощи, Монтобан был бы вынужден сдаться. С другой стороны, можно было осаждать Монтобан со всей армией, ибо он являлся ключом к Лангедоку; пока он находился в руках гугенотов, нельзя было овладеть и другими городами, которые могли получать помощь из Севенн.[372]

Король настаивал на осаде Монтобана, рассчитывая на губительное действие артиллерии (падение Клерака еще больше утвердило его в этом мнении). Люин рассчитывал еще и на внутренние распри в Монтобане, где у него были свои сторонники (intelligences), которые должны были склонить город к решению покориться королю. В это время Люин сосредоточил в своих руках всю полноту власти. Будучи коннетаблем, он после смерти (в начале августа) хранителя печати Дювера взял себе и печать. Это неслыханное в истории французской монархии «новшество» — соединение в одном лице высшей военной и гражданской власти — объяснялось тем, что в тот момент у Люина не было своего человека для замещения поста хранителя печати.[373] Раздражение охватило военные и чиновные круги. Король прислушивался к протестам и злым насмешкам — ему твердили, что Люин хорош в качестве коннетабля лишь в мирное время, а в качестве хранителя печати лишь во время войны, намекая на непригодность его к обеим должностям, — но своих решений не изменил. Армия направилась к Монтобану и прибыла туда 17 августа.

Еще до этого герцог Мэн овладел Нераком и другими крепостями южнее Гаронны; вызванный из-под Ларошели д'Эпернон вступил в Беарн.[374] В результате Монтобан оказался изолированным с запада и юга, и главные речные пути к нему — Гарронна и Тарн — были перекрыты.[375]

Монтобан расположен на высоком берегу Тарна. После Ларошели город считался лучшей крепостью Франции. Помимо стен и рвов, его защищали два больших укрепленных пригорода. Но в начале кампании он не был готов к осаде, и гарнизон был невелик. В июне в город прибыл Роган (город находился на подначальной ему территории), и началась лихорадочная подготовка. Гарнизон был усилен, спешно возводились по чертежам Рогана и под его наблюдением новые укрепления. Все мужское население было привлечено к службе, распределено по 30 батальонам и под командой опытных офицеров обучалось военному делу. Затем Роган передал командование Лафорсу, а сам в середине июля обосновался в Кастре (южнее Монтобана на западном склоне Севенн), стал собирать деньги с городов и набирать солдат во всех соседних областях: Жеводане, Руэрге, Альбижуа, Фуа, Лорагэ и в особенности в Севеннах. С гор спустились воины, вооруженные старинными аркебузами, с кальвинистскими псалтырями в руках. Их вели капитаны-дворяне. Местом сбора была вторая главная квартира Рогана — город Милло, расположенный в верховьях Тарна. Таким образом, коммуникации Монтобана с севером и востоком были в руках Рогана.

Королевская армия осадила Монтобан с трех сторон, оставив свободным (по условиям местности) как раз северо-восток. Она расположилась тремя большими корпусами (quartiers) под командованием Ледигьера, Мэна и Бассомпьера. Город был настолько велик, что большая армия не только не могла замкнуть кольца, но ее три части отстояли друг от друга так далеко, что даже наиболее короткий путь между ними требовал часа езды верхом.[376] Это означало, что для осады Монтобана армия оказалась недостаточной. Рассчитывая больше всего на своих тайных агентов в городе, Люин отказался от 6-тысячного отряда, набранного Вандомом в Бретани; именно этих сил и не хватило, чтобы обложить Монтобан со всех сторон. Между тем действия агентов Люина в Монтобане были раскрыты, и они были повешены. Оставалось рассчитывать лишь на оружие.

Начали вести земляные работы — апроши, траншеи. Самым уязвимым местом в системе укреплений Монтобана был холм Сен-Дени. Его не догадались взять в самом начале, и пришлось подводить к нему траншеи. При плохой постановке дела в королевской армии на это ушло много времени; противник успел укрепиться за бастионами так, «что потребовался бы целый век, чтобы их взять».[377] Мэн дважды предпринимал штурмы, не подготовив их в должной степени, был отбит и сам погиб в одной из стычек (17 сентября). Обе стороны несли большие потери главным образом от артиллерийского и мушкетного огня. Король лишился многих именитых офицеров, солдаты гибли в большом числе.

Ледигьер так неудачно вел фортификационные работы, что монтобанцам удалось взорвать мину посредине его траншеи, в результате чего они отрезали построенный им форт и взяли его. Королевская артиллерия не оправдала возложенных на нее надежд. Стрелять приходилось с большого расстояния, и обстрел не наносил серьезного ущерба большому и сильно укрепленному городу.[378]

Словом, все недостатки королевской армии, сказавшиеся отчасти уже при осаде Сен-Жан-д'Анжели, проявились теперь в полном объеме. Король предписал произвести новый набор 10 тысяч человек, призывал к себе под Монтобан дворян-добровольцев, требовал из Парижа денег. Хотя сентябрь был уже на исходе, снимать осаду он не хотел; были сведения, что, несмотря на успешную оборону, точнее — в результате ее, монтобанцы страшно измучены и обессилены. В городе не было единства. Подняла голову партия мира, включавшая преимущественно богатые буржуазные круги. Во время своего пребывания в Монтобане Роган вместе с пасторами всячески с ней боролся; теперь, в тяжелый момент, она настолько взяла верх, что горожане послали к королю депутацию с изъявлением желания подчиниться, если будет на то согласие Рогана. Последний все время вел тайные переговоры с Люином (которому приходился свояком), но не соглашался на предлагаемый сепаратный мир. Ему нужен был «общий мир» (paix générale), т. е. новый договор правительства со всей гугенотской партией в целом, гарантировавший все ее права и привилегии. Поэтому этот демарш монтобанцев не принес желаемых результатов.

Теперь весь вопрос заключался в том, сможет ли Роган привести подмогу в осажденный город. Укрепить позиции герцога мог только успех этого дела. Он спешно отправил всех, кого успел собрать к тому времени (около полуторы тысячи человек), и половина из них пробилась 28 октября в город. Остальные погибли или попали в плен. Монтобан мог продолжать оборону, и Роган прервал переговоры с Люином.

Для королевской армии наступили тяжелые дни. Распространились эпидемии, постоянные неудачи деморализовали солдат, и началось массовое дезертирство. Убежавшие солдаты разбойничали, грабили окрестное население.[379] В начале октября Монморанси привел из Лангедока 5 тысяч человек, прибыли подкрепления из Тулузы (тысяча человек). Но эпидемии и дезертирство делали свое дело — армия таяла на глазах. В тулузском отряде через несколько дней осталось не более трети.[380]

После трех месяцев 10 ноября осада была снята. Но все же и в этот момент у правительства было немало плюсов. Несмотря на неудачу под Монтобаном, король владел теперь 80 гугенотскими городами и был господином Пуату, Сентонжа (исключая Ларошель), Нижней Гиэни, Гаскони и Беарна. Кроме того, были взяты мелкие гугенотские города в Нормандии, Пикардии и Берри (они не входили в число гугенотских крепостей — places de sûreté). Королевские войска имели некоторый успех и в Виварэ. У гугенотов оставались только Верхняя Гиэнь, Лангедок и Дофинэ. Это означало, что их территория сократилась примерно на две трети. Хотя взять Монтобан не удалось, были завоеваны позиции, важные для кампании будущего года. Но у правительства были и серьезные затруднения.

Когда в Париж пришло известие о гибели Мэна, фанатичные католики (надо учесть популярность семьи Гизов в Париже в период Лиги) сожгли кальвинистский храм в Шарантоне и убили нескольких гугенотов, а также католиков, стремившихся помешать убийствам.[381] Этот взрыв фанатизма попыталась использовать Мария Медичи, самовольно явившаяся в столицу и настраивавшая пребывавших там вельмож против Люина. Как уже было сказано, война с гугенотами была очень непопулярна в среде знати. Появилось множество памфлетов, в которых Люин подвергался осуждению и бесцеремонному осмеянию не только за неудачу под Монтобаном, но и за всю политику в целом — за войну с гугенотами, отстранение знати, «попустительство» Испании в Вальтелине и в Палатинате и т. д.

Очень тревожной была обстановка в злополучной Вальтелине. Провал осады Монтобана еще больше укрепил намерения Испании остаться хозяйкой швейцарских проходов. Спинола оккупировал Верхний Палатинат и Юлих. В связи с этим и папа занял более происпанскую позицию. Он предлагал Франции помочь ей в Вальтелине, если она покинет своих союзников голландцев (только что потерявших Юлих), т. е. повторил предложения, сделанные Филиппом III Бассомпьеру до подписания Мадридского договора. Испанское правительство по-прежнему вело двойную игру. В своих официальных заявлениях оно осуждало действия своего миланского губернатора, а на деле одобряло и поощряло их. В сентябре-октябре Фериа возвел еще два форта в Вальтелине против Венеции и старался заставить Граубюнден подписать договор, по которому Вальтелина присоединялась к Милану, а Испания получала монопольное право на использование проходов. Положение стало угрожающим: Граубюнден не мог своими силами отразить испанскую агрессию, под ударом оказывалась Венеция, Франция лишалась своих прав в горных проходах. Сразу же после снятия осады с Монтобана венецианский посол заявил Люину, что совершенно необходимо воевать с Испанией, ибо без этого она Вальтелины не уступит, и теперь Люин не возражал против организации франко-итальянской коалиции для этой цели.

Все эти соображения сыграли немалую роль при решении правительства снять осаду и вернуться в Париж.[382] Вместе с тем программа дальнейшей борьбы с гугенотами в следующем году оставалась в силе, оставалось и доверие короля к Люину; еще в начале декабря в Тулузе был отставлен духовник короля, иезуит Арну, выступивший против коннетабля.

На пути из Тулузы в Париж пришлось силой снова взять города Монёр и Сент-Фуа (они были опять захвачены гугенотами), иначе дорога на север была для короля закрыта. В предвидении будущей кампании и для прочного закрепления завоеванных позиций почти всю наличную армию расставили на зимовку по гарнизонам в городах Гиэни. Главная ее часть под командованием маршала Сен-Жерана была размещена вокруг Монтобана. Другой частью, сосредоточенной вокруг Сент-Фуа, командовал д'Эльбёф (один из Гизов).

Во время пребывания в Сент-Фуа Люин заболел и 15 декабря 1621 г. умер. Нужно ли обсуждать вопрос, что было бы с ним, если бы не эта внезапная смерть? Для современников это представляло жгучий интерес, ибо слухи о немилости к нему короля ходили уже давно и многие связывали войну с гугенотами главным образом с влиянием Люина. Вся знать в целом жаждала его отставки. Большинство историков, вторя источникам антилюиновской ориентации, считало, что Люин умер в момент заката своей звезды. Но дело не в его личной судьбе как таковой, а в линии его политики. Изменилась ли она после его смерти?

Враги Люина — их было много при дворе — одни письменно (в мемуарах), другие устно (эти высказывания дошли до нас в передаче мемуаристов и донесениях иностранных резидентов) надеялись, что со смертью Люина все должно измениться. От них не укрылись, разумеется, некоторые слова Людовика XIII и его пренебрежение к праху того, кто еще недавно был его другом. Известен несомненно достоверный факт, записанный очень точным мемуаристом Фонтене-Марейлем: на гробу с телом Люина сопровождающие его лакеи играют в карты, а рядом пасутся выпряженные кони…

Но надо принять в соображение и другие данные. Не раз впоследствии король высказывал о Ришелье аналогичные и даже более резкие суждения, не раз кардинал оказывался в очень критическом положении, ожидая отставки, но лишь смерть «отставила» его от руководящего поста в правительстве. Поток памфлетов против него бывал порой еще внушительнее, а резкость их тона ни с чем не сравнимой, но все же и они ничего не изменили. Возвращаясь к Люину, надо еще заметить, что король сохранил за его братьями все богатство семьи, лишив их только тех должностей, которые имели политическое значение.

Самым же существенным было другое. Любопытно одно не отмеченное историками обстоятельство: и после смерти Люина не прекратился выход направленных против него памфлетов, а тон их стал еще резче. Самые большие и резкие памфлеты «Умирающая Франция» (La France mourante) и «Хроника фаворитов» (La chronique des favoris) нападали на покойника. В обоих памфлетах наряду с личными выпадами последовательно проведена критика политики Люина, защита притязаний знати (принцев крови, Марии Медичи и т. д.) на участие в Королевском Совете, осуждение войны с гугенотами. Неслучайно сочетание этих тем; уже было сказано о причинах нежелательности для знати сокрушения мощи гугенотов. Но зачем же было вспоминать об умершем фаворите? Ради достижения двух целей: для напоминания о провале военной кампании и для отвращения правительства от продолжения этой политики.

Правительство же, хотя Люина уже не было в живых, продолжило в следующем 1622 г. войну с гугенотами. Той же линии оно держалось и далее, пока в 1624 г. ее не перенял Ришелье. Выше было сказано, в силу каких причин она была необходима для укрепления абсолютизма. Поэтому нам представляется наиболее обоснованным мнение, что, останься Люин в живых, ничего бы не изменилось, т. е. продолжались бы война с гугенотами и осторожное — до поры до времени — лавирование во внешней политике.

Прежде чем перейти к кампании 1622 г., необходимо вкратце коснуться Ларошели и связанных с ней вопросов. Пока она еще оставалась в тени, хотя многие лица — и особенно католическое духовенство — считали, что именно этому очагу «ереси» надо было нанести решительный удар с самого же начала. Ларошельцы поспешили использовать сложившуюся обстановку. Королевская армия запирала им путь в глубь материка, но море было в их распоряжении. Поскольку у правительства не было никакого флота, они стали полными хозяевами прибрежных вод, захватив острова Олерон и Ре, а также порт Блэ (в верховьях Жиронды) и мешая бордосской торговле. Для борьбы с ними флот был совершенно необходим, но для его создания требовались крупные средства. Между тем финансовая политика Люина отличалась осторожностью. Источники для покрытия экстраординарных расходов — принудительные займы с чиновников, продажа новых должностей, субсидии с духовенства, займы у финансистов — свидетельствовали о боязни повышать налоги и создавать затруднения в связи с возможными выступлениями народных масс. Даже при извлечении доходов от привилегированных сословий была заметна сугубая осторожность; правительство не решалось предъявить им более обширные требования. Оба пути — нажим на церковь и чиновничество, повышение налогов — казались ему опасными. При этих условиях создание своего флота было делом невозможным, что и отвело на несколько лет угрозу от Ларошели.

После смерти Люина очень остро встал вопрос о составе правительства, точнее об его главе. В окружении короля не было человека, который мог бы наследовать Люину и пользовался бы таким же доверием Людовика XIII. Последний вообще мало доверял людям, и государственным деятелям в частности, но зато, раз уверившись, не менял своего к ним отношения. Особенно ярко это сказалось потом на отношениях его с Ришелье.

О том, что нельзя было доверять Марии Медичи, свидетельствовало истекшее пятилетие (1615–1620 гг.). Правда, теперь за спиной королевы-матери виднелась фигура Ришелье (пока еще епископа Люсонского), фигура, уже привлекавшая особое внимание таких тонких и проницательных дипломатов, как венецианский и тосканский резиденты. Но на нем лежала тень неприятного для короля прошлого: в 1616— 1617 гг. Ришелье был министром в правительстве временщика д'Анкра, убитого затем по приказу Людовика XIII, в 1619–1620 гг. — советником Марии Медичи во время вооруженного выступления ее и знати против правительства. В его талантах никто не сомневался. Всем было известно, что именно он вел всю дипломатическую игру своей покровительницы и вел успешно. Его уже начинали бояться в придворных кругах, тем более что его былые качества — вкрадчивость и льстивость — все больше вытеснялись холодным спокойствием и все явственнее выступало его честолюбие. Он желал быть кардиналом, и Мария Медичи усиленно за него хлопотала. Король и Люин поддерживали официально через французского посла в Риме ее усилия, но в беседах с нунцием и в секретной переписке с папой предупреждали о нежелательности пожалования епископу Люсонскому кардинальской шляпы. Этот высший церковный сан дал бы его обладателю важное место не только во французской церкви, но — что было неизмеримо опаснее — и в Королевском Совете, куда надеялась ввести его Мария Медичи. В тот момент первым членом Совета (по важности сана) был кардинал Рец, но Ришелье несомненно метил именно на это место.

Людовик XIII уважал старых советников своего отца и доверял им. Но их ряды поредели. Самый значительный из них, Вильруа, умер еще в 1617 г. Президенту Жаннену, пользовавшемуся заслуженной репутацией опытнейшего политика, было 80 лет, и жить ему оставалось меньше года. Столько же лет было хранителю печати де Вику, назначенному на этот пост после смерти Люина и также умершему через несколько месяцев. Канцлер Силлери был столь же стар. Государственные секретари, за исключением сына канцлера Пюизье, являлись при всех своих знаниях и опыте деятелями второго плана. Старшее поколение крупных сановников сходило со сцены, а преемников у них не было.

Глава Королевского Совета, кардинал Рец, человек скромный, известный своим благочестием и христианскими добродетелями, не имел в государственных делах собственного мнения и был в Совете декоративным лицом, а не руководителем. Оставались еще двое — принц Конде и генеральный контролер финансов[383] Шомбер.

Последний представлял собой интересную фигуру. Как и Сюлли, он был генералом, ведавшим одновременно государственными финансами. Граф Анри де Нантейль де Шомбер (1575–1632 гг.), сын немецкого капитана, натурализовался во Франции, женился на дочери герцога д'Аллюина, чей титул он затем получил. Его большая карьера началась в 1616 г., когда Ришелье, будучи министром в правительстве д'Анкра, послал его в Германию, где Шомбер сохранил многие связи. Там он должен был убедить протестантских князей, чтобы те не доверяли агитации французских грандов, воевавших с правительством.[384] Хотя король долгое время с подозрением относился ко всем, кто был связан с д'Анкром, Шомбер был в 1619 г. назначен генеральным контролером финансов и начальником артиллерии (grand maître de l'artillerie). Вряд ли можно сомневаться, что именно вторая должность, к которой он вполне подходил, повлекла за собой первую. Предстояла война с вельможами, и расходами на войну следовало ведать лицу, возглавлявшему артиллерию (в свое время Сюлли также занимал обе эти должности). Поскольку должность коннетабля после смерти Люина оставалась вакантной, Шомбер оказался едва ли не самым видным лицом во французском генералитете (маршалом он стал в 1625 г.). Он пользовался репутацией умного и осторожного военачальника и вполне честного человека, что было редким явлением в финансовом ведомстве. Но никаких крупных талантов и быстрого ума за ним не числилось.[385] Главная его функция заключалась в изыскании средств для ведения войны. На руководящий пост в правительстве он явно не годился.

Принц Конде имел за спиной бурное прошлое. После смерти Генриха IV и до своего ареста в 1616 г. он возглавлял оппозицию знати и воевал с правительством. Его союз с гугенотскими вельможами способствовал тому, что после кампании 1615–1616 гг. принц стал по Луденскому договору главой Королевского Совета, отстранив старых министров Генриха IV, правивших при регентстве Марии Медичи с 1610 по 1616 г. Но торжество знати и ее вождя длилось всего около месяца. Конде был арестован и заключен в Венсенский замок. Затем в период борьбы с вельможами, объединившимися с Марией Медичи, Люин освободил Конде и ввел его в Совет на скромных началах советника. Этот шаг был продиктован желанием лишить знать благовидного предлога для оппозиции: первый принц крови был допущен к государственным делам и не имел оснований для жалоб. По подобным же мотивам была после 1620 г. приобщена к государственным делам и Мария Медичи. Действительно Конде не брался снова за оружие, чтобы обратить его против правительства. Но у него были на это свои причины.

Вплоть до рождения Людовика XIII в 1601 г. Конде был при Генрихе IV, не имевшем законных сыновей, «возможным наследником» престола, как ближайший его родственник по мужской линии. Теперь, в 1622 г., подобная ситуация могла повториться. У Людовика XIII не было детей, и наследником престола был его брат Гастон. Следовательно, только последний отделял принца от возможного наследования короны, и Конде считал, что у него имеется больше шансов, чем их было в свое время у Генриха Наваррского, наследовавшего в конце концов трем своим бездетным кузенам. Эти надежды отвлекли Конде от его прежней роли вождя феодальной аристократии. Они же внушили ему желание расправиться с гугенотской партией как можно скорее и как можно круче, чтобы обеспечить себе затем благополучное царствование. Так он и объяснил свои действия современнику, недоумевавшему (как и многие) по поводу странности его поведения,[386] ибо Конде, сын и внук вождей гугенотов XVI в., был в своей ненависти к гугенотам последовательнее любого церковника-«святоши» (dévot).

Все это было хорошо известно королю, и именно поэтому Конде нельзя было поставить во главе правительства. От старых министров своего отца и от Люина молодой король научился осторожной осмотрительности, учету реальных возможностей. Провал осады Монтобана в 1621 г. был для него еще одним уроком. Кроме того, он должен был все время считаться с международной обстановкой. Выше было показано, что в некоторые моменты она была способна оказывать на политику правительства даже решающее влияние. Характерно, что принца Конде не было с королем под Монтобаном; он действовал в Берри и Бурбоннэ.

После смерти Люина король решил править самолично и пожелал быть в курсе решительно всех дел, дабы решать их самостоятельно. Однако, как и предсказывали придворные, эта попытка кончилась неудачей. Молодой человек обнаружил полностью все свои качества. Он понимал задачи политики, был проникнут желанием возвеличить Францию, как это сделал Генрих IV, обладал постоянством. Но в нем не было того материала для исполнения «должности короля», который оказался впоследствии у его сына, Людовика XIV, прошедшего к тому же прекрасную выучку у политического деятеля такого размаха и такой ловкости, каким был Мазарини, воспитанный в свою очередь кардиналом Ришелье. Старания Людовика XIII привели лишь к тому, что канцлер и государственные секретари стали требовать на все дела королевской санкции. Король оказался подавленным многообразием задач, особенно внешнеполитических, и разного рода трудностями, требовавшими непрестанного размышления и взвешивания. Он отказался от этой роли раз и навсегда.

При таких обстоятельствах реально направлять дела, но обязательно с ведома короля (чего Людовик XIII требовал неуклонно) мог или какой-либо новый член Королевского Совета (таковым мог стать поддерживаемый Марией Медичи епископ Люсонский), или кто-либо из наличных его членов. За вычетом непригодных для этой роли Марии Медичи, Реца, Конде и Шомбера оставались лишь Брюлары — канцлер Силери и его сын Пюизье, ведавший иностранными делами и обладавший уже при Люине значительной властью и инициативой. Людовик XIII не желал включения в Совет Ришелье, а других кандидатов, кроме Брюларов, у него не было. Уже в конце декабря 1621 г. они укрепили свои позиции, добившись назначения послом в Рим своего родственника, командора Силлери. В надвигавшемся конфликте с Испанией из-за Вальтелины этот дипломатический пост приобрел особую важность, и Брюларам надо было иметь при папе своего доверенного человека.

Выше было сказано, что король не изменил решения вести и дальше войну с гугенотами. Брюлары должны были принять эту линию политики. Нужно подчеркнуть, что в Париже она имела большую популярность, несмотря на протесты знати.

Если даже оставить в стороне круги придворных и иных «святош» (преимущественно иезуитов и прочих духовных лиц), требовавших полного искоренения «ереси» во Франции и во всей Европе, то в целом католическое население Северной Франции (а Южной и подавно) было настроено против гугенотов. Об этом свидетельствуют мемуары и многие памфлеты. Гугенотов обвиняли в сепаратизме, в стремлении se cantonner à la manière de la république, в неповиновении королю. «Плохие подданные», они тем не менее пользовались крупными преимуществами и привилегиями (одни налоговые изъятия чего стоили!), а война с ними велась на деньги, собираемые с «хороших подданных», лишенных этих привилегий. Столичные и провинциальные буржуазные круги приветствовали политику, имевшую целью ликвидацию особого положения гугенотов. Как показали события в Туре, Пуатье и в Париже, городские массы были склонны отчетливо проявлять ненависть к протестантам. Поэтому отказ от продолжения войны мог (помимо основных причин, о которых была речь) подорвать до известной степени престиж правительства, что не могло входить в планы Брюларов. Но им надо было преодолеть сопротивление Марии Медичи и знати. Эти круги, кроме своей постоянной оппозиции по отношению к войне с гугенотами, указывали еще и на внешнюю опасность.

Испания развивала свои успехи в Вальтелине и Кьявенне. Продолжая действовать якобы по собственной инициативе (что давало возможность испанскому правительству дезавуировать его в случае нужды), Фериа полностью овладел подступами к перевалу Шплюген. Одновременно эрцгерцог Леопольд укрепился в Верхней Вальтелине и в Верхнем Энгадине, где им были поставлены гарнизоны. В конце 1621 г. все стратегические пункты были уже в руках Испании и Австрии, и граубюнденцы были вынуждены подписать договор, отдававший Вальтелину Милану. Дипломатические усилия Франции помешать заключению этого договора кончились неудачей. Дело приняло такой оборот, что военное вмешательство Франции становилось совершенно необходимым. Но это ставило под угрозу кампанию против гугенотов.

Испанскому послу в Париже официально сообщили о намерении Людовика XIII выехать в Лион, а оттуда после оформления союза с Савойей и Венецией — в Италию.[387] В марте к Лиону стали стягивать войска. Однако 12 марта неожиданно было решено выступить на запад, т. е. снова против гугенотов. Это решение было вызвано поведением последних.

После отъезда короля в Париж в конце 1621 г. гугеноты принялись срочно готовиться к кампании следующего года. Подготовка заключалась не только в сборе денег, наборе солдат и укреплении городов. Очень важно было успеть вернуть себе те города, которые в 1621 г. были взяты королем. В особенности это касалось крепостей, важных в стратегическом отношении. Вновь перешли в руки гугенотов Сент-Фуа, Тонейн, Сен-Сюрен, Клерак, Руайян (последний закрывал вход в Жиронду с моря). В Негрпелиссе и Сент-Антонене жители вырезали королевские гарнизоны.

Особенно спешил Роган, желая как можно полнее использовать свой авторитет, очень выросший после удачной помощи Монтобану. Он стремился не только подготовить территорию Верхней Гиэни и Лангедока в военном отношении, но и укрепить свою единоличную власть, освободившись от стеснительного надзора ассамблей — Ларошельской и окружной, т. е. Лангедокской (assemblée de cercle). Его отношения с ними становились все более натянутыми. В этих представительных учреждениях гугенотской партии преобладание принадлежало буржуазии и пасторам. Характерно, что Ларошельская ассамблея постановила принимать решения в итоге голосования не по сословиям (как это было принято в то время во всех сословно-представительных учреждениях, где каждая палата имела лишь один голос), а поголовно, что дало буржуазии решительный перевес. Так же обстояло дело и на окружных ассамблеях. Недаром на одном из заседаний Лангедокской ассамблеи Роган в гневе обозвал ее членов республиканцами и заявил, что предпочел бы возглавить ассамблею волков, чем ассамблею пасторов.[388]

Ассамблеи рассматривали гугенотских вельмож и дворян преимущественно как свою военную силу, обязанную подчиняться их решениям. Роган же хотел быть не только полководцем, но и политическим вождем, т. е. хотел самолично решать все дела, вести войну по своему усмотрению, распоряжаться денежными средствами, выдвигать условия на мирных переговорах и т. д. Естественно, что ассамблеи относились к нему очень настороженно, хотя и ценили его заслуги и таланты. Еще большие (и как оказалось, вполне обоснованные) подозрения они питали в отношении других гугенотских вельмож: Шатильона и Ледигьера, действительно вскоре перешедших в католичество и на королевскую службу. Еще в сентябре 1621 г. Лангедокская ассамблея сместила Шатильона с поста генерала Нижнего Лангедока и Виварэ, выбрав на его место незнатного дворянина.[389] Но уже в конце года, после снятия осады с Монтобана, этим постом завладел Роган. Сперва вся полнота власти продолжала оставаться у ассамблеи, ведавшей деньгами, издававшей распоряжения и т. п.; в военный совет Рогана она передавала лишь малозначащие дела. Но в начале 1622 г. Роган самовольно принял титул chef et général des églises réformées du royaume es provinces de Languedoc et Haute Guyenne et gouverneur de Montpellier, отнял y ассамблеи всю власть и сам стал облагать налогами деревни и города (причем в городах взимал принудительные займы с наиболее зажиточных горожан[390]), разверстывал следующие с них воинские контингенты, сам назначал членов своего военного совета и т. п. Города и ассамблея жаловались на него Ларошельской ассамблее, он не обращал на это внимания. В январе Ларошельская ассамблея дала ему полномочия вести с королем мирные переговоры, он оставил без внимания и это поручение. Он все больше переходил к политике принуждения городов, а это вызывало с их стороны сопротивление. Мы отмечали, что в буржуазных кругах крупных городов тяга к миру существовала всегда. На примере Монтобана в 1621 г. обнаружилось, что при соответствующих обстоятельствах эти настроения приводили даже к готовности сдать королю город, если можно было рассчитывать на приемлемые условия. Как видно будет из дальнейшего, случалось и так, что лишь присутствие Рогана в том или ином городе могло помешать сдаче.

Еще сложнее обстояло дело с мелкими гугенотскими городами. Гарнизоны в них, как правило, были очень малы,[391] укрепления находились в плохом состоянии. Роган не мог увеличить их гарнизоны; более того, он вывел из них солдат. В результате эти мелкие города оказались беззащитными и были оставлены на произвол судьбы. Опасность угрожала им со стороны королевской армии, но больше всего — со стороны католических дворян, которые без труда захватывали и жестоко грабили их. В сущности Роган систематически жертвовал мелкими центрами ради спасения крупных. В военном отношении мера была необходимой, но в политическом плане она ему сильно вредила.

Кампания против Рогана началась еще раньше отъезда короля. Уже в феврале в Лангедок направились 3 армии. С запада двигался Монморанси, из Дофинэ (через Виварэ) — Ледигьер, из Прованса — Гиз. Эти маршруты, равно как и намерение короля отправиться в Лион, откуда в равной степени удобно было двинуться или за Альпы, или спуститься по Роне в Лангедок, показывают, что завоевание гугенотского Юга по-прежнему оставалось главной целью правительства. В марте открылись военные действия. Ледигьер взял города по Роне, отрезав тем самым Дофинэ от гугенотской территории и обеспечив королевской армии подвоз по Роне боеприпасов и продовольствия. Монморанси захватил некоторые города вокруг Монпелье. Обстановка складывалась для Рогана неудачно, и он отступил в Севенны.[392]

Тем временем развернулись события в Пуату. Рассчитывая на задержку короля в Лионе и на внешнеполитические затруднения, Субиз захватил остров Олерон и города Руайян, Ла-Шом, Сабль. Выступив из Ларошели с 3-тысячным отрядом, он намеревался разорвать блокаду города с суши и укрепиться в прилегавших местностях. Именно это обстоятельство заставило короля спешно выехать 20 марта из Парижа в Нант. В случае успеха Субиза правительство потеряло бы в Пуату и Сентонже все завоеванные в 1621 г. позиции, а захват гугенотами городов на океанском побережье облегчил бы получение ими помощи от Англии. Посоветовал королю такую поспешность принц Конде. Он же и пожал плоды своего удачного совета, так как стянутая из гарнизонов небольшая королевская армия проделала быстрый марш, и 15 апреля Субиз был разбит. Военный авторитет Конде сильно возрос, а в связи с этим было подкреплено и его мнение о необходимости немедленного и полного военного разгрома гугенотов. Кроме того, сказались и другие результаты быстрой победы над Субизом. Во-первых, король смог немедля двинуться на юг, а в Гиэни и в Лангедоке гугенотские города еще не были готовы к обороне. Во-вторых, Пуату и смежные области остались в распоряжении правительства, и чтобы пресечь новые попытки со стороны ларошельцев, поблизости от города был срочно выстроен сильный форт (Фор-Луи), закрывший им дорогу на сушу. В него был поставлен очень большой гарнизон. Спустя несколько месяцев в Бордо прибыли из средиземноморских портов галеры, которые должны были курсировать около Ларошели и мешать ее морской торговле. Однако океан оказался для галер слишком бурным. Эта неудача еще раз показала, что без парусного флота невозможно было нанести Ларошели существенный ущерб.

После победы над Субизом король быстро двинулся на юг. Снова были взяты Руайян, Сент-Фуа, Клерак. Негрпелисс и Сен-Антонен тяжело поплатились за уничтожение королевских гарнизонов: они были полностью разграблены и сожжены. Все мелкие города Гиэни открыли королю ворота. От Монтобана, который он обошел, король отправился на Тулузу, Каркассон и 18 июня прибыл в Безье. Целью кампании был Монпелье, ключевая позиция ко всему Лангедоку; выполнялся тот план, который в 1621 г. был отвергнут ради осады Монтобана. Успешное и быстрое продвижение короля свело на нет начавшиеся было переговоры между Ледигьером и Роганом. Последний требовал выполнения Нантского эдикта в полном объеме, т. е. возвращения всех городов, правительство же не собиралось от них отказываться. Кроме того, оно очень рассчитывало на обострявшийся разлад между Роганом и городами Лангедока, которые все больше и больше выказывали свою «дурную волю» (mauvais vouloir). В конце мая в Ниме даже вспыхнуло восстание против Рогана, но он усмирил город и арестовал губернатора.[393] Участились случаи перехода к королю офицеров Рогана. В июле герцогу пришлось казнить одного из схваченных им перебежчиков, но и это ничему не помогло.[394] В июне-июле он развернул лихорадочную деятельность в Монпелье, Кастре и Милло, подготовляя оборону.

Кампания разворачивалась очень быстро, гораздо быстрее, чем в предыдущем году. Однако правительство испытывало большие трудности. Если военная подготовка оказалась лучшей и опыта было теперь больше, то финансовая сторона дела внушала серьезные опасения. Фискальные эдикты вызвали протест парламента. Их пришлось регистрировать на lit de justice, т. е. в личном присутствии короля. Займы у финансистов (под поступления от новых эдиктов и доходов будущего года) приходилось заключать с трудом, и перспективы в этом плане были малообещающими. Финансовые затруднения сильно стесняли действия правительства. Даже королевская гвардия в Лувре не получала жалованья и выражала недовольство.[395] Задерживалась оплата армии, солдаты роптали. Королю не раз говорили, что для поста генерального контролера финансов Шомбер оказался непригодным, что он в них плохо разбирается, потакает финансистам. Последнее обвинение было справедливым, но у Шомбера не было иного выхода. Государственный бюджет уже несколько лет сводился с возрастающим дефицитом, займы приходилось заключать в срочном порядке и, следовательно, на невыгодных условиях. Чувствуя шаткость своего положения, Шомбер искал поддержки у Конде, разделяя его программу войны до полного поражения гугенотов.

Эта программа не встречала полного одобрения короля и Брюларов. Как и Люину в 1621 г., им все время приходилось учитывать международную обстановку и сообразовывать с ней свои действия. Все внешнеполитические дела Пюизье вел сам, докладывая о них лишь королю в обход Конде и других членов Совета. Обстановка же была такова.

Как только в марте выяснилось, что началась кампания против гугенотов, сразу же активизировалась испанская дипломатия. Желая во что бы то ни стало сохранить за собой Вальтелину и швейцарские проходы, Испания вместе с тем опасалась открытой войны в Северной Италии и стремилась прикрыть свою агрессию благовидным предлогом. Поэтому она предложила временно передать Вальтелину папе. Это означало, что реально испанцы по-прежнему оставались хозяевами положения, но от Франции был бы отнят предлог для военного вмешательства. Франция же требовала лишь одного — выполнения Мадридского договора — и вместе с тем угрожала, что заключит союз с Венецией, Савойей, Швейцарией и Граубюнденом для ведения войны за возвращение последнему Вальтелины.[396] Однако к маю стало ясно, что внутренние дела поглотили главное внимание французского правительства и его основные денежные средства. Энергичные действия за границей были ему не под силу, поэтому оставались малоэффективными и дипломатические акции. Тогда правительство прибегло к иным методам. Тайные французские агенты поощрили граубюнденцев взяться за оружие, обещая им помощь из Дофинэ со стороны Ледигьера, который в данном случае мог бы действовать столь же «самовольно», как и Фериа в Милане. Это выступление граубюнденцев против испанцев в Вальтелине осуществилось и развивалось успешно; они денонсировали свой договор с Фериа, отдававший Вальтелину Милану. В итоге Граубюнден был очищен от испанцев и австрийцев; оставалось еще отнять у Фериа Вальтелину и отбросить эрцгерцога Леопольда в Тироль. Ледигьеру был дан приказ «самовольно» помочь граубюнденцам, дабы те смогли по крайней мере удержать за собой уже занятые земли. Вместе с тем Силлери и Пюизье считали неосторожным выступать открыто, не обезопасив себя предварительно союзниками. Это решение вызвало недовольство среди дворян, для которых война в Италии всегда была особенно заманчива; они толпились вокруг короля, крича: «Государь, в Вальтелину!».[397] Однако король не изменил своих планов, и кампания против гугенотов продолжалась. У Людовика XIII были еще особые причины не уезжать из Франции. Как раз в это время на границе Шампани и Лотарингии появился со своими войсками граф Мансфельт.

Это был один из немецких кондотьеров эпохи Тридцатилетней войны, лютеранин, действовавший пока против императора, но готовый в случае необходимости наняться к кому угодно. После бегства Фридриха V в Голландию и потери им своих владений в Палатинате Мансфельт собирался отбить их от испанцев и для этого сконцентрировал в Эльзасе большую армию. В конце 1621 г. истек срок перемирия между Голландией и Испанией; в предвидении военных действий правители испанских Нидерландов стремились переманить Мансфельта на свою сторону. Этим же самым занималось и французское правительство, ведя с Мансфельтом в феврале-марте 1622 г. переговоры (через третьих лиц) и предоставив ему должность полковника, maréchal de camp и général des Flammans.[398] В начале мая ему была обещана уплата 40 тыс. экю, а он предложил Франции свою армию (20–25 тысяч человек) для похода в Вальтелину или в Германию, требуя быстрого ответа, так как, если королю эти войска не нужны, «я должен предложить их кому-либо другому, ибо без войны я не могу существовать».[399] По-видимому, король отказался от этого предложения, ибо Мансфельт (после временных успехов в Палатинате и в Гессене) остался в Эльзасе и действовал там против эрцгерцога Леопольда и Тилли. Напомним, что в июне 1622 г. испанцы и имперцы были еще далеки от победы на Рейне; положение изменилось лишь после того, как Леопольд вытеснил из Эльзаса Мансфельта и его союзников, которые прошли через Лотарингию и оказались на границе Шампани. Бульон, пребывавший в Седане, звал Мансфельта вступить во Францию, рассчитывая, что потребность сберечь восточные провинции от солдат-грабителей затруднила бы. действия королевской армии под Монпелье: часть ее пришлось бы перебросить на север. Но вряд ли Мансфельт имел подобную цель; скорее всего он приблизился к французской границе для того, чтобы вынудить у короля деньги на содержание своей армии.[400]

Однако его появление вблизи Шампани встревожило правительство (часть Королевского Совета находилась в Париже). Была набрана армия для защиты границ. Мансфельт пробыл там недолго и отправился на помощь голландцам в осажденный испанцами Берген, затем к Бреде. Тем самым расчеты гугенотов на отвлечение с Юга королевской армии не оправдались.,

Основная стратегическая задача правительственных войск заключалась в том, чтобы, не повторяя ошибок прошлого года при осаде Монтобана, блокировать Монпелье возможно полнее и притом возможно шире, т. е. занять всю округу на большом расстоянии, захватив окрестные города; это сделало бы невозможным оказание помощи осажденным. Монпелье был отрезан от Севенн и от моря после взятия Марсильярга, Люнеля и Сомьера на севере и Сен-Жиля на востоке. Шатильон отдал королю Эгморт, что лишило гугенотов возможности получать морем боеприпасы (уже в июле Рогану стоило большого труда добывать порох и ядра[401]). Падение города Сен-Женье перерезало коммуникации гугенотов между Севеннами и Нимом. В начале августа вокруг Монпелье сосредоточилась королевская армия и началась осада. Однако армия, поредевшая во время операций в Гиэни, Виварэ и Лангедоке (кроме того, во всех взятых городах надо было оставить гарнизоны), не смогла сразу же окружить большой город. Из Бретани были срочно вызваны отряды Вандома, Ледигьер отправился в Дофинэ за подкреплениями. Часть армии, набранной для отпора Мансфельту, должна была собраться под Монпелье. Наконец, кольцо блокады почти сомкнулось.

Королевская армия состояла из 4 «старых» (т. е. постоянных) полков, гвардии и 8 набранных на юге полков, имела 43 орудия и многочисленную кавалерию. На сторону короля перешло немало гугенотских дворян, привлеченных дарами и пенсиями. Армия хорошо снабжалась по Роне. Однако осада под руководством Конде велась неумело. Предпринятые им — вопреки мнению короля — штурмы были неудачны, армия несла очень большие потери. Ливни мешали делать траншеи и апроши. Авторитет Конде упал, принца надо было лишить главнокомандования. В свое время назначение Ледигьера коннетаблем имело именно эту цель, но тот отрекся от кальвинизма с условием, что не должен будет воевать против своих бывших единоверцев.

Гарнизон Монпелье насчитывал 6 полков регулярных войск и 3 полка городской милиции. Командовал ими Аржанкур, прекрасно знавший фортификационное дело (un des plus grands remueurs de terre et des plus entendus aux fortifications de son temps[402]) и умело руководивший обороной. Однако город не мог долго продержаться без помощи. Она могла быть двоякой: от Рогана и как результат осложнений международной обстановки.

Положение Рогана было труднее, чем в предыдущем году. Связи с городами Лангедока были прерваны. Армия его таяла, так как многие новобранцы, бедняки из предгорий, ушли, как обычно, в июне работать поденщиками на сезонных сельскохозяйственных работах.[403] Роган с трудом набрал в Севеннах, и притом не за 10 дней, как рассчитывал, а за 5 недель, 4 тысячи солдат. Вместо тысячи человек Ним прислал лишь 40. Деньги от городов поступали туго, было плохо с боеприпасами. Но герцог обещал Монпелье подмогу, и город, рассчитывая на нее, упорно защищался весь сентябрь, надеясь, что королю придется снять осаду, как в 1621 г. под Монтобаном. В начале октября Роган вывел свою армию из Севенн на равнину Монпелье в сильно укрепленный Коркон, но королевские отряды загородили ему дальнейшее продвижение. Он не рискнул бросить своих новобранцев в бой с регулярной королевской армией, ибо поражение означало бы падение Монпелье и всего Юга; имея же нетронутую армию и используя международную обстановку, Роган мог рассчитывать на приемлемые условия мира.[404] Он предложил встречу с Ледигьером для ведения переговоров, которые очень быстро (18 октября) закончились подписанием мира.

Прежде чем рассмотреть пункты договора, необходимо определить условия, при которых он был заключен. Положение под Монпелье было таково, что королевская армия могла бы и далее продолжать осаду, Роган же не мог оказать помощи осажденным. Однако надвигалась осень, и если Монпелье продержался хотя бы месяц-полтора, осаду пришлось бы снять и, следовательно, правительство опять оказалось бы вынужденным покинуть Юг, не добившись успеха сравнительно с 1621 г. Позицию Рогана нельзя считать слабой; наоборот, учитывая эти обстоятельства, он мог даже ставить определенные условия. Однако военные силы правительства росли; войска стягивались к Монпелье со всех сторон. Следовательно, позиции обоих противников свидетельствуют, что до истощения сил было еще далеко.

Чем же объяснялось желание обеих сторон заключить мир? Рогану нужно было время для передышки. Осуществить это можно было при сохранении за собой определенных преимуществ. Поэтому его готовность прекратить военные действия и обеспечить себе эти преимущества не требует особых пояснений. Иначе обстоит дело в отношении правительства. Для понимания обстановки необходимо выяснить, в каком положении находились дела за границей и в особенности в злополучной Вальтелине. Недаром секретарь папы Агучча писал, что на этой пяди земли собрались войска многих государств и все христианские владыки так или иначе вмешались в это дело.

В августе-сентябре 1622 г., когда шла осада Монпелье, испанское правительство надеялось, что королевские войска завязнут там надолго, как и в предыдущем году под Монтобаном. Несмотря на многочисленные обещания очистить Вальтелину, оно продолжало рассматривать ее как свою территорию. В конце сентября эрцгерцог Леопольд разбил граубюнденцев, в Палатинате Спинола продвигался все дальше. От Граубюндена были отняты Нижний Энгадин и 8 округов и присоединены к австрийскому Тиролю; в остальные граубюнденские форты были поставлены австрийские гарнизоны. Все это означало установление беспрепятственных коммуникаций между испанскими владениями в Италии, с одной стороны, Нидерландами и Австрией — с другой. Иными словами, война французского правительства с гугенотами способствовала достижению Габсбургами крупного успеха. Венеция оказалась в одиночестве и вынуждена была принять условия Миланского соглашения Фериа с Граубюнденом. На случай, если бы Людовик XIII спешно отправился в Северную Италию, эрцгерцогиня Изабелла должна была послать испанские войска на французскую границу и дать им приказ вступить во Францию.[405]

В октябре казалось бесспорным, что Франция уже не сможет выбить Испанию и Австрию из Вальтелины.[406] Но Людовик XIII быстро заключил мир с Роганом и отправился на границу в Лион. Очевидно, что позиция правительства при подписании мира с Роганом заключалась в следующем: надо было добиться определенных успехов и закрепить их в договоре, но сделать это следовало как можно скорее, чтобы затем перебросить войска к границе и угрожать Испании вторжением в Северную Италию. Под этим углом зрения и следует рассматривать условия мира в Монпелье.

Опубликованные пункты договора содержали подтверждение Нантского эдикта, разрушение вновь возведенных укреплений и восстановление повсюду (кроме Ларошели и Монтобана) католического культа. Гугенотские города обязывались впустить к себе короля с несколькими отрядами. Объявлена была амнистия. По секретным пунктам Ларошель[407] и Монтобан сохраняли все свои укрепления, а в Ниме, Кастре, Юзесе и Милло они должны были быть разрушены лишь на две трети. Крепости, бывшие в момент подписания мира в руках гугенотов, оставались у них на 3 года. Крепости, взятые королевской армией или выразившие повиновение королю, оставались в руках правительства и переставали быть гугенотскими places de sûreté. В Монпелье цитадель и новые укрепления подлежали срытию; консулы — 1 гугенот и 1 католик — отныне назначались королем. Роган получил губернаторство (но без гарнизона) в Ниме, Кастре, Юзесе и в Севеннах, а также пенсию в 60 тыс. экю в виде вознаграждения за отнятое у него губернаторство в Пуату.

Как же можно определить итоги кампании 1622 г.? Бесспорно, это был новый, хотя и неполный, успех правительства. Под его властью оказались уже не только десятки небольших и мелких гугенотских городов. Теперь города, еще остававшиеся у гугенотов (Ларошель, Монтобан и те, что были предоставлены Рогану), можно было сосчитать на пальцах одной руки. Вне сферы владычества короля оставались Севеннские горы. В города Лангедока вводились королевские гарнизоны. Итак, неполнота успеха (а она была ясной для всех, как во Франции, так и за границей) не должна заслонять того факта, что за вычетом 5 (хотя и очень важных) пунктов и Севенн гугенотский Юг был завоеван правительством.

Гугенотский гарнизон сразу же покинул Монпелье, и солдаты разошлись по домам. Король вступил в город и пробыл там несколько дней. Два полка (4 тысячи человек) были поставлены в городе гарнизоном вплоть до срытия укреплений. Вокруг города расположились еще 4–5 полков и 3 эскадрона легкой кавалерии. Нижний Лангедок был не только завоеван, но и оккупирован правительственными войсками.

В последующих событиях конца 1622 и 1622–1624 гг. открытой борьбы с гугенотами не было. Она возобновилась лишь в 1625 г. Это объясняется следующими причинами. Международная обстановка и в еще большей степени ожесточенная борьба за власть в правительственных кругах временно сделали невозможным осуществление следующего, уже последнего этапа борьбы с гугенотской партией: подчинения Ларошели. Взятие этой цитадели гугенотской партии было очень трудным и дорогим предприятием, и правительство это вполне учитывало. В 1621–1622 гг. были подготовлены многие важные условия для осады Ларошели, а именно: она была почти полностью изолирована с суши, так как оккупация Пуату и Гиэни была проведена в 1621 г., а оккупация Нижнего Лангедока — в 1622 г. При этих условиях даже самостоятельность Монтобана, подтвержденная миром в Монпелье, не имела того значения, как в 1621 г. Для полного крушения гугенотского владычества на Юго-Западе было необходимо лишь падение Ларошели. Задача эта оставалась в перспективе и должна была быть реализована при первой же возможности.

Но, помимо этой важнейшей задачи, оставалась еще и другая: задача укрепления власти правительства на занятой территории.

Мир устанавливался с трудом. Многие города были им недовольны. Рогану стоило большого труда уговорить их подчиниться наиболее тягостному для них в тех условиях пункту договора — срытию укреплений. Работы производились на деньги самих городов, и муниципалитеты их всячески затягивали, ссылаясь на отсутствие рабочих рук и средств. Срытие укреплений в крупных городах (Монпелье, Юзесе, Ниме и т. д.) подвигалось крайне туго. Знаменательный факт: вельможи, возглавлявшие королевские гарнизоны и размещенные вокруг городов отряды королевской армии, смотрели сквозь пальцы на эти затяжки. Крушение политической мощи гугенотов пугало их, так как оно означало усиление королевской власти и нанесение ущерба могуществу феодальной знати.[408] Снова мы сталкиваемся с фактом, очень существенным для понимания политической борьбы того периода. Для знати как таковой, без различия вероисповеданий, политическая мощь гугенотов, в особенности их крепости, гарнизоны и артиллерия, была важным военным и политическим резервом в борьбе против усиления абсолютизма, которую они отнюдь еще не считали проигранной до конца. Это же обстоятельство делало для правительства необходимой борьбу именно до конца, т. е. до полной ликвидации военной и политической организации гугенотской партии.

Правительство поспешило заключить мир, так как надо было иметь свободу действий за границей, в Северной Италии. Король немедля отправился в пограничный Лион; туда же была стянута большая часть армии. Прочие полки остались стоять гарнизонами в Лангедоке, вновь набранные отряды были распущены.[409]

При таком положении дел дальнейшие кампании против гугенотов должны были проводиться уже не на юге, а на западе — у Ларошели. Однако для них, как уже указывалось, требовался парусный флот, которым правительство не располагало. На создание флота нужны были время и деньги, которых тоже не было. Ожесточенная борьба за власть, происходившая при дворе в 1623–1624 гг.,[410] временно отодвинула на задний план все, что не было связано с этой борьбой и с не терпевшими отлагательства задачами внешней политики. Это дало гугенотам передышку, позволившую подготовиться к дальнейшей борьбе с целью вернуть себе утраченные позиции.

Борьба могла протекать в разных формах, и это целиком зависело от состава правительства, его денежных ресурсов, внешних обстоятельств, связанных с Тридцатилетней войной, и многого другого.

Гугеноты могли исподволь, постепенно, теми или иными мирными или полумирными способами вернуть себе потерянные южные города. В случае вступления Франции в открытую внешнюю войну вывод расквартированных в Лангедоке войск был максимально вероятен; его можно было даже считать обязательным. Тогда города (а надо вспомнить, что их внутренняя организация не пережила еще коренных изменений), естественно, вернулись бы к прежнему статусу независимых городов-республик. Поэтому-то, предвидя такую возможность, городские власти и медлили всячески с разрушением укреплений. Если же правительство, не вступая в открытую внешнюю войну, все же было бы вынуждено по тем или иным причинам уменьшить находившиеся в южных городах отряды, гугеноты могли использовать любой предлог и любое благоприятное для себя стечение обстоятельств, чтобы силой выгнать королевские гарнизоны за пределы городов, а может быть и всего Юга.

Борьба придворных группировок в 1623–1624 гг., за которой они следили с пристальным вниманием, окрыляла их и внушала немалые надежды; связанное с этой борьбой ослабление правительства было для них очень благоприятным фактом. Однако начатая Лавьевилем подготовка англо-французского союза одна уже была способна внушить серьезные опасения. Дело заключалось в том, что из всех сил европейского протестантизма гугеноты могли в то время рассчитывать лишь на Англию. События в Германии не позволяли и думать о получении какой-либо помощи от немецких кальвинистов. Голландия уже находилась в состоянии войны с Испанией, и военная обстановка складывалась для нее в те годы неблагоприятно. Только одна Англия, оставшаяся пока в стороне от все более и более разгоравшейся в Германии войны, могла помочь гугенотам. Яков I, а затем и Карл I неоднократно эту помощь обещали и действительно не раз пытались, впрочем без особой настойчивости, воздействовать на французское правительство в опасные для гугенотов моменты. Но надо учесть, что пока военные действия велись главным образом на Юге, Англия не могла оказывать военной помощи даже в какой-либо завуалированной форме, а в дипломатической сфере она была связана, ибо нуждалась в поддержке Францией своих позиций насчет восстановления Фридриха V в Палатинате. Перспектива брака Карла I с сестрой Людовика XIII означала возможность англо-французского союза, и трудно было сомневаться в том, что в договор не будет включен пункт о непредоставлении Англией помощи гугенотам.

Вот так самим естественным ходом вещей, в котором конфессиональные интересы были окончательно вытеснены политическими расчетами, гугеноты, т. е. кальвинисты, были вынуждены искать поддержки у последнего из всех возможных союзников, и им оказался главнейший в тот период национальный враг Франции — ультракатолическая Испания. О том, что эта инициатива гугенотов восходила к более ранним временам, чем осада Ларошели, подозревали многие современники. Однако строжайшая секретность, окружавшая начавшиеся сношения Рогана с Испанией, была причиной, по которой о них можно было лишь подозревать, исходя опять-таки из учета общей обстановки.[411] Ришелье располагал на этот счет и другими, более точными сведениями,[412] которые способствовали его намерению укрепить мирные отношения Франции с Испанией на весь срок последних кампаний против гугенотов, что ему и удалось блестяще осуществить.

Возвращаясь к конкретной обстановке 1623–1625 гг., надо подчеркнуть главное обстоятельство. Вести против гугенотов открытые военные действия правительство было не в состоянии из-за отсутствия флота и денег на его создание. В то же время оно не предпринимало никаких военных действий за пределами Франции, не выводило своих войск из Лангедока и держало сильный гарнизон в Фор-Луи, блокировавший Ларошель с суши. Иными словами, оно не уступало завоеванных позиций, рассчитывая при благоприятных обстоятельствах использовать их для нового наступления. Вместе с тем были предприняты некоторые шаги, клонившиеся к тому, чтобы побудить гугенотских дворян в Лангедоке, Гиэни, Виварэ, Севеннах и других областях перейти в католичество.[413] Делалось это для ослабления Рогана и гугенотской армии. Тайные правительственные агенты, вели переговоры со многими дворянами, предлагая от имени короля пенсии, дары, военные и другие должности и т. д. Характерно, что наиболее сильным аргументом являлось заверение, что король вознаградит за церковные бенефиции, захваченные дворянами во время гражданских войн XVI в. «Без этого, — доносил королю один из агентов, — крайне трудно привлечь их на свою сторону, ибо они не желают терять свои доходы с этих бенефициев».[414] Другие агенты сообщали самые подробные сведения о положении внутри городов, о важных в стратегическом отношении дорогах, речных переправах, горных проходах и т. д. По их сообщениям, многих горожан можно было прельстить предоставлением им важных городских должностей. Эта мера означала использование внутренней вражды в гугенотских городах между купечеством и городскими властями. Мелкие города легче было перетянуть на сторону короля, чем крупные;[415] в случае успеха следовало строить в них крепости и отдавать эти города под власть католических дворян. Необходимо было выкупить у католических сеньоров важные в стратегическом отношении замки. Словом, в широких размерах велась разносторонняя и продуманная кампания, ослаблявшая гугенотскую партию изнутри. Как показали последующие события на Юге, она несомненно была успешной и привела многих дворян к отказу от кальвинизма. Главной причиной, заставившей их в свое время сделаться гугенотами, было стремление сохранить за собой захваченные явочным порядком церковные земли. Ныне, если король обещал им либо сохранение этих земель, либо замену их другими, либо достаточное возмещение, они с большой легкостью отказывались от кальвинизма, ибо опасались в случае весьма вероятной победы правительства оказаться лишенными всякого достояния.

Так обстояло дело в Лангедоке, Гиэни, Виварэ. В пиренейских провинциях (в графствах Фуа, Комменж и Бигор, не говоря уже о Беарне) правительство не имело никакого успеха. Там не только дворяне упорно держались за прочно соединенный с политической независимостью кальвинизм (который, по их представлениям, был прямым продолжением альбигойства), но и все население независимо от вероисповедания было настроено сепаратистски и ненавидело французов-северян (franchimans).[416] Победа правительства означала для них конец фактически независимого существования без королевских чиновников и государственных налогов.

В крупных городах Лангедока и Гиэни королевские агенты действовали главным образом путем агитации в среде богатых и зажиточных горожан, чей роялизм насчитывал уже более двух десятилетий, но в обстановке 1620–1622 гг. был колеблющимся и зависел от многих обстоятельств. Теперь, увидев внутри своих городов королевские гарнизоны, они еще больше стали беспокоиться за судьбу своих фискальных и городских привилегий и очень прислушивались к речам тех, кто твердил, что спасти их можно лишь повиновением королю. В итоге в богатых городах Нижнего Лангедока и Нижней Гиэни позиции Рогана (и без того не очень сильные, как показали события 1621–1622 гг.) еще более ослабели.

Уже в 1623 г. королевские губернаторы, поставленные в Монпелье и в Милло, вмешались в выборы городских властей и добились того, что в консулат Монпелье были избраны также и католики. В 1624 г., несмотря на то что укрепления города были срыты, гарнизон продолжал оставаться и губернатор установил налог на его содержание.[417] Роган, пребывавший более двух лет в бездействии, окончательно убедился, что время работает на правительство, и использовал первый же случай для выступления.

В конце 1624 г. Ришелье перешел к активной внешней политике. Граубюнден был занят французскими войсками, а коннетабль Ледигьер и герцог савойский осадили Геную. Господство в Граубюндене и Вальтелине, а также захват (если он удался бы) Генуи перерезали бы (ставшие после 1621 г. особо важными) коммуникации Испании с Германией и Нидерландами. Франция оказала также денежную помощь Голландии и субсидировала Мансфельта. Однако успешные в начале действия затянулись, денег по-прежнему не хватало, положение Ришелье было шатким. Тогда Роган и Субиз решились на открытое выступление в Ларошели.

Сперва даже в этой цитадели гугенотов они не имели успеха и не могли склонить городской совет на свою сторону. Хотя он раздирался ожесточенной борьбой между старым составом и введенными в 1614 г. новыми членами, тем не менее верх пока еще держала прежняя олигархическая, т. е. роялистская, группа. Однако победы Субиза в начале 1625 г., когда он захватил прикрывавшие Ларошель с моря острова Ре и Олерон, резко изменили соотношение сил. Новые члены совета, поддержанные основной массой горожан, заставили совет присоединиться к братьям Роганам. Дело было не столько в религиозном фанатизме (хотя его необходимо учитывать), сколько в стремлении этой основной массы уберечь себя от королевских налогов и чиновников.

Начавшиеся успешно действия гугенотов не были в достаточной мере поддержаны на Юге, где города очень хотели сохранения мира.[418] В целом Лангедок и Гиэнь не присоединились к восстанию.[419] В течение летней кампании 1625 г. Рогану стоило большого труда навербовать войска и закрепить за собой хотя бы некоторые города Верхней Гиэни и Верхнего Лангедока. Наиболее существенный его успех заключался лишь в том, что он не допустил проникновения королевской армии в Севенны.

Для борьбы с Ларошелью Ришелье использовал суда, полученные от Голландии и Англии. Субиз был разбит на море. Обстановка сложилась для гугенотов очень неблагоприятно; никто их не поддержал, а Голландия и Англия даже помогли правительству против них. Выручило их другое — затруднительное положение правительства в области внешней политики. Испания и папа не замедлили использовать восстание гугенотов в своих интересах, и все вместе взятое заставило Ришелье поскорее заключить мир с гугенотами, который и был подписан 6 февраля 1626 г. Условия его были для Юга вполне приемлемы: Нантский эдикт подтвержден, и те немногие крепости, которые в этот момент находились в руках гугенотов, сохранялись за ними еще 3 года. Но для Ларошели условия были гораздо более тяжелыми. Восстанавливалась прежняя, существовавшая до 1614 г. структура городского совета, т. е. власть снова переходила к олигархии арматоров. В городе появился королевский комиссар, который должен был следить за выполнением мирного договора. Восстанавливался католический культ, церкви возвращалось секуляризованное имущество. Предоставленная самой себе, Ларошель вынуждена была подчиниться.

Дальнейшие события 1627–1629 гг. хорошо известны в части того, что происходило в Ларошели, которая всегда привлекала львиную долю внимания как современников, так и историков. Положение на Юге остается мало освещенным в литературе, и связь его с событиями осады Ларошели учитывается лишь в недостаточной степени.[420] Между тем оно имело большое значение для исхода кампании в целом.

Отметим важнейшие факты 1627–1628 гг. Заключив договор с гугенотами и тем самым развязав себе руки для действий в Италии, Ришелье вслед за тем договорился с Испанией насчет Вальтелины и выбыл из войны, обеспечив себе передышку для подготовки решающей кампании против гугенотов. Англия рассчитывала на помощь Франции в начатой ею войне с Испанией и потому способствовала в своих интересах примирению французского правительства с гугенотами (в ущерб последним!); однако Ришелье обманул ее ожидания. Отношения испортились, и Карл I обещал ларошельцам оказать военную и денежную помощь.

Характерно, что выработка пунктов договора между посланным к Ларошели (в город его не пустили) Бекингэмом и городским советом старого состава проходила с большими трудностями.[421] Наученные горьким опытом ларошельцы не доверяли англичанам, полагая, что те в первую очередь преследуют свои политические интересы. Другое дело, если бы города Юга открыто и эффективно выступили вместе с ларошельцами; тогда английская поддержка сыграла бы роль лишь некоторой помощи, а основная заслуга осталась бы за гугенотами как таковыми, и они могли бы рассчитывать на полное сохранение своих «свобод».

Между тем городские богачи и королевские чиновники Ларошели были по-прежнему настроены роялистически и опасались открытого разрыва с правительством. Договор с Англией был подписан лишь в конце октября 1627 г. под сильным давлением Рогана и его сторонников, когда и герцог также подписал аналогичный договор. Он ждал помощи от англичан в Гиэни и заранее подготовился к соединению с ними после их высадки где-либо на побережье. Но англичане вообще не явились на берега Гиэни, а южные города еще более определенно, чем в 1625 г., не хотели порывать с правительством. Рогану нередко приходилось принуждать их силой; вступив в сопротивлявшийся город, он сменял там властей (не останавливаясь порой перед жестокими репрессиями) и назначал вместо них своих ставленников.[422] Напряженные, а зачастую и враждебные отношения с городами ставили его в очень трудное положение в денежном вопросе, так как источник денежных поступлений был преимущественно в городах. Армию свою он мог теперь набирать лишь в Севеннах, но людские ресурсы этой горной области были уже почти истощены. В этих тяжелейших условиях Роган проявил свой незаурядный военный талант и упорно воевал с Конде и Монморанси, одерживая победы над королевскими войсками. Однако последние все время приковывали его к сравнительно небольшой территории вокруг Севенн, которая неумолимо сокращалась все больше и больше. Дурные вести из Ларошели лишь усиливали роялизм южных городов; приходившие из осажденного города призывы о помощи оставались бесплодными. Лангедок был совершенно разорен войной, торговля замерла, население голодало. Рогана окружала зловещая пустота, армия его разбредалась. Единственной его надеждой стала Испания и обещанная ею денежная и военная помощь.

События осады Ларошели широко известны. После начала осады в городе победила партия оппозиции, старый роялистически настроенный совет был свергнут, и во главе обороны встал новый мэр, капитан Гитон. Теперь все надежды были только на помощь Англии; город сам по себе не мог выдержать осады, осуществлявшейся большой королевской армией, полностью блокировавшей его с суши. С моря доступ к городу закрывал королевский флот и велись работы по возведению плотины. Последняя отстояла от города на достаточно большом расстоянии, так что артиллерийский обстрел из города не мог причинить ей ущерба. Бурный океан неоднократно помогал ларошельцам, разбивая уже готовые части плотины и затрудняя работы.[423] Все же в конечном счете сооружение ее было завершено, и английская эскадра не смогла пробиться к полностью блокированному городу. Население его, особенно бедняки, жестоко страдало от голода и вымирало. Уже в августе начался ропот против мэра Гитона и членов совета, все более и более разраставшийся; но те не хотели и слышать о сдаче, пока тлела хоть искорка надежды на помощь Англии. Наконец, 28 октября истощенный город сдался.[424] Король и Ришелье вступили в некогда гордую, а ныне побежденную Ларошель, «город призраков, а не людей».

По условиям капитуляции от Ларошели были отняты ее особые привилегии. Безвозвратно ушла в прошлое неповторимая самостоятельность города-республики на Атлантическом побережье, рухнула прежняя структура городского самоуправления. Но имущественные интересы горожан оберегались, и свобода кальвинистского культа была сохранена.

Падение Ларошели означало и падение Юга. Однако подчинение Рогана задержалось еще на 8 месяцев, потому что королевская армия сразу же спешно отправилась из-под Ларошели в Италию. Англия продолжала побуждать Рогана к дальнейшему сопротивлению, обещая, что не заключит мира с Францией, не оговорив прав гугенотов. Но Роган уже не верил этим обещаниям (они действительно не были осуществлены) и рассчитывал лишь на испанские деньги. Но он не успел их получить: после успешного и быстрого разрешения итальянских дел Ришелье столь же быстро привел армию в Лангедок, и у Рогана уже не было возможностей сопротивляться. Миром в Алэ закончилась 16 июня 1629 г. десятилетняя борьба. Нантский эдикт был подтвержден лишь в своем основном тексте, т. е. без дополнительных пунктов, гарантировавших гугенотам политические права. Все крепости и городские укрепления подлежали срытию, однако налоговые и некоторые другие привилегии городов и провинций были пока сохранены.

Почти все офицеры Рогана, равно как и ларошельский мэр Гитон, перешли на королевскую службу. Такая же участь ожидала затем и самого Рогана. После нескольких лет добровольного изгнания в Италии он стал лучшим французским генералом и своими победами над имперскими войсками много способствовал успеху Франции в Тридцатилетней войне.

* * *

Гугенотская республика прекратила свое существование. Ларошели суждено было превратиться в обычный морской порт, юго-западным городам — в обычные французские города. Их экономическое развитие протекало в дальнейшем в зависимости от общих условий в стране. Гугенотская буржуазия оказалась во многих (но еще не во всех) отношениях уравненной с буржуазией католической; ее история после 1629 г. — особая и очень интересная глава в истории Франции XVII в.

Глава V.

Финансисты и абсолютная монархия

еобходимость последовательно-хронологического рассмотрения этапов борьбы правительства с гугенотами заставила нас несколько отвлечься от детального рассмотрения других важнейших задач, стоявших в те годы перед французским абсолютизмом, и в первую очередь — задачи оздоровления бюджета, к чему мы сейчас и перейдем.

Два года, протекшие с осени 1622 до осени 1624 г., были тяжелыми во всех отношениях. Особенно трудным было финансовое положение. Денег в казне не было. Снова, и на этот раз с еще большей остротой, встал вопрос о финансовой политике, ибо от успешного разрешения этого — чуть ли не самого больного — вопроса зависела сама возможность укрепления французского абсолютизма внутри страны и за границей. Изыскание денежных средств, неотложные внешнеполитические акции и дальнейшая политика в отношении гугенотов — таковы тесно связанные друг с другом задачи, вставшие во весь рост, как только в конце октября 1622 г. был подписан мир с Роганом.

Способы реализации этих задач, их очередность, отношение к ним со стороны влиятельных общественных кругов — все это стало объектом споров и столкновений различных лиц и стоявших за ними группировок. Борьба за власть достигла в правительственных сферах чрезвычайной остроты, и без характеристики участвовавших в ней деятелей нельзя с достаточной отчетливостью выяснить ее течение и ее результаты, имевшие самое непосредственное влияние на политическую жизнь страны.

Два года этой борьбы, 1623–1624 гг., давно вызывали во французской и вообще зарубежной историографии повышенный интерес. Это были годы продвижения к кормилу правления кардинала Ришелье. Опираясь на публицистику и на многочисленные мемуары (в том числе и на так называемые «Мемуары Ришелье», составленные не самим кардиналом, но его доверенными лицами на основе его бумаг и под его наблюдением), все крупные французские историки второй половины XIX и XX в. развернули, надо прямо сказать, впечатляющую картину ловких интриг и искусной дипломатии, с помощью которых Ришелье достиг своей цели. Она далась ему нелегко, ибо почти все лица из королевского окружения и сам король энергично этому сопротивлялись. Следовательно, детальное описание деятельности кардинала (наиболее подробно она изображена в книге Аното) становилось тем самым описанием развития его дипломатических и иных талантов, развернувшихся в полном блеске сразу же после его прихода к власти ad majorera Franciae gloriam.

Изучая теперь как эти труды, так и источники, относящиеся к тому времени, нельзя не видеть, что и современники, и указанные историки были в своих суждениях во многом правы. Все современники, участники или зрители развертывавшейся борьбы, признавали за Ришелье не только блестящие и основательные качества, но и прямо-таки исключительные способности, ум и ловкость.[425] Историки, хотя они почти никогда не могли отделаться от ретроспективного взгляда на события и зачастую проецировали на 1623–1624 гг. (и даже на 1614–1624 гг., т. е. на весь предшествовавший период политической карьеры Ришелье) оценку действий кардинала в период полного расцвета всех его сил, все же в основном точно воспроизвели главные этапы на пути продвижения кардинала к власти и сокрушения им своих противников. Однако эти красочные эпизоды, сколь логично, казалось бы, они не вытекали один из другого, цепляясь друг за друга и образовывая тугую цепь фактов, которые в конце концов привели Ришелье к почетному креслу первого министра в Королевском Совете и фактического правителя Франции, имели фоном всего лишь стены Лувра и других королевских резиденций. Игра честолюбий, огромного и победоносного у главного героя и мелких смешных честолюбий его врагов, колебания нерешительного Людовика XIII, упрямство недалекой королевы-матери — вот основная канва, которую постепенно прошивала красная нить основного процесса движения Ришелье к власти. Общественные и социальные силы при этом не учитывались. Поскольку за два некоторые события (главным образом в сфере дипломатической) все же произошли, кое-что о них говорилось, но почти всегда мельком, и они подавались в освещении «Мемуаров Ришелье», т. е. в тоне безоговорочного осуждения врагов кардинала.

Для того чтобы читателю легче было следить как за критикой историографии, так и за изложением событий, необходимо напомнить об основных сменах правительств в 1622–1624 гг.

За несколько дней до заключения мира в Монпелье Конде уехал в Италию и тем самым сошел на время с политической сцены.

2 августа 1622 г. умер кардинал Рец, член Королевского Совета; тем самым для Ришелье — в случае получения им кардинальского сана — открывалось потенциальное место в Совете. Ришелье действительно стал вскоре (5 сентября) кардиналом, и это значительно приблизило его к желанной цели. Однако ждать пришлось еще полтора года.

Начиная со смерти Люина в декабре 1621 г. и кончая февралем 1624 г. политику направляли Брюлары: канцлер Силлери и его сын, государственный секретарь Пюизье. 21 января 1623 г. был назначен сюринтендантом финансов маркиз Лавьевиль, который добился того, что 9 февраля оба Брюлара получили отставку, а сам он стал главной персоной в Совете. Впрочем, лишь очень ненадолго, ибо 29 апреля того же года в Совет был введен Ришелье (еще один шаг к власти). Менее чем через 4 месяца (13 августа 1624 г.) он избавился от Лавьевиля и занял первое место. Цель его была достигнута.

Традиционная для французской историографии схема так изображает события: Лавьевиль выгнал обоих Брюларов с помощью Ришелье, а затем Ришелье, выгнав Лавьевиля, оказался хозяином положения.

В. В. Бирюкович внес в изложение событий значительные изменения. Он подверг критике эту схему и осветил события 1622–1624 гг. в более широком социально-политическом плане. В большой статье[426] он рассмотрел борьбу за власть между четырьмя основными лицами — Силлери, Пюизье, Лавьевилем и Ришелье — и стоявшими за ними социальными группами как столкновение различных общественных интересов и программ. По его мнению, Брюлары были представителями правящих кругов чиновно-помещичьей знати, сблизившейся с феодальной аристократией;[427] Лавьевиль возглавил первое в истории Франции правительство финансовой плутократии,[428] а Ришелье выступал как выразитель интересов дворянско-буржуазных кругов.[429]

Важна сама постановка задачи исследования. Больше всего автора занимал вопрос о том, как отразились в политике интересы боровшихся между собой сословий и группировок. С этой точки зрения он и исследовал политическую борьбу тех лет.

Публикуя статью В. В. Бирюковича, редакция «Исторических записок» сделала оговорку о значительной модернизации в концепции автора, усматривающего в начале XVII в. наличие непосредственной борьбы ростовщического капитала за власть.[430] Необходимо признать справедливость данного суждения и в связи с этим подробнее разобрать аргументацию В. В. Бирюковича и его выводы, так как они имеют самое непосредственное значение для настоящей работы в целом и этой главы в особенности.

В статье использован обильный материал мемуаров и публицистики; документальный материал совсем не привлечен. Для этого у автора были как будто веские основания. В подавляющей своей части опубликованные для данного периода документы касаются внешней политики, которая не только в статье, но и во всей работе В. В. Бирюковича рассматривается лишь вскользь и попутно, преимущественно на основании литературы, т. е. не в исследовательском плане. Затем в соответствии с главной темой работы наиболее пристальное внимание привлечено к финансистам и их роли в финансовой политике правительства. Против такой постановки нельзя было бы возражать, если бы финансисты и их влияние были бы рассмотрены на основе анализа всей деятельности правительства, т. е. если бы была подвергнута анализу совокупность политических задач, стоявших в ту пору перед французским абсолютизмом (разумеется, это не значит, что следовало излагать все необходимые данные, но в процессе исследования они должны были быть учтены). Анализ этот отсутствует.

Как и во многих работах советских историков 1930-х годов, в статье В. В. Бирюковича высказаны ценные и оригинальные мысли о сущности социально-экономических отношений, господствовавших во французском обществе первой половины XVII в. Советская историография сделала в ту пору очень большое и важное дело: на конкретных фактах была показана как огромная роль классовой борьбы в истории, так и корни этой борьбы в антагонизме классов. Но политическая история как таковая не пользовалась тогда равным вниманием; о ней заходила речь лишь от случая к случаю, когда события классовой борьбы сталкивали исследователей с необходимостью учесть также и политику правящих кругов. В результате течение политической жизни «ухватывалось» историком лишь в отдельных, по большей части изолированных моментах, т. е. теряло свою органическую цельность. При этом неизбежно затуманивалась или даже исчезала общая перспектива, совершенно необходимая для всесторонней оценки как политической истории в целом, так и отдельных событий.

Суждения В. В. Бирюковича о классовой и сословной структуре французского общества XVII в. основаны на использовании обширной специальной литературы, данные которой автором продуманы и сведены в оригинальную систему взглядов. Но над этим солидным базисом, многие положения которого выдержали проверку источниками и временем, нет столь же основательно продуманной конструкции политической истории. В особенности эго касается внешней политики. В. В. Бирюкович как бы молчаливо исходит из мнения, что правительство могло целиком осуществлять ее в зависимости от своей воли. Эта презумпция позволяла исследователю лишь в самой минимальной степени обращаться к наскучившей, как тогда казалось, дипломатической возне и многократно описанным военным действиям.

Нарисованная В. В. Бирюковичем картина политической борьбы в правительстве в 1622–1624 гг. вызывает возражения потому, что в ней не учтен исследовательски весь комплекс задач, стоявших перед французским абсолютизмом как во внутренней, так и во внешней политике. Нет также и достаточного учета его реальных возможностей, равно как и возможностей, имевшихся в распоряжении отдельных социальных слоев и группировок. В центре внимания автора оказалась лишь одна из таких группировок — «финансисты», причем картина ее деятельности получила в статье гипертрофированные размеры. Это немало способствовало тому, что В. В. Бирюкович приписал ей самостоятельную политическую программу. Надо также учесть, что правительственная политика в отношении гугенотов, равно как и дипломатия предшественников Лавьевиля(представителя финансового капитала, по мнению В. В. Бирюковича), не была рассмотрена в исследовательском плане: в результате дипломатия самого Лавьевиля оценена как оригинальная, чего на деле не было.

B дальнейшем, по ходу изложения событий 1622–1624 гг., мы приведем конкретную аргументацию В. В. Бирюковича, имевшую целью доказать, что в лице Лавьевиля финансовый капитал не только проник в правительство, но и проводил политику в своих интересах. Несмотря на несогласие с данным тезисом, мы считаем, что внимание к финансистам как. таковым, и исследование их роли как нельзя более оправданы. Деятельность финансистов в качестве государственных кредиторов и финансовых чиновников (но отнюдь не в качестве политиков!) становилась все более и более важной как раз в 1620-х годах, что полностью соответствовало возросшему значению государственного долга и кредита в финансовой системе абсолютизма. Деятельность финансистов уже стала необходимым условием функционирования государственной машины и одной из характернейших особенностей французского абсолютизма. Поэтому без учета и характеристики (хотя бы краткой) этой деятельности смысл многих мероприятий правительства не может быть раскрыт с достаточной ясностью.

Эти соображения определяют построение данной главы. Изложению событий 1622–1624 гг., предшествовавших появлению Ришелье в Королевском Совете, мы предпошлем очерк структуры государственного бюджета[431] и системы кредитования правительства.

* * *

Как и все явления социально-экономической жизни в эпоху зарождения капитализма, государственные финансы Франции претерпели в XVI–XVII вв. значительные изменения, основной смысл которых заключался в том, что все больший удельный вес приобретали косвенные налоги, т. е. налоги, которые в обществе с не вполне развитой буржуазией могут быть названы «буржуазными».[432] Небывалые размеры приобрели государственные внутренние займы — выпуск государственных рент, принудительные займы у чиновников, продажность должностей бюрократического аппарата. Они стали одним из важнейших источников финансирования правительства и привели к колоссальному по тем временам государственному долгу,[433] игравшему важную роль в процессе первоначального накопления.

В связи с этим начал изменяться и социальный аспект государственного бюджета. Возрастание косвенных налогов, отражая интенсивное развитие товарно-денежных отношений, означало не только новые тяготы для народных масс (в этом плане косвенные налоги усиливали их экспроприацию), но и растущее обложение нового формирующегося класса — буржуазии, не обладавшей во Франции налоговыми привилегиями. Государство присваивало себе часть капиталистической прибыли, и вопрос о размерах этой части уже стал приобретать известную остроту по мере того, как у буржуазии складывалось свое представление о той «справедливой» доле, которую она соглашалась предоставлять королевской власти за осуществление централизации и протекционизма. Буржуазные накопления извлекались фиском и в форме государственных займов, которые вызвали к жизни финансовую буржуазию и широкую прослойку рантье, т. е. явления, характерные для французского общества и в дальнейшем.

Изменения в структуре государственных доходов и возросшая важность последних в жизни общества в целом ощущались современниками с достаточной отчетливостью, что нашло отражение Karç в специальных трактатах, так и в публицистике. Отмечали они и другую черту — архаичность системы раскладки и взимания налогов. Унаследованные от средневековья, эти черты эволюционировали чрезвычайно медленно и не допускали унификации в масштабах всей страны. На территории королевского домена (т. е. в Северной и Центральной Франции) в так называемых pays d'élections[434] прямые налоги и некоторые домениальные доходы взимались королевскими чиновниками; сбор косвенных налогов, таможенных пошлин, а также прочих доходов с домена отдавался на откуп. Эти области несли на себе основную тяжесть налогового бремени, давая в год не менее 90 % всех поступлений от сбора одних лишь прямых налогов. Окраинные же провинции (Лангедок, Дофинэ, Бургундия, Прованс и Бретань), присоединенные сравнительно недавно, сохранили многочисленные провинциальные «вольности» и даже — за исключением Дофинэ — свое сословное представительство, местные штаты[435] (поэтому эти области назывались pays d'états). Последние вотировали правительству «дары» (dons) и сами, своим аппаратом, производили раскладку и сбор прямых и части косвенных налогов. В результате они платили в казну несравненно меньше.[436]

Унификации и каким-либо существенным реформам налоговой системы[437] препятствовала глубоко укоренившаяся продажность и наследственность должностей всего финансового аппарата. Она делала невозможным простое уничтожение устаревших финансовых учреждений или сокращение их штатов, ибо любая реформа такого рода влекла за собой для правительства необходимость выкупа должностей у их владельцев, т. е. была связана с расходами, зачастую непосильными для казны.

Устарелость финансовой системы сказывалась и в том, что статьи доходной части бюджета строились главным образом в зависимости от способа взимания налогов и сборов; например, в итоговой статье доходов по откупам соединялись косвенные налоги, таможенные пошлины, залог домена и т. д. Разумеется, в подробной росписи доходов фигурировал отдельно каждый из откупов, но, к сожалению, наука не располагает пока еще достаточным количеством таких подробных бюджетов. Исследователю приходится обращаться к сводным таблицам государственных финансов за 1598–1708 гг., составленным в начале XVIII в. чиновником финансового ведомства Малле[438] по материалам, значительная часть которых затем пропала (или пока еще не обнаружена). Приводимые у Малле цифровые данные достаточно точны, что неоднократно подтверждалось при сопоставлении с другими источниками, но не всегда полны. Дело в том, что он использовал документы, отражавшие поступление в центральное казначейство (Epargne), так называемые «чистые доходы» (revenans bons). Между тем значительная часть собранных в провинциях денег тратилась непосредственно на местах. Королевские финансовые чиновники или местные штаты оплачивали из этих сумм расходы на местные нужды, местный административно-судебный и финансовый аппарат, а также выплачивали проценты по принудительным займам с местного чиновничества. Все эти расходы назывались charges, и они, как правило, или не включены совсем в таблицы Малле,[439] или же отражены лишь в суммарном виде. Это очень затрудняет детальный анализ бюджета; нельзя, например, установить размеры такой важной статьи расходов, как оплата местного аппарата. Выше была показана аналогичная нерасчлененность поступлений по прямым и косвенным налогам в «дарах», предоставлявшихся в pays d'états, в результате чего все поступления такого рода приходится относить к прямым налогам, поскольку последние составляли большую часть этих сумм.

Главные доходные статьи бюджета составлялись из поступлений от прямых налогов: тальи, добавки к ней (grande crue) и присоединенного к талье сбора на содержание гарнизонов — тальона, а также от косвенных налогов: габели (соляного налога), эд (налогов на вино и другие съестные припасы) и т. п. Все они ложились преимущественно на народ. Талья уже давно стала почти целиком крестьянским налогом, косвенные сборы в своей массе уплачивались крестьянами и городским населением. За весь период времени, истекший с момента смерти Генриха IV в 1610 г. у правительство остерегалось повышать налоги, правильно считая, что народ переобременен ими свыше всякой меры. Вспыхнувшие в некоторых местах в 1624–1625 гг. восстания еще более укрепили эту политику вынужденной осторожности.

Дворянство всех рангов, как родовитое, так и новое[440] (т. е. буржуазное по своему происхождению), платило прямой налог лишь в Лангедоке и Провансе, имевших статус «реальной тальи», по которому талья уплачивалась с недворянской (ротюрной) земли независимо от сословной принадлежности землевладельца. В других областях, т. е. на большей части территории Франции, дворяне не платили тальи и некоторых косвенных налогов.

Духовенство отдавало государству часть своей земельной ренты (т. е. прямого налога) в форме ежегодного «дара» (don), вотировавшегося на собраниях духовенства.

Немалую часть своих доходов отдавало и чиновничество, главным образом в форме принудительных займов, связанных с уплатой полетты (эти доходы назывались «случайными» — parties casuelles).[441] В создании новых должностей правительство проявляло в ту пору известную осторожность и учреждало преимущественно мелкие должности в провинциях. Доходы от них вместе с займами у откупщиков и финансистов назывались «экстраординарными доходами» (deniers extraordinaires).

Значительное место в бюджете занимали внутренние и внешние таможенные пошлины и сборы.

Последними по занимаемому в доходах месту, но первыми в историческом плане являлись поступления с королевского домена. Они составлялись из многих статей. Главными были: 1) доходы с коронных фьефов и цензив, поступавшие королю как феодальному сеньору, 2) сборы с весьма многочисленных домениальных чиновников (главным образом сборщиков тальи в сельских приходах на территории домена), 3) масса разнообразных феодальных сборов (судебных, канцелярских и т. д.) и местных пошлин, 4) доходы от эксплуатации государственных лесов.

Когда-то, в XIII в., доходы от домена составляли львиную долю бюджета формировавшегося централизованного государства. Но уже с конца XIII в. их удельный вес начал падать, ибо, во-первых, возрастали не они, а государственные налоги, и, во-вторых, начался залог коронных имуществ. В принципе домен был неотчуждаемым государственным достоянием, но на практике широко распространился «временный» его залог с правом принудительного выкупа, являвшийся по сути дела бессрочным государственным займом.

Поступления от фьефов и цензив домена, равно как и разнообразные сборы, были заложены и перезаложены. Должности были проданы и перешли в собственность мелких чиновников. По этим залогам также уплачивались значительные проценты государственным кредиторам — владельцам доходов с домена, которые на деле за давностью владения чувствовали себя полными собственниками и ревниво охраняли свои приобретения.

В начале XVII в. поступавшие в казну доходы от домена были невелики. Однако это не значит, что они сами по себе были незначительными, — они стали таковыми в результате многочисленных залогов. В периоды тяжелого финансового положения к залогу различных поступлений с домена прибегали особенно охотно, так как практически это была наиболее простая и в то же время прибыльная операция. В 1620-х годах считалось, что за 14 лет после смерти Генриха IV она дала казне не менее 200 млн ливров.[442] Эта цифра, возможно, неточна, но самый факт постоянного извлечения доходов из домена не путем его эксплуатации, а путем залога бесспорен. С другой стороны, при более благоприятных обстоятельствах всегда вставал вопрос о выкупе заложенных домениальных доходов.

Для целей настоящей работы достаточно привести суммарные цифры доходов по следующим статьям (см. табл. 1): прямые налоги,[443] косвенные налоги,[444] продажа леса,[445] доходы от parties casuelles,[446] экстраординарные доходы.[447] Расходы мы сводим в следующие группы (см. табл. 2): двор,[448] армия,[449] пенсии дворянам[450], долги иностранным государям, мосты и дороги, экстраординарные расходы[451].

Для цифрового анализа и сопоставления отдельных годов[452] возьмем бюджеты за 1607, 1620 и 1622 гг. Бюджет 1607 г. был последним в первой половине XVII в. бюджетом «мирного времени».[453] Долгое время (чуть ли не до Кольбера) он служил образцом, достойным подражания.[454] Бюджеты 1620 и 1622 гг. интересны тем, что дают картину финансов на переломе от периода гражданской войны 1614–1620 гг. к периоду войн с гугенотами и «скрытой войны» с Габсбургами. Бюджет 1622 г. важен еще и тем, что назначение Лавьевиля сюринтендантом было вызвано критически состоянием финансов именно в этом году.

При анализе этих бюджетов остановимся на важнейших, по нашему мнению, моментах.

Бросается в глаза стабильное состояние суммы прямых налогов: на протяжении 1607–1620 гг.[455] она почти не менялась. Ее уменьшение в 1622 г. на 1.5 млн ливров было вызвано громадными недоимками (non-valeurs), а не снижением как таковым.[456] Зато косвенные налоги по сравнению с 1607 г., когда они составляли лишь половину суммы прямых налогов, увеличились на 2.5 млн и приблизились к сумме прямых налогов.

Таблица 1. Доходы (в ливрах)

Таблица 2. Расходы (в ливрах)

Экстраординарные доходы (т. е. внутренние займы в форме рент и продажи новых должностей) значительно сократились в 1620 и снова возросли в 1622 г. Основная причина заключалась в том, что во втором десятилетии новые ренты не выпускались, новые же должности создавались в умеренном числе, но в 1622 г. правительство снова прибегнуло к этой мере.

Колоссальный рост приходится на долю «случайных» доходов главным образом от полетты и принудительных займов с чиновничества.[457] По сравнению с 1607 г. они возросли в 1620 г. более чем в 7 раз, а в 1622 г. — более чем в 11 раз, составив сумму в 20 млн ливров, т. е. 40 % всех доходов. По одной этой статье правительство получило в 1622 г. ⅔ суммы всех доходов 1607 г.

В целом доходы возросли в 1620 г. по сравнению с 1607 г. на 9 млн ливров (27 %), а в 1622 г. — на 20 млн (66 %), причем это значительное увеличение было достигнуто в первую очередь за счет обложения чиновничества, а затем за счет роста косвенных налогов.

Анализ расходной части бюджета 1622 г. показывает, куда ушли деньги, полученные в итоге этих дополнительных обложений. Они были истрачены на войну, на экспедиции против гугенотов. Расходы на армию поглотили более 22 млн ливров,[458] составив немногим менее половины всех расходов, в то время как в «мирном» 1607 г. на их долю приходилось всего 14 % и они лишь немногим превышали расходы на содержание двора и центрального аппарата. В 1622 г. двор и аппарат стоили в полтора раза дороже, чем в 1607 г.[459] Пенсии знати и дворянству возросли вдвое, но по сравнению с годами регентства Марии Медичи и гражданских войн 1614–1620 гг. (в среднем они составляли тогда 4.5 — 5.5 млн ливров в год) они несколько сократились.[460]

Характерно, что экстраординарные расходы достигали в 1622 г. того же уровня, что и в 1607 г., в то время как в 1620 г. они упали наполовину. Это объясняется тем, что при Генрихе IV были выкуплены многие невыгодные для государства ренты, на что ушли значительные суммы. Уплата процентов по займам была в 1620 г. сравнительно невысока (разумеется, лишь сравнительно с теми огромными суммами, которые тратились на это впоследствии, в 1630-х годах — 50–60 млн ливров), но в 1622 г. резко увеличилась, поскольку резко возросли сами займы.

Надо также отметить, что сбалансирование бюджета в 1622 г. является фиктивным, так как в статье экстраординарных доходов скрыты авансы, взятые у откупщиков в счет поступлений денег по откупам в следующем, т. е. 1623 г.

Общий вывод из анализа бюджета 1622 г. ясен: бюджет был напряжен до крайности. Два года войны с гугенотами стоили огромных денег. На две кампании (в 1621 и в 1622 г.) ушло почти 42 млн ливров, т. е. сумма, превысившая весь годовой государственный доход в 1620 г. Общая сумма взимаемых налогов в 1622 г. не повысилась, так как увеличение косвенных налогов почти покрыло недоимки по прямому налогу (талье). Для ведения войны правительство прибегло к займам, достигшим также огромных размеров, причем часть из них (краткосрочные займы) была получена с условием уплаты из ближайших поступлений в следующем году, т. е. в 1623-м. Войну, следовательно, финансировали государственные кредиторы; обычных доходов для этого явно не хватало.

* * *

Задача исследования системы кредитования правительства представляет значительные трудности ввиду скудости имеющегося в нашем распоряжении материала. В литературе эта тема разработана очень мало.[461] Публицистика, трактаты и мемуары содержат об откупщиках и финансовых чиновниках сведения лишь общего порядка, а огромный архивный материал, конкретно обрисовывающий их деятельность (главным образом постановления Королевского Совета) в исследуемый период, не опубликован и еще очень мало использован.

Прежде чем приступить к рассмотрению этого вопроса, необходимо подчеркнуть одно важное обстоятельство. Речь пойдет исключительно об организации государственного национального (если можно так выразиться) кредита. К 1620-м годам французское правительство почти начисто отказалось от заключения займов за границей. Это было вызвано двумя причинами: возросшим богатством французских откупщиков и отсутствием в ту пору возможности для французского правительства получить займы от заграничных банков.

История государственного кредита во Франции сводится вкратце к следующему.

В XIV в. французскую корону — точнее, войны французского правительства — кредитовали главным образом североитальянские банковские компании, причем некоторые их представители проживали во Франции и брали на откуп взимание косвенных налогов. В XV в. с ними начали успешно конкурировать французские купцы и откупщики, нажившие большие богатства в левантийской торговле и на откупах. Самым знаменитым из них (но отнюдь не единственным) был Жак Кёр. Однако полностью взять кредит в свои руки они в ту пору не смогли: итальянцы, а затем (с конца XV в.) и немцы были значительно богаче их.

В течение всего длительного периода Итальянских войн (1494–1559 гг.) французские короли занимали деньги в Лионе (бывшем тогда одним из главных банковских центров), ибо Лион находился на французской территории, в то время как крупнейший денежный рынок — антверпенский был для Франции недоступен по политическим причинам: имперские банкиры (т. е. нидерландские, испанские и некоторые немецкие) финансировали Карла V. Однако и во французском Лионе главными кредиторами французского правительства были проживавшие в Лионе итальянские и немецкие купцы-банкиры (Строцци, Гаданьи, Сардини, Альбицци, Клебергеры, Вельзеры, Тухеры, Обрехты, Минкели и другие), французские же занимали второстепенное место.[462]

Во второй половине XVI в. положение начало меняться в пользу французов. Их итальянские и немецкие конкуренты испытали на себе все тяжелые последствия экономического и политического упадка Италии и Германии. К тому же ожесточенная борьба в Лионе между католиками и гугенотами, французами и иностранцами разоряла город и лишала его прежнего положения. Многие итальянские и немецкие банкиры обанкротились, бежали или были изгнаны. Уцелевшие предпочли натурализоваться во Франции, но богатство их уже не могло сравниться с прежним.

Эти обстоятельства, губившие конкурентов французских купцов и откупщиков, были для последних очень выгодны. Кроме того, хотя в качестве купцов они также страдали от экономической разрухи периода гражданских войн, зато в качестве откупщиков они безусловно выигрывали. Не имея прежних возможностей пользоваться заграничным кредитом, французское правительство принялось в невиданных ранее масштабах выпускать государственные ренты и продавать новые должности. Внутренний государственный долг рос с необыкновенной быстротой и при Генрихе III во много раз превосходил годовой бюджет. Этот государственный кредит уже целиком находился в руках французов.

В начале своего правления Генрих IV, не будучи еще фактически французским королем, не мог прибегнуть к этим же мерам и был вынужден занимать деньги в Венеции, Флоренции, Мантуе и т. д. Но это были трудные и невыгодные с финансовой стороны операции; осуществление их требовало к тому же длительных переговоров. Поэтому после своего утверждения на троне он больше к ним не прибегал, и за французскими откупщиками закрепилась настоящая монополия на государственный кредит.

В первые годы XVII в. завершился и другой процесс — отрыв французских откупщиков от торгово-промышленной деятельности и полное их сращивание с государственным финансовым аппаратом. Обе стороны процесса чрезвычайно существенны.

В 1604 г. Сюлли реорганизовал систему откупа косвенных налогов (эд). До той поры они собирались на местах мелкими откупщиками, главным образом чиновниками финансового аппарата— элю, многие из которых занимались также торговлей. В качестве купцов они были заинтересованы в уменьшении поступлений эд в казну, поскольку косвенными налогами облагалась именно торговля. Борьба сюринтенданта с их мошенничествами была безуспешной, и поэтому Сюлли объединил все эти откупа в один крупный, отдав его парижскому финансисту Муассе, который имел другую цель, а именно выжимание максимальных доходов от своего откупа. Поэтому как он сам, так и его суботкупщики (теперь уже не купцы) ревностно преследовали все злоупотребления при взимании косвенных налогов. Смысл реформы (помимо возможности более действенного контроля над откупщиком) заключался в том, что сумма откупа резко подскочила и продолжала увеличиваться. Если в 1604 г. она достигала полумиллиона ливров, то за двадцать лет, к 1624 г., утроилась, причем с государства были сняты все расходы по содержанию многочисленных сборщиков. Словом, система крупных откупов оказалась для казны очень выгодной; по этому образцу были вскоре укрупнены и откупа на соль (габель).[463]

Реформа, проведенная Сюлли, оказала важное воздействие на характер деятельности всех откупщиков; вынужденные отказаться от торговой деятельности, они сосредоточили все внимание на финансовых операциях. Финансовая деятельность стала для денежных людей всех рангов единственной сферой. Все их капиталы складывались и применялись вне чисто буржуазной активности, исключительно в области сбора налогов и государственного кредита. Благодаря этому они росли во многих случаях со сказочной быстротой; в течение 10–15 лет наиболее удачливые — и, конечно, вороватые — дельцы наживали огромные состояния, становясь притчей во языцех и своим роскошным образом жизни вызывая всеобщее негодование.

Сращивание откупщиков с финансовым государственным аппаратом было явлением, в тех условиях совершенно неизбежным. Откупщик как таковой не мог быть для финансового аппарата лицом посторонним. Беря на откуп косвенные налоги, взимая их с помощью своего персонала, а также частично оплачивая этими деньгами местные расходы, он тем самым на определенный срок входил в систему налогового государственного аппарата. Кроме того, продажность должностей делала для него доступным любое место в финансовом аппарате — должность казначея, сборщика, контролера и т. д. Поскольку эти должности были чрезвычайно дороги (по цене с ними могли сравниться лишь высшие административно-судебные должности), то доступны они были лишь самым денежным людям, т. е. тем же откупщикам.

Благодаря этим обстоятельствам, французское правительство получало кредит не от банкиров, независимых от него в той или иной степени, и не от торгово-промышленных компаний, но от своего же собственного финансового аппарата. Говоря о том, что «эти пиявки сосут королевские деньги и ими же ссужают короля за огромные проценты» (эта фраза была в ту пору ходячей), современники обнаруживали точное понимание существа дела. Нельзя, однако, забывать, что именно данное, на первый взгляд, парадоксальное положение развязывало правительству руки в отношении своих кредиторов. При наличии благоприятной обстановки, т. е. при отсутствии категорической необходимости в обширном и срочном кредите, оно применяло к ним такие меры, как судебное преследование, конфискацию имущества и т. д., которые в XVII в. были уже невозможны по отношению к кредиторам заграничным и вообще сколько бы то ни было независимым. Правда, дело, как правило, ограничивалось лишь угрозой расследования деятельности кредиторов — финансовых чиновников, ибо последние спешили уплатить несколько миллионов ливров в качестве «отступного», и на этом все заканчивалось. Такого рода взносы были для правительства выгоднее, чем действительное расследование или конфискация, так как применение насильственных мер грозило подрывом кредита. Поэтому выжать из «пиявок-откупщиков» значительную сумму было для правительства много проще, чем заставить их дать заем: все же откупщики обладали в последнем случае какой-то свободной волей.

Во всем этом сказывалась неизжитая еще (по нашему мнению) феодальная природа государственного кредита во Франции.

Перейдем теперь к рассмотрению механизма откупов и государственных займов, а также тех сторон функционирования финансового аппарата, которые были связаны с откупами и займами.[464]

Выше было сказано о том, что взимание всех косвенных налогов, таможенных пошлин и домениальных доходов сдавалось на откуп. Совершалось это на публичных торгах. Исходная сумма откупа определялась финансовым ведомством, обычно самим сюринтендантом финансов на основе имевшихся сведений, зачастую полученных в результате специального обследования. Об этой сумме и о дне торгов сообщалось согласно давно уже заведенному порядку — в определенных местах вывешивались объявления. Все желавшие принять участие в торгах обязаны были представить поручительства в своей платежеспособности со стороны достаточно известных и кредитоспособных лиц: других откупщиков, чиновников финансового ведомства, богатых купцов. Откуп присуждался тому, кто последним предложил наибольшую сумму, «пока горела свеча», т. е. в течение определенного срока. Затем составлялся договор (traité de ferme, parti — отсюда термины fermier, traitant, partisan для обозначения откупщика), в котором окончательно определялся срок откупа (обычно 6–9 лет), общая сумма и порядок ее выплаты. Договор утверждался Королевским Советом, вносился в его регистры и в регистры Счетной палаты и Палаты косвенных сборов. Лишь после этого откупщик, сделавшись лицом, ответственным за выполнение договора, мог приступать к его выполнению.

Таков был законный порядок. Однако жизнь вносила в него множество поправок.

Во-первых, для того чтобы взимание налогов не прерывалось, новые договора заключались и оформлялись задолго (за 1–2 года) до истечения предыдущих. Подготовка к заключению новых договоров проходила, как правило, в обстановке ожесточенной конкуренции между откупщиками.

Во-вторых, эта конкуренция имела следствием и то, что правительство могло в любой момент расторгнуть с откупщиком действовавший договор. Достаточно было другому лицу предложить сумму, превосходившую обозначенную в договоре, представить должное поручительство и т. п., как назначались новые торги с новой, т. е. повышенной, исходной суммой откупа. Следовательно, откупщику отнюдь не было гарантировано беспрепятственное исполнение договора в течение всего указанного в нем срока. Не была гарантирована и постоянная величина указанной в договоре суммы откупа, так как при наличии новых предложений откупщик часто соглашался уплачивать большую сумму, лишь бы не допустить расторжения договора и назначения новых торгов.

С другой стороны, сами откупщики могли обратиться в Королевский Совет с просьбой (requête) о скидке (rabais) с суммы откупа в случае сокращения поступлений косвенных налогов, пошлин и т. д. в результате стихийных бедствий или политической анархии (во время гражданских войн войска знати грабили на дорогах и в захваченных городах кассы всех королевских сборщиков и откупщиков). Предоставление таких скидок было делом обычным, и далеко не всегда мотивировка необходимости скидки соответствовала действительности.

В силу всех этих причин договора по откупам очень часто прерывались, передавались другим лицам; их сроки и суммы изменялись.

Далее, подписывавший договор откупщик лишь номинально получал весь откуп. Фактически он становился главным управляющим, ибо немедленно после оформления документа он передавал откуп по частям нескольким суботкупщикам (sous-traitants), а те в свою очередь — своим суботкупщикам и т. д. вплоть до третьей и четвертой «степени». Иными словами, главный откупщик возглавлял целую группу из нескольких десятков человек, рассеянных часто по всей стране. Именно они реально взимали налоги, пошлины и т. п.; он же был занят преимущественно надзором за соблюдением интересов своих и всей группы, равно как и отстаиванием своих прав в Королевском Совете, главном казначействе (Epargne) и т. д. Суботкупщики всех рангов пересылали ему следуемые по их суботкупам суммы, и он сдавал деньги в казначейство самолично, ибо в сношениях с финансовым ведомством единственным официальным и ответственным лицом являлся подписавший договор главный откупщик. Его отношения с суботкупщиками были его частным делом, и все возникавшие денежные и иные конфликты подлежали обычному суду.

Подобное положение вещей сложилось постепенно. Еще в XVI в. откупа были, как правило, невелики по размеру сумм, а их действие распространялось на небольшие территории. Сюлли произвел укрупнение откупов, объединив многие из них. В результате он значительно облегчил себе свою работу сюринтенданта финансов, так как имел дело со сравнительно ограниченным числом откупщиков. Однако реального укрупнения, т. е. ликвидации всех или большинства суботкупщиков, добиться было в тех условиях невозможно: страна была достаточно велика, средства транспорта и связи далеко несовершенны, полная централизация финансовой отчетности неосуществима и т. д. Главная же причина заключалась в распыленности денежных состояний. Большие суммы откупов, достигавшие многих миллионов ливров, составлялись из множества мелких сумм. Крупные денежные капиталы тогдашних финансовых «воротил» не были целиком их личными капиталами. В системе откупов действовал не столько индивидуальный капитал отдельных богатеев, сколько совокупный капитал многих лиц, чьи состояния были далеко не одинаковы по размерам.

Самыми крупными откупами в изучаемый период — но не забудем, что все они были построены по той же системе суботкупов! — были следующие: соляной налог в основной (т. е. северной и центральной) части Франции (gabelles de France), он же в окраинных провинциях,[465] имевших значительные льготы (gabelles de Languedoc и т. п.), налоги на вино и другое продовольствие (aides de France), так называемые «пять больших откупов» на внутренние таможенные пошлины (cinq grosses fermes) и городские сборы в Париже и Руане.

Управление крупными откупами не было единообразным. В откупе габели преобладала деятельность назначаемых главным откупщиком приказчиков (commis), а также начальников охранных отрядов (capitaines des archers) и стражей (gardes), охранявших соляные склады (greniers à sel). На главном откупщике лежала также обязанность скупать соль (напомним, что в северной части Франции соль была изъята из свободной торговли) и снабжать ею все соляные склады, ключи от которых находились у приказчиков, продававших ее по установленной правительством цене и в принудительном количестве. Если учесть большой размах торговли таким нужнейшим продуктом, как соль, станут ясными и масштабы административной и торговой деятельности главного откупщика габели.

Вино и все прочие продукты питания продавались свободно; поэтому взимание платимых с них сборов не могло быть централизовано. Откуп на эти товары (ferme des aides) фактически был рассредоточен и находился в руках суботкупщиков разных степеней, а главный откупщик выступал лишь в качестве официального лица и сборщика косвенных налогов от своих суботкупщиков. Однако в денежном отношении они были теснейшим образом связаны со своим шефом. Все изменения в сумме откупа (как надбавки, так и скидки) касались их самым непосредственным образом; если же откуп досрочно прерывался правительством, их деньги оказывались под неменьшей угрозой, чем капитал главного откупщика. В провинциях этот откуп был организован следующим образом: в главных городах финансовых округов (généralités) находились суботкупщики, заключавшие договора с самим главным откупщиком. К ним поступали деньги, собранные в других городах и сельских местностях провинции суботкупщиками второй степени, которые в свою очередь имели дело со своими суботкупщиками (третьей степени), взимавшими сборы с определенных товаров. В Париже главный откупщик сдавал суботкупщикам откупа на каждый товар в отдельности (например, сборы с вина, морской рыбы, речной рыбы и т. д. и т. п.).

Суботкупщики всех степеней были кровным образом заинтересованы в преследовании лиц, уклонявшихся от уплаты косвенных налогов и сборов, а таковых всегда было более чем достаточно. Некоторые ссылались на свои налоговые иммунитеты (документы на эти изъятия нередко бывали подложными), другие снабжались на «черном рынке». Привлечение таких нарушителей к ответственности было делом нелегким не только в силу медлительности и неповоротливости судебно-административной машины, но и главным образом из-за препятствий, чинившихся суботкупщикам местными властями, в первую очередь королевскими казначеями, которые также ведали сбором налогов (прямых налогов и домениальных сборов). Сферы деятельности суботкупщиков и казначеев часто совпадали, в других случаях разграничение было спорным. Из этого проистекали неиссякаемая вражда между ними и непримиримая борьба. В большинстве случаев на местах суботкупщики терпели сперва поражение; тогда главный откупщик переносил дело в Королевский Совет, где, как правило, выигрывал; порой это даже сопровождалось наложением взысканий на местных чиновников.

Главные откупщики в столице и все суботкупщики на местах являлись одновременно и казначеями, оплачивавшими немалую часть местных и парижских расходов (charges): жалованье чиновникам, проценты по государственным рентам, пенсии и т. п. Эти, на первый взгляд, несвойственные им функции (что также служило причиной бесконечных конфликтов между королевскими казначеями и суботкупщиками) проистекали из того, что в бюджетном расписании определенные расходы уплачивались из сумм определенных доходов. Поскольку пенсии, жалованья, проценты по рентам и т. п. были ассигнованы на поступления от косвенных налогов, отдаваемых на откуп, суботкупщики на местах уплачивали эти местные charges, а главный откупщик делал то же самое в отношении расходов, оплачивавшихся в столице (например, процентов по рентам, выпущенным парижским муниципалитетом) и ассигнованных на поступления от главного откупа габели или эд.

В других откупах (пошлин, внутренних таможенных сборов, сборов с торговли промышленными изделиями и т. д.) действовала в основном та же система, что и в откупе эд.

Доходы откупщиков всех рангов находились в прямой зависимости от экономического и политического состояния страны. В урожайные годы и при подъеме торговли и промышленности они росли, при неурожаях, экономическом спаде и гражданской войне — падали. Некоторые (пока что отрывочные) цифровые данные дают все же известное представление о доходах откупщиков. Так, например, суботкупщик эд в одном из финансовых округов (в Пуату и Лимузене) получал в изучаемый период в среднем до 30 тыс. ливров в год чистого дохода; главный откупщик собирал лишь с 4 округов из 12 больше половины той суммы, которую он уплачивал в казну по договору,[466] а всего чистый его доход равнялся примерно 30 % суммы откупа, что составляло около 300 тыс. ливров и равнялось капиталу очень богатого купца или доходу очень знатного вельможи.

Откупа были делом прибыльным. На этом обстоятельстве правительство строило свою систему принудительных займов у главных откупщиков, делая из них своих кредиторов.

В 1610–1620-х годах стало уже нормой, что откупщик, вышедший победителем на публичных торгах, мог реально оформить свой договор на откуп лишь при условии предоставления казне значительного займа (prêt). В теории этот заем давался в счет будущих доходов по откупу, которые, следовательно, выплачивались в уменьшенном размере. Однако на этот заем нарастали простые и сложные проценты, один заем не успевал быть погашенным, как появлялся новый; несмотря на наличие невыплаченного займа, казна порой требовала уплаты полной суммы по откупу и т. д. Так, например, генеральному откупщику эд правительство задолжало за 1620–1625 гг. в форме принудительных займов 5.5 млн ливров, а от генерального откупщика габели взяло в 1622 г. таким же образом столько денег, что все доходы по откупу габели оказались «съеденными» (mangés) за три года вперед.

Эти принудительные займы (входившие в статью «экстраординарных доходов») также разверстывались главным откупщиком по всей сети своих суботкупщиков. Таким путем в кредитование государства втягивалась значительная группа лиц с разным денежным достатком, так что суммы, ссужаемые казне самыми мелкими суботкупщиками, были совсем невелики. Подобно тому как это было в самих откупах, здесь действовал совокупный капитал, ссужавшийся казне через посредство главного откупщика, но на деле вытягивавшийся из сотен суботкупщиков, рассеянных по всей Франции. Однако ответственным лицом всегда оставался лишь главный откупщик.

Помимо принудительных займов при заключении договоров на откупа (эти займы имели полную аналогию с принудительными сборами с чиновников при уплате полетты), правительство занимало деньги — причем порой в больших масштабах — у всех своих откупщиков и чиновников финансового ведомства. Иногда это бывали «индивидуальные» займы в точном смысле слова, т. е. кто-либо ссужал действительно лишь свой капитал. Правилом, однако, были займы у компании финансистов, причем многие из них собирали свою часть путем одалживания денег у родственников, знакомых и т. п. По таким займам, обычно краткосрочным проценты были наибольшими.

Вся эта уже сама по себе сложная и причудливая практика государственного кредитования осложнялась еще и тем, что редко кто из более или менее крупных откупщиков и государственных кредиторов не являлся вместе с тем по совместительству чиновником финансового ведомства — казначеем, контролером и т. п. Для того чтобы стать членом чисто финансовых учреждений — Главного казначейства, бюро по сбору «случайных доходов» (parties casuelles), военного финансового ведомства и т. п.,[467] откупщику достаточно было лишь купить соответствующую должность. Поэтому по своему персональному составу эти учреждения почти совпадали с группой наиболее богатых откупщиков.

Для примера приведем некоторые факты из биографии Антуана Фейдо (1572–1627), одного из богатейших финансистов 1600–1620-х годов.

Член провинциальной буржуазной семьи (многие ее представители были в XVI в. аноблированы по своим судейским должностям, другие специализировались на финансовых операциях), Антуан Фейдо начал свою карьеру в конце XVI в. сборщиком тальи, а затем и всех королевских доходов (receveur général des finances) в некоторых провинциях. В 1615 г. он купил должность казначея по выплате пенсий (trésorier des pensions). Одновременно он был в 1611–1625 гг. главным откупщиком эд, а в 1622–1624 гг. — главным откупщиком габели. В 1625 г. он приобрел очень дорогую должность казначея Главного казначейства, кроме того, имел чин королевского советника. «Послужные списки» других финансистов представляли собой лишь варианты карьеры Антуана Фейдо.

Внедрение государственных кредиторов в государственный финансовый аппарат объяснялось многими обстоятельствами. Главными были неустойчивость и ненадежность капиталов, вложенных в откупа и займы, в силу чего многие финансисты кончали банкротством и бегством (не избежал этого и Антуан Фейдо). Причина подобной ненадежности коренилась прежде всего в сложной и недостаточно устойчивой системе кредита в среде самих откупщиков и всех их суботкупщиков. Как было показано выше, ссужавшийся казне капитал состоял из множества «долей» и был поэтому очень уязвим в силу различных экономических и политических причин. Кредитоспособность главных откупщиков в значительной мере зиждилась на кредитоспособности всей армии их «партнеров» (слово partisan имело тогда именно этот смысл). Немалую роль играла и платежеспособность должника, т. е. казны. Слишком большая задолженность фиска была для государственных кредиторов невыгодной и рискованной; она действительно «подрывала кредит государства».

Владение должностью представляло для откупщика надежную гарантию вложенного им в откупа и займы капитала. Благодаря продажности должностей, они уже сами по себе представляли выгодное и надежное помещение денег, которые можно было реализовать в любой момент (путем продажи должности) и даже с прибылью. Поэтому откупщики гнались именно за высшими должностями финансового ведомства (покупка дворянских поместьев и замков находилась у них на втором плане[468]), представлявшими для них своего рода денежный резерв. К тому же должности сообщали владельцам немалый общественный престиж.

Во-вторых, внедряясь в государственный финансовый аппарат, государственные кредиторы получали очень ценную для себя возможность избегнуть реального контроля над своей деятельностью. Все сюринтенданты всегда жаловались — притом вполне обоснованно, — что система отчетности Главного казначейства запутана и сложна до последней степени,[469] что, разумеется, облегчало чиновникам злоупотребления своим служебным положением.

Эти злоупотребления подробно описаны в интересной докладной записке, поданной королю в августе — сентябре 1624 г., т. е. после отставки Лавьевиля.[470] Автором ее является некий Марсильи, должность которого установить не удалось.[471] Приводимые им данные во многом совпадают со сведениями, известными из других источников,[472] но отличаются большой конкретностью. Суть их сводится к тому, что контроль был необходим также и за самим сюринтендантом финансов, обладавшим слишком большой самостоятельностью в маневрировании денежными фондами; в то же время его возможности для реальной проверки деятельности казначеев и откупщиков были слишком малы. Очень интересны также слова Марсильи, что «все деньги во Франции находятся в руках финансистов» (les financiers... ayant tout l'argent de la France). Если иметь в виду высказанные выше соображения о совокупном капитале, привлеченном для финансирования государственного бюджета, это мнение не покажется преувеличением.

Приведенную выше характеристику системы государственного кредита можно было бы расширить за счет включения дополнительных фактов аналогичного характера. Но для целей настоящей работы в этом нет нужды. Главное заключается в том, чтобы показать, что во Франции изучаемого периода система государственного кредита и государственного долга была уже не просто соединена с государственным финансовым аппаратом — она составляла его неотделимую часть. Она зижделась на двух имманентно присущих французскому абсолютизму явлениях: продажности должностей и налоговой системе, построенной на сохранении прерогатив господствующего класса и переобременении всего третьего сословия, в первую очередь народных масс. Разорвать связь между финансовым капиталом и государственным аппаратом могли радикальные реформы, т. е. ликвидация продажности должностей и совершенно иная налоговая система. Хорошо известно, что подобных реформ не смог осуществить ни один из деятелей «старого порядка». Рушились эти устои лишь в ходе буржуазной революции.

* * *

Вернемся к событиям 1623–1624 гг., чтобы рассмотреть политическую и финансовую деятельность непосредственных предшественников Ришелье.

Биография Лавьевиля, особенно вопрос о его социальном происхождении и положении, имеет немалый интерес в связи с необходимостью определить политическую роль финансистов в 1620-х годах.

Маркиз не принадлежал к родовитому дворянству. Отец его (Robert Benoist Milon, sieur de La Vieuville, ум. в 1612 г.) занимал в 1570 г. (вместе с Оливье Лефевром д'Ормессонсм) пост интенданта и главного контролера финансов[473] — такие должности замещались в ту пору исключительно членами чиновничьих, в лучшем случае недавно одворянившихся семей. При Генрихе IV Лавьевиль-отец пребывал при герцоге Невере в качестве его метрдотеля,[474] затем в 1603 г. стал губернатором г. Мезьера, в 1608 г. — генеральным наместником в Шампани и в Ретелуа. Это означает, что от одного из самых крупных вельмож, герцога Невера, губернатора Шампани, он перешел на службу к королю, который его обласкал и предоставил должность великого сокольничьего в 1606 г., дары деньгами и поместьями и т. д.[475] Надо особенно подчеркнуть, что назначение генеральным наместником в Шампани должно было поставить Лавьевиля в плохие отношения с губернатором Шампани Невером, ибо Генрих IV всегда стремился к тому, чтобы между двумя начальниками в провинции не было единодушия, и в своей политике по отношению к вельможам-губернаторам опирался на своих ставленников — генеральных наместников, вербовавшихся обычно не из родовитых дворян.

Таким образом, в карьере Лавьевиля-отца военные функции постепенно перевесили прежние его финансовые должности; в дворянско-придворной среде он был известен как персона довольно значительная, ибо пост генерального наместника в пограничной Шампани был достаточно важным.

Лавьевиль-сын (Charles, marquis de La Vieuville, ок. 1580–1653) унаследовал от отца его военную и придворную должности.[476] Во время гражданских войн 1614–1620 гг. он поддерживал правительство и вступил в открытый конфликт с герцогом Невером, губернатором Шампани, и одним из вождей знати. Вознаграждение не заставило себя ждать. В 1620 г. Лавьевиль получил должность капитана личной гвардии Людовика XIII (capitaine des gardes du corps du roi) и в качестве такового арестовал 25 марта 1621 г. по приказу короля кардинала Гиза.[477] В январе 1623 г. он нес стражу у дверей покоев Марии Медичи во время ее совещания с королем.[478] В Лион Лавьевиль прибыл с известием о том, что Мансфельт удалился от границ Шампани; он привел большой отряд солдат из числа тех, что были навербованы для защиты от вторжения Мансфельта, а теперь предназначались для комплектования армии в связи с итальянским походом.[479] Cледовательно, Лавьевиль отнюдь не был зарвавшимся провинциальным дворянином, известным лишь своим браком с дочерью крупнейшего финансиста Бомарше. Это был начальник личной гвардии короля, человек доверенный и близкий, хорошо известный при дворе и даже шире.

Мог ли он претендовать на должность сюринтенданта финансов, даже если бы не являлся зятем Бомарше? По всем остальным своим данным — мог, особенно в предвидении войны в Италии. О том, что король хотел видеть на этом посту именно военного человека, свидетельствует Фонтенэ-Марейль, утверждая, что все усилия Лавьевиля занять место Шомбера ни к чему бы не привели, если бы не умер г-н Сенесэ, которого король собирался назначить сюринтендантом, как только было решено отставить Шомбера.[480] Анри де Бофремон, барон, затем маркиз де Сенесэ (1578–1622), президент палаты дворянства на Генеральных Штатах 1614 г., был типичным для того времени военным (губернатор г. Оссона, maréchal de camp), выполнявшим подчас и дипломатические функции. Характерно, что и сюринтендант Шомбер после кратковременной ссылки в 1623 г. в свое поместье вновь вернулся именно на военное поприще, был сделан в 1625 г. маршалом и губернатором Лангедока. Таким образом, Сюлли, Шомбер, Лавьевиль соединяли управление финансами с крупными военными постами не в силу сращивания феодальной аристократии с плутократией,[481] а в силу обстоятельств эпохи, когда такое «совместительство» было для правительства удобным и желательным.

Обстоятельства назначения Лавьевиля сюринтендантом финансов таковы.

Прибыв в декабре 1622 г. в Лион, Лавьевиль убедился в том, что король и его Совет очень недовольны Шомбером и как начальником артиллерии, и как сюринтендантом. По наущению Силлери и Пюизье он стал претендовать на эти должности и обрисовал Людовику XIII печальное состояние государственных финансов. Под все доходы будущего 1623 г. были взяты авансы, и эти деньги уже истрачены; следовательно, король не имел никаких средств и возможностей вести войну в Италии. Кроме того, кредит короны у финансистов был подорван, так как суммам, предназначенным для возмещения авансов, было дано другое назначение.[482] Иными словами, Лавьевиль заявил королю, что Шомбер распорядился доходами будущего года таким образом, что кредиторы короны не смогут получить возмещения своих авансов и потому не смогут кредитовать ее дальше.[483]

События декабря 1622 г. и подготовка итальянской кампании заставили короля отнестись к словам Лавьевиля с большим вниманием. Его встревожила нарисованная Лавьевилем мрачная картина, хотя в ней, по словам того же Фонтенэ-Марейля, краски были сильно сгущены. Эта тревога касалась как самого финансового положения, так и особенно будущей кампании, которую нельзя было начинать без денег и без кредита. Если бы Лавьевиль, пользуясь своими связями с Бомарше, смог обеспечить кредит у финансистов, подорванный мероприятиями Шомбера, можно было бы воевать в Италии или хотя бы угрожать Испании войной. Значит надо было назначить Лавьевиля, тем более что Шомбер скомпрометировал себя не только плохим управлением финансами и артиллерией, но и связями с Конде. Характерно, что, отставив Шомбера в январе 1623 г., Людовик XIII велел ему при этом передать, что слуги Конде не могут быть его слугами. Когда же Конде узнал в Италии об отставке Шомбера, он решил не возвращаться во Францию, несмотря на приказ короля, ибо боялся заточения в Бастилию.[484]

Интересно, что Фонтенэ-Марейль, отредактировавший свои мемуары много лет спустя после интересующих нас событий и уже после смерти Ришелье, записал в связи с этими событиями очень важное соображение. По его мнению, положение с финансами было в конце 1622 г. совсем не так плохо, если учесть опыт последующих лет (т. е. при Ришелье), когда были истрачены многие сотни миллионов ливров экстраординарных доходов и все-таки было на что жить. Дело заключалось в том, что тогда (т. е. до Ришелье) не привыкли переобременять (surcharger) народ и обирать частных лиц под, любыми предлогами. Однако, если бы подобная сдержанность в обложении проводилась и далее, то страна оказалась бы жертвой Испании, т. е. Франция проиграла бы войну.[485] Из всех этих данных можно вывести заключение, обоснованное, как было показано выше, и анализом бюджета, об общей линии финансовой политики Людовика XIII в те годы. Как и его предшественники, он боялся сильно увеличивать налоги, падавшие на народ. В то же время более значительное обложение духовенства и чиновничества считалось в ту пору еще рискованным. В силу этих причин Лавьевиль и был 21 января 1623 г. назначен сюринтендантом: ведь он обещал королю, что приведет финансы в такое хорошее состояние, в котором они никогда не были.[486]

В тот момент у Брюларов не было оснований не доверять Лавьевилю и бояться его кандидатуры.[487] В их руках была вся полнота политической власти: печати, королевская канцелярия, secretairerie des princes (т. е. иностранные дела); в Совете по делам финансов (Conseil de direction), где докладывал Лавьевиль, председательствовал канцлер. С мнением примирившейся с королем Марии Медичи Брюлары считались,[488] Ришелье же был пока еще в отдалении, а единственно кого они боялись, так это именно его.[489]

Таким образом, назначение Лавьевиля на пост сюринтенданта нельзя расценивать как первое проникновение в правительство представителя плутократии. Сюринтендантом стал человек, имевший связи с финансистами, но это было не в первый раз: достаточно вспомнить о крупном дельце-финансисте Барбене в правительстве д'Анкра.[490] Причины, по которым Лавьевиль получил пост сюринтенданта, коренятся, на наш взгляд, в реальной обстановке конца 1622 г.: печальная перспектива, остаться без денег убедила Людовика XIII остановить свой выбор на человеке, обещавшем раздобыть средства.

Эти обстоятельства определили линию политики в 1623 г. Переговоры о союзе Франции, Венеции и Савойи и подготовка его окончательного оформления оказали на Испанию нужное воздействие. Обе державы согласились отдать Вальтелину в залог папе; французскому послу в Риме, командору Силлери, была послана соответствующая инструкция. Базой для переговоров оставался Мадридский договор, и соглашение следовало заключить как можно скорее, чтобы ликвидировать сам источник конфликтов между Испанией и Францией в Вальтелине. Для подкрепления своей позиции Франция продолжала в январе — феврале 1623 г. держать войска в Дофинэ на границе с Савойей, но в Риме считали, что обе стороны воевать не хотят и обе это друг о друге знают, принимая воинственный вид лишь для того, чтобы запугать противника. Кроме того, Испания стремится оттянуть сдачу Вальтелины папе, так как рассчитывает, что во Франции опять начнется война с гугенотами.[491]

Однако на деле Франция добилась значительного дипломатического успеха: 7 февраля 1623 г. был подписан договор о наступательном и оборонительном союзе между Францией, Венецией и Савойей. В его предвидении командор Силлери осуществил в Риме энергичный нажим на папу, а тот в свою очередь — на испанского посла. В итоге Испания согласилась на эвакуацию своих войск из фортов Вальтелины и на отдачу долины папе. Следовательно, дипломатия, проводившаяся Брюларами в начале 1623 г., дала благоприятные результаты.

Другой узел противоречий находился на Рейне. Палатинат был целиком в руках Испании. Яков I в своем стремлении поддержать Фридриха V добивался союза с Испанией. Для Франции этот союз был опасен: она боялась сильных врагов на Рейне, вблизи своих восточных границ. Напомним, что французская дипломатия в Германии всегда была достаточно сложна и противоречива. Поддерживая Унию протестантских князей, Франция одновременно — если это было выгодно — не порывала и с Католической Лигой. В данных обстоятельствах Брюлары поддерживали претензии Баварии на курфюршество (вакантное вследствие изгнания Фридриха V и оккупации Палатината), но стремились при этом не отдалить от себя протестантских князей. Герцог Баварский послал во Францию к Брюларам (вероятно, втайне от Людовика XIII) капуцина Валериана с предложением заключить союз с Католической Лигой, причем последняя обязывалась помешать гугенотам получать помощь из Германии, а Франция должна была противодействовать усилению в Германии Габсбургов. История этой тайной миссии во многом неясна.[492] Но в данном случае важен ее итог: герцог Баварский стал курфюрстом с помощью Франции. Следовательно, и на Рейне французская дипломатия была успешной, а это означало ненужность (пока что) внешней войны.

В свете этих важнейших для тех лет обстоятельств надо рассматривать и внутренние дела, в частности характер деятельности Лавьевиля в качестве сюринтенданта.

Свою задачу сбалансирования бюджета и изыскания денежных средств он начал с сокращения армии, но не с тех полков, что были расквартированы на границе с Савойей и в Лангедоке, а с гарнизонов крепостей, находившихся внутри страны. Некоторые гарнизоны он распустил совсем, другие сократил наполовину. Аналогичные меры он принял по отношению к лицам, получавшим пенсии и жалованья. Все это встретило полную поддержку со стороны короля.[493] Он предложил также финансистам откупиться от расследования их деятельности.[494] Затем была несколько повышена талья (крестьянский налог) и введены новые поборы в городах, в том числе превращен в «должности» контроль над упаковкой товаров и продажей устриц, т. е. занимавшиеся этим надсмотрщики и разносчики должны были уплатить единовременный взнос за свои «должности». Лавьевиль пытался таким образом обойтись без займов на будущий 1624 год.[495]

Как же реагировало общественное мнение на мероприятия Лавьевиля? Ответ на это могут дать многочисленные памфлеты 1623 г.[496]

Вопрос о финансистах не стоял изолированно в печати и в общественном мнении не только в исследуемое время, но и во все годы с самого начала XVII в. Это вытекало из того, что финансы и ведавшие ими лица рассматривались не как самостоятельная тема, а как средство для обеспечения реализации той или иной программы действий. Полная казна, верные и надежные источники дохода позволяли проводить определенную программу, дефицит и долги затрудняли ее или же делали совсем неосуществимой. Кроме того, всякий понимал, что та или иная финансовая политика имела и свою социальную подоплеку, что она проводилась или в ущерб тем или иным классам и сословиям, или, наоборот, оберегала их привилегии, учитывала их тяжелое материальное положение. Поэтому авторы памфлетов того времени почти всегда обрисовывают — каждый на свой лад! — общее положение страны и ее классов, а затем уже предлагают программу и средства для ее выполнения. В этом заключается их большой интерес. Мы уже отмечали, что во многом они ставят проблемы гораздо шире и глубже, чем в XVI в., когда в ходе ожесточенной гражданской и конфессиональной междоусобицы интересы партий гугенотов и католиков зачастую превалировали над соображениями общегосударственного значения как в экономике, так и в политике. В этом отношении публицистика исследуемого времени наглядно показывает более высокий уровень не только экономической, но и политической мысли во Франции.

При общей характеристике памфлетов 1620–1624 гг. следует поставить в центр внимания два основных вопроса: 1) необходимость войны с гугенотами (или хотя бы поддержание прежнего статуса), т. е. важнейший узел внутренней политики, и 2) отношения с Испанией и другими государствами, уже втянутыми в Тридцатилетнюю войну, т. е. важнейший узел внешней политики Франции. В ответах на эти вопросы авторы памфлетов — в зависимости от своих программ — расходятся, но эти первоочередные темы они рассматривают всегда.

Проанализируем для примера один из типичных памфлетов, явно не принадлежащий перу какого-либо известного и бойкого писаки и не блещущий никакими литературными достоинствами. Он вышел в 1623 г. и называется «Совещание трех знаменитых адвокатов об общественных делах» (Consultation de trois fameux advocats sur les affaires publiques). Изложение ведется в форме речей адвокатов Шоппена, Шоюара и Робера. Персонажи не противоречат друг другу, но каждый из них подчеркивает главную, по его мнению, мысль. Совокупность этих мыслей дает нам основания для следующих выводов.

Первый адвокат считает, что для прочного мира в стране и укрепления королевской власти (а это motto огромного числа памфлетов, можно сказать, их общая исходная позиция) необходимо уничтожение гугенотской республики, ликвидация политической самостоятельности гугенотов. Гиэнь и Лангедок уже подчинены, и гугенотские дворяне смирились, но еще остается Ларошель — очаг непрестанного мятежа. Ее также надо подчинить. Внушает тревогу то обстоятельство, что правительство как будто перестало об этом думать. Надо построить вокруг Ларошели форты, а с моря плотину. Пока гугеноты до конца не усмирены, нельзя вмешиваться во внешнюю войну.

Второй адвокат, соглашаясь, что наличие республики внутри монархии является чудовищным, подчеркивает, что еще худшей бедой является нужда народа. Она велика и неизлечима, а король о ней не знает. Правду от него скрывают откупщики и другие «пиявки», угнетающие народ, особенно крестьян, находящихся в ужасной нужде. Деревни пустеют.

Третий адвокат видит корень зла в распущенном поведении солдатчины и в вымогательствах финансовых чиновников. Особенно ярко это проявилось в последних гражданских войнах (т. е. войнах с гугенотами в 1621–1622 гг.). Солдаты оказались плохими, необученными и трусливыми, они грабили население. Армия и царящие в ней порядки плохи. Надо регулярно оплачивать солдат и распространить на всю страну систему, существующую в Бургундии, Дофинэ и Провансе, где отряды оплачиваются местными властями. В финансовом управлении царит хаос и главная тому причина — пенсии дворянству.

Если попытаться расценить этот памфлет с учетом социальных и политических интересов его автора, то надо подчеркнуть следующие моменты: 1) упор на желание внутреннего мира и укрепление центральной власти, на необходимость довести борьбу с гугенотами до конца, т. е. до взятия Ларошели, 2) внимание к нуждам народа и его бедности, желание избавить его от самого страшного зла — грабежей солдатчины, 3) предложение реформировать оплату армии и 4) сократить пенсии дворянству. Все это сходится с программой третьего сословия и совпадает с его наказом на Генеральных Штатах 1614 г. Вместе с тем в обстановке тех лет памфлет имел и роялистский характер, ибо он в точности соответствовал политике правительства в отношении гугенотов и международной обстановки и предвосхищал требования реформы содержания войск, о которой шла речь на собрании нотаблей в 1626 г.[497] Что касается утверждения, что корень зла финансовых беспорядков — в пенсиях дворянству, то это мнение было широко распространено в ту пору именно в кругах буржуазии.

Означает ли отсутствие в памфлете требования судебной расправы с финансистами, что он вышел из кругов, благоприятных Лавьевилю и финансистам? Ни в коем случае, ибо и сами финансисты, и их методы подвергнуты суровому осуждению. Это значит лишь (что можно подтвердить и другими примерами) следующее: не столь уж единодушно и общераспространено было требование суда над финансистами и не оно лишь занимало умы и внимание современников, как это считает В. В. Бирюкович.[498]

Рассмотрим теперь те самые источники, которые использованы в статье В. В. Бирюковича и по его мнению являются наиболее показательными по своей вражде к финансистам, в первую очередь памфлет Бургуэна «Предложения королю» (Offres ou propositions au Roy), вышедший в 1623 г. и действительно направленный против финансистов. В нем нет общих политических соображений, он содержит лишь проект реформы финансового ведомства. Автор констатирует, что казна пуста и виноваты в том финансисты, ибо доходы уходят на уплату процентов по предоставленным ими займам и приходится повышать налоги. Виновником именно этих зол[499] Бургуэн считает плутократию и предлагает королю предпринять «охоту на воров», т. е. произвести расследование злоупотреблений в управлении финансами, причем лучше не при помощи судебного следствия, а чисто административным путем, не прибегая к конфискациям. Содержание памфлета в целом показывает, что навряд ли его можно назвать яростной атакой на финансистов. Разумеется, Бургуэн не щадит мрачных красок в своих обвинениях, но в сущности он обвиняет финансистов в одном — во взимании слишком больших процентов по займам, а предлагаемое им лекарство состоит в том, чтобы без шума и скандала пересмотреть заключенные с финансистами договора о займах и снизить эти проценты. Таким образом, это всего лишь призыв к нормализации отношений казны с государственными кредиторами. Если к тому же учесть, что памфлет Бургуэна появился как раз во время проведения Лавьевилем его мероприятий по оздоровлению финансов, еще труднее счесть его «громом и молнией на головы финансистов».

Таким образом, следует отметить, что в памфлетах 1623 г. (при всех их нападках на финансистов) в качестве конкретных мер предлагались лишь упорядочение отношений казны с кредиторами и снижение процентов по заключаемым у них займам.

Рассмотрим теперь бюджеты 1623 и 1624 гг., чтобы подтвердить данные публицистики цифрами.[500]

В 1623 г. общая сумма доходов была около 37 млн ливров, расходов — около 32 млн ливров. В 1624 г. как доходы, так и расходы составили сумму около 34 млн. Таким образом, бюджеты этих трех лет были действительно сокращены: очень сильно по сравнению с 1622 г. (50 млн), в меньшей степени по сравнению с 1620 г. (39 млн). В доходной части бюджета надо отметить уменьшение поступлений по косвенным налогам, но особенно по «случайным» и экстраординарным доходам. В расходной части сокращение коснулось двух главных объектов: армии (почти вдвое по сравнению с 1622 г.) и пенсий. Последние составили в 1623 г. 2.7 млн, в 1624 г. — 3.5 млн ливров (в 1620 г. — 5.5 млн, в 1622 г. — 4.2 млн).

Таким образом, Лавьевилю удалось несколько оздоровить финансы за счет сокращения расходов на армию и ликвидации некоторых гарнизонов. Этим, очевидно, и объясняется тот фавор у короля, которым он несомненно пользовался в течение всего 1623 г.[501] В какой мере введенный им «режим экономии» отвечал интересам финансистов? В. В. Бирюкович считает, что «назначение Лавьевиля сюринтендантом финансов отдало все денежные ресурсы государства в распоряжение финансистов».[502] Данные источников не подтверждают этого мнения; в некоторых случаях Лавьевиль даже увеличивал суммы откупов.[503] Он действительно пытался сбалансировать бюджет, что в первую очередь требовалось интересами правительства. Выше было сказано, что и сами кредиторы также нуждались в известном укреплении кредита короны. Однако нет никаких сведений, что Лавьевиль прикрывал своим званием сюринтенданта бесконтрольное хозяйничанье финансистов в государственной казне.

Довольно скоро Лавьевиль начал вмешиваться и в «большую политику», т. е. главным образом в дипломатию французского правительства, которой ведали канцлер и государственный секретарь Пюизье.[504] На это его толкал все тот же введенный им режим экономии. Выдержать эту линию финансовой политики сколько бы то ни было последовательно сюринтендант мог лишь при условии поддержания расходов на армию на пониженном уровне. Следовательно, во внешней политике было необходимо вести курс на дипломатические акции, всячески избегая поводов для вмешательства в Тридцатилетнюю войну. В отношениях с гугенотами надо было занять выжидательную позицию.

Эти взгляды отнюдь не противоречили политике канцлера и Пюизье, и начавшиеся между ними и Лавьевилем разногласия не носили принципиального характера. Борьба их приняла чисто личный оттенок. Лавьевиль был моложе и активнее своих соперников, его энергичная деятельность импонировала королю, которому он наобещал и в дипломатии таких же успехов, которых достиг в области финансов.

Выше было уже сказано, что в начале 1623 г. французская дипломатия до известной степени преуспела по двум важнейшим в ту пору линиям: в Вальтелине и на Рейне. Силлери и Пюизье могли в тот момент считать это своей удачей.

Однако папа и нунций во Франции стремились свести на нет союз Франции с Савойей и Венецией. Особенно пугала их перспектива появления в Италии завербованного на службу союзных государств Мансфельта. Нунций к тому же в марте сообщил в Рим утешительные вести насчет сокращения Лавьевилем расходов на армию, в силу чего во Франции не наблюдалось никакой подготовки к войне, что было совершенно справедливо. Папа выразил согласие принять в залог форты Вальтелины, но при этом он пожелал поставить там свои гарнизоны и сохранить для Испании свободу проходов. Узнав об этом условии, нарушавшем Мадридский договор, французский посол в Риме, командор Силлери, заявил, что должен узнать мнение своего правительства, которое, как и следовало ожидать, отнеслось к этому без всякого одобрения. Тем временем папа, не дождавшись еще ответа из Франции, послал в Вальтелину своего брата. Силлери в конце апреля согласился на эту экспедицию, т. е. пошел на уступки без санкции короля. Надо помнить, какое значение имел вопрос о свободе проходов и для испанцев, и для французов. Союзники Франции — Савойя и Венеция — не согласились на передачу фортов папе, хотя тот и объяснял, что получил согласие Силлери и что мера эта нужна только для того, чтобы избежать войны. В конце концов Фериа сдал форты, но удержал за собой наиболее важные: в Кьявенне[505] и в Риве, без которых сдача остальных была пустой формальностью. Папа же, рассчитывая, что все эти перипетии заставят Венецию и Савойю разорвать союз с Францией (что ему и требовалось), не принуждал Испанию к полному улаживанию конфликта. Цель Испании и папы была ясна: затянуть дело так, чтобы Венеция и Савойя перессорились с Францией, не предпринимавшей активных действии.[506]

Итак, дело заключалось в том, что Силлери, поверив папе, дал согласие на экспедицию папских войск в Вальтелину, что вызвало недовольство союзников Франции. Папа и испанцы перехитрили французского посла, ибо было попрано самое существенное условие Мадридского договора — монополия на проходы для Франции. Понятна также реакция Савойи и особенно Венеции на это нарушение договора. Занятая испанскими и папскими войсками Вальтелина по-прежнему была для Синьории закрыта.

Итак, в Вальтелине дела обернулись против Франции. Однако 8 июня умер папа Григорий XV, а его преемник Урбан VIII был настроен более благожелательно к Франции.

В Германии передача курфюршеского сана Максимилиану Баварскому встревожила протестантских князей, так как это еще больше ослабляло их позиции и в коллегии курфюрстов, и в общем балансе политических сил в Германии. Поэтому саксонский и бранденбургский курфюрсты не признали Максимилиана курфюрстом и вооружились. Бетлен Габор готовил нападение на Австрию, Дания собиралась вступить в войну. Все это было вызвано успехом Испании в Палатинате и на нижнем Рейне, равно как и успехами императора в Чехии и Венгрии. Следовательно, и в Германии обстановка требовала активного вмешательства Франции. Однако Брюлары (главным образом Пюизье) по-прежнему стремились уладить все дипломатическим путем. Причина такой позиции ясна. Она была ясна и для современников. У Франции не было денег на войну. Однако в этих условиях не могли быть особо действенными и дипломатические усилия: они не были в должной мере подкреплены. Мало что изменилось и после того, как по требованию Урбана VIII Кьявенна и Рива были все же отданы папе. Само положение папы как одного из государей Италии вынуждало его к постоянным колебаниям между главными врагами: Испанией и Францией.

Этими обстоятельствами и воспользовался Лавьевиль, добиваясь от короля отставки Брюларов. К неудачам во внешней политике Людовик XIII был особенно чувствителен в силу того, что они связывали ему руки и во всех прочих отношениях. Допущенный командором Силлери дипломатический промах, в итоге которого папа Фактически занял форты Вальтелины, сохранив испанцам свободу проходов, сводил на нет и Мадридский договор, и (что особенно важно) союз Франции с Венецией и Савойей. Выигрыш Испании заключался также в том, что при этой обстановке в Вальтелине она получала большую свободу действий в Брабанте и в Германии. Испанская дипломатия под руководством Оливареса оказывалась грозным соперником Французской дипломатии, и не деятелю масштаба Пюизье было с ней сравняться.

В это же время потерпела крах попытка канцлера Силлери захватить Ларошель при помощи предательства одного из гугенотских офицеров. Эта неудача также сильно уронила Брюларов в мнении Людовика XIII.[507]

У Лавьевиля был козырь в руках — ошибки Брюларов в Ларошели, Париже и в Риме, особенно ошибка командора Силлери. Их действия были дезавуированы в конце 1623 г. и притом особым способом: отставкой всего дипломатического корпуса Франции.

Но прежде чем рассматривать отставку Брюларов и формирование нового кабинета, следует коснуться и других обстоятельств, предшествовавших этим событиям. В Руане вспыхнуло 20 ноября восстание в связи с приведением в действие указов о новых налогах. Члены руанского парламента, вышедшие на улицы для усмирения народного недовольства, подверглись нападению. В результате судебного следствия трое «бунтовщиков» были повешены.

Это было первое за много лет антиналоговое выступление народных масс, и оно произвело большое впечатление. Кроме того, и связи с ним снова встал вопрос: возможно ли вообще увеличение налогов? В принципе в течение всего периода со смерти Генриха IV этот вопрос решался отрицательно: в обстановке гражданской смуты и ослабления центральной власти народные волнения таили в себе сугубую опасность. Поэтому сперва правительство тратило золотой запас, собранный Сюлли в предвидении войны с Габсбургами, затем оно делало займы у финансистов. Начиная с 1620 г. оно больше всего прибегало к займам, облагало духовенство субсидиями, а чиновничество — принудительными займами при оплате полетты. Но как мы видели, все эти ресурсы оказались недостаточными для разрешения крупных задач внутренней и внешней политики. Увеличение же налогов сразу повлекло за собой выступление народа.

Мы не располагаем данными насчет того, какие решения были по этому поводу приняты в Королевском Совете. Судить  о них можно только по результатам, а они таковы: значительного повышения налогов не было ни в 1624 г., ни в последующие два-три года.

В этих условиях дипломатия становилась едва ли не важнейшим орудием политики правительства в целом. Однако ход событий в Италии и в Германии лишь отчасти мог быть направлен французской дипломатией в желательном для нее направлении. Ей противодействовали силы, стремившиеся извлечь для себя пользу из тяжелого положения французского правительства. В первую очередь это была Испания, где правитель, герцог Оливарес, будущий соперник Ришелье, успешно изыскивал всевозможные ресурсы для развития достигнутых успехов.

К концу 1623 г. обстановка сложилась следующим образом:

1) экономия государственных расходов продолжала осуществляться за счет сокращения армии и пенсионного фонда, 2) дипломатия Франции в Италии потерпела неудачу. Поскольку дипломатия персонально велась Брюларами, их следовало отставить. Поскольку сокращение пенсий и армии наносило ущерб знати и родовитому дворянству (ущерб усугублялся отсутствием войны, внешней и внутренней, служившей служебным оплачиваемым поприщем для дворян), надо было принимать какие-то меры; однако они не должны были иметь целью восстановление пенсий и армии в прежнем объеме. Кроме того, надо было обезвредить знать в политическом отношении, для чего следовало вернуть Конде во Францию и ввести его в Королевский Совет, разумеется, не с тем, чтобы дать ему какую-либо долю власти, но для того, чтобы держать его под неустанным контролем и пресечь его связи с иностранными государями и со знатью в провинциях. Это далось не без труда, ибо Конде сперва не желал возвращаться, боясь Бастилии. Затем, вернувшись в свою провинцию Берри, он боялся ехать в столицу и лишь после дипломатического демарша своей жены согласился прибыть ко двору. В Королевском Совете он был лишь декоративной фигурой, однако эта должность мешала ему стать вождем мятежа феодальной знати. По той же причине должна была быть введена в Королевский Совет и Мария Медичи. При этих условиях знать, лишенная лозунгов и поддержки военной силы гугенотской партии, была уже неспособна на открытый мятеж против правительства. Не было, следовательно, и организационного центра, вокруг которого могло бы сплотиться родовитое дворянство. К тому же некоторая часть армии сохранилась (в гарнизонах на Юге и на всякий случай вокруг Лиона). Линия правительства на политическую изоляцию вельмож прослеживается и в том, что ни Гизы, ни Конде, ни д'Эпернон и другие не получили (хотя и домогались) в конце 1623 г. никаких постов и милостей.

Для Лавьевиля создалась очень благоприятная ситуация. Ни знать, ни Брюлары не были ему опасны. О Ришелье король по-прежнему не хотел и слышать.[508] Режим экономии импонировал Людовику XIII. Грубость сюринтенданта в отношении обиженных им вельмож и дворян также не была новостью при французском дворе; Сюлли отличался теми же качествами.

Среди хаоса враждебных интересов и хитроумнейших придворных интриг, имевших целью склонить к тем или иным действиям, не имея доверия ни к кому, даже к жене, матери и брату, Людовик XIII чувствовал себя чужим и неприкаянным. Он старался как можно больше времени проводить вне Лувра, на охоте или в загородных уединенных дворцах. В создавшемся нелегком положении он не сделал грубых политических ошибок, не поддался энергичным настояниям папы и католического духовенства, требовавших немедленного возобновления войны с гугенотами; отверг не менее настойчивые требования Конде и знати начать открытую войну с Испанией и поддержал Лавьевиля в его финансовой политике.

Однако все эти действия были мерами пассивными. Они обличали наличие у короля известного политического чутья и боязни рискованных актов, но не более.

Отставка Брюларов явилась мерой такого же порядка.[509] Несомненно, что Лавьевиль приложил к ней руку, рассчитывая остаться единоличным министром; недаром современники называли его человеком «предприимчивым». В первый день 1624 г. от Силлери были потребованы печати (выше было сказано, что канцлера нельзя было сместить, но назначением нового хранителя печати можно было лишить его реальной власти). Ходили слухи, что король намерен дать печати какому-либо маловлиятельному лицу для того, чтобы тот целиком от него зависел. Слухи оправдались, ибо печати были даны почтенному сановнику д'Алигру, и король ему при этом сказал: «такова моя воля, и своим назначением вы никому не обязаны».[510]

В конце января король запретил иностранным послам вести дела с Пюизье и предложил обращаться к нему самому. Наконец, 4 февраля Брюлары были отставлены и на следующий день уехали в свое поместье. Был сменен весь дипломатический корпус за границей и все государственные секретари. Эти факты — веское доказательство, что именно неудачная дипломатия Брюларов была причиной их отставки. Король заявил нунцию, что они скрывали от него большую часть проходивших через них дел, например миссию капуцина Валериана, что Пюизье порой давал послам распоряжения без ведома короля, а иногда изменял полученные от короля указания, что Силлери присвоил немало денег из числа тех, что должны были уплачиваться в качестве пенсий иностранцам в Германии, Фландрии, Италии и т. д.[511]

Новый состав кабинета был таков: канцлера не было, хранитель печати д'Алигр целиком зависел от короля; иностранные дела были поделены между четырьмя государственными секретарями, а не сосредоточены, как ранее, в одних руках (Пюизье ведал всей дипломатией, войной и деньгами на войну, в то время как функции остальных трех государственных секретарей ограничивались внутренними делами по группам провинций). Теперь их обязанности были разделены следующим образом: Эрбо (d'Herbault) ведал делами с Испанией, Италией, Швейцарией и Граубюнденом; Оккёр (Ocquerre) — делами с Германией, Польшей, Голландией и Фландрией (т. е. Испанскими Нидерландами); Лавиль-о-Клер (La Ville-aux-Clercs) — делами с Англией, Турцией и всем Левантом; Боклер (de Beauclerc), новый государственный секретарь, назначенный на место Пюизье (бывший секретарь Анны Австрийской и финансовый контролер), ведал войной и деньгами на войну.

Все четверо были подчинены Королевскому Совету, главным членом которого в тот момент был (в силу отсутствия канцлера) сюринтендант Лавьевиль.

Как следует расценить эту реформу?[512]

В Королевском Совете не стало его естественного фактического председателя — канцлера,[513] не стало и министра иностранных дел. Государственные секретари попали в непривычное положение, и ни один из них не имел опыта в дипломатических делах. Ответственными лицами были король, обязанный ему своим назначением хранитель печати д'Алигр и сюринтендант Лавьевиль. Иными словами, король и Лавьевиль обязаны были направлять всю политику; государственные секретари были превращены в исполнителей.

Как оценивали реформу современники?

Известны мнения итальянских послов (нунция, тосканского и венецианского резидентов), которые в подобных случаях отражали мнение политических кругов Франции. Послы считали, что новый порядок непрочен как ввиду неопытности и неспособности Лавьевиля, так и ввиду необычности положения и функций государственных секретарей. Дальнейшие события показали справедливость этой оценки. Король и Лавьевиль настолько опасались намерения Ришелье проникнуть в Королевский Совет (оно было очевидно, благодаря неустанным просьбам Марии Медичи), что кардиналу было предложено отправиться в Рим. Ему, правда, удалось отделаться от этой «почетной» миссии. «Ришелье опасен любому министру, ибо уж очень он тонкий человек (un homme trop fin), и лучше его держать подальше. А королю не нравится его властное честолюбие».[514]

Таковы обстоятельства отставки Брюларов и формирования нового кабинета. Как видим, нет оснований считать, что Ришелье прямо приложил к этому руку.[515]

* * *

Какова была политика Лавьевиля после того, как в феврале 1624 г. он стал фактически руководителем Королевского Совета? Каковы были задачи нового правительства?

По отношению к гугенотам следовало продолжать ту же линию, что и в 1623 г., ибо не было ни малейшей возможности предпринять осаду Ларошели, на что требовались огромные средства. Надо было удержать в своих руках то, что уже было завоевано в 1620–1622 гг., и вести на Юге осторожную политику привлечения гугенотских дворян и городов на сторону правительства. Все это делалось и не без успеха.

Наиболее спешными были мероприятия в международных отношениях. Дела в Вальтелине и на Рейне не терпели отлагательства, тем более что в Испании в это время Оливарес взял в свои руки бразды правления, и силу этих рук сразу же ощутили все европейские дипломаты.

По вопросу о Вальтелине французское правительство в конце февраля заявило, что отвергает претензию Испании пользоваться проходами. В начале марта Урбан VIII предложил следующий компромисс: форты в Вальтелине разрушаются, территория долины возвращается Граубюндену (которому запрещается держать там вооруженные отряды), испанцы получают право прохода в одном лишь направлении — из Италии в Германию. Вальтелина демилитаризуется и в таком виде возвращается прежним властям. Иными словами, восстанавливался status quo ante 1600 г. Венеция (ей, кроме того, было очень важно, чтобы Испания не вводила войск из-за Альп в Северную Италию) также получила право пользоваться проходами. Командор Силлери, еще не знавший в тот момент о своей отставке, дал согласие на эти условия, так как они были для Франции значительно выгоднее, чем ситуация, сложившаяся к концу 1623 г., когда Вальтелина была занята войсками папы, а фактически там распоряжалась Испания. Когда же Лавьевиль узнал 22 марта от нунция об условиях Урбана VIII и о согласии на них Силлери, он его дезавуировал еще раз, заявив, что согласие посла не имеет силы, ибо он уже отозван; что же касается предоставления Испании права прохода хотя бы в одном направлении, то это наносит ущерб интересам Франции. Однако нунций доказал французскому правительству, что в момент обсуждения условий Силлери еще не имел в руках распоряжения о своем отозвании.[516]

Но для французского правительства было уж очень выгодно дезавуировать своего посла, чтобы не согласиться с предложением папы. Выгода заключалась в том, что в тот момент оно ударило по Испании с другой стороны и потому рассчитывало, что в вопросе о Вальтелине та должна проявить уступчивость. Удары были нанесены следующим образом.

Англо-испанская дипломатия строилась в те годы вокруг спорного вопроса о Палатинате. Яков I рассчитывал вернуть его Фридриху V не путем оружия (воевать в Германии он не хотел), а путем переговоров с Испанией, ради чего был создан проект англо-испанского брака, и будущий Карл I с Бекингэмом совершили инкогнито свою романтическую поездку в Мадрид, где по испанскому обычаю их долго водили за нос, а затем выпроводили домой с формальным обещанием осуществить брачный союз. Однако события в самой Англии разрушили этот проект: парламент высказался против союза с Испанией, а общественное мнение требовало возвращения Палатината протестантскому курфюрсту путем войны. Французская дипломатия получила в результате этого важную козырную карту: она вынула ее из-под сукна, предложив Англии возобновить переговоры об англо-французском браке между будущим Карлом I и младшей сестрой Людовика XIII Генриеттой. Брак этот был для Франции нужен по многим соображениям: во-первых, он ликвидировал возможность англо-испанского брака (т. е. союза), во-вторых, обязывал Якова I не помогать гугенотам (точнее, Ларошели) в будущей кампании.

Другим ударом была подготовка вторжения Мансфельта в Палатинат. Как было сказано выше, армию Мансфельта наняли союзники (Франция, Венеция и Савойя) и содержали наготове. Ею пугали и папу, и Испанию, утверждая, что ее перебросят в Вальтелину, если там по-прежнему будут действовать папа и испанцы; это была реальная угроза, и она действительно заставила папу пойти на уступки. Теперь Мансфельта направили в Палатинат, чтобы выбить оттуда испанцев.

Несомненно, что французское правительство сосредоточило главные усилия своей дипломатии по этим направлениям не потому, что решило действовать именно на Рейне, но в силу того, что там ему надо было обезопасить себя от Англии в неменьшей мере, чем от Испании. Напомним, что курфюршество палатинское перешло к Баварии благодаря содействию Франции. Восстановление в Палатинате Фридриха V было для Франции очень опасным и нежелательным из-за гугенотов, которых было необходимо изолировать и от Англии, и от германских протестантов. В силу этих обстоятельств французская дипломатия обратила в начале 1624 г. главное внимание на Север, а Вальтелину рассчитывала получить рикошетом, в результате своих успехов в Англии и на Рейне.

К этим событиям февраля — апреля 1624 г., в целом протекавшим для французского правительства_ благополучным образом, присоединилось 29 апреля еще одно — назначение Ришелье членом Королевского Совета. Произошло оно при следующих обстоятельствах.

Вскоре после назначения Ришелье хорошо информированный тосканский резидент писал в своем донесении, что король ввел в Совет (conseil étroit) нового министра, так как важные иностранные дела требуют (поскольку государственные секретари в этом отношении неопытны) присутствия предусмотрительного и ловкого человека, обладающего большими талантами и достоинствами и уже проявившего их не только в качестве советника королевы-матери, но и в качестве первого государственного секретаря (primo segretario).[517] Став кардиналом (а в качестве кардинала Ришелье мог быть автоматически введен в Королевский Совет), Ришелье стремился войти в Совет, но Брюлары и Лавьевиль отсоветовали это королю. Он был введен в Совет настояниями Марии Медичи. Предписанные ему ограничения сводились к тому, что он не мог вести переговоры с иностранными послами (négocier) и вообще работать с кем бы то ни было над государственными делами у себя на дому, а в Совет его призывали для выслушивания его мнения. Иными словами, король желал его контролировать в дипломатических делах.[518]

В «Мемуарах» Ришелье дело изображено так, что кардинал сперва с неудовольствием отказался, затем принял королевскую милость. Тосканскому президенту он сказал, что из-за плохого здоровья вообще никого дома принимать не может. Резидент пишет также, что все члены Совета, даже сам король, приняли его плохо и что кардинал пытался скрыть свое недовольство, искажая обстоятельства назначения. Однако он настолько честолюбив, что со временем всего достигнет. Большинство людей держится того мнения, что он вскоре станет главой Совета вследствие своих данных, ибо «по уму никто не может с ним сравняться», а в качестве кардинала он и формально может претендовать на первое место.[519]

Сопротивление короля было поколеблено доводами не только матери, но и духовника, а также главы ораторианского ордена Берюлля, убедившего Людовика XIII в порядочности кардинала. Многие придворные и особенно кружок особо приближенных к королю лиц (по большей части мелких дворян) твердили ему, что нет на свете человека более ловкого, чем Ришелье, и что лишь он способен вести твердую, сильную и последовательную политику, «достойную такого великого короля».[520]

Итак, Ришелье был введен в Королевский Совет в итоге настояний своих покровителей: Марии Медичи, видных духовных лиц и придворных, словом, — в итоге длительной и сложной «придворной интриги». Однако успех ее был определен не одними лишь действиями заинтересованных лиц, к которым добавила свой голос и группа памфлетистов. Упорную неприязнь Людовика XIII к кардиналу смогло преодолеть лишь понимание королем как всех трудностей сложившейся обстановки, так и необходимости иметь в Совете опытного и ловкого дипломата. О том, что Ришелье предназначалась сперва именно эта роль, свидетельствуют и те условия его введения в Совет, о которых была речь выше.[521]

Следует подчеркнуть, что Ришелье был с самого же начала введен в Совет как его полноправный член. Предписанные ему условия касались лишь процедуры, которой он должен был придерживаться в дипломатических сношениях с послами.[522]

Перейдем теперь к событиям мая — августа 1624 г., когда политика направлялась двумя лицами — Аавьевилем и Ришелье. В течение мая — июня переговоры с Англией велись очень вяло и нерешительно. В мае еще только нащупывалась для них почва в беседах с неофициальным английским агентом, графом Кенсингтоном. В начале июня в Париж прибыл полномочный представитель Якова I — граф Карлейль, предложивший Франции открытый разрыв с Испанией, ни в коей мере не входивший в планы французского правительства, ибо внешней войны оно избегало по финансовым соображениям.

В это же время велись переговоры с Голландией, закончившиеся в начале июня подписанием договора о наступательном и оборонительном союзе, причем Франция давала союзнику ссуду в текущем году в 1 млн 200 тыс. ливров и по миллиону. ливров в 1625 и 1626 гг. В доме французского посла в Гааге был разрешен католический культ. С французской стороны договор был подписан Ледигьером (коннетаблем), Лавьевилем (сюринтендантом) и Бюльоном (главным военным интендантом). В Швейцарию был послан д'Эстре, чтобы попытаться поднять протестантские кантоны против Австрии и Испании.

Во всех этих переговорах и решениях Ришелье не мог играть первую роль хотя бы потому, что они были начаты еще до его вступления в Королевский Совет. Осуждать дипломатию Лавьевиля в целом он не мог, ибо для этого не было никаких оснований. Он мог бы занять какую-либо другую позицию. Но какую? Открытый разрыв и войну с Испанией? Для этого также не было почвы. Поэтому он занялся тем, что повел против Лавьевиля интригу, используя его немалые дипломатические промахи при переговорах с английским послом. Дело было при этом не только в промахах как таковых, хотя они и были очень досадны; Ришелье учел постоянную подозрительность короля, не прощавшего никому самовольных действий (сам кардинал в дальнейшем никогда себе этого не разрешал), и обратил внимание Людовика XIII на то, что, действуя именно так и не ставя в известность других министров (т. е. Ришелье), Лавьевиль предложил английскому послу согласиться на включение в брачный договор пунктов о свободе католического культа в Англии (чего требовал папа, не давая иначе разрешения на брак католической принцессы с протестантом), но сделать это лишь для формы, без обязательства выполнить их. Французский посол в Англии также сообщил Людовику XIII об этом странном демарше Лавьевиля, и король, опросив всех прочих членов своего Совета, убедился, что Лавьевиль действительно сделал это самовольно и без их согласия. Кроме того, сюринтендант тайно отправил в Англию своего агента, капуцина Ракони, о миссии которого французский посол в Англии узнал совершенно случайно. Такой же характер носила и миссия советника Мареско, отправленного в Германию: Лавьевиль снабдил его инструкциями, отличными от тех, которые были составлены государственными секретарями по решению Королевского Совета.

Одновременно с этими разоблачениями Ришелье повел атаку на сюринтенданта в печати.

Рассмотрим два памфлета очень бойкого публициста Фанкана, близкого в те годы к Ришелье и написавшего не одно произведение, инспирированное кардиналом.

Первый памфлет «Словечко на ухо маркизу де Лавьевилю» (Le mot à l'oreielle de M. le marquis de La Vieuville, 1624) заступается за вельмож и родовитых дворян,[523] «обиженных» сюринтендантом, т. е. лишенных им пенсий и офицерских должностей. Автор подчеркивает что Лавьевиль разорил и лишил куска хлеба «множество ни в чем неповинных людей». Это обстоятельство подтверждено и Фонтенэ-Марейлем, который сам был придворным и военным и в своих мемуарах много обращал внимания на факты, касающиеся армии и двора. В данном случае он тоже отметил, что, сокращая пенсионный фонд, Лавьевиль не разбирал, кто и за что получал пенсию, «служил ли человек или нет, и это восстановило против него множество людей, которые впоследствии ему это припомнили».[524]

Фанкан красочно изображает негодование пострадавших от «скупости» Лавьевиля и его издевательства над просителями. Сюринтендант заявляет всем, что денег в казне нет, ибо надо платить долги. Но почему король задолжал финансистам? Они обворовывают казну и тем самым доводят короля до необходимости брать у них в долг те самые деньги, что они у него украли. Вместо того чтобы прижать как следует эту шайку, Лавьевиль лишает пенсий многих заслуженных людей.

Далее Фанкан конкретно указывает способы обворовывания казны. Он обвиняет Бомарше и других финансистов в том, что они брали слишком высокие проценты по займам (denier six, т. е. 16.66 %). В будущем они должны ограничиться нормой, предписанной ордонансами,[525] если не хотят подвергнуться судебному расследованию.

Сравнивая это предложение с требованиями, уже выставленными до того в памфлете Бургуэна, нельзя не отметить их общности в вопросе о мерах, которые следует предпринять по отношению к финансистам. Оба автора желают установить для кредиторов казны определенную норму процента и вообще держать их под контролем. Какого-либо усиления этого момента в памфлете Фанкана по сравнению с предыдущей публицистикой заметить нельзя. Но в нем доминирует другая нота: из всего круга деятельности Лавьевиля подвергнут резкому осуждению и осмеянию лишь его режим экономии, лишь сокращение пенсий, однако не для того, чтобы снискать этим расположение вельмож, а для того, чтобы открыто заявить о необходимости королю иметь единственным советником Ришелье, человека молодого, энергичного и активного. С ним Лавьевиль не уживется, ибо обоих их роднит одно желание: править единолично.

Итак, нормализовать отношения правительства с государственными кредиторами, пересмотреть огульное сокращение пенсий, привлечь к власти Ришелье в качестве главного советника — вот основные цели памфлета.

В другом памфлете «Общественный глас, обращенный к королю» (La voix publique au roy, 1624) Фанкан критикует всю деятельность Лавьевиля, обвиняя его в предательствах и коварных изменах. Радикальным средством является учреждение специальной судебной комиссии и передача всей власти кардиналу Ришелье.[526]

Этому памфлету, направленному против Лавьевиля и в защиту притязаний Ришелье, В. В. Бирюкович приписывает решающее значение в отставке сюринтенданта: «Волны общественного негодования (против финансистов, — А.Л.) стали теперь еще сильнее бить в стены Лувра, угрожая королевской власти новыми потрясениями».[527] Мария Медичи и другие внушали королю, что Лавьевиля надо заменить кардиналом. Король стал поддаваться напору общественного мнения и склонялся к мысли, что без Ришелье ему не обойтись. Угадывая намерения Людовика XIII, Лавьевиль в начале августа просил об отставке, но безуспешно. Однако через несколько дней (12 августа 1624 г.) было решено не только отставить его, но и заточить в тюрьму; на следующий день его отвезли в Амбуазский замок.[528] Бомарше и другие финансисты поспешили удалиться в свои поместья. «Таков был печальный финал первой попытки финансистов стать правящей общественной группировкой».[529]

В этой концепции есть несколько неясностей. Почему надо было Лавьевиля заменить кардиналом? Лавьевиль был сюринтендантом финансов, Ришелье никогда на это место не претендовал да и не мог это делать, будучи кардиналом. Режим экономии, проводившийся Лавьевилем, несомненно пользовался поддержкой короля, и без этого его вообще нельзя было осуществить. К тому же сокращать пенсии приходилось не впервые — достаточно вспомнить реформы Люина. Больше того, при наличии поддержки короля можно было не бояться оппозиции и интриг знати. Для Людовика XIII было очень характерно, что, раз приняв какое-либо решение, он проявлял в его осуществлении полное упорство. Поэтому эта оппозиция сама по себе не могла быть грозной для Лавьевиля. Характерно, что он так и не отказался от режима экономии за все время своего пребывания на посту сюринтенданта. Какие политические затруднения привели Людовика XIII к мысли, что без Ришелье обойтись невозможно? В. В. Бирюкович считает, что под ними следует понимать общественное негодование дворянско-чиновничьего «блока», подогретое памфлетами, инспирированными Ришелье. Но достаточно ли было нескольких памфлетов и недовольства знати и дворян, чтобы убедить короля отставить Лавьевиля? В свое время против Люина и его опасной для вельмож политики появилось множество памфлетов, причем несравненно более резких (несколько памфлетистов даже попали за них в тюрьму), но они не отразились ни на положении Люина, ни на проводившейся им политике. Вообще влияние общественного мнения по поводу введения тех или иных лиц в Королевский Совет не могло быть в ту пору решающим, хотя несомненно оно начало играть известную роль. Главное же возражение заключается в том, что В. В. Бирюкович совсем не коснулся событий, происшедших с мая до середины августа, т. е. за период, когда Лавьевиль и Ришелье оба были в Королевском Совете. Приписав кардиналу за все это время безгласную и пассивную роль председателя «Совета депеш», В. В. Бирюкович счел, очевидно, что за летние месяцы 1624 г. Ришелье ничем себя в политике не проявил, а Лавьевиль ни в чем не преуспел. На деле он удачно заключил союз с Голландией, но провалил переговоры об англо-французском союзе.

Причины отставки Лавьевиля — его дипломатические ошибки — были перечислены в циркулярном письме короля к французским послам, составленном 13 августа, т. е. на следующий же день после отставки. Он был не просто отставлен, но и заключен в тюрьму. «Все это заставило меня добавить к отставке его арест; в расследование его управления по его должности (сюринтенданта, — А.Л.) я не вхожу, ибо каково бы оно ни было, само по себе оно не может привести к аресту».[530] Далее король предписывал[531] уладить вопрос насчет английских католиков в примирительном духе (ибо без этого сама возможность союза оказалась под угрозой), а в дальнейшем (что очень существенно отметить) обязательно информировать его о всех происшествиях.

Трудно предположить, чтобы в публичных актах и в секретных циркулярных письмах послам можно было выставить такие серьезные обвинения, если бы они были притворными и скрывали какие-либо иные истинные причины отставки. Но есть и другие, более реальные основания считаться с правильностью выдвинутых против Лавьевиля обвинений. Это анализ дипломатической деятельности Ришелье в качестве его преемника.[532]

Как же в свете всех приведенных фактов оценить деятельность Лавьевиля за полтора года его управления (1623—июль 1624 г.)?

Введенный Лавьевилем режим экономии, осуществлявшийся за счет сокращения расходов на армию и пенсионного фонда, не был каким-то нововведением. К нему в 1617–1618 гг. прибегнул Люин, и последствия, т. е. жалобы обиженных, можно было предвидеть. В 1619 г. эти последствия вылились даже в открытую войну знати и дворян с правительством. В 1623 г. можно было не опасаться повторения такого мятежа: у вельмож не было главы, гугеноты (кроме Ларошели) были подчинены и не могли поддержать знать. Режим экономии имел поддержку короля и после отставки Лавьевиля был продолжен, парламенты против него не возражали.

Лавьевиль преследовал при этом две цели. Первая заключалась в оздоровлении и укреплении государственных финансов; в тех условиях только эта цель и могла обеспечить сюринтенданту поддержку Людовика XIII. Второй целью было укрепление кредитоспособности казны, и в ней король также был заинтересован, ибо без наличия постоянного кредита абсолютистское правительство уже не могло существовать. Самый характер основных поступлений в бюджет и их объем требовали применения всех форм кредита — от краткосрочных до долгосрочных займов. Укрепляя кредитоспособность правительства, Лавьевиль бесспорно учитывал также и интересы финансистов — хотя бы тем, что выплачивал им деньги, следуемые по займам.

Однако Лавьевиль пожелал быть не только сюринтендантом, но и вершить политику в целом. Навряд ли это было ему необходимо, чтобы удержать в своих руках финансы. Обстоятельства сложились для него благоприятным образом, и он поспешил ими воспользоваться. Дипломатические дела, вести которые было в ту пору трудно без опыта, знаний и соответствующих данных, ему не удались. Он был лишен выдержки, терпения, умения рассчитывать вперед, словом, тех талантов дипломата, которыми был щедро одарен Ришелье. Современники очень точно определили способности и характеры их обоих и не ошиблись в своих прогнозах.

В какой мере правление Лавьевиля (надо помнить, что в полном объеме оно было осуществлено только в течение трех месяцев— с февраля до мая 1924 г.) было политическим правлением финансистов? Думается, что ни в какой. Выше было показано, почему неубедительна аргументация В. В. Бирюковича. Неубедителен и его тезис о наличии «блока» дворян и третьего сословия, направленного против финансистов. Борьба с плутократией в памфлетах и иными способами действительно объединяла все сословия, но она характерна и для предшествующих годов (1614–1620 гг.), когда «блока» не было и в помине, ибо родовитое дворянство выступало против абсолютизма, а третье сословие его поддерживало.

Ришелье пришел к власти не как ставленник партии, осуществлявшей программу «блока». Главные усилия для продвижения его в Королевский Совет были приложены Марией Медичи и придворными. Старания памфлетистов очернить Лавьевиля и популяризировать кардинала могли оказаться бесплодными, если бы соотношение сил в самом правительстве и его личный состав были иными. Нельзя закрывать глаза на борьбу при дворе различных группировок, имевшую в ту пору решающее воздействие при назначении отдельных лиц. Разумеется, кардинал очень ловко использовал в своих интересах ошибки и промахи Лавьевиля в сфере внешней политики, т. е. в вопросах, в которых он был несравненно сильнее своего соперника и которые в те годы имели вследствие войны чрезвычайное значение для Франции. Предоставив в 1624 г. Ришелье известную долю власти (ибо до полной власти было еще довольно далеко), король дал ему возможность показать свои силы и таланты при разрешении очень трудных и зачастую противоречивых задач, стоявших перед французским абсолютизмом. Успех или неуспех в разрешении этих задач определял и судьбу кардинала Ришелье.

Таким образом, вопрос о вхождении финансистов в правительство в 1623–1624 гг. должен быть снят. На политическую власть они не претендовали. Проводившаяся Лавьевилем политика была ему подсказана не их интересами, а общими задачами французского абсолютизма, о которых не раз уже шла речь. В их число входили и такие меры, как режим экономии в области военных расходов и пенсий, укрепление государственного бюджета в целом, союзы с врагами Габсбургов, осуществляемые — пока что — без разрыва с самими Габсбургами, и т. д. В политике Лавьевиля не было ничего, что отличало бы ее от политики его предшественников. Больше того, Ришелье ее во многих отношениях продолжил. Но действовал Лавьевиль не только заносчиво и резко, недостаточно считаясь с королем и его психологическим складом; в области дипломатии, где надо было проявлять максимальную ловкость и предусмотрительность, он оказался деятелем неумным и неосторожным.

Что касается взаимоотношений финансистов с французским правительством, то в течение всей первой половины XVII в. эти отношения определялись главнейшим в глазах финансистов обстоятельством — платежеспособностью казны. Разумеется, наибольшие проценты по займам всегда были для них желанной целью, но ведь реально получить их они могли лишь при сбалансированном до известной степени бюджете. Государственное банкротство, полное или даже частичное, их ничуть не устраивало. Как это ни странно на первый взгляд, но в сущности они были заинтересованы как раз в сильном правительстве, способном выплачивать им установленные по займам проценты. Однако это желанное для них сильное правительство должно было также и сильно нуждаться в их кредите. В этом отношении политика Генриха IV была для них невыгодной, политика же Ришелье — благодетельной. Они были достаточно опытными деловыми людьми и финансистами (причем речь идет не столько об их личном бесспорном опыте, сколько об опыте государственных кредиторов как таковых, насчитывавшем уже не одно столетие), чтобы отчетливо понимать, насколько глубоко правительство увязло в системе государственного долга и насколько, следовательно, были ему необходимы их капиталы. Особенно же остро оно должно было нуждаться в деньгах при проведении энергичной внешней политики. Война была для финансистов очень выгодна.

Отношение правительства к своим кредиторам было двойственным. С одной стороны, было необходимо всегда иметь их под руками, чтобы в нужную минуту получить деньги, с другой стороны, нельзя было слишком дорого оплачивать этот ставший уже необходимым кредит. В обстановке войны эти две задачи оказывались, как правило, несовместимыми, и о дешевизне кредита приходилось на время забывать. Нельзя сказать, чтобы правительство не искало выхода в другом направлении, т. е. не заботилось о приращении доходной части бюджета иными путями, чем займы или увеличение налогов. К рассмотрению этих попыток мы и перейдем в следующей главе.

Глава VI.

Первые годы правления Ришелье (1625–1627)

ачало правления Ришелье долгое время считалось в историографии периодом, когда главные его усилия были направлены по трем направлениям: 1) ведение «скрытой» войны с Испанией, т. е. дипломатия, 2) борьба с гугенотами и 3) укрепление собственного положения в борьбе с придворными партиями.

Очень существенная поправка в эту схему была внесена интересной книгой Анри Озе, посвященной экономической политике Ришелье.[533] Выяснилось, что именно в 1624–1630 гг. были осуществлены наиболее важные экономические мероприятия. Сопоставление их со всем комплексом проводившейся кардиналом внутренней политики привело к выводу, что вообще эти первые годы были богаты широкими планами разнообразных реформ.[534] Весьма вероятно, что в дальнейшем использование нового архивного материала дополнит эту картину многими чертами. Но уже и теперь ясно, насколько ограниченно традиционное представление о Ришелье как преимущественно о дипломате, отчасти администраторе, политическом мыслителе (авторе «Политического завещания»).[535] Не подлежит сомнению, что его деятельность охватывала все стороны внутренней и внешней политики. Однако эта, как ныне кажется, простая истина была добыта наукой лишь в итоге долголетних исследований, хотя именно она наиболее полно соответствует абсолютизму как форме государственного строя, принципом которого является самостоятельность правителя, заставляющая его непременно согласовывать свои действия во всех областях политики. Современники кардинала, оценивавшие его власть не только как всемогущую, но и как всестороннюю, понимали это лучше, чем историки XIX — начала XX в., раскрывавшие понятие абсолютизма главным образом в плане ничем не ограниченной власти и долгое время считавшие, что Ришелье работал с узким кругом секретарей и доверенных лиц, а из прочих «департаментов» лишь получал нужные ему сведения. На самом деле весь аппарат государственной власти был у него в руках и все ответственные лица одновременно были его доверенными людьми и советниками. В новых исследованиях их фигуры становятся все более рельефными; из исполнителей они вырастают в политических деятелей.[536]

В свете этих данных и соображений становится ясным, что для истории 1624–1627 гг. наибольший интерес представляет исследование совокупности и целенаправленности действий правительства. К сожалению, в настоящий момент у историков еще нет достаточного количества материала, необходимого для постановки данной проблемы во всей ее полноте; огромное число архивных документов, причем как раз по истории внутренней политики, не введено в научный оборот.[537] Все же при изложении событий мы попытаемся дать некоторое представление об этой взаимосвязи.

* * *

Как было видно из предыдущей главы, наибольшую остроту в момент отставки Лавьевиля в августе 1624 г. имели вопросы международных отношений: конфликт с Испанией и папой из-за Вальтелины и заключение англо-французского союза, чуть было не сорвавшегося из-за промахов Лавьевиля.

В течение последующих лет (с осени 1624 до лета 1626 г.) оба этих больных вопроса были улажены. Хотя вскоре стало ясно, что улучшение положения в Вальтелине было лишь временным (впрочем, такой же временный характер носили улучшения в данном районе на протяжении всей Тридцатилетней войны), а последующие события привели также и к разрыву союза с Англией, все же первые успехи Ришелье сыграли в этой обстановке положительную роль. Они дали правительству время для подготовки к более решительным действиям и, кроме того, укрепили положение Ришелье в качестве министра.

Эти успехи всегда вызывали и вызывают восторг у почитателей политического гения кардинала, расценивающих их как удивительное разрешение, казалось бы, неразрешимых противоречий: противодействовать Габсбургам при помощи протестантских государей и одновременно бороться с гугенотами (т. е. с собственными протестантами), не разрывая союзов с протестантскими государствами.[538]

Более здравые суждения высказаны в статье Питона.[539] К сожалению, события 1621–1624 гг. не подверглись в ней самостоятельному исследованию; они обрисованы по традиции и без привлечения новой документации. Поэтому автор не оценил должным образом внешнеполитические позиции Франции к началу правления Ришелье. Он убедительно показывает, насколько труден был дебют Ришелье и как ему пришлось считаться со сложившейся обстановкой, радикально изменить которую он был не в силах. Дипломатию Ришелье в те годы Питон считает неуверенной и колеблющейся в зависимости от требований момента. Причину этого он усматривает в том, что у Ришелье не могло быть в тот момент какого-то общего плана; свою программу действий, изложенную позже в «Политическом завещании», он сформулировал post factum. Этот взгляд нам представляется необоснованным. Знаменитая программа Ришелье — уничтожение политической мощи гугенотов и грандов, борьба с Габсбургами — не была им изобретена. К 1624 г. она представляла собой уже достаточно давнюю и вполне осознанную линию правительственной политики, направленную на укрепление абсолютизма.[540] Ришелье ее удачно сформулировал; но поскольку она существовала и до него, вопрос о том, когда именно была составлена эта формулировка, не имеет значения.

Вначале Ришелье был во многом связан в своих действиях. Его личное положение было непрочным; ему еще надлежало завоевать полное доверие короля, без чего он вообще не мог позволить себе никакого риска. Положение правительства также было не из легких. Несмотря на два мирных года (1623–1624 гг.) и введенный Лавьевилем режим экономии, денег не хватало. В октябре 1624 г. правительство объявило о судебном процессе над финансистами, что представляло собой уже привычную форму давления на них с целью вынудить больший или меньший штраф. На этот раз финансисты откупились 7 млн. ливров. Навряд ли, однако, эта сумма была взыскана целиком, так как уже в июле 1625 г. по королевскому постановлению от штрафа были освобождены все откупщики косвенных налогов.[541] Изъятие мотивировалось тем, что они оказывали и оказывают короне важные услуги. Это означало весьма обычное в практике французской монархии обстоятельство: правительству вновь понадобились займы у финансистов. Кроме того, оно по-прежнему создавало и продавало новые должности,[542] требовало больше денег от провинциальных штатов[543] и т. п. Иными словами, финансовая политика не претерпела в те годы никаких изменений; в отношении повышения налогов соблюдалась прежняя осторожность. Между тем для внушительных дипломатических акций требовались и достаточно внушительные военные действия или хотя бы — на худой конец — демонстрация готовности к ним. Ограниченность ресурсов вынуждала Ришелье рассчитывать главным образом на гибкость и ловкость своей дипломатий.

Она действительно была в ту пору очень гибкой, настолько, что зачастую приводила современников в замешательство. В 1624–1626 гг., т. е. на протяжении примерно двух лет, Франция то воевала с Испанией в Италии, то заключала с ней мирный договор; с гугенотами то велись военные действия (в 1625 г.), то также устанавливался мир; с Англией был заключен союз, который вскоре оказался разорванным. Надо подчеркнуть, что все эти резкие перемены знаменовали собой шатания и в конфессиональной ориентации внешней политики Франции. Не подлежит сомнению, что для всех правителей того времени политические расчеты доминировали над конфессиональным, и кардинал римско-католической церкви Ришелье не отличался в этом отношении от своих высокопоставленных коллег. Однако дело обстояло иначе для массы населения европейских стран. Больше того, влиятельные круги столичного и провинциального дворянства, чиновничества, буржуазии в самой Франции также не обладали тем оппортунизмом, который отличал правительство. Галликанство (т. е. национальный суверенитет французской католической церкви, давно уже ставший для этих кругов традиционным и приобревший политический характер) не мирилось с резкими поворотами в пользу папства и Испании. С другой стороны, политически весомое мнение деятелей контрреформации заявляло о себе в полный голос всякий раз, когда правительство «потакало» гугенотам и порывало с католическими державами и Римом. Град сыпавшихся на Ришелье в 1625–1628 гг. памфлетов был для него отнюдь не безопасен, тем более что эта «война перьев» велась в европейском масштабе и кардинала честили во вcex странах и на всех языках. Отбиваться от этих нападок ему пришлось также не только во Франции, но и за ее пределами.[544]

Программу своих действий Ришелье изложил в большой докладной записке (в дальнейшем она была включена в текст его «Мемуаров»), составленной 6 мая 1625 г. и предназначенной для Людовика XIII.[545] Программа клонилась к тому, чтобы обеспечить мирные отношения с Испанией путем улаживания конфликта в Вальтелине, ибо лишь таким способом можно было подготовить благоприятные условия для того, чтобы покончить с политической независимостью гугенотов. «Пока гугеноты имеют во Франции власть, король не может ни быть господином в своем королевстве, ни предпринять каких-либо славных действий за его пределами».[546]

В соответствии с этими взглядами Ришелье не принимал в первое время никаких далеко идущих решений. Действия его на арене внешней политики свелись к тому, чтобы обеспечить Франции хотя бы временный внешний мир, который позволил бы подготовиться к осаде Ларошели.[547] Действия против гугенотов свелись к тому, чтобы не допустить их усиления в то время, когда главное внимание было приковано к международным делам.[548]

Ришелье знал, что его назначение членом Королевского Совета встречено в Риме с удовольствием, ибо там очень рассчитывали на то, что, ведя переговоры об англо-французском браке (т. е. союзе), он позаботится об английских католиках. Вместе с тем он учитывал имевшиеся в Лондоне опасения (в тот момент Англия была очень заинтересована в союзе с Францией), что в качестве кардинала он будет противиться браку французской принцессы-католички с протестантом или же обусловит его заключение нежелательными для Англии требованиями. Поэтому он добивался от папы разрешения на брак, подчеркивая его важность для английских католиков и всей церкви.[549] За эту услугу он требовал помощи папы в урегулировании вопроса о Вальтелине. Англичанам же он излагал все выгоды от союза с Францией[550] и просил у Якова I не только обещаний милостивого отношения к католикам, но и особого на то документа. В Англии он преуспел полностью, в Риме — лишь частично. Разрешение папы на брак было получено, но с Вальтелиной дело обстояло плохо.

Еще в конце 1624 г. французский генерал д'Эстре (ставший в 1626 г. маршалом) был послан с небольшой армией в Граубюнден и подтолкнул его протестантское население к успешному восстанию против оккупировавших эти кантоны австрийцев. Однако развить свой успех он не смог, так как выходы в Ломбардию были блокированы Испанией. Одновременно коннетабль и губернатор пограничной с Савойей французской провинции Дофинэ, Ледигьер, предпринял вместе с Савойским герцогом осаду Генуи. Целью кампании было пресечение коммуникаций между Генуей и Миланом, что крайне затруднило бы переброску испанских войск не только ô Вальтелину, но и в Германию и Нидерланды.[551] Однако и эта осада кончилась безуспешно: сил было недостаточно, да и Венеция не присоединилась к Франции, так как хотела более решительных действий, направленных прямо против Милана. Ришелье же не шел на эти меры, так как они втянули бы Францию в открытую войну с Испанией, которой он всячески избегал. Его отказ сильно испортил отношения Франции с ее основными союзниками в Северной Италии — Венецией и Савойей. Тогда-то, воспользовавшись затруднениями правительства, гугеноты подняли восстание и захватили острова У Ларошели. Начинать длительную войну с гугенотами в такой трудной международной обстановке Ришелье счел невозможным. В конце 1625 г. были выработаны условия мирного соглашения со всей гугенотской партией, ратифицированные правительством 5 февраля 1626 г. Однако утверждение договора Ларошелью и городами на Юге затянулось еще на месяц, так что лишь в начале марта (эти даты очень существенны для анализа переговоров с Испанией, о чем см. ниже) можно было считать дело законченным.[552]

Параллельно велись переговоры в Испании относительно Вальтелины, закончившиеся подписанием Монсонского договора. История этих переговоров не совсем выяснена из-за недостаточной документации,[553] и поэтому оценки исследователей расходятся. Некоторые (например, Аното) следуют мнению Ришелье, изображавшему в «Мемуарах» договор как свою победу. Тапье полагает, что договор потряс Ришелье и тот хотел полностью от него отказаться, но был вынужден, скрепя сердце, его ратифицировать.[554] Питон ищет многочисленных объяснений в окружавшей кардинала обстановке и колеблется в своей окончательной оценке, не зная, считать ли договор ошибкой или успехом кардинала.[555] Наличие в нашем распоряжении неопубликованных материалов[556] и важность этого события для истории 1626–1627 гг. обязывает нас несколько на нем задержаться.

Дело заключалось в том, что без урегулирования злосчастного вопроса о Вальтелине нечего было и думать об укреплении французского абсолютизма внутри страны, а затем и о самостоятельной его политике в международных отношениях. Мы видели, что Ришелье (так поступали и его предшественники в наиболее угрожающие моменты) не остановился перед некоторыми военными действиями в Вальтелине и около Генуи. Фактически это была война с Испанией, но официально Франция лишь помогала своим союзникам— Граубюндену и Савойе. Оказание более существенной и решительной помощи отнюдь не входило в то время в расчеты французского правительства, чем все союзники как в Италии, так и за Альпами (Голландия, Англия, немецкие протестанты) были крайне недовольны и прилагали максимум усилий для того, чтобы втянуть наконец Францию в открытую войну с Габсбургами, в которую сами они уже были в той или иной степени втянуты. При оценке ситуации, сложившейся к концу 1625 г., никак нельзя упускать из вида этого обстоятельства. Обстановка осложнялась еще и тем, что военные действия французской армии при всей их ограниченности вызвали ответные действия папы, отправившего в Вальтелину свои войска. Перед Ришелье (не забудем об его кардинальском сане!) встала очень неприятная и опасная перспектива войны с папой.

Следовательно, итог был неутешителен. Из переговоров с папой, Граубюнденом, Савойей и Венецией ничего путного не получалось. Военная экспедиция оказалась более трудной, чем можно было ожидать, и хотя дала частичный успех (в Граубюндене), но зато грозила военным вмешательством папы. Оставался лишь один выход — непосредственные переговоры с Испанией, как главной виновницей всех затруднений (выше уже было показано, почему открытая война с Испанией была в те годы невозможна).

Существовало, однако, одно очень существенное обстоятельство, то самое, что мы только что подчеркнули, — наличие союзников: Венеции, Савойи, Швейцарии. Для них положение дел в Северной Италии грозило куда более тяжелыми последствиями, чем для Франции. Речь шла уже непосредственно о целости их территорий. Эта ситуация мало учитывается исследователями; между тем окружавшая переговоры с Испанией секретность объяснялась именно ею.

Основные факты, относящиеся к Монсонскому договору, таковы. Поручение вести абсолютно секретные переговоры с фактическим правителем Испании, герцогом Оливаресом, Ришелье дал французскому послу в Мадриде дю Фаржи еще в конце 1625 г. В январе 1626 г. договор был в основном выработан; в феврале и марте французское правительство его исправило и дополнило; в мае он был ратифицирован обеими сторонами. Союзники узнали о нем в марте. Негодованию их не было предела, и Ришелье стоило огромного труда сгладить и хоть как-то компенсировать нанесенный им ущерб.

Ход переговоров представляется в следующем виде. Для Франции самым главным вопросом, связанным с Вальтелиной, была монополия на использование альпийских проходов через Граубюнден в Вальтелину. Иначе говоря, обе эти территории обязательно должны были быть доступны для французских войск. Это была цель, которой добивалась Франция. Средством для ее достижения было установление суверенитета протестантского Граубюндена над католической Вальтелиной и урегулирование их взаимоотношений в такой форме, чтобы можно было избежать конфликтов между ними.

Дю Фаржи удачно договорился с Оливаресом по главному пункту — о проходах. Уступчивость Испании объяснялась тем, что в тот момент мир с Францией был ей очень нужен: он развязывал руки Оливаресу для действий против голландцев и англичан на севере — в Нидерландах и в Палатинате. При наличии мирного договора с Францией итальянский театр войны временно отходил для Испании на второй план. Именно по этой причине французское правительство было удовлетворено по наиболее существенному пункту. Однако другие пункты договора о взаимоотношениях Граубюндена и Вальтелины были (по настоянию Оливареса) сформулированы в таком виде, что при желании того же Оливареса или папы можно было свести на нет и главный пункт о проходах. Неудивительно, что в письмах Ришелье и короля[557] (т. е. опять-таки Ришелье) от 4 февраля дю Фаржи было предписано добиваться изменения этих пунктов, причем в случае согласия Оливареса на предлагаемую Ришелье редакцию (которая уточняла и укрепляла позиции Граубюндена) посол должен был объявить нунцию и послам союзников (confédérez),[558] что он сам, «без королевского поручения и под свою личную ответственность» (sans charge et au hazard de vostre teste[559]), заключил и подписал данный договор, который счел выгодным также и для них, поскольку вопросы о проходах и о суверенитете Граубюндена были разрешены в положительном смысле. В случае же отказа Оливареса подписать договор в новой редакции дю Фаржи должен был немедленно ехать во Францию, предварительно договорившись с Оливаресом об абсолютной тайне переговоров и не оставив ему ни единого касающегося их документа, чтобы тот никак не мог кому-либо доказать, что посол имел поручение от короля заключить договор без согласия союзников.[560]

Итак, суть заключалась именно в том, что переговоры велись без участия союзников и втайне от них.[561] Козлом отпущения должен был стать дю Фаржи; Ришелье уже заранее готовил ему эту роль, чтобы хоть как-то оправдать себя в глазах союзников. Дальше все было разыграно, как по нотам.

20 марта государственный секретарь Эрбо написал французскому послу в Турции Сези,[562] что за два дня до того (18 марта) в Париж прибыло «неожиданное для всех» известие от дю Фаржи о подписании 5 марта договора (но уже в новой редакции),[563] причем тот сообщал, что сделал это «под свою личную ответственность» (au prix de sa teste),[564] полагая, что договор всем будет полезен для восстановления мира. «Король, — писал Эрбо, — очень разгневался на такие необычные действия» (Sa Majesté a montré de grands sentimens de ce procédé extraordinaire) и сделал об этом декларацию венецианскому послу и принцу Пьемонтскому, с которыми решил подробно обсудить договор.[565]

Обсуждение это продолжалось довольно долго, ибо французское правительство ратифицировало договор лишь во второй половине мая.[566] Ришелье пришлось приложить немало труда, так как Венеция и Савойя предъявили серьезные претензии. Однако в конце концов перед фактом единения двух великих держав им пришлось «удовольствоваться лишь разумными требованиями».[567]

Монсонский договор нанес также большой ущерб воевавшей с Испанией Голландии. Ришелье должен был уладить и эти противоречия.

Приведенные факты достаточно убедительно показывают, что договор с Испанией следует назвать сепаратным договором, заключенным не только без ведома и согласия союзников, но и вопреки их интересам. Поэтому переговоры и велись в полной от них тайне. Когда же они были обнародованы, «вину» за них возложили на «самовольного» посла.[568]

Какой бы ценой ни был достигнут этот успех — а он бесспорен, — Ришелье имел основания быть удовлетворенным результатом своих усилий[569] и приступил к другим неотложным делам. Поэтому в целом Монсонский договор был для Франции полезен и выгоден.

Неотложные дела, стоявшие перед французским правительством в начале 1626 г., заключались в необходимости сбалансировать государственный бюджет и изыскать средства на войну с Ларошелью, т. е. на окончательную ликвидацию гугенотского «государства в государстве».

Это и было причиной пристального внимания Ришелье ко всем вопросам торговли, мореплавания и флота, проявленного им в эту пору. Он поставил перед собой задачу организации крупных торговых компаний, покровительства торговле, создания торгового и военного флота, что в свою очередь повлекло за собой ряд мероприятий и реформ, а также созыв в конце 1626 г. ассамблеи нотаблей, т. е. представителей привилегированных сословий.

В процессе подготовки своих действий Ришелье широко использовал консультации с купцами, арматорами, моряками, морскими офицерами, финансовыми чиновниками, французскими послами и т. д. Он велел составить донесения, вызывал к себе отдельных лиц, запрашивал местные учреждения, разослал специальных комиссаров для проверки на местах состояния судостроения и портов, береговой охраны. Все мемуары и донесения он тщательно изучал, делал на них пометки, добавления, поправки и затем использовал в своих адресованных королю докладных записках, в речах и на заседаниях Совета, в своих «Мемуарах» и в «Политическом Завещании». В 1626 г. он создал 8 должностей «генеральных инспекторов по делам флота», назначив на них своих доверенных лиц. Они действовали в приморских провинциях; по своему характеру их функции были схожи с функциями интендантов. Они много занимались экономическими вопросами и принесли значительную пользу.[570]

Учреждение торговых компаний и создание флота проходили одновременно и параллельно. Необходимо подчеркнуть, что в ту пору разница между военным и торговым флотом была незначительной. Для защиты от нападений пиратов все торговые суда имели пушки и запас боеприпасов, а экипаж был вооружен и обучен военному делу,[571] военные же корабли могли быть легко превращены в торговые. Фактически различие пролегало скорее между королевским (т. е. государственным) и частным флотом, но и оно нередко исчезало, так как торговые частные суда использовались для военных целей, а королевские продавались арматорам и купцам. Поэтому, создавая королевский флот, правительство имело целью использование его не только для войны; к этому еще следует добавить, что задача эффективной охраны побережья и торговых судов в открытом море могла быть осуществлена лишь при наличии военного флота.

При учреждении торговых компаний Ришелье встретил сопротивление не только со стороны купечества некоторых городов, но и парламентов, а при создании флота он столкнулся с трудностями материального порядка, о которых уже была речь, и с ограниченностью средств. И тем не менее именно в результате его энергичной деятельности Франция за короткий срок получила солидный флот.

В 1625 г. правительство не имело ни одного корабля в портах по Атлантическому океану и Ламаншу, а на Средиземном море было всего лишь 10 галер. Через 10 лет на севере[572] было 3 эскадры, а в Средиземном море — эскадра и 20 галер. Сам Ришелье главные усилия приложил (в организационном плане) именно в 1626–1630 гг.; в дальнейшем дело шло более или менее по уже заведенному порядку. Совместно со своими советниками кардинал разработал план создания верфей, улучшения портов и гаваней, организовал закупку за границей судов и материалов; сам лично и через свой «литературный штаб» он провел широкую пропаганду, стремясь привлечь людей и капиталы.

В 1626 г., еще до созыва нотаблей (им была представлена правительством обширная программа создания торговых компаний и флота) и, следовательно, не дожидаясь их одобрения и санкции, Ришелье приказал заложить на частных верфях в Нормандии и Бретани 18 больших судов, а в начале 1627 г. — еще 4.[573] Часть материалов — лес, железо, пеньку — пришлось доставить из Голландии, для чего Ришелье послал в Амстердам специальных агентов. Поскольку покупки у голландцев обходились дорого, он пытался наладить расстроенные войной и успешной конкуренцией голландцев прямые торговые связи Франции с Данцигом и Швецией,[574] но это не вполне удалось, и еще долгое время французское правительство вынуждено было иметь дело с голландцами. Помимо нехватки материалов, сказались и другого рода трудности. Не было достаточного числа опытных судостроителей, пришлось приглашать англичан, голландцев, фламандцев, оплачивая их труд очень дорого. Многие корабли (в 1626 г. — 5, в 1627 г. — 12 и т. д.) правительство заказало в Голландии.[575] Словом, организация отечественного судостроения оказалась трудным делом. И все же под Ларошелью Ришелье уже имел эскадру из 35 судов (правда, лишь 13 из них представляли собой настоящие большие корабли).[576]

Организация торговых компаний началась в 1625 г., когда был составлен проект «Морбиганской компании ста пайщиков» (Compagnie des cent associés de Morbihan)[577] с номинальным капиталом в 1 млн 600 тыс. ливров. Однако вначале пайщиков было всего 4, а в дальнейшем число их не превышало 12. Основой компании должен был стать новый свободный город-порт Морбиган с правами порто-франко. Внутри стен города компании предоставлялась полная власть; кроме того, она могла строить суда и даже отливать пушки (что было во Франции регалией, т. е. государственной монополией). Компании предоставлялись монопольные права торговли с Восточной Индией и Западной Индией, Канадой («Новой Францией») и Левантом; она могла устраивать колонии. Учредительный акт компании был подписан четырьмя устроителями и Ришелье 31 марта 1626 г., и Ришелье возглавил ее в качестве «сюринтенданта торговли» (surintendant du commerce du royaume), причем должность имела временный характер; после смерти кардинала во главе компании должен был встать избранный пайщиками синдик (т. е. уполномоченный).

Через полтора месяца возникла еще одна компания под вычурным именем «Nacelle de Saint-Pierre fleurdelysée».[578] Ее главными участниками были три богатых купца: голландец де Витт, фламандец (может быть, итальянец по происхождению) Биллотти и француз Дюморье. Возглавивший и эту компанию Ришелье назван в учредительном акте «сюринтендантом и генеральным реформатором французской торговли» (surintendant et réformateur général du commerce de France). Для этой компании тоже предусматривалось создание двух портов с порто-франко: один на Средиземном море, другой — на Атлантическом океане.[579] Главные задачи компании состояли в упорядочении ввоза во Францию трески и сельди, разработке рудников, осушке болот и в устройстве новых мануфактур для производства фаянса, хрусталя, кружев, ковров, тонкого полотна, а также изготовлении сахара, сыра и т. п. Район ее торговли был ограничен Северо-Восточной Европой и Берберией.[580]

Известие о создании компаний вызвало в Голландии, Англии и Испании немалую тревогу. Фламандцам было запрещено принять в ней участие, т. е. переселиться во Францию. Вместе с тем конкуренты Франции рассчитывали, что из проектов ничего не выйдет, ибо парламенты не согласятся зарегистрировать эдикты о создании компаний. Как увидим, эти расчеты оправдались.

Необходимо подчеркнуть, что в процессе создания компаний — и благодаря их появлению — Ришелье приобрел некие новые функции, выразившиеся в его новом титуле сюринтенданта торговли. Это были этапы его продвижения к должности (по нашей терминологии) министра торговли и мореплавания. Подобного рода должность появилась во Франции впервые, и она плохо вязалась с кардинальской мантией Ришелье и его постом первого министра. Современники удивлялись тому, что министр и прелат возглавил торговлю и создание флота. Ришелье не замедлил оправдаться: в одной из брошюр, выпущенных его «литературным штабом», было сказано, что его об этом просили купцы-устроители компаний и что торговля, равно как и флот, дело для королевства весьма нужное.[581] Впрочем, такое недоумение вскоре рассеялось и на заседаниях нотаблей (т. е. через полгода) все признали важность наличия подобных функций у главного министра.

Необходимость протекционистских мер по отношению к торговле была для всех совершенно ясна, причем осуществить их могло лишь правительство. Затем события 1625 г. показали всем, насколько важно было иметь собственный военный флот: для победы над ларошельцами и Субизом на море французскому правительству пришлось занимать суда у голландцев и англичан, а это сопровождалось большими трудностями и внешнеполитическими осложнениями.

Появление новой должности и назначение на нее именно кардинала имело важное следствие политического порядка. Для успеха связанных с этой должностью реформ необходимо было лишить герцога Монморанси звания адмирала. Сделать это мог только Ришелье.

Представитель одного из знатнейших домов Франции герцог Монморанси, наследственный губернатор Лангедока, был и наследственным адмиралом Франции. Эта должность принадлежала к числу коронных, ее создание уходило в глубь веков, и (как все коронные должности) она принадлежала знати почти на правах родового достояния. Положение осложнялось тем, что для Монморанси она не была просто доходной синекурой. За период 1612–1625 гг. он объединил в своих руках путем наследования и покупок — эти должности продавались и покупались лишь в кругу самой знати — все адмиральства по побережью океана и Ламанша,[582] а также должность вице-короля Канады. Начиная с 1614 г. он именовался «генеральным адмиралом Франции» (Amiral général de France). Кроме того, он деятельно участвовал не только в оберегании своих прерогатив и интересов, но и в создании торговых компаний. Все мероприятия Ришелье в области создания флота и компаний наносили адмиралу огромный ущерб. Формально они отодвигали его на задний план, фактически же грозили Монморанси утратой всех его функций. А это уже задевало интересы знати в целом, у которой и без того было немало оснований опасаться кардинала. В мае 1626 г. (напомним, что создание компаний и оформление новой должности Ришелье происходило в марте — мае) был организован «заговор Шалэ», названный так по имени одного из заговорщиков (отнюдь не самого главного). В заговоре принимали участие ближайшие родственники короля — его родной брат Гастон, сводные братья Вандомы (побочные сыновья Генриха IV), кузены Конде и Суассон, а также придворные вельможи и несколько знатных дам, в том числе герцогиня де Шеврёз. Королева Анна Австрийская знала о планах заговорщиков, которые собирались убить Ришелье и низложить Людовика XIII. У них были связи за границей (с герцогом Савойским и другими итальянскими государями), и они собирались использовать недовольство Голландии и Англии, вызванное Монсонским договором.

Кардиналу удалось избежать смерти, и заговор был раскрыт. Шалэ заплатил жизнью, Вандомы были арестованы, герцогиня де Шеврёз изгнана из Франции, королева впала в немилость. Гастон, наоборот, был введен в Королевский Совет и получил титул герцога Орлеанского; в качестве наследника престола при бездетном Людовике XIII он представлял собой персону, к которой никакие суровые меры не могли быть применены. Но за ним был установлен строгий контроль, не приведший, впрочем, к должным результатам. Гастон Орлеанский и дальше оставался номинальным и декоративным вождем всех заговоров вельмож вплоть до рождения дофина (будущего Людовика XIV), когда кончилась его роль наследника престола.

Заговор Шалэ представлял собой попытку придворной знати, окончательно оттесненной кардиналом от всякого участия в государственных делах, расправиться не только с виновником своего «бесправного положения» (как заявляли вельможи), но и с поддерживавшим Ришелье королем, заменив его более приемлемой для них фигурой молодого, безвольного и легкомысленного Гастона. Характерно, что заговор охватывал лишь придворные круги; ни о каком открытом военном выступлении против правительства (как это имело место еще совсем недавно, в 1620 г.) не было и речи. Уже нельзя было опереться ни на провинциальное родовитое дворянство, ни на гугенотов.

Судебное расследование обстоятельств заговора, проведенное первой из тех специальных комиссий, которые в дальнейшем Ришелье не раз учреждал, вскрыло факты, вконец испортившие отношения Людовика XIII с семьей (за исключением пока что матери). Наоборот, его доверие к Ришелье очень укрепилось. Немалую роль сыграло при этом обращение заговорщиков за помощью к иностранным государям, что грозило очень тяжелыми последствиями для Франции. Отныне короля и министра вплоть до их почти одновременной смерти прочно и неизменно объединяли как политические, так и личные интересы.

Примечательно, что казнь Шалэ и крутая расправа с другими заговорщиками не вызвали протеста, кроме как в среде придворного бесшабашного дворянства, которое Ришелье и король принялись энергично усмирять, применяя смертную казнь за дуэли. Широкие круги политически влиятельных сословий признали линию политики короля и кардинала. Она была затем и официально одобрена нотаблями. Ришелье, кроме того, использовал благоприятную для себя обстановку и произвел перемены в Королевском Совете. Печати были отняты от струсившего в момент заговора д'Алигра и вручены доверенному лицу кардинала — Марильяку (одному из «финансовых директоров», назначенных после отставки Лавьевиля), а сюринтендантом финансов стал д'Эфиа. В итоге «рабочая часть» Королевского Совета оказалась состоящей из приверженцев кардинала.

Разгром заговора Шалэ ускорил отставку Монморанси, придав ей также и политический оттенок, ибо герцог, как и вся знать, был замешан в заговоре. В августе он отказался от своей должности адмирала Франции, и ее функции были переданы тому, «кто будет управлять торговлей». Таковым стал Ришелье, должность которого получила окончательное оформление в Сен-Жерменском эдикте от октября 1626 г., где он назван «grand maître, chef et surintendant général de la navigation et du commerce de France». В январе 1627 г. должность адмирала Франции была совсем уничтожена,[583] равно как и должность коннетабля (последний коннетабль Ледигьер умер в сентябре 1626 г.).[584] В итоге ликвидации находившегося в руках вельмож верховного командования армией и флотом знать лишилась этих важнейших военных постов, имевших также большое политическое значение.

\/ Но если Ришелье удалось относительно быстро справиться со знатью, то с парламентами и купечеством дело обстояло хотя и не столь остро, но достаточно сложно. Сен-Жерменский эдикт означал появление во Франции ведомства, нового как по форме, так и по содержанию, — управления торговлей, флотом и колониями. Уже одно это насторожило парламенты, особенно в приморских провинциях, так как грозило сужением некоторых их функций (как это и случилось на деле). Еще больше опасений вызвало у них создание компаний. Предоставленные Морбиганской компании ста пайщиков монопольные права на торговлю и нахождение ее под контролем самого кардинала (что означало фактический ее иммунитет от местных властей) вызвали энергичный протест бретонских штатов и Реннского парламента. Они выступили против «опасного новшества», которое грозило нанести ущерб торговле других бретонских городов. Положение осложнялось тем, что губернатор Бретани Вандом был арестован по делу о заговоре Шалэ, а в Бретани у него было много приверженцев. По этим мотивам чисто политического характера Ришелье не счел возможным решительно настаивать, и акт о создании компании не был претворен в действие. Пришлось отказаться от реализации компании «Nacelle de Saint-Pierre». Правда, вместо нее через год (в июне 1627 г.) была организована «Компания св. Духа» (Compagnie de Saint-Esprit) во главе с тем же де Виттом и двумя бретонскими купцами. Цели и привилегии были такие же, как и у исчезнувшей «Nacelle». Парижский парламент был согласен зарегистрировать эдикт, но при условии изъятия многих привилегий. Однако без них компания потеряла свою притягательную силу, и больше о ней нет сведений.[585]

Немалого труда стоила Ришелье регистрация эдикта об его назначении на новую должность. Даже Парижский парламент зарегистрировал эдикт лишь в марте 1627 г., Реннский парламент (со значительными оговорками) и Руанский — в апреле, Бордосский— в мае. Характерно, что среди назначенных в 1626 г. «генеральных инспекторов по делам флота», о которых шла речь, было немало членов провинциальных парламентов — Ришелье хотел и таким путем облегчить выполнение своей задачи.[586]

Итак, первые попытки создания больших торговых компаний потерпели наудачу. Разумеется, причина провала заключалась не только в противодействии парламентов и некоторых групп купечества. Структура компаний была недостаточно продумана, не удалось привлечь капиталы в нужном количестве, слишком обширны были цели и сферы действия компаний. Во многом они подражали голландским крупным компаниям, но оказалось невозможным просто пересадить на почву Франции эти образцовые для того времени учреждения. Кроме того, Ришелье должен был сделать для себя и еще один вывод — вывод о необходимости получить одобрение парламентами своих проектов не только финансовых реформ (это было ясно и до провала компаний), но и создания компаний и флота. В связи с этим он решил созвать ассамблею нотаблей.

* * *

Собрание нотаблей 1626–1627 гг. представляет двоякий интерес для исследования истории Франции первой трети XVII в. С одной стороны, оно явилось значительным событием в жизни страны, с другой — ознаменовало собой финал как данного вида сословного представительства, так и всего института в общефранцузских масштабах. Оба аспекта обусловливают друг друга и требуют совместного рассмотрения.

В 1614 г. были созваны последние до 1789 г. Генеральные Штаты, в 1626 г. — последние до 1788 г. нотабли. В исторической науке давно уже установилось мнение, что причиной угасания сословного представительства было прогрессирующее укрепление французского абсолютизма. В целом это объяснение справедливо, но имеет слишком общий характер и не свободно от ретроспективности: если укреплялся абсолютизм, значит должно было исчезнуть сословное представительство. Достаточно, однако, присмотреться к некоторым особенностям Франции в этом отношении, а также сопоставить их с особенностями Англии и тех стран, где представительные институты сохранились (в той или иной форме) до буржуазных революций, чтобы убедиться в нескольких весьма существенных обстоятельствах. Само по себе развитие абсолютизма отнюдь не исключало наличия общенационального представительного учреждения, не говоря уже о провинциальных собраниях, которые в той же Франции, несмотря на абсолютизм, дожили почти до революции. Далее, ликвидация центральной властью этого института могла произойти лишь в случае отсутствия сопротивления со стороны заинтересованных сословий или иных социальных групп. Иными словами, конечный итог зависел от соотношения сил, а оно в свою очередь определялось социальным и политическим весом сословий и групп.

Для разъяснения этих соображений необходимо несколько отвлечься от истории 1620-х годов, чтобы рассмотреть общую линию развития во Франции сословного представительства как в форме Генеральных Штатов, так и в форме нотаблей.

До середины XV в. Генеральные Штаты в основном вотировали некоторые налоги; затем последние стали взиматься королевским аппаратом без предварительного согласия Штатов. С конца XV и до начала XVII в. (1484–1614 гг.) Генеральные Штаты собирались преимущественно для рассмотрения определенных политических вопросов, которые после 1614 г. разрешались иными способами, уже без участия сословного представительства.

Во многом параллельная история собраний нотаблей изучена еще недостаточно. Ясно, однако, что их ни в коей мере нельзя считать Генеральными Штатами в миниатюре. Насколько можно судить по отрывочным сведениям в источниках, собрания приглашавшихся королем лиц были в XIII в. (т. е. до появления Генеральных Штатов в точном смысле слова) по сути дела собраниями нотаблей. Король приглашал — иногда на заседания своего Совета (поэтому эти случаи рассматриваются многими исследователями просто как расширенные заседания Королевского Совета), иногда на особые совещания — тех или иных лиц и ставил перед ними определенные задачи, Состав приглашенных зависел от характера задач, и сословия как бы специализировались на решении относившихся к их компетенции вопросов. Отбор приглашенных производился по признаку занимаемой должности. От духовенства приглашались, как правило, прелаты; от дворянства — доверенные лица, занимавшие придворные должности. Из «добрых городов» прибывали мэры и некоторые эшевены.

В период 1302–1558 гг. нотабли собирались очень редко. До середины XV в. их как бы поглощали эффективно работавшие Генеральные Штаты. Собрания второй половины XV и первой половины XVI в. почти совсем не изучены.[587]

В 1558 г. в связи с тяжелыми военными обстоятельствами было созвано собрание, которое современники именовали по привычке Генеральными Штатами. На деле оно открыло новую страницу в истории не Штатов, а именно нотаблей. На них появилось четвертое сословие, состоявшее из представителей чиновничества, в число которых входили самые важные и влиятельные должностные лица — первые президенты верховных судов, которые очень резко отделили себя (а правительство разделило их точку зрения) от третьего сословия. Через 2 года на Генеральных Штатах 1560 г. присутствовали, как обычно, лишь три сословия, а высшего чиновничества не было совсем. В соединении с тем, фактом, что в 1558 г. представители сословий были приглашены, а не избраны, эти данные свидетельствуют, что в 1558 г. возродилась в новых условиях и в новой форме система консультации с приглашаемыми лицами, т. е. нотабли. Такой же характер был присущ руанским собраниям 1596 и 1617 гг.[588]

К 1626 г. у этих ассамблей уже установилась определенная традиция. Они были немногочисленны по составу, и отбор членов производился (как и в XIII в.) по должностному признаку. Король приглашал человек 10 архиепископов и епископов, примерно столько же придворных дворян и всех первых президентов и генеральных прокуроров верховных судов (около 25–30 человек). Подобный принцип отбора приводил к тому, что в ассамблее принимали участие лишь самые привилегированные и наиболее высокопоставленные лица королевства.

Население не имело никакого касательства к отбору состава нотаблей. Перед их созывом на местах не составлялось никаких наказов, и сами нотабли также не должны были формулировать просьбы (этому не противоречит то обстоятельство, что они порой заявляли о своих требованиях), в то время как работа, например Генеральных Штатов 1614 г., только в том и состояла, что все палаты должны были свести провинциальные наказы своих сословий в единый наказ и представить его правительству. Работа нотаблей имела иной характер: правительство предъявляло им список вопросов, по которым оно желало знать мнение ассамблеи. Обсуждение производилось не по сословиям, а сообща, и голосование было поголовным, в силу чего у чиновников был небольшой, но постоянный численный перевес над прелатами и дворянами, вместе взятыми.

нотаблей была еще одна существенная особенность. Духовенство и дворянство не представляли на этих собраниях своих сословий. У духовенства уже с середины XVI в. упрочилась традиция регулярного созыва своих ассамблей, на которых представители всего французского духовенства вотировали субсидии (don gratuit) и обсуждали свои отношения с правительством и церковные дела.[589] Присутствовавшие на собраниях нотаблей 10–12 дворян не могли представлять всего дворянства, выступать от имени сословия в целом и тем более принимать какие-либо решения, задевавшие его интересы. Родовитое дворянство не имело в ту пору во Франции никакой особой организации, защищавшей его права, что очень характерно для падения общественного веса этого сословия.

Иначе обстояло дело с чиновниками. Первые президенты верховных судов (т. е. всех парламентов, счетных палат и палат косвенных сборов) реально представляли свои корпорации, каждый — свою, а все вместе — верховные судебно-административные учреждения Франции. Поэтому принятые нотаблями решения обязывали верховные суды исполнять эти решения.

Перечисленные особенности нотаблей показывают, что это был своеобразный представительный орган с неодинаковым положением участвовавших в нем сословий. Главная роль по существу дела отводилась представителям самых влиятельных корпораций государственного аппарата, старое же дворянство (а отчасти и духовенство) оставалось в тени. Что касается формальной стороны дела, то и в этом плане правительство также поддерживало чиновничество. Характерно, что и на заседаниях нотаблей проявлялась вражда, разделявшая в ту пору родовитое и новое (т. е. чиновное) дворянство. Чиновники не соглашались голосовать после дворян, а те не желали с этим считаться и требовали себе второго места, как на Генеральных Штатах. Уже на нотаблях 1617 г. правительство вышло из затруднения, рассадив членов всех сословий вровень и тем самым как бы признав их равенство между собой, чем опять-таки вызвало бессильное негодование старого дворянства.[590]

Учет всех этих моментов с добавлением того соображения, что нотабли не обладали полномочиями для вотирования субсидий, позволяет сделать следующий вывод: целью правительства при: созыве нотаблей было не столько желание узнать мнение ассамблеи по тем или иным вопросам, сколько возможность обязать парламенты выполнить принятые на нотаблях решения, т. е. предотвратить их скрытую или открытую оппозицию фискальным эдиктам, налоговым мероприятиям и другим действиям королевской власти.

Созывая в 1617 г. собрание нотаблей, правительство намеревалось принудить парламенты согласиться на отмену полетты, т. е. на отмену легализированной и очень выгодной для чиновничества формы наследственности и продажности должностей. Напомним, что после Генеральных Штатов 1614 г., где вопрос об отмене полетты находился в центре внимания, полетта была отменена; однако через три месяца яростные протесты парламентов заставили правительство восстановить прежний порядок. На нотаблях 1617 г. парламентам не удалось отстоять полетту, и тем самым они были лишены возможности протестовать против ее отмены.[591]

В 1626 г. положение было более сложным. Вопрос о полетте потерял для парламентов прежнюю остроту, так как именно им (и только им!) она была теперь правительством гарантирована. Ришелье имел в виду другие цели.

В исторических трудах причина созыва нотаблей определяется различно.[592] Аното полагал, что Ришелье, столкнувшись с придворной оппозицией всем своим планам в области внутренней и внешней политики, хотел опереться на общественное мнение.[593] Соответственно экономическому уклону своей книги Озе считает, что Ришелье созвал нотаблей для того, чтобы получить от них одобрение лишь своим планам экономического развития (создания торговых компаний и флота, усиления протекционизма и т. п.). Он добавляет еще одно соображение: «Нельзя заставить нацию работать — пусть даже ради ее обогащения — против ее желания и без ее согласия».[594] Трудно согласиться с тем, что Ришелье собирался получить согласие всей нации на ассамблее, где присутствовали одни лишь прелаты, знать и высшие чиновники.

Тапье уделяет нотаблям 1626 г. большое внимание и в основном присоединяется к взгляду Озе, но значительно расширяет понятие задуманной реформы. Он рассматривает составленные кардиналом в 1625 г. проекты и приходит к заключению, что в ту пору у Ришелье сложился план весьма обширных реформ и нотабли были созваны для его рассмотрения или хотя бы для одобрения положенных в его основу принципов. Деятельность ассамблеи он оценивает положительно, ибо она поддержала данный план и тем расчистила дорогу для обновления государства. Однако внешняя война помешала осуществлению реформ.[595]

Это суждение кажется нам справедливым в том, что касается задуманной кардиналом реформы, хотя последняя имела, на наш взгляд, более скромные масштабы. Есть, однако, в аргументации автора один пункт, с которым трудно согласиться.

Тапье полагает, что Ришелье собирался осуществить реформы в течение 6 лет, как он заявил в своей речи перед нотаблями. Это обещание само по себе, и в особенности краткость срока, вызывает у автора недоумение, и он приходит к выводу, что со стороны Ришелье это был либо ораторский прием, либо он всерьез рассчитывал на возможность для Франции полного внешнего и внутреннего мира в течение ближайшего шестилетия, что, как известно, оказалось нереальным.[596]

Если выразить предложенную Тапье альтернативу в более отчетливой форме, то получится следующее: или Ришелье сознательно ввел ассамблею в заблуждение насчет срока, или же — если он действительно рассчитывал на возможность шестилетней мирной передышки — он обнаружил такое непостижимое непонимание обстановки и во Франции (гугеноты), и в Европе (Тридцатилетняя война), которое было ему совершенно несвойственно и само нуждается в свою очередь в объяснении.

Из дальнейшего изложения станет ясно, что как недоумение Тапье, так и его предположения упираются в непонимание смысла предложенной кардиналом финансовой реформы, составившей гвоздь всей правительственной программы. А само это непонимание объясняется неразработанностью истории финансовой политики Ришелье.

Когда-то, уже более ста лет назад, Мишле писал: «История правления Ришелье темна в самом главном пункте. Каковы были его денежные ресурсы, способы их получения и средства использования? На что он жил и каким образом? Этого не видно ни в его мемуарах, ни в документах».[597] Проницательное замечание Мишле не устарело и в наши дни. История государственных финансов при Ришелье еще не стала объектом специальных исследований, хотя архивный материал на эту тему чрезвычайно богат. Опубликованные источники содержат некоторые (хотя далеко не полные) сведения, но возможность правильного их использования зависит от надлежащего истолкования специальной терминологии и понимания самой структуры финансового управления во Франции в первой половине XVII в. Невнимание к этим вопросам приводит к неправильному освещению многих — и притом важных — сторон политики Ришелье.[598]

В предыдущей главе мы дали краткий очерк государственных финансов 1620-х годов и их социальной окрашенности.[599] Чтобы дебаты на заседаниях ассамблеи были вполне понятны, к этому надо добавить еще некоторые сведения о домене.

В 1607 г. Сюлли приступил к операции выкупа домена, разделив ее на несколько этапов.[600] В первую очередь выкупались заложенные доходы с коронных земель. Сюлли заключил с группой финансистов контракт, по которому те обязались возместить владельцам стоимость залога (rembourser les acquéreurs), оцененную почти в 30 млн ливров. Затем финансистам предоставлялось право самим пользоваться этими доходами, а по истечении 16 лет (т. е. в 1623 г.) они обязаны были вернуть короне очищенные от всяких долгов земельные имущества. Аналогичный контракт на выкуп домениальных должностей (на сумму около 80 млн) был заключен в 1609 г. и также сроком на 16 лет. Казна при этом не платила ни гроша, она только выжидала.

Реформы Сюлли вызвали бурю негодования со стороны держателей коронных земель и собственников домениальных должностей. Но их протесты ни к чему не привели. Сюринтенданту уже не раз приходилось идти на аналогичные меры (например, при снижении процентов по государственным рентам), и он хладнокровно относился к подобной реакции. Если бы удалось поддержать внутренний и внешний мир до сроков окончания контрактов (т. е. до 1623–1625 гг.), реформа себя оправдала бы. Однако в 1615 г. в связи с гражданской войной контракты пришлось разорвать и снова заложить частично выкупленные земли и доходы.

В 1626 г. было гораздо труднее, чем в 1607–1609 гг., рассчитывать на 16-летний срок контрактов, но существовал еще и другой путь. Выкупные операции могли быть произведены в меньший cpoк, например в течение 6 лет.[601] Однако для этого надо было располагать определенным денежным фондом, маневрируя которым можно было выкупать домен постепенно, по частям, обращая доходы с уже выкупленных частей на выкуп прочих. Реформа Сюлли не (сопровождалась для казны никакими расходами (финансисты сами возмещали свои расходы из расчета около 6 % годовых), но зато требовала длительного срока (16 лет), в течение которого государство не должно было посягать на выкупаемые имущества. Второй вариант сокращал срок более чем в два с половиной раза (до 6 лет), но это значительное убыстрение, дававшее возможность получить уже через 6 лет всю сумму доходов с очищенного от долгов домена, требовало и значительного оборотного фонда. В 1626 г. правительство им не располагало и собиралось добывать его при помощи нотаблей. Под этим углом зрения и следует рассматривать предложенную им финансовую и другие реформы.

* * *

Решение созвать ассамблею нотаблей было принято не сразу. Первоначально думали ограничиться приглашением на заседание Королевского Совета 15 ноября первых президентов и генеральных прокуроров парламентов: приказ об этом был составлен 7 октября 1626 г.[602] Но к середине ноября в столицу съехались также и представители всех верховных судов Франции. Эрбо писал Сези 13 ноября: «Король созвал в Париж главных чиновников парламентов и других верховных судов королевства, дабы услышать их мнения и советы относительно многих предложений, сделанных ему для блага государства; открытие этой ассамблеи должно состояться через несколько дней».[603] Однако 15 ноября было решено позвать также прелатов, дворян и купеческого старшину Парижа[604] и открыть 23 ноября настоящую ассамблею нотаблей. Всего было приглашено 12 архиепископов и епископов, 10 дворян (по большей части крупных военных) и 28 чиновников.[605] Причина постепенного расширения состава ассамблеи нигде не указана, но можно предположить, что в предвидении неуступчивости чиновников (сведения о которой уже могли дойти, за истекшие полтора месяца) правительство сочло за лучшее иметь дело с представителями всех привилегированных сословий. Такое предположение подтверждается еще и тем, что вопреки традиции король затем приказал сословиям заседать отдельно и голосовать по сословиям, причем каждое из них имело лишь один голос.[606] Таким образом, итоги голосования не могли принести чиновникам большинства.

После бурных местнических споров[607] ассамблея открылась 2 декабря вступительным словом короля и речами хранителя печати Марильяка, маршала Шомбера и Ришелье, обрисовавших состояние государственных дел и предложивших ряд реформ.

При оценке этих речей мнения большинства исследователей сходятся на том, что Марильяк не выполнил данных ему кардиналом инструкций (некоторые историки утверждают даже, что он их исказил) и что это обстоятельство вызвало недовольство Ришелье и вынудило его особо подчеркнуть некоторые моменты в своей речи.[608] Это мнение представляется нам необоснованным. На деле три оратора распределили между собой темы (своих речей. Хранитель печати Марильяк (как это и полагалось канцлеру, чьи функции он фактически исполнял) говорил об общем состоянии государства, маршал Шомбер — об армии, Ришелье — о финансах и о плане выкупа домена.

Ришелье очень тщательно подготовил выступления на открытии ассамблеи. Он собрал большое число донесений французских послов, различных докладных записок о состоянии французской торговли вообще и за границей в частности, об уставах иностранных торговых компаний, документов, касающихся флота и т. п.[609]

В записке от 18 ноября Ришелье предложил Марильяку сказать о решении правительства возродить морскую торговлю и обеспечить имущество и свободу французских купцов путем создания военного флота из 30 кораблей, который должен был обезопасить побережья, держать подданных в повиновении (намек на гугенотов) и заставить соседей считаться с Францией. Расходы на флот должны были составить 1.5 млн ливров в год. Что же касается упоминания об упразднении должностей коннетабля и адмирала, а также о передаче кардиналу управления торговлей (причем без оплаты!), Ришелье целиком полагался на мнение Марильяка.[610] Тот действительно лишь вкратце упомянул об этом, но о намерении возродить торговлю распространился подробно, не упомянув, однако, цифры в 1.5 млн ливров на содержание флота. Но подобного рода умолчание вполне могло быть согласовано между ними, тем более что и Ришелье, специально говоря о доходах и расходах, также ничего не сказал об этом. В речи Марильяка[611] был дан общий обзор тяжелого положения французской торговли и государственных финансов. Военные кампании 1620–1622 гг. нанесли казне невероятный ущерб. В 1625 г. кампания против гугенотов и война в Италии вновь вызвали очень большие экстраординарные расходы. В итоге доходы не превышают теперь 16 млн ливров,[612] расходы же достигают 36–40 млн.[613] Тем не менее правительство не повышало тальи (а на 1627 г. собирается ее снизить на 600 тыс. ливров) и не уменьшало ни процентов по рентам, ни жалованья чиновникам.[614]

Необходимость финансовой реформы совершенно ясна. Будет произведено сокращение расходов на содержание двора, а благодаря ликвидации должностей коннетабля и адмирала (Ришелье взял на себя эти обязанности без оплаты) казна выгадает около 400 тыс. ливров. Король собирается урезать расходы на армию и пересмотреть список долгов, чтобы по возможности сократить их.[615] Но главные усилия должны быть направлены на приращение доходов, причем так, чтобы оно не легло на плечи народа.

Правительство видит два главных способа для увеличения поступлений в казну. Первый состоит в выкупе домена, второй — в развитии[616] торговли и мореплавания. О первом способе Марильяк лишь упомянул, зато на втором он остановился очень подробно, назвав его лучшим средством для обогащения народа и восстановления попранного достоинства Франции. Широко используя (Собранные Ришелье материалы, он обрисовал тяжелое состояние французской торговли, вызванное ее многолетней летаргией, которой воспользовались соседи, поставившие французских купцов в подчиненное и крайне невыгодное положение. Франция располагает богатейшими ресурсами для развития торговли и мореплавания. Кроме того, если соединить каналами Сену и Сону, а также Сену и Луару, то можно будет превратить Францию в главный торговый путь, соединяющий Левант с европейскими странами на побережье Атлантического океана, что нанесет значительный ущерб Испании, ибо в портах Прованса и Бретани можно будет контролировать всю испанскую торговлю. Кардинал Ришелье уже изложил королю важность подобных мер, и принято решение всеми силами способствовать подъему торговли. Нотаблям предстоит обсудить проект подобных мероприятий.

Затем маршал Шомбер объявил о необходимости изыскать экстраординарные доходы и о намерении сократить армию до 30 тысяч человек, упорядочить ее оплату и содержание. Проект регламента также должен быть вручен ассамблее на рассмотрение.[617]

В небольшой речи Ришелье[618] главное внимание было уделено необходимости использовать внутренний и внешний мир для проведения реформ, особенно реформы финансов, каковая является одним из важнейших средств для усиления Франции. Предполагаемое сокращение сумм на содержание двора и другие меры экономии смогут уменьшить расходы на 3 млн ливров в год. Однако этого недостаточно для ликвидации дефицита в бюджете, не говоря уже о громадном долге. Вводить новые налоги невозможно, ибо народ не сможет их выплатить (les peuples ne sçauroient plus porter). Остается один путь — выкуп домена.

Ришелье сразу же подчеркнул, что речь идет именно о выкупе заложенных коронных имуществ, а не об их изъятии из рук владельцев, ибо государство заинтересовано в сохранении очень важного для него общественного доверия (foy publique), представляющего собой неисчерпаемый источник средств. Выкуп доходов с домена, определенных примерно в 20 млн ливров, даст возможность прочно сбалансировать бюджет, что принесет большое благо. Можно будет облегчить положение народа, «трудящегося ныне не то что в поте, а прямо-таки в крови своего лица» для удовлетворения требований казны. Внутренние смуты и внешние враги не застигнут страну врасплох, ибо всегда будут средства, необходимые для обороны. Не нужно будет ухаживать за откупщиками, чтобы получать от них займы. Верховным судам не понадобится заверять новых фискальных эдиктов. Словом, наступят наконец столь для всех желанные времена.

Можно возразить, что эти прекрасные планы трудно осуществимы. Однако, заявил кардинал, «я осмеливаюсь утверждать здесь в присутствии короля, что существуют способы, при помощи которых это дело можно осуществить за 6 лет.[619] Господа, король собрал вас специально для того, чтобы обсудить вместе с вами данные способы».[620]

Анализ всех речей свидетельствует о любопытном обстоятельстве, не подчеркнутом в литературе и не получившем объяснения, а именно — о распределении тем среди ораторов, точнее между Марильяком и Ришелье (Шомбер, как ему и полагалось, говорил лишь об армии). Хранитель печати излагал — и притом очень подробно — меры по улучшению торговли и мореплавания, хотя именно Ришелье незадолго до того возглавил это новое для французской административной системы «управление». Сам же кардинал выбрал себе[621] реформу финансов, хотя в составе правительства имелся сюринтендант финансов, маркиз д'Эфиа, который мог бы выступить с соответствующими предложениями.[622] Смысл этого странного распределения заключается, на наш взгляд, в том, что оно не только было сделано с учетом важности данных тем, но и само по себе представляло известное новшество. На открытии Генеральных Штатов и нотаблей речь о задачах данного собрания и об общей обстановке всегда произносил канцлер, и после этого сразу же начиналась работа ассамблеи. В 1626 г. замещавший канцлера хранитель печати составил свою речь в традиционном плане, но при этом сделал сильный акцент на одной из трех важных тем, а именно на торговле. Шомберу было предоставлено слово для выступления насчет армии, и, наконец, самое влиятельное лицо в Королевском Совете, Ришелье, привлек внимание к самому важному пункту — финансам, заявив, что нотабли собраны именно для финансовой реформы.[623]

После окончания речей король приказал сословиям разойтись по своим помещениям (заседания происходили в Тюильри) и заняться обсуждением проектов регламентов для армии и для финансов. Как было сказано выше, голосовать они должны были также отдельно по сословиям и каждое имело лишь один голос.

Чиновники немедленно заявили протест.[624] Они не желали голосовать по сословиям и требовали поголовного голосования, ссылаясь на установившуюся традицию. Они высказывали опасение, как бы при посословном голосовании их не сочли за третье сословие; однако, как мы уже говорили, под этим скрывалась более существенная боязнь остаться в одиночестве против двух голосов духовенства и дворянства. Чтобы подкрепить свое требование действиями, они отказались взять копии регламентов, представленных для обсуждения, иными словами, отказались приступить к работе. Марильяк заверил их, что король и в мыслях не имеет считать их третьим сословием. Хотя прелаты и дворяне поддержали предписанный правительством порядок, первый президент парижского парламента от имени всех своих коллег продолжал упорствовать. Тогда король предписал следующее: если все сословия, т. е. вся ассамблея, приходят к одному решению, каждое сословие может выступить самостоятельно, если же согласия между сословиями нет, каждое голосует отдельно. Решение было для чиновников по-прежнему невыгодным, но возражать против него они уже не могли, поскольку им обеспечивалась свобода выступлений. Началось обсуждение проектов регламентов.

Регламент для армии[625] предусматривал меры по укреплению воинской дисциплины, по упорядочению наборов солдат, по организации этапов (т. е. пунктов снабжения войск при их передвижениях), по оплате армии, по производству смотров и т. п. Обсуждение его продолжалось до 23 декабря, и в основном он был одобрен. Нотабли внесли в регламент многие уточнения и поправки, между прочим позаботившись и о подтверждении своих изъятии от постоев.[626]

Гораздо хуже обстояло дело с сокращением расходов и с выкупом домена. Нотабли (особенно чиновники) очень тянули с выработкой своих мнений, тем более что между сословиями постоянно возникали разногласия. Дворяне желали, чтобы все придворные должности предоставлялись только родовитому дворянству и притом бесплатно. Чиновничество отвергло это предложение, ущемлявшее его интересы, ибо придворные должности не только уже давно продавались и покупались (сделки заключались в частном порядке, и эта продажность не была легализована), но очень многие находились в собственности нового, т. е. чиновного, дворянства. Дворяне требовали себе треть мест в Королевском Совете — чиновничество не соглашалось. В то же время оно предложило сократить пенсионный фонд — а пенсии почти целиком раздавались знати и родовитому дворянству — до уровня 1607 г., т. е. до 2 млн ливров, причем уплачивать пенсии следовало в последнюю очередь, после оплаты всех прочих государственных расходов.[627] Как это бывало и раньше, каждое из враждующих сословий пыталось переложить тяготы на своего противника.

Чтобы уяснить обстановку, необходимо учесть, что общественное мнение очень живо реагировало как на правительственные планы реформ, приобретшие широкую известность, так и на дебаты, происходившие на ассамблее. Появилось множество памфлетов, — содержавших критику финансовой системы, различные проекты реформ, советы правительству и сословиям и т. п.[628]

Затягивание ассамблеи, споры между сословиями и их неоднократные обращения к королю с претензиями, касавшимися их сословных интересов, заставили Ришелье вмешаться в работу нотаблей.[629] В сопровождении сюринтенданта д'Эфиа и нескольких финансовых чиновников он явился 11 января 1627 г. в Тюильри на пленарное заседание и предложил список вопросов, на которые нотабли должны были дать точные и ясные ответы. Вопросы читал секретарь ассамблеи, и после каждого кардинал давал объяснения.[630] Затем выступил сюринтендант, доложивший ассамблее о состоянии государственных финансов.

Этим выступлениям в литературе уделяется очень мало внимания; о них даже не всегда упоминается. Особенно не повезла предложениям, сделанным кардиналом, которые не стали предметом источниковедческого анализа.[631] Возможно, что причиной тому было отсутствие в них каких-либо широких идей, которыми изобилуют речи, произнесенные на открытии ассамблеи. Между тем в них содержится множество интереснейших сведении и они важны для истории ассамблеи и политики правительства в целом.

При рассмотрении выступлений 11 января мы нарушим их хронологическую последовательность по следующей причине. Ришелье представил список вопросов, решение которых имело наибольшую важность, и сопроводил их своими соображениями, разъяснявшими и дополнявшими каждый пункт. Д'Эфиа подкрепил его соображения, нарисовав перед ассамблеей картину катастрофического состояния финансов. Этим он как бы закрывал для нотаблей возможность каких-либо иных решений, кроме тех, на которых настаивало правительство. Оба они — Ришелье и д'Эфиа — выступали перед современниками, вполне знакомыми со структурой государственного аппарата и особенно государственного бюджета. Нам же, чтобы стал ясен смысл предложений правительства, следует начать именно c доклада сюринтенданта.[632]

Этот доклад представляет большую ценность в качестве источника по истории государственных финансов в 1610–1626 гг. Благодаря точности и широте охвата в нем даны верные и детальные сведения как о причине хронического дефицита, так и о главных направлениях финансовой политики правительства и о ее результатах. Очень интересны также две докладные записки, представленные д'Эфиа кардиналу в начале ноября 1626 г., где он излагает проведенные им за 5 месяцев мероприятия по упорядочению финансов.[633] Ввиду того что все эти сведения очень важны для оценки политики абсолютизма в целом, мы рассмотрим их подробно, опустив лишь специальные сведения о механизме работы финансового ведомства.

Соотношение обеих записок с докладом сюринтенданта таково: в записках изложено плачевное состояние финансов в момент назначения д'Эфиа, т. е. в июне 1626 г., и очень подробно перечислены предпринятые им в июне — ноябре меры. В докладе эти мероприятия лишь суммированы и речь идет главным образом о тяжелейшем положении финансов и необходимости реформ. Цифровые данные записок сходятся с данными доклада.

Для целей настоящей работы записки представляют не меньший интерес, чем доклад, хотя лишь он был оглашен на заседании. Дело в том, что проведенные сюринтендантом мероприятия проливают свет на отношения правительства с финансистами в период, непосредственно предшествовавший ассамблее нотаблей.

Выше было сказано, что д'Эфиа стал сюринтендантом в результате «чистки» состава Королевского Совета, проведенной Ришелье после раскрытия заговора Шалэ. Новый сюринтендант Антуан Коэфье, маркиз д'Эфиа и пр. (Antoine Coeffier, marquis d'Effiat et de Chilly, baron de Macy etc., 1581–1632) был одним из (Самых доверенных людей кардинала и занимал этот пост вплоть до своей смерти в 1632 г. Биография его примечательна во многих отношениях. Дворянское звание семьи было недавнего происхождения. Дед и дядья занимали в основном крупные финансовые должности, но дед с материнской стороны был государственным секретарем, а отец уже имел придворную должность дворянина в штате герцога Анжуйского. Карьера будущего сюринтенданта началась в 1614 г., когда он стал сюринтендантом рудников Франции. В 1616 г. он приобрел крупную придворную должность (premier écuyer de la grande écurie), затем возглавил эскадрон легкой кавалерии и участвовал в кампании 1621 г. против гугенотов. В 1619 и в 1624 гг. выполнял важные дипломатические поручения, особенно при переговорах об англо-французском браке, в 1626 г. был назначен сюринтендантом, в 1629 г. — начальником артиллерии (т. е., подобно Сюлли и Шомберу, снова совместил эту должность с заведованием финансами), в 1630 г. — королевским наместником в армии, действовавшей в Италии. В 1631 г. он получил звание маршала Франции и в 1632 г. командовал армией в Эльзасе, где и умер.

Дипломат, крупный военный, сюринтендант, маркиз и барон д'Эфиа был одним из блестящих представителей нового дворянства, занявшего при Ришелье многие важные должности в правительственном аппарате и армии. Буржуазное происхождение семьи было в нем (всего лишь внуке крупного финансового чиновника) погребено под блеском благоприобретенных титулованных сеньерий и должностей первого ранга.[634] За время своего пребывания на посту сюринтенданта в 1626–1632 гг. д'Эфиа провел ряд реформ: сократил пенсии и расходы двора, увеличил суммы откупов, пытался хотя бы урезать некоторые финансовые привилегии в окраинных провинциях (pays d'états) и т. д.

Первые мероприятия д'Эфиа касались преимущественно увеличения сумм по откупам. Его прямыми предшественниками были (после отставки Лавьевиля в августе 1624 г.) два «генеральных директора финансов» Бошар де Шампиньи и Мишель де Марильяк; оба они не имели полномочий сюринтенданта в полном объеме, и главная их задача заключалась в том, чтобы получить с финансистов отступное, в чем они преуспели лишь частично. Марильяк совсем ушел из финансового ведомства, так как одновременно с назначением д'Эфиа (который стал именно сюринтендантом) получил должность хранителя печатей.[635] Мероприятия по реформе финансов начались лишь при д'Эфиа.

Вступив в должность, он обнаружил, что на армию (в Вальтелине, в Лангедоке и Гиэни, в фортах у Ларошели и т. д.) были произведены огромные экстраординарные расходы, покрывавшиеся преимущественно займами у финансистов, причем в некоторых случаях из расчета 30 %.[636] Финансовая отчетность была при этом до крайности запутана, и большинство откупщиков и казначеев не представили отчетов. Д'Эфиа начал с проверки счетов и обнаружил огромные недостачи за последние 5 лет (т. е. за 1621–1625 гг.). В первой своей записке (краткой) он указал общую сумму выявленных им недостач, во второй — перечислил подотчетных лиц поименно с обозначением сумм. В итоге проверки он смог взыскать с казначеев более 1.5 млн ливров, а повышение сумм на некоторые откупа дало пять с лишним миллионов, причем этот способ не был исчерпан, и д'Эфиа намеревался получить еще 2 млн.

Однако этого было недостаточно для покрытия всех долгов и текущих расходов. Д'Эфиа сумел заключить новые займы в общей сложности на 9 млн ливров уже только из 10 % и оплатил самые неотложные расходы (около 14 млн ливров). Таким образом, часть долгов была покрыта при помощи новых займов, заключенных на более благоприятных для правительства условиях. Это означало, что в тех условиях не было иных источников для покрытия расходов. Поэтому в своих записках д'Эфиа особенно настаивал перед Ришелье на том, что необходимо урегулировать систему государственного кредита, поддержать перед королем начатые им мероприятия и укрепить кредит в том отношении, чтобы кредиторы были уверены в надежности предоставленных ими займов. Для этого при изложении проекта реформы (очевидно, подразумевался проект выкупа домена, представленный нотаблям) необходимо было дать публичное и твердое заверение, что, как мы увидим, и было сделано.

Несомненно, что рассмотренные нами записки д'Эфиа дали основной материал для его доклада, сделанного на заседании 11 января. Но доклад, к анализу которого мы переходим, содержал еще ряд данных преимущественно сравнительно-исторического порядка. Д'Эфиа заявил, что главной причиной накапливавшегося со смерти Генриха IV долга[637] было систематическое превышение расходов над доходами, имевшее следствием ежегодный дефицит в 5–6 млн ливров. В итоге сумма реальных платежей никогда не сходилась с предварительной сметой, составлявшейся в начале бюджетного года. Деньги уходили на различные непредвиденные расходы (экстраординарные посольства, пенсии, секретные траты, военная и денежная помощь союзникам и т. п.). Все это увеличивало расходную часть бюджета; доходы же не росли, а уменьшались, так как приходилось делать скидки откупщикам с сумм их откупов ввиду различных бедствий (неурожаи, эпидемии и т. п.).

В первые годы регентства (1610–1613) правительство тратило золотой запас, собранный Сюлли в подвалах Бастилии.[638] Когда же он кончился, пришлось разорвать контракты на выкуп домена и снова заложить уже выкупленные имущества. В 1616 г., в разгар междоусобицы, были созданы и проданы новые должности, так называемые triennaux (т. е. появились третьи владельцы должностей сверх уже имевшихся двух),[639] и с той поры экстраординарные расходы возросли в такой степени, что не было никакой возможности оплачивать их из обычных государственных доходов. Стали применяться всевозможные экстраординарные меры: новые поборы с чиновников, продажа новых должностей, займы под доходы будущего года и даже будущих двух лет. Начали брать долгосрочные займы от самих казначеев (точнее — подотчетных лиц, comptables) и с трудом находили деньги для уплаты процентов по данным займам. Такой же порядок установился с откупщиками, тем более что поступавшие от них суммы по откупам реально достигали не более ⅔ номинальной суммы откупов. Если же деньги требовались в срочном порядке и притом только наличными, не было иного выхода, кроме займов у финансистов, которые пользовались обстоятельствами и брали 15–20 %.[640] Сочетание в одних и тех же лицах казначеев и государственных кредиторов привело к чрезвычайной (и зачастую нарочитой) путанице в денежной отчетности. Чтобы уничтожить ее, д'Эфиа стал лично принимать отчеты о поступлении доходов за последние 5 лет от 10 казначеев главного казначейства, более чем от ста генеральных сборщиков, от 240 откупщиков[641] и т. д.

Еще труднее разобраться во всех деталях расходов за истекшие 5 лет, тем более что деньгами на флот, армию и артиллерию распоряжались коннетабль, адмиралы, начальник артиллерии и государственный секретарь. Теперь король принял решение уничтожить должности коннетабля и адмиралов, ибо иначе невозможно навести порядок в расходовании денег на армию и флот. По сметам эти расходы должны составлять 20–22 млн ливров, реально они поглотили более 40 млн; подотчетные лица ссылаются на распоряжения своих начальников, те же по своему рождению и рангу занимают столь высокое положение, что не желают отчитываться ни перед кем, кроме короля.

Прежние сюринтенданты с трудом изыскивали различные источники поступлений для покрытия огромных расходов на содержание армии, а затем снова искали новые фонды, чтобы обеспечить платежи по заключенным займам и т. д. В итоге казна опустела настолько, что доходов не хватает даже на шестую часть расходов, причем расходов важных и нужных.

Выходом из этого положения может быть лишь какое-либо сильное и немедленное средство, ибо паллиативы и проволочки здесь не помогут.

Необходимо вернуться к практике 1608 г.[642] и составлять сметы с учетом непредвиденных расходов, иначе невозможно будет сбалансировать бюджет и ликвидировать путаницу в отчетности. Но надо также учесть многое из того, что имело место после смерти Генриха IV, когда, желая привлечь к себе сердце народа и отвратить его от смутьянов,[643] королева-мать снизила налоги и отменила уже подготовленные эдикты об их увеличении.[644] Более чем на половину были снижены поступления от городов, которые с той поры почти ничего не платили в казну. В итоге доходная часть бюджета сократилась почти на 3 млн ливров, расходы же вследствие возрастания пенсий знати и дворянам увеличились на 4 млн. В бюджете получилась брешь в 6–7 млн ливров. В тех условиях подобные меры (т. е. снижение налогов и увеличение пенсий) были необходимы, однако они не смогли предотвратить междоусобицы. Из-за нее расходы возросли с 20 до 50 млн ливров, но и тогда деньги добывались без отягощения народа, при помощи продажи должностей и займов.

В настоящее время положение таково, что доходы с домена равны нулю, а талья хотя и взимается в размере почти 19 млн ливров, но из них в казначейство поступает не более 6 млн,[645] которые проходят через руки 22 тысяч местных сборщиков, сдающих их 160 сборщикам тальи, которые в свою очередь доставляют деньги 21 генеральному сборщику, переправляющему их й казначейство. Эти суммы уходят на оплату военных расходов и королевского двора.

Табель (т. е. налог на соль) поступает в размере 7 млн 400 тыс. ливров; однако 6 млн 300 тыс. ливров отчуждены (т. е, заложены), и в казначейство поступает лишь 1 млн 100 тыс. ливров, которые идут на оплату процентов по рентам.

С суммы откупа эд (т. е. косвенных налогов) отчуждено около 2 млн. ливров, так что ⅔ поступлений со всех других откупов едва хватает на их покрытие.

Необходимо ликвидировать это тяжелое, оставшееся от времен войн и междоусобиц наследство. Для сего король желает получить от нотаблей добрый совет. Общественные интересы требуют найти выход из затруднительного положения без отягощения народа, и поэтому король уменьшил на 1627 г. талью на 600 тыс. ливров.

Между тем доходы за первый и отчасти за второй кварталы 1627 г. уже съедены (mangés[646]). Армия, расквартированная в Италии, Вальтелине и во Франции, состоит из 91 тысячи пехотинцев и 6 тысяч кавалеристов; многим полкам следует получить оплату за прошедшие 8–12 месяцев, а всего надо истратить на это около 22 млн ливров. Оплата Королевского Совета и двора требует примерно 2 млн и т. д. и т. п. Общая сумма приведенных в докладе д'Эфиа неотложных платежей составляет около 28 млн; из них во второй половине 1626 г. оплачена примерно половина. Доклад свой сюринтендант заключил следующими словами: «Все эти платежи наличными деньгами были осуществлены при помощи займов, проценты по которым достигают миллиона ливров; они поглотят весь остаток доходов текущего 1627 г. Необходимо изыскать средства, чтобы можно было дожить до конца года».

Материал доклада д'Эфиа позволяет сделать интересные выводы. Прежде всего не подлежит сомнению, что финансовое положение действительно было критическим и требовало немедленного вмешательства. Во-вторых, сюринтендант показал,[647] что равновесие бюджета могло быть достигнуто в тех условиях лишь при отсутствии внешней или внутренней войны. При ее наступлении оно сразу же нарушалось. Война придавала налоговой политике особую остроту, ибо делала увеличение налогов весьма опасным. Оставалось одно средство — займы, займы и займы во всех почти формах (продажа должностей, откупы, долгосрочные займы, принудительные займы у чиновничества). Единственной мерой, на которую правительство не решалось, являлся выпуск новых рент, что объяснялось, вероятно, тем, что они уже не находили сбыта. Война внешняя приводила к еще большему напряжению финансов, чем междоусобица, ибо действовавшие за границей армии были, как мы видели, очень велики. Эти данные подтверждают наш вывод и доводы противников Тревор-Ропера, что не двор и не аппарат, а именно война, внешняя и внутренняя, поглощала максимум государственных средств. К этому надо добавить еще одно соображение.

К началу 1627 г., т. е. после 9 лет европейской войны, уже не было людей, питавших иллюзии насчет ее быстрого окончания. Для французского правительства стало ясно, что в той или иной форме война будет продолжаться. Общеизвестно, что в ту пору его внешняя политика была определена достаточно четко: в открытую войну с Испанией и Австрией не вступать. Этот основной принцип сопровождался еще и другим: помогать союзникам, но лишь в меру устранения наиопаснейших ситуаций, а затем снова отступать на исходные позиции. Этот второй принцип таил в себе большую опасность, так как он способствовал затягиванию войны. Политикой проведения лишь самых необходимых действий французское правительство ослабляло своих реальных и эвентуальных союзников. Кроме того, кампании французских армий не только имели лишь ограниченные цели, которые не могли привести к значительному ослаблению Габсбургов, — они порой были неспособны достигнуть даже этих ограниченных целей, т. е. помочь союзникам сколько бы то ни было эффективно. Это понимали многие из современников и прежде всего сами союзники. Историки же обращали внимание главным образом на внутреннюю обстановку во Франции, на взгляды ее правителей и т. д., т. е. на обстоятельства, действительно существенные. Но наиболее полным и точным, на наш взгляд, объяснением является следующее: на войну не было денег. Абсолютистская Франция не могла вступить в 1620-х годах в длительную открытую войну и тратить огромные по тем временам суммы, ибо ее бюджет был уже настолько напряжен, что лимитировал ее во всем. Это и увидел Ришелье после двух лет своего правления.

Теперь перейдем к вопросу о том, чего он ждал от нотаблей.

Как было сказано, он явился 11 января 1627 г. на заседание и от имени короля предложил ознакомиться с важными государственными делами и высказать о них свое мнение. Текст этих «предложений» (propositions) был прочтен секретарем ассамблеи и полностью включен в протокол. По поводу каждого пункта «предложений» Ришелье давал объяснения. Поскольку текст их не был представлен в письменном виде, секретарь записал слова кардинала лишь вкратце.[648]

Для удобства изложения мы будем анализировать вместе «предложения» и «соображения» в порядке пунктов.[649]

В первом пункте[650] король предлагал[651] переложить на провинции содержание 20 тысяч пехотинцев и 2 тысяч кавалеристов. Последние должны были оплачиваться за счет поступлений по тальону; пехоту содержали провинции, создавая для этого особые фонды, которыми распоряжались сами. Эта мера давала возможность сократить налоги, уплачивавшиеся народом в казначейство, которое избавлялось от расходов на содержание расквартированных по провинциям войск. Ришелье разъяснил, что, предлагая эту меру, король стремится к облегчению народа, страдающего от грабежей солдат. При оплате войск казначейством предназначенные для этого фонды нередко тратятся на другие цели и солдатам предоставляется самим раздобывать себе пропитание. Народу же это обходится чуть ли не вчетверо больше того, что он платит по талье.

По второму пункту король предписывал нотаблям составить списки подлежащих срытию крепостей, а в остающихся определить размеры гарнизонов и изыскать средства к их оплате. Король предлагал обязать провинции оплачивать те гарнизоны, что будут размещены на их территории. При этом пограничные провинции, где крепостей особенно много, будут получать помощь от внутренних областей страны. Ришелье добавил, что в настоящее время, когда нет уверенности в лойяльности гугенотов и в повиновении всех подданных,[652] нельзя еще приступить к срытию всех крепостей. Поэтому пока надо ограничиться срытием явно ненужных.

Третий пункт касался наказаний за неповиновение (désobéissances), под которым подразумевались не народные восстания, а сопротивление гугенотов и мятежи знати. Как содержание данного параграфа, так и имеющиеся в некоторых рукописях примечания не допускают иного толкования.[653] Король предлагал наказывать за подобное неповиновение не казнью (peine capitale), которую обычно потом отменяют, но обязательным лишением всех должностей и постов. Ришелье объяснил это предложение тем, что лучше применять (но зато неукоснительно) более мягкие меры, чем сохранять неприменяющиеся на деле прежние суровые наказания.[654]

На первый взгляд подобное предложение и его мотивировка могут показаться странными. В действительности же правительству было выгоднее применять к мятежникам (не забудем, что речь идет не о народе) такие меры, как смещение гугенотов и принцев с занимаемых ими постов. Кроме того, оно имело основание рассчитывать, что подобная мера, если она будет действительно применяться, могла удержать многих от участия в мятеже.

Четвертый пункт[655] состоит из 13 параграфов, подробно перечисляющих все, что составляет собой «государственную измену» (lèse-majesté): самовольный набор солдат, приобретение боеприпасов, пушек, договоры с иностранцами, укрепление городов и замков, открытые или тайные сборища, выпуск политических памфлетов и т. п. Самым важным оказался параграф о запрещении иметь сношения с иностранными послами, по поводу которого на ассамблее разгорелись вскоре ожесточенные споры; к ним мы обратимся ниже.

В пятом пункте король указывал на тяжкие бедствия, которые терпит народ от того, что некоторые лица самовольно принуждают его к уплате различных сборов. Ришелье разъяснил, что никакие меры не помогут облегчить положение народа и установить твердый мир, если губернаторы будут по своему усмотрению собирать деньги, ибо «всякий человек, имея деньги, найдет во Франции столько людей (т. е. солдат, — А.Л.), сколько захочет».

В шестом пункте[656] король предлагал ввести в Королевский Совет нескольких умудренных опытом (sages) родовитых дворян, дабы приучить их к ведению государственных дел. Ришелье добавил, что дворяне вполне заслуживают быть принятыми в члены Совета и король нуждается в них для ведения важных переговоров.[657]

Седьмой пункт содержал предложение устроить выездную судебную комиссию (chambre des grands jours), чтобы принимать в провинциях жалобы на тех, кто слишком там могуществен благодаря своим должностям.[658] Ришелье разъяснил, что это особенно важно для провинций, удаленных от местопребывания парламентов.

В восьмом пункте король предлагал нотаблям обсудить вопрос о правильном распределении тальи, чтобы снизить долю, уплачиваемую бедняками. Ришелье подчеркнул большую важность данной меры, добавив, что нотабли сделают большое дело, если найдут способ сократить число лиц, освобожденных от уплаты тальи.[659]

В девятом пункте король предлагал упорядочить хлебную торговлю, чтобы поддержать цены на доступном для народа уровне и воспрепятствовать скупающим зерно купцам продавать его слишком дорого. Ришелье добавил, что целью является облегчение положения народа, который бедствует из-за дороговизны хлеба. Поскольку нотабли (речь идет о президентах провинциальных парламентов) лучше знают положение на местах, они смогут дать нужный совет.

В десятом пункте король предлагал значительно сократить число сержантов (мелких местных чиновников) и запрашивал мнение нотаблей, не следует ли упразднить еще некоторые должности. Ришелье назвал солдат и сержантов сущим бичом, а сержантов еще и пиявками, сосущими кровь народа.

Пункты 11-й, 12-й и 13-й[660] касаются финансов, и мы рассмотрим их вместе. Они идут в такой последовательности: установление рациональной сметы расходов на 1627 г., выкуп домена, сокращение процентов по долгам.

Поскольку расходы достигли таких огромных сумм, что выдержать их невозможно, не прибегая к экстраординарным средствам, король предлагал нотаблям обсудить смету расходов на 1627 г. (напомним, что дело происходило в начале января 1627 г.) и сократить пенсии и жалованья настолько, чтобы приблизиться по возможности к их размерам в бюджете 1608 г., «ибо лучше уменьшить вознаграждения, чем продолжать их выплачивать, обременяя народ». Вместе с тем следовало учесть, что по прочим статьям нельзя было просто воспроизвести бюджет 1608 г., так как в настоящее время для поддержания мира в стране и вовне требовались иные расходы, чем при Генрихе IV. Поэтому король предлагал ассамблее рассмотреть расходы за все годы после 1610-го и предложить смету,[661] которую можно было бы привести в исполнение. К этому предложению Ришелье добавил, что следовало бы позаимствовать опыт рачительных управляющих владениями частных лиц (oeconomes des maisons particulières), которые при составлении сметы учитывают могущие случиться непредвиденные расходы. Поэтому их сметы не нарушаются; сметы же, составленные жестко и чисто механически, требуют постоянных поправок и вносят только беспорядок.[662] В протоколе имеются интересные добавления: Ришелье точно перечислил произведенное после 1610 г. увеличение численности постоянных полков, что вызвало значительные расходы, в которых не было надобности при Генрихе IV.

Далее король желал, чтобы ассамблея, установив размер расходов на 1627 г., изыскала также и фонды, необходимые для выкупа домена в течение немногих лет, учитывая необходимость сокращения тальи в 1627–1631 гг. на 3 млн ливров.[663] Затем ассамблее предлагалось найти наиболее безобидные способы сокращения долгов, чтобы можно было уменьшить расходы будущих лет (речь шла о сокращении процентов по рентам и другим займам).

Эти пункты изложены очень кратко; наоборот, «соображения» Ришелье очень обширны и превосходят «предложения» почти в 6 раз. Это целая речь[664] в защиту проекта выкупа домена в кратчайший срок, т. е. при помощи оборотного фонда. Аргументация кардинала сводится к следующим положениям.

Выкуп домена — операция очень трудная, но совершенно необходимая. Запроектированное снижение тальи может быть осуществлено лишь в случае увеличения доходов, а последнее может быть «безобидным» (innocent) лишь в случае выкупа домена.

Выкуп домена сможет принести большую и незамедлительную пользу только в случае, если он будет произведен в кратчайшие сроки и при помощи оборотного фонда. Выкуп без денег в течение длительного срока хорош лишь по видимости; он не даст нужного эффекта, ибо французам не свойственно пребывать долго при одном решении.[665] Подобно тому как сильно истощенных больных приходится порой лечить новыми кровопусканиями, так невозможно обогатить наше государство, «если не приложить еще одно усилие и не извлечь еще один экстраординарный фонд, который даст возможность обходиться в дальнейшем лишь обычными поступлениями».[666]

Далее следует очень любопытный пассаж, долженствовавший убедить ассамблею в том, что этот фонд не будет обращен на другие нужды. Вот в чем была суть дела! Нотабли должны были быть уверены, что их согласие на создание экстраординарного фонда (т. е. на какие-то новые тяготы, которые — об этом следует помнить — собирались возложить не на народ, а именно на привилегированные сословия) послужит лишь цели коренного оздоровления бюджета. Ришелье приводил в качестве гарантий как «честность тех, кто выдвигает этот проект и чьи прошлые действия могут служить поручительством»,[667] так и заверения короля, что этот фонд нужен ему только лишь для увеличения доходов путем выкупа домена, что даст возможность не нуждаться затем в каких бы то ни было экстраординарных фондах. Ришелье заверял нотаблей, что будут приняты все меры к тому, чтобы данный фонд не мог быть истрачен на другие цели. Король предписал тем, «кто имеет честь служить ему в Совете» (т. е. опять-таки кардиналу), выполнять приказ наистрожайшим образом (religieusement), и поэтому эти лица «не боятся дать в том свое слово».[668] «Осуществление столь славного деяния доставит много чести; посему предпринять его без уверенности в завершении было бы делом не только прискорбным, но прямо-таки постыдным. Эти соображения являются, на мой взгляд, прекрасными гарантиями успеха данного замысла и очень много значат для тех, кто всем благам мира предпочитает унцию славы, заслуженную каким-либо выдающимся деянием».[669]

Итак, и король, и Ришелье давали нотаблям слово чести в том, что выполнят свои обещания. Как ассамблея это восприняла, мы увидим дальше, теперь же добавим, что заключительные слова Ришелье по данным пунктам не менее выразительны. В свойственной ему манере альтернативного построения рассуждения Ришелье изложил нотаблям задачу ассамблеи в таком виде:

1) нотабли могут найти какой-либо иной способ для облегчения народа и увеличения государственных доходов, не прибегая к экстраординарному фонду, но это невозможно;[670]

2) они могут оставить все в прежнем состоянии, но это недолжный способ действий.

Следовательно, они обязаны изыскать пути, какие сочтут необходимыми для блага государства. Эта альтернатива подводила нотаблей к необходимости принять подсказываемое кардиналом решение как единственно возможное в данных условиях.

Мы привели аргументацию Ришелье почти полностью, чтобы показать, на какой шаткой базе она зижделась, несмотря на императивную логику построения. Для доказательства резюмируем положение вещей.

Правительство должно провести финансовую реформу: увеличить доходы и сократить расходы. Увеличивать налоги оно не только не собирается, но уже объявило о начатом их сокращении. Уменьшать расходы оно намерено путем значительного (более чем на половину) сокращения пенсий знати и дворянству. Получалось, что нотабли не имели морального права[671] предложить правительству изыскать экстраординарный фонд путем увеличения налогов, и в то же время они должны были согласиться на сокращение пенсий. Чиновники легко могли пойти на последнюю меру,[672] но дворяне против нее протестовали.

Правительство предлагает провести финансовую реформу именно тем самым способом — выкупом домена, — который давно уже все и всегда предлагали как самое верное и надежное средство укрепить бюджет,[673] прекратить взимание новых налогов, практику принудительных займов и денежную зависимость от финансистов. У нотаблей нет никаких оснований отвергнуть этот план, тем более что они сами разделяют убеждение в его плодотворности.

На этом ясная и бесспорная ситуация кончается, и начинаются затруднения, связанные с вопросом о том, каким образом произвести выкуп домена.

Правительству нежелателен метод Сюлли, ибо он требует слишком большого срока в 16 лет.[674] Оно предлагает срок в 6 лет, но для этого нужен оборотный фонд. Где его достать? Он слишком велик,[675] чтобы его можно было получить в форме займа у финансистов под нормальные проценты (5–6); уплачивать же большие проценты невозможно из-за полного отсутствия денег. Правительство не может рассчитывать на субсидию, ибо нотабли неправомочны ее предоставлять. Предлагая проект выкупа в течение 6 лет и, как мы видели, очень на нем настаивая, оно имеет в виду получить согласие нотаблей на предоставление ему долгосрочного займа с низким процентом. Этот заем мог быть взят у городов и церкви;[676] родовитые дворяне не были в состоянии ссужать казну.

Заем у городов лег бы своей тяжестью главным образом на богатые и зажиточные слои, т. е. на купцов и чиновников. Чиновничество не желало давать правительству заем. Оно уже давно (и с основанием) считало, что правительство ущемляет его интересы, создавая лишние должности и предоставляя полетту лишь при условии принудительных займов. Почему именно чиновники должны еще, кроме того, предоставить большой заем в добровольном порядке и при небольших процентах? Однако они не могут заявить об этом во всеуслышание, не могут также выставить это в качестве причины отказа. Они мотивируют отказ неуверенностью, что данный фонд — в случае его реализации — будет использован именно для данной цели, т. е. что он не будет обращен на уплату каких-нибудь сверхсрочнейших расходов, и тогда домен по-прежнему останется невыкупленным, а они окажутся обыкновенными кредиторами короны на невыгодных для них условиях. Иными словами, они опасаются того, что предоставление фонда ничего не изменит в финансовой системе и что эта операция превратится в еще один принудительный по сути дела заем.

Что может сделать правительство при подобной ситуации? Никаких материальных гарантий оно дать не в состоянии. Оно может лишь заверять нотаблей. Поэтому Ришелье дает от имени короля и себя самого слово чести, что оборотный фонд будет использован правильно. Это заверение было поддержано докладом д'Эфиа, в котором нарисована картина почти что государственного банкротства. Но вместе с тем это заверение показывает, что у правительства нет никаких иных способов оказать давление на ассамблею.

Слово чести, данное королем и Ришелье, окончательно лишает чиновников возможности открыто отказать в оборотном фонде — они не могут публично выразить этим двум персонам свое недоверие. Дальнейшие события на ассамблее, длившейся еще месяц, представляют собой поиски выхода из положения, окончательно оформившегося 11 января.

Но, прежде чем перейти к этим событиям, надо вернуться к прочим пунктам «предложений» правительства. Нотаблям предлагалось решить также ряд других вопросов, из которых два первых— размещение армии по провинциям и оплата гарнизонов — тоже требовали частичной перестройки финансов, поскольку предлагалось перевести армию на содержание провинций. В числе других пунктов имелись и такие, которые были направлены против гугенотов (точнее — мятежных гугенотов) и знати: наказания за мятежи, запрещение самовольных поборов, упразднение крупных должностей знати. У нотаблей они не могли встретить возражений. Предложение ввести дворян в Королевский Совет и учредить экстраординарную судебную комиссию (Grands Jours) задевало интересы высшего чиновничества. Сокращение изъятий от тальи, урегулирование хлебных цен и сокращение числа сержантов были приемлемы для всех, и эти пункты действительно не вызвали споров.

Оставался еще пункт о запрещении сношений с иностранными послами. Сам по себе он был совершенно приемлем для всех сословий; споры возникли лишь в связи с вопросом, считать ли папского нунция иностранным послом. Однако этот конфликт принял неожиданно большой размах.

Как же оценить эти реформы в целом и в связи с реформой финансов?

Предлагаемый порядок расквартирования армии по провинциям не представлял собой абсолютного новшества. Спорадически, а также для некоторых пограничных провинций он существовал и ранее. Новшеством было его распространение на все провинции и перевод полков на содержание провинций.

Для последних в этом крылось много трудностей и препятствий. Пограничные провинции держали у себя войска, но зато имели как свои провинциальные штаты, так и солидное число налоговых привилегий. Прочие провинции не имели ни штатов, ни привилегий. Правительство предлагало им принять войска, но не давало никаких прочих преимуществ, кроме обещания снизить талью. Так же обстояло дело и с оплатой гарнизонов. Кроме того, вставал вопрос: если провинции будут набирать и оплачивать войска, то кто будет ими распоряжаться? Губернаторы, парламенты, интенданты? Этим объясняются многочисленные дебаты на ассамблее и препирательства с правительством.

Почему правительство выдвинуло данный проект и каким образом он был связан с планом выкупа домена?

Речь шла, разумеется, лишь о мирном времени, когда армия могла быть рассредоточена и фактически сведена к гарнизонам. Эта мера сильно облегчала бюджет. Кроме того, она позволяла значительно сократить аппарат финансового ведомства, ибо отпадала нужда в огромном числе сборщиков тальи и других мелких и средних чиновников. Такова была финансовая сторона реформы, клонившаяся к той же цели, что и выкуп домена. Однако существовала еще и политическая сторона.

С первого раза может показаться, что в итоге реформы усилилась бы самостоятельность провинций, а наличие расквартированных в них полков придало бы больше веса губернаторам и местным властям, т. е. парламентам. На деле Ришелье потому и предложил данную реформу, что в его распоряжении находились новые, подчиненные только ему хозяева провинций — интенданты. Не входя в детали, скажем, что к тому моменту они были уже повсюду (причем некоторые по многу лет) и уже ведали всем. Ниже мы приведем высказанные на ассамблее чиновничеством (т. е. первыми президентами всех парламентов) яростные протесты против интендантов. Здесь же отметим, что благодаря интендантам правительство выиграло бы от предложенной реформы и в политическом плане.

После оглашения «предложений», т. е. списка конкретных реформ, события на ассамблее разыгрались следующим образом. Ришелье сразу же предложил организовать — ради ускорения — две комиссии: одну по делам армии, другую по делам финансов, что и было принято. Вплоть до окончания ассамблеи работа ее протекала путем обсуждения сословиями подготовленных комиссиями проектов решений.

По некоторым пунктам (они были и наиболее простыми) решения были приняты почти сразу, без больших дебатов. Были составлены списки подлежавших срытию замков в Провансе и Дофинэ, списки остающихся пограничных крепостей и тех крепостей внутри страны, которые были сочтены необходимыми для борьбы с мятежниками.[677] Нотабли просили оставить без смягчений прежние законы для наказания мятежников.

Затем на заседании 19 января возник спор о нунции, и нормальное течение работы было прервано. Верные своей галликанской ориентации чиновники причислили нунция к иностранным послам на том основании, что папа является также и светским государем. Прелаты возражали, перестали являться на заседания, жаловались нунцию и даже собрали отдельное совещание в его присутствии. Король был очень недоволен, так как это весьма некстати осложняло отношения с Римом и, кроме того, могло повести к срыву ассамблеи. Когда же и сам нунций заявил протест, грозя покинуть Францию, правительство предписало не включать нунция в число послов, чем вызвало негодование чиновничества, которое, несмотря на королевский запрет, продолжало придерживаться прежней точки зрения и обсуждать ее.[678]

Нотабли поддержали пункты о запрещении самовольных сборов, о включении дворян в Королевский Совет (в этом вопросе чиновники оказались в одиночестве), об упорядочении хлебной торговли, цен на хлеб и взимания тальи, указав на необходимость издания нового регламента о талье. В связи с тальей возник любопытный инцидент. Президент Парижской палаты косвенных сборов (Cour des Aides) предложил ввести во всей стране реальную талью, которая существовала только на юге.[679] Напомним, что там поземельный налог взимался с цензивной (т. е. «ротюрной», недворянской) земли независимо от сословного положения ее владельца. Если дворянин покупал цензивную землю, он платил с нее талью. В остальной (т. е. большей) части страны талья была персональной, т. е. не взималась с дворян за цензивы, находившиеся в их владении. В итоге всякий переход цензивы в «благородные» руки увеличивал долю тальи, приходившуюся на других членов данного округа.[680] Предложение было рациональным и важным; оно привело бы к значительному облегчению крестьянства. Но оно посягало на налоговые сословные привилегии, причем не родовитых дворян (у которых цензивной земли почти не было), а дворян новых, чиновных, чьи доходные поместья были в основном составлены именно из цензив (т. е. из купленных крестьянских участков). Естественно, что это предложение было отвергнуто, как «весьма трудное для исполнения и чреватое опасными последствиями».[681]

Чиновники отвергли и пункт о Grands Jours, заявив, что он направлен прямо против них; они предложили составлять подобные комиссии только из членов парламентов, что полностью выхолащивало смысл данной меры.[682]

Наибольшими дебатами сопровождалось обсуждение самых важных пунктов об армии и финансах. Но сперва надо отметить споры (grande agitation), возникшие в связи с проектом упразднения должностей сержантов. Собственность на должности превращала всякое сокращение числа чиновников в сложную операцию выкупа должностей, т. е. ликвидации части государственного долга. Нотабли обсуждали не само сокращение должностей, а способ их выкупа: выплатит ли казна владельцам стоимость должностей сразу и полностью или же им будет выплачиваться рента в размере 6.25 %. Последнее означало, что должность ликвидировалась, но владелец получал ренту в течение 16 лет, вплоть до полного возмещения ее стоимости. Большинством голосов было принято решение в пользу владельцев должностей, т. е. о выплате стоимости сразу. Все прочие должности, созданные после 1617 г., предлагалось упразднить таким же образом.[683]

Решения нотаблей по важнейшим пунктам были таковы.

Предлагалось выкупить домен путем выплаты ренты размером в 6.25 % (кроме Нормандии, где она повышалась до 7.1 %) вплоть до полного возмещения капитала, т. е. в течение 16 лет. Кроме того, всем владельцам предоставлялись преимущественные права на аренду выкупаемых имуществ.[684] Следовательно, нотабли отказались предоставить оборотный фонд.

Бюджет они предлагали уравновесить путем полной ликвидации бесконтрольных расходов (comptans).[685]

Они соглашались разместить армию по провинциям, но так, чтобы ⅔ расходов падали на казначейство; провинции оплачивали лишь ⅓. В провинциях, имевших свои штаты и вотировавших королю ежегодные субсидии (dons gratuits), последние уменьшались на ту сумму, которая должна была тратиться на содержание армии.[686]

Предложения правительства о флоте и торговле были снова оглашен с дополнениями и обсуждены на заседаниях 5–8 февраля. Нотабли приняли проекты создания флота согласно представленной им смете (45 судов стоимостью в 1 млн 200 тыс. ливров) и организации торговых компаний с тем, однако, чтобы эдикты об их учреждении проходили регистрацию в парламентах (которые могли при этом, как и для всех эдиктов, представлять свои замечания). Нотабли подчеркнули необходимость усиленной охраны побережья Прованса и просили увеличить число галер на Средиземном море.[687] Но они не указали ни источника финансирования постройки флота, ни характера торговых компаний. Впрочем, было принято решение послать к королю особую депутацию с поручением изложить ему развернутый ответ ассамблеи по вопросам торговли. Представители нотаблей были приняты Людовиком XIII 10 февраля, и епископ Шартрский произнес длинную цветистую речь, краткий смысл которой сводился к тому, что торговля и мореплавание — наилучшие способы увеличить богатство нации, что флот необходим для защиты страны и купцов и — главное — что кардинал Ришелье (которого не было при приеме депутации) наилучшим образом подходит для должности начальника и сюринтенданта торговли и мореплавания. Если учесть, что парламенты в это время всячески оттягивали регистрацию эдикта о его назначении, то эту депутацию и речь следует оценить как способ заставить их поторопиться.[688] Король поблагодарил нотаблей за их поддержку и похвалил рвение и твердость кардинала в осуществлении проектов.[689] Через три дня на ассамблее был обсужден вопрос о том, в какой степени можно сократить функции крупных должностей, а также тех, что зависят от коннетабля и адмирала. Нотабли выразили мнение, что король сам может назначать на все должности на флоте и в армии.[690]

Решения нотаблей были вручены королю 23 февраля,[691] причем дворяне и чиновники приложили к ним еще свои просьбы (requêtes et articles).[692]

Дворяне (речь шла только о родовитых) жаловались королю на упадок и нищету, в которой они оказались в итоге возвышения третьего сословия, т. е. нового чиновного дворянства, которое они упорно не желали считать равным себе. Они повторили вкратце требования своего наказа на Генеральных Штатах 1614 г.:[693] монополия на владение фьефами (т. е. дворянской землей), треть мест в Королевском Совете, в особенности во всех его финансовых секциях, бесплатное получение трети важных должностей в парламентах и трети церковных бенефициев, учреждение бесплатных военных школ и т. д.

Чиновники особенно настаивали на некоторых наиболее важных для них пунктах. Они желали по-прежнему вносить в заверяемые ими королевские эдикты свои изменения. Они желали по-прежнему непосредственно ведать делами, связанными с управлением доменом, минуя откупщиков, и требовали регистрации в парламентах контрактов на откупы. Они желали по-прежнему держать под своим контролем выборы в городские муниципалитеты и протестовали против сохранившегося кое-где участия народа (menu peuple) в этих выборах. Но больше всего и настойчивее всего они протестовали против «наносящих им огромный ущерб» интендантов, требуя уничтожения этого института.

Если суммировать требования парламентов, то можно сказать, что они возражали против всех новшеств, введенных абсолютизмом за последние 20–30 лет, и требовали возврата к порядкам XVI в.[694] Единственное, о чем они не упоминали, была полетта, ибо та ее форма, которая утвердилась в 1620 г., парламенты вполне устраивала.

Таков был финал нотаблей 1626–1627 гг. Понятно, что в изданной в связи с этим королевской декларации, за исключением снижения тальи на 3 млн. в течение 1627–1631 гг., нельзя найти ничего, кроме красивых слов и неопределенных обещаний.[695]

Следовательно, правительство не получило от нотаблей разрешения самых важных и наболевших вопросов. Представленные на ассамблее парламенты сорвали проект финансовой реформы и план оздоровления бюджета, ибо это потребовало бы от них денежных затрат. Они согласились лишь на то, на что требовалось пассивное одобрение, не более. Они предоставили правительству самому выпутываться из затруднений.

Правительству и стране нотабли не принесли никакой пользы. Присутствовавшие на ассамблее верхи привилегированных сословий продемонстрировали свою приверженность к узкокастовым привилегиям, которые явно довлели в их сознании над общегосударственными интересами. Все они, каждое по-своему, тянули страну назад. Прелаты не одобряли галликанства, т. е. национальной церкви, и тяготели к Риму. Родовитые дворяне с тупым упорством требовали себе во всем первого места, не понимая, что ход истории уже закрыл перед ними эту перспективу. Новое, чиновное, дворянство, самое богатое и самое влиятельное из всех привилегированных сословий, также вступило на путь реакции. Оно имело возможность дать иное направление финансовой политике правительства. Оно предпочло уклониться. В этом отношении поведение парламентов на нотаблях 1626 г. было своего рода поворотным пунктом в переходе от поддержки ими абсолютизма к оппозиции к нему.

Кроме того, собрание нотаблей оказалось делом затруднительным для самих сословий. Прелаты снова столкнулись с воинствующим галликанством парламентов, в силу чего ассамблея (в которой они, имея собственную организацию духовенства, вообще были мало заинтересованы) принесла им только неприятности и никакого положительного результата. Дворяне не играли на ассамблее никакой роли и ничего не могли добиться. Включить их в состав Совета предложил сам король (кстати, обещание это не было затем выполнено), чиновники этому препятствовали.

Для представителей парламентов ассамблея оказалась прямо-таки опасной. Именно от них зависело принятие самых ответственных и притом положительных (мы б» ы теперь сказали — конструктивных) решений. Они оказались к этому неспособны, ибо оберегание в первую очередь своих привилегий и материальных интересов диктовало им отказ от такого рода шагов. Это роняло их в глазах общественного мнения и усиливало трения с правительством, что в свою очередь грозило новыми посягательствами со стороны Королевского Совета на их привилегии и власть.

Следовательно, никто не был заинтересован в сохранении и дальнейшем, хотя бы спорадическом, функционировании института нотаблей. Он исчез потому, что был бесполезен для правительства и не нужен и даже вреден для сословий. Путь к усилению абсолютизма и к его освобождению от контроля парламентов оказался расчищенным не столько благодаря усилиям Ришелье именно в этом направлении, сколько благодаря неудаче его попытки получить помощь от нотаблей и опереться на них в проведении реформы. Попытка провалилась, и тем самым Ришелье вынужден был поставить крест на помощи этих сословий вообще и парламентов в особенности.

Как же он поступил после провала проекта финансовой реформы? Для осады Ларошели и похода в Италию Ришелье пришлось прибегнуть к старому средству — займам у финансистов. В 1627–1629 гг. они дали казне примерно по 18 млн ливров в год (около 40 % всех доходов), и эти деньги почти полностью были истрачены на содержание армии. В дальнейшем начался рост налогов и — как неизбежное его следствие — волна народных восстаний. Но если финансовая реформа потерпела неудачу, то все же поддержанное общественным мнением согласие нотаблей на создание флота и торговых компаний было получено, и оно имело немалый вес. Кроме того, Ришелье извлек урок из крушения планов первых компаний в 1625–1626 гг. Он теперь отрицательно относился к крупным монопольным компаниям. В 1627 г. он отверг проект двух больших компаний: «Западной» (Compagnie d'Occident) для купцов Парижа и атлантических портов и «Восточной» (Compagnie d'Orient) для купцов, связанных с левантийской торговлей. Ришелье отдал предпочтение компаниям с более узкими целями и районами действий. В 1627 г. была основана компания для торговли и колонизации Канады (Compagnie des cent associés de la Nouvelle France), затем появились компания для колонизации Антильских островов (Compagnie des seigneurs de Saint-Christophe, называвшаяся также «Compagnie des Indes Occidentales»), компания для торговли с Берберией и т. д.[696] Дела всех этих компаний шли неблестяще, но все же благодаря им крепли заатлантическая колонизация и торговля Франции, развертывались и расширялись отечественные мануфактуры.

Заключение

а каких моментах следует — остановиться, обозревая добытые нашим исследованием итоги?

Прежде всего, что дало оно для определения уровня развития капиталистических отношений в 1610–1620 гг. как во Франции, так и в других государствах Западной Европы?

Зарождение и развитие капиталистического уклада имело для каждой из стран отчетливо выраженные особенности, проистекавшие из обстоятельств внутреннего и внешнего порядка. Поэтому движение этих стран в направлении к буржуазному строю проходило не только в разных формах — что достаточно хорошо известно, — но и разными темпами, что также известно, однако далеко не всегда учитывается для отдельных кратких периодов.

Франция XVI — первой трети XVII в. представляет собой в этом плане интереснейший феномен.

XVI век открыл для нее эпоху значительного экономического подъема во всех отраслях хозяйства, что было связано с появлением ранних форм капитализма. Но уже в последней трети столетия наметился упадок, вызванный в основном ожесточенной сорокалетней гражданской войной, которая сама явилась социальным и политическим следствием этого подъема. Ликвидация междоусобицы и экономический прогресс в первом десятилетии XVII в. привели к укреплению и дальнейшему развитию капиталистического уклада. Однако к этому времени уже отчетливо обозначились признаки, свидетельствовавшие о разном уровне развития капитализма в странах Европы и в силу этого — об изменении их экономической потенции в овладении европейскими и заморскими рынками. В Голландии и в Англии капитализм развивался и более быстрыми темпами и глубже проникал в цитадель феодализма— аграрный строй. К тому же в Голландии эти экономические успехи в достаточной мере подкреплялись политикой буржуазной республики, Англия же вплотную подошла к буржуазной революции. Начавшийся экономический упадок Испании еще не успел полностью обессилить ее также и в политическом плане; в то время она являлась колониальной и европейской державой первого ранга.

Экономические интересы этих четырех — главных в ту пору — западноевропейских стран теснейшим образом переплетались с их политическими притязаниями и программами. В известной мере экономика начала даже определять собой борьбу не столько из-за колоний (для изучаемого периода это соперничество еще не приобрело острой формы), сколько из-за промышленно-торговой гегемонии в самой Европе. Одной из главных задач каждой из стран стало овладение внешними рынками, что диктовалось насущными потребностями ранней мануфактуры. Рынки соседних стран представляли самую близкую добычу и — при наличии известных условий — значительные барыши. Подобного рода выгоды приобретались преимущественно в ущерб развитию экономики этих соседей. Голландцы богатели от эксплуатации Испании и особенно — обширного французского рынка, нанося тяжелый урон французской промышленности и торговле и задерживая развитие во Франции капиталистического уклада. Англичане богатели за счет Испании и частично Франции, французы — за счет Испании и отчасти Германии. Характерно, что усиление протекционизма в Испании в 1620-х годах сразу же ударило по интересам французских купцов и мануфактуристов; если бы правительство Оливареса было в состоянии эффективно осуществить начатую линию экономической политики и закрыть для всех — или почти всех — французских товаров испанский и американский рынки, потери Франции были бы еще значительнее.

Глубокая заинтересованность в овладении рынками соседних стран в пределах Западной Европы в точном значении этого понятия дополнялась и естественно сочеталась с такими же тенденциями по отношению к рынкам Центральной, Северной, Восточной и Юго-Восточной Европы и Ближнего Востока. Борьба за них входила составной частью в сложный узел международных отношений и целой серии военных конфликтов, объединенных названием Тридцатилетней войны.[697] Но уже в ту пору этот комплекс взаимоотношений не ограничивался одной Европой. Хотя главный фокус столкновений находился в ней, нити от него тянулись далеко на другие континенты.[698] Кроме того, следует подчеркнуть, что всего лишь через несколько лет после окончания Тридцатилетней войны дело дошло уже до настоящих «торговых войн» (англо-голландских, франко-голландских, франко-английских и т. д.), в которых добывалось экономическое преобладание на тех или иных рынках.

Для Франции того времени очень характерно, что общее отставание ее мануфактур от Голландии и Англии было усугублено начавшимся в 1610-х годах подчинением французской торговли и промышленности интересам английских и голландских купцов и мануфактуристов. Таким образом, в концерте трех стран, прочно вступивших на капиталистический путь развития, Франция не только оказалась в неравноправном положении по сравнению со своими северными соседями; более того, в тот период она оказалась единственной из этих стран, испытавшей серьезные трудности в данном плане.

Эти выводы имеют, как нам представляется, непосредственное и очень существенное отношение к критике теории «кризиса капитализма» в XVII в. В первой главе настоящей книги мы не раз подчеркивали, что историки, придерживающиеся этой теории, фактически делают исключение для Голландии и Англии, в отношении которых они больше подчеркивают момент слишком медленного темпа развития капитализма вообще. Зато Франция является для них одним из наиболее выигрышных доказательств наличия кризиса. Между тем анализ не только самой французской экономики, но и ее соотношения с английской и голландской убеждает нас в том, что дело заключалось не в препятствиях, на которые наткнулся в своем развитии способ капиталистического производства как таковой (из чего, однако, не следует делать заключения, что он вообще развивался беспрепятственно). Встретившиеся на его пути трудности были особого рода и не дают оснований говорить о «кризисе капитализма» в XVII в. В экономическом плане мануфактурному производству имманентно присущи свои особенности и в первую очередь относительно медленные темпы развития и относительная слабость капиталистических элементов, особенно вначале. Что же касается политической сферы, то военный потенциал той или иной страны в ее действиях как в Европе, так и за ее пределами играл весьма существенную роль в овладении внешними рынками. Конкретный пример Франции является, по нашему убеждению, доказательством именно отсутствия кризиса капитализма в XVII в.

Вследствие этого французский протекционизм XVII в. нельзя рассматривать как общее средство выхода из кризиса капитализма. Он имел целью оградить национальную мануфактуру от непосильной для нее в ту пору чисто экономической конкуренции с более развитыми странами. Можно предположить, что аналогичный характер был присущ протекционизму и в других странах. Сложный комплекс экономических явлений, характерный для XVI–XVII вв., коренился, на наш взгляд, не в кризисе, постигшем новый, капиталистический способ производства чуть ли не сразу после его появления на свет. Какой бы смысл ни вкладывать в понятие «кризиса» (пусть даже мысль о «кризисе роста»), он мало соответствует реальной обстановке первой половины XVII в., при анализе которой в столь «показательной» в данном отношении Франции на первый план выступили причины другого рода, о чем уже была речь.

Какие же выводы можно сделать из рассмотрения социальной неолитической истории Франции изучаемого периода?

Социальная структура Франции представляла собой, пожалуй, неповторимое для того времени сочетание различных сословий: 1) привилегированных, феодальных и по сути и по происхождению духовенства, знати и старого родовитого дворянства, 2) буржуазного по происхождению, но уже почти феодального по сути архипривилегированного чиновного нового дворянства, 3) еще безгласной в политическом отношении, но экономически довольно развитой и немолчно вопившей о своих насущных нуждах торгово-промышленной буржуазии, 4) народных масс города и деревни, тяжело страдавших не столько от развития капитализма, сколько от недостаточного его развития. Французское общество той поры действительно находилось в постоянном брожении, и классовые, равно как и сословные, противоречия были достаточно выражены. Однако, на наш взгляд, это отнюдь не было подготовкой к появлению революционной ситуации, якобы сложившейся в середине столетия. Развитие капитализма, т. е. новых производственных отношений, еще не наталкивалось внутри страны на противоречия, разрешить которые могла бы только буржуазная революция. Основная линия политики абсолютизма по своему направлению благоприятствовала буржуазии, которая очень нуждалась в центральной сильной власти, способной защитить ее экономические интересы также и за пределами Франции. В обоснованности подобной оценки нас убеждает и сам характер политической борьбы изучаемого периода.

Гражданские войны второго и третьего десятилетий XVII в. распадаются на два главных этапа. 1614–1620 гг. заполнены борьбой знати и родовитого дворянства обоих вероисповеданий, выступивших против правительства и потерпевших поражение. Второй этап — 1620–1629 гг. — был периодом борьбы, предпринятой правительством против политической партии гугенотов; и в этом случае победа также досталась абсолютизму. На обоих этапах победа правительства была обусловлена не столько его военной мощью, сколько расстановкой социальных сил. В итоге в начале 1630-х годов с политической сцены сошли как самые реакционные феодальные сословия («Фронда принцев» была последним их всплеском), так и не совместимая с национальным централизованным государством сепаратистская гугенотская «республика», не имевшая внутренней социальной сплоченности.

Очень важно подчеркнуть, что по самым основным чертам эти внутренние войны были своеобразным выражением развития в стране капиталистических отношений. Без новых явлений в экономике и в социальной структуре государственная власть не могла бы усилиться настолько, чтобы реакционным сословиям знати и старого родовитого дворянства пришлось длительное время бесплодно воевать с ней. Эти сословия просто забрали бы себе первенствующие позиции без вооруженного столкновения, путем дворцового переворота; примеров тому в Европе изучаемого периода было достаточно. В таком случае и «гугенотское государство» могло бы добиться для себя примерно такой же автономии, которой — при всей разнице между ними — отличалась Каталония в системе испанского королевства, что, очевидно, задержало бы процесс сплачивания национального государства. Неспособные завоевать себе победу, реакционные сословия и сепаратистская гугенотская республика активно мешали своими вооруженными выступлениями экономическому развитию страны, истощая ее материальные ресурсы как непосредственно, разоряя в процессе смуты деревни и города, так и косвенно, способствуя увеличению налогов, необходимых для борьбы с ними. Очень важной чертой гражданских войн 1610–1620-х годов является также то, что они протекали почти в «чистой» форме борьбы правительства с феодальными сословиями и гугенотской республикой. Народные восстания 1624–1629 гг., как городские, так и крестьянские, по своему числу и масштабам не идут ни в какое сравнение с восстаниями второй половины XVI в. и 1630–1650 гг. По нашему мнению, это объясняется сравнительно небольшим в ту пору ростом налогов; в обстановке внутренней борьбы со знатью и гугенотами правительство остерегалось усиливать недовольство широких народных масс. Разумеется, между 1629 г. и Фрондой лежит двадцатилетие, заполненное почти непрерывными народными восстаниями, вызванными небывалым ростом налогов в связи с внешней войной. Однако важно подчеркнуть, что позиция торгово-промышленной буржуазии существенно за этот период не изменилась. Хотя налоги ложились немалым грузом и на нее, политику правительства она в целом поддерживала.

Нам представляется, что эти особенности экономики и социальной структуры Франции, равно как и ее политическая история в первой трети XVII в., являются выражением тех же важнейших обстоятельств, которые определяли характер и темпы развития в ней капитализма. «Классическая страна феодализма» не могла столь быстро расправиться со старым отяжелявшим ее грузом, как это сделала маленькая Голландия, отягощенная им лишь в малой степени, или же Англия с ее неповторимо быстрым темпом проникновения капитализма, в сельское хозяйство и с действительно обуржуазившимся «новым дворянством». Французской торгово-промышленной буржуазии пришлось пережить тогда трудную полосу и в экономическом, и в политическом отношениях, и помощи она могла ждать лишь от правительства. Но это отнюдь не означает, что во Франции уже объективно создались условия для «кризиса капитализма» или для «кризиса феодализма» и подготовки буржуазной революции. А ведь именно подробно исследованное нами третье десятилетие XVII в. большинство сторонников теории «кризиса капитализма» и теории «всеобщей революции» в XVII в. считают начальным этапом этих процессов.

Что касается французского абсолютизма, то 1620-е годы сыграли в его развитии в XVII в. определяющую роль. Обычно это связывается с именем Ришелье, якобы резко изменившим курс политики своих предшественников. Наше исследование политической борьбы в 1620–1624 гг. дает основание считать, что перемены курса как таковой не было, что Ришелье в основном шел по пути, намеченному еще до него. Бесспорно, однако, что он добился такого успеха, которого ранее не добивался никто. Но нам представляется, что этот успех был определен глубокими сдвигами в самом французском обществе, происшедшими в 1610–1620 гг. Без них этому крупнейшему политическому деятелю в истории абсолютистской Франции довелось бы, Наверное, скоротать жизнь в захолустном епископстве, не имея возможности проявить свои выдающиеся таланты, либо кончить жизнь в заключении или изгнании.

Политика Ришелье в первые годы его правления (1625–1629) представляет в этом плане чрезвычайный интерес. Хотя главные ее линии были намечены еще ранее, но осуществление их — и притом в очень сложной внутренней, и особенно внешней, обстановке — действительно потребовало большого политического мастерства. При этом пути и средства, выбранные для достижения поставленных целей, отчетливо показывают, что реальные возможности, которыми располагал в ту пору французский абсолютизм, были еще ограничены. Во всех областях внешней и внутренней политики. центральную власть лимитировали многочисленные вредные старые и вновь возникшие привилегии различных сословий господствующего класса, безденежье, сепаратизм знати и юго-западных провинций, слабость на международной арене и многое другое. События 1625–1629 гг. представляют собой любопытную во всех от ношениях картину поисков кардиналом Ришелье средств и способов преодоления препятствий, стоявших на пути экономического и политического укрепления Франции, поисков, не всегда увенчивавшихся в те годы успехом.

Характеризуя французский абсолютизм той поры, необходимо также отметить, что правительство было крайне заинтересовано в увеличении богатства торгово-промышленной буржуазии, ибо это было теснейшим образом связано с ростом государственных доходов; сама же буржуазия могла богатеть лишь при помощи и содействии центральной власти. Следовательно, политический союз этих сил еще не был разорван. Что касается дворянства, то борьба двух его фракций — родовитого и нового — между собой также еще не была изжита, и это давало правительству возможность усилить свою самостоятельность, используя соперничество сословий в своих интересах.

Разумеется, история правления Ришелье не кончается победой над гугенотами, завершившейся «эдиктом милости» 1629 г. Но история Франции 1630–1650-х годов, включая Фронду, — это уже новый этап в развитии капитализма во Франции и французского абсолютизма.

Rеsumе

Ce livre concerne l'histoire économique, sociale et politique de la France pendant les premières décennies du XVIIe siècle et surtout durant les années 1620–1629. La première partie (chapitres I–III) est consacrée à la critique de la théorie de la «crise générale du XVIIe siècle», à l'étude des traits particuliers propres au capitalisme de cette époque, de la structure sociale et de la situation difficile de l'économie capitaliste en France pendant les années 1610–1629. Dans les chapitres IV–VI l'auteur examine les événements politiques les plus importants: lutte contre les huguenots, politique des devanciers de Richelieu, système des finances publiques, activité de Richelieu au début de sa carrière, assemblée des notables de 1626–1627.

Le choix de cette période et des thèmes est dicté par les considérations suivantes.

Ce n'est qu'au début du XVIIe siècle que les particularités les plus originales propres à chaque pays du capitalisme européen se sont dessinées avec netteté. Une nouvelle hiérarchie des Etats commença à se révéler suivant leur place dans l'évolution du capitalisme. Les pays où son rythme était le plus rapide — Flollande et Angleterre — étaient comparativement en avance et leur force politique s'augmentait pour autant.

Ce progrès était d'autant plus évident que le développement des autres pays européens retardait sensiblement. L'essor du capitalisme au XVIe siècle ne put être consolidé partout. Dans quelques pays — Italie, Espagne, Allemagne — les éléments capitalistes, encore tout récents et assez sporadiques, ont éprouvé de grands échecs. La France se trouvait dans une situation particulière. Les guerres civiles du XVIe siècle ont considérablement ralenti la marche du capitalisme industriel et commercial, et son redressement pendant le règne plus propice d'Henri IV fut assez court. En 1610–1629, la conjoncture économique restait encore fort instable ainsi que la situation politique; le capitalisme rencontrait des obstacles qui pouvaient ralentir une fois de plus son cours pour un long terme. L'opposition politique de l'aristocratie féodale aux tendances centralisatrices de l'absolutisme aggravait l'avenir des forces progressistes. Ce groupe social, animé d'un programme réactionnaire, représentait un obstacle au progrès de la bourgeoisie. La personnalité de Louis XIII suggérait aux aristocrates l'espérance de pouvoir mettre le roi sous leur tutelle afin de diriger la politique intérieure et extérieure au gré de leurs intérêts. La perspective d'une prépondérance politique, pareille à celle dont jouissaient les grands d'Espagne, semblait être ouverte aux princes, ducs et pairs de France, ce qui aurait sérieusement entravé le développement du pays entier.

En fait, les forces progressistes — bourgeoisie et masses populaires — étaient déjà assez vigoureuses pour faire pencher la balance au profit du progrès économique et politique en appuyant le gouvernement dans sa lutte contre les tendances séparatistes et réactionnaires. Mais c'étaient des processus profonds et latents pour la plupart des contemporains. Les réalités quotidiennes — guerres civiles, insurrections des huguenots, soulèvements populaires — donnaient plutôt l'impression de l'instabilité politique et de l'insécurité générale. Cette impression semblait être d'autant plus fondée que la situation économique restait précaire et que les finances publiques étaient dans un état déplorable. La bourgeoisie exigeait des mesures protectionnistes plus strictes, la misère du peuple était manifeste, les révoltes semblaient imminentes. Le gouvernement s'efforçait de parer tant bien que mal, à ces difficultés, mais ses efforts restaient presque vains principalement à cause des charges nécessitées par les guerres civiles et la Guerre de Trente ans.

Ces phénomènes invitent l'historien à dépasser les frontières d'un seul pays et d'étudier le développement du capitalisme en France conjointement avec l'examen de la situation économique de l'Europe en général. Ce point de vue est d'autant plus nécessaire que, de nos jours, dominent des théories fort intéressantes sur le complexe des phénomènes propres au continent entier, — théories de la «crise générale du XVIIe siècle». La place réservée à la France par les auteurs de cette conception est toute particulière puisque le retard («la crise») de l'évolution capitaliste s'y était produit d'une manière évidente sans anéantir toutefois le fondement économique de la bourgeoisie.

* * *

L'évolution capitaliste de la France pendant la période examinée était fortement influencée par le capitalisme des pays voisins, principalement de la Hollande et de l'Angleterre. Ces trois Etats progressaient vers la société bourgeoise non seulement chacun à sa manière — ce qui est bien connu — mais à un rythme fort différent, qu'on ne prend pas habituellement en considération pour des périodes de courte durée. La France des années 1610–1629 offre sous ce point de vue un exemple d'importance.

Du niveau différent que le capitalisme atteignit alors dans ces pays résultait une grande différence de leurs forces économiques et politiques tendant à la prépondérance commerciale sur les marchés tant européens que mondiaux. Les intérêts économiques de ces puissances (y compris l'Espagne, dont le déclin économique n'empêchait pas d'être encore un Etat européen et colonial de premier rang) s'enchevêtraient étroitement avec leurs actions politiques. L'économie commençait déjà d'orienter, dans une certaine mesure, la lutte des Etats européens vers l'hégémonie politique en Europe même. Un des problèmes les plus urgents était la conquête des marchés extérieurs, d'une importance extrême pour les manufactures de cette époque. Les marchés des pays voisins offraient des chances à l'enrichissement plus facile et plus efficace. Mais ces avantages s'acquéraient en général aux dépens de l'économie de ces voisins. Les Hollandais s'enrichissaient en exploitant les marchés d'Espagne et surtout de France, causant de grands dommages à l'industrie ainsi qu'au commerce français et nuisant au développement capitaliste de la France. Les Anglais s'enrichissaient aux dépens de l'Espagne et partiellement de la France, les Français — au dépens de l'Espagne et de l'Allemagne. Le fait est bien significatif: des mesures protectionnistes, prises par Olivarès durant les années 1620, ont porté un grand dommage aux intérêts des marchands et des manufacturiers français. Si le gouvernement espagnol avait pu continuer cette politique de prohibitionnisme, fermant aux marchandises françaises les marchés espagnols et américains, les pertes des Français auraient été encore plus grandes.

Les efforts pour conquérir les marchés voisins s'accompagnaient d'une politique tendant à gagner la prépondérance commerciale sur tous les marchés européens ainsi que sur ceux du Proche-Orient. La lutte en vue d'acquérir ces marchés lucratifs est manifeste dans les conflits internationaux, surtout dans la Guerre de Trente ans. Et après une vingtaine d'années survinrent les guerres purement «commerciales» (anglo-hollandaises, franco-hollandaises, franco-anglaises etc.).

Pour les années 1610–1629, il faut prendre en considération les phénomènes suivants: possédant des manufactures assez nombreuses, un commerce bien développé, des ressources abondantes et une population dense, l'économie française rétrogradait plutôt. Il semble que les éléments capitalistes auraient dû progresser d'une manière ininterrompue, suivant tout au moins le rythme de la première décennie. Pourtant c'est le contraire: même la stabilisation de la production et du commerce au niveau atteint a été mise en doute. Impossible d'en rejeter la faute uniquement sur les guerres civiles, quoique les événements des années 1614–1629 aient accru, et de beaucoup, l'instabilité de l'économie.

La cause principale de ce phénomène consiste dans le niveau plutôt bas de l'industrie capitaliste en France. Les indices les plus essentiels le prouvent. La division du travail dans les manufactures françaises était loin de celle qui existait dans les manufactures hollandaises et anglaises. Le nombre des ouvriers qualifiés était insuffisant, ce qui empêchait les patrons de varier les salaires d'une manière efficace pour en tirer un bénéfice plus grand. Les subventions de l'Etat, absolument indispensables à cette époque, étaient toutes accidentelles et assez ques, l'accumulation des capitaux restreinte, la France étant écartée du pillage direct des colonies.

Il en résultait une cherté relative de la production industrielle française, de sorte que les manufacturiers et les marchands français étaient pour la plupart incapables de soutenir en France même, ainsi que sur les marchés étrangers la concurrence des Anglais et des Hollandais. Ils étaient souvent obligés de placer leurs capitaux ailleurs: en participant aux fermes, en achetant les offices, la terre etc. Parfois même les marchands français avançaient leur argent aux marchands hollandais ou espagnols. De cette manière, les profits acquis dans l'industrie et le commerce ne servaient pas toujours au progrès de l'économie purement capitaliste.

La navigation ainsi que le commerce océanique étaient aussi en retard en comparaison avec ceux de la Hollande ou de l'Angleterre. Le particularisme urbain étant très vif chez les marchands français, il en résultait que dans toutes les compagnies de commerce fondées par eux et non par le gouvernement, le nombre d'associés était en général restreint, ce qui rendait la concurrence encore plus difficile sur les marchés étrangers. A cause de ces difficultés, un protectionnisme effectif et suivi constituait pour la bourgeoisie française un problème dont la solution devenait de plus en plus urgente. Elle la demandait avec obstination et cette solution semblait être d'autant plus nécessaire que la domination des Hollandais et des Anglais sur le marché français s'étendait et s'affermissait de plus en plus. Parmi ces trois pays, dont l évolution capitaliste se maintint au début du XVIIe siècle, la France «occupait non seulement une place mineure, mais c'était le seul Etat dont le développement capitaliste éprouvait vraiment de grandes difficultés.

Ces considérations ont guidé l'auteur dans sa critique des théories de la crise générale du XVIIe siècle et de la crise du capitalisme en particulier. Les historiens qui ont contribué à l'élaboration de ces théories (R. Mousnier, E. J. Hobsbawm, R. Romano, P. Chaunu, H. R. Trevor-Roper etc.) ont pour la plupart atténué leurs conclusions quant à l'économie hollandaise et anglaise; ils soulignent plutôt le rythme trop lent à leur avis de ce processus même dans les pays développés. La France, par contre, leur offre une preuve des plus convaincantes de l'existence de la crise du capitalisme (réduction de la production, baisse des prix, diminution des bénéfices, chômage etc.) et des conséquences de cette crise pour les structures sociales et politiques. En analysant l'économie française ainsi que ses liens avec celles des pays plus développés, l'auteur trouve des arguments contraires à ces théories. Les difficultés éprouvées à cette époque par le capitalisme européen ne doivent pas être considérées comme des crises de production et de marché. Elles proviennent de la nature même du système capitaliste à ses débuts, c'est-à-dire à l'époque des manufactures. Le rythme assez lent (en comparaison avec celui de l'industrie capitaliste, mécanisée) était inévitable à cause de la prépondérance du travail manuel dans les manufactures. Quant à la faiblesse relative des éléments capitalistes dans le volume entier de la production, elle provient de ce que les manufactures coexistaient avec toutes sortes de métiers dans les villes et le travail artisanal dans les campagnes. Il est à remarquer que la force 'économique d'un pays, c'est-à-dire le niveau de son évolution capitaliste, contribue, et de beaucoup, à la conquête des marchés étrangers.

Quant à la France, l'exemple de son économie pendant les années cruciales 1610–1629 — la plupart des historiens considèrent ces décennies comme le début de la crise dans l'Europe entière — démontre que la cause principale de cette situation déplorable consistait dans la faiblesse de l'industrie capitaliste de France, incapable de soutenir la concurrence commerciale des Hollandais et des Anglais sur les marchés tant français qu'étrangers. Dans ces conditions, le mercantilisme était le moyen efficace non pas de surmonter la crise de la production capitaliste, mais de protéger les manufactures nationales contre la concurrence commerciale des pays plus développés et d'assurer par ce moyen leur domination sur le marché national ainsi que la participation lucrative des marchands français au commerce mondial.

L'auteur estime par conséquent que ce n'est pas une crise de la production capitaliste qui eut lieu au XVIIe siècle, mais plutôt une lutte économique — et politique — entre les pays où le capitalisme se développait de manière inégale.

La structure sociale était d'une complexité particulière en France, A côté des classes et des états médiévaux en désagrégation surgissaient déjà les éléments des classes futures de la société bourgeoise. Le haut clergé, l'aristocratie féodale et la noblesse d'épée, jouissant de privilèges nombreux, étaient — tant par leur origine que par leurs moyens d'existence, c'est-à-dire par le caractère féodal de leurs revenus et leur place dans la production sociale — des états purement féodaux quoique leur puissance politique s'était beaucoup affaiblie au cours des temps. Bourgeoise d'origine, la noblesse de robe s'était presque pleinement féodalisée quant à ses moyens d'existence (rentiers terriens, propriétaires d'offices); son ascension sociale, qui la mêlait de plus en plus à la noblesse d'épée et même à l'aristocratie, commençait de l'encliner vers ces états dans le plan politique aussi, mais ce n'était que le début de ce processus.

La bourgeoisie industrielle et commerciale, déjà nombreuse, mais pas assez riche, dépourvue des privilèges politiques et fiscaux espérait surmonter les obstacles économiques à l'aide de l'absolutisme, de ses mesures protectionnistes et en résultat de sa lutte avec les forces réactionnaires. Les masses populaires des villes et des campagnes, sur le chemin de perdre leur homogénéité relative du moyen âge, souffraient de plus en plus des impôts d'Etat et de l'exploitation tant féodale que capitaliste. Les contradictions assez accusées de classes, ainsi que celles des divers états entre eux, mettaient la société française en mouvement constant, mais elles ne servaient nullement à préparer la soidisant «situation révolutionnaire» des décennies 1640–1650. L'évolution capitaliste en France ne provoquait pas à cette époque des contradictions de classes tellement avancées que seule une révolution bourgeoise était capable de surmonter. La politique absolutiste était encore en général propice à la bourgeoisie (mesures mercantilistes, centralisation administrative et politique, lutte contre les forces réactionnaires et séparatistes etc.) qui était encore loin de former une classe nationale homogène et avait besoin d'un gouvernement puissant pour assurer ses intérêts économiques tant au dedans qu'en dehors du pays.

L'examen de la lutte politique des années 1610–1629 confirme ces conclusions. Elle se divise en deux étapes: 1) 1614–1620, 2) 1621–1629. La première période fut remplie par des guerres civiles dont l'aristocratie féodale et la noblesse d'épée, tant catholiques qu'huguenotes, étaient les promoteurs. Dans leur lutte contre le gouvernement pour obtenir la prépondérance politique elles ont subi un échec militaire. Pendant la seconde période c'était le gouvernement qui entreprit plusieurs campagnes militaires ayant pour but la ruine du parti politique des huguenots. Cette lutte de longue durée était indispensable à la victoire de l'absolutisme sur son ennemie politique — l'aristocratie féodale qui s'appuyait sur les réserves militaires et politiques considérables du parti huguenot.

Pendant la campagne de 1621, presque toutes les villes huguenotes du Poitou, de Saintonge et de Guyenne, La Rochelle exceptée, ont été conquises, de sorte que ces provinces furent soumises au pouvoir royal. Mais le siège de Montauban, qui servait de clef au Languedoc entier, ne réussit pas à l'armée de Louis XIII. La campagne de 1622 visait directement le Languedoc qui fut complètement conquis et ses villes occupées par les régiments royaux. Ainsi le Sud et le Sud-Ouest huguenots étaient soumis. Restait à prendre La Rochelle, ce qui était impossible pour le moment la marine militaire faisant défaut.

En 1625 les huguenots, se préparant au siège imminent de La Rochelle, prirent les îles qui couvrent la ville du côté de la mer. Au début de l'année suivante l'armée royale y rétablit le status quo ante.

Le siège de 1627–1628, longuement préparé, a démontré la faiblesse du parti huguenot. La ville fut non seulement bloquée mais complètement isolée des provinces huguenotes dont les ressources humaines et pécuniaires avaient été gravement atteintes pendant les campagnes précédentes, ce qui a joué un rôle décisif dans la prise de La Rochelle. En 1629, les derniers points d'appui des huguenots dans les montagnes du Languedoc furent liquidés et le parti dissous.

Cette courte analyse montre que le gouvernement avait un certain plan stratégique et que ses succès allaient en se renforçant. Il est à noter que les campagnes de 1621–1622, qui ont préparé d'une manière efficace la victoire complète des années 1628–1629, sont ordinairement estimées par les historiens comme infructueuses, honteuses même pour le gouvernement. En fait, il était impossible d'obtenir une victoire complète et de prendre La Rochelle sans avoir préalablement conquis les provinces du Sud et de Sud-Ouest, ce qui fut précisément réalisé pendant les premières campagnes.

La structure sociale du parti huguenot a aussi contribué, et de beaucoup, au succès de l'absolutisme. Quoique le lien religieux était très fort, les intérêts économiques et politiques de classe divisaient le parti de manière profonde. Les nobles, poursuivant leur programme d'indépendance politique et de défense des privilèges de toute l'aristocratie féodale (indépendamment de la religion), prétendaient se servir à leur gré des ressources militaires et financières du parti. Ce programme, réactionnaire et séparatiste, n'était pas accepté dans son entier par la bourgeoisie huguenote, royaliste pour la plupart dans le plan politique et qui voulait conserver ses privilèges économiques et fiscaux en participant en même temps au progrès industriel et commercial de la France. Elle appréciait l'oeuvre centralisatrice et mercantiliste de l'absolutisme, surtout ses démarches faites en faveur du commerce français à l'étranger. Cette position royaliste était renforcée objectivement par le fait que l'évolution générale du pays était orientée dans le sens bourgeois et que l'absolutisme de cette époque servait à sa manière au progrès du capitalisme.

De cette division du parti il résultait une opposition parfois manifeste de la bourgeoisie huguenote contre les nobles et les chefs de guerre du parti même au temps' de guerre ouverte contre le roi.

Ces contradictions internes affaiblissaient considérablement les huguenots d'autant plus que les masses populaires des villes étaient loin d'appuyer toujours et partout les chefs du parti, nobles ou bourgeois. La plèbe se trouvait dans une position particulièrement difficile et complexe. Les riches bourgeois l'exploitaient en tant que population ouvrière et urbaine dénuée de tous les droits, ce qui la portait parfois à suivre les actions et les exhortations démagogiques des nobles dans leur lutte contre la bourgeoisie. Il arrivait parfois que les villes devenaient l'arène des complots, tant nobles que bourgeois, tendant à concentrer toute la puissance dans les mains d'un groupe quelconque.

En fin de compte le succès de l'absolutisme a contribué au désastre presque complet de la force militaire de l'aristocratie féodale (l'insurrection de Montmorency et «la Fronde des princes» furent ses derniers efforts désespérés), ce qui était le but principal du gouvernement. Ce succès a profité aussi à l'évolution capitaliste du pays en rendant égaux, dans une certaine mesure, les bourgeois français en tant qu'industriels et marchands soumis à la loi d'égalité des concurrents capitalistes. L'unification politique et administrative en fut accrue, renforçant les positions de la bourgeoisie et de l'Etat absolutiste. Au début des années 1630, les groupes sociaux les plus réactionnaires ainsi que «la république huguenote», dénuée d'homogénéité sociale et incompatible avec l'Etat national centralisé, avaient quitté la scène politique.

Il est à noter que, par leurs traits les plus caractéristiques, les guerres civiles des années 1614–1629 ont été l'expression originale de l'évolution capitaliste de la France. Les éléments nouveaux dans l'économie et dans la structure sociale avaient aidé l'absolutisme à devenir suffisamment fort, de sorte que la lutte des groupes réactionnaires avait été et sans succès. Autrement, l'aristocratie aurait acquis la prépondérance politique à l'aide d'une simple révolution de palais, assez fréquente en ce temps. Dans ce cas «l'Etat huguenot» aurait pu profiter lui aussi, en obtenant une autonomie de fait. Il en aurait résulté le retardement du processus de la consolidation nationale ainsi que de révolution capitaliste.

Les états réactionnaires et la république huguenote, incapables d'obtenir la victoire, contrecarraient par leur lutte à main armée le développement économique du pays en épuisant les ressources matérielles tant directement — ruinant pendant la guerre les villes et les campagnes, qu'indirectement — contribuant à l'accroissement des impôts.

Un des traits les plus saillants des guerres civiles des années 1614–1629 consiste en ce qu elles se sont passées dans une forme presque pure de la lutte du gouvernement contre les états réactionnaires et les huguenots. Les soulèvements populaires de cette période ne peuvent pas entrer en comparaison par leur nombre et leur étendue avec celles du XVIe siècle et surtout des années 1630–1650. On peut expliquer ce phénomène par l'accroissement relativement faible des impôts avant 1630. La guerre civile obligeait le gouvernement à une certaine modération dans la politique fiscale.

Les particularités de l'évolution économique, sociale et politique de la France pendant la période étudiée, provenaient de ces mêmes circonstances qui ont déterminé le caractère et le rythme de son développement capitaliste. Le pays classique du féodalisme ne pouvait ni surmonter promptement son passé à la manière de la petite Hollande (qui en était chargée médiocrement), ni suivre l'exemple de l'Angleterre avec son rythme rapide de l'évolution agraire capitaliste, sa «gentry» vraiment bourgeoise, sa puissance navale etc. La bourgeoisie française a dû passer par une période économiquement et politiquement fort difficile.

Les années vingt du XVIIe siècle ont joué un rôle important dans révolution de l'absolutisme en France. C'est au génie de Richelieu qu'on attribue habituellement le «retour à la politique forte d'Henri IV». En fait, la nouvelle étape s'ouvre non pas en 1624, mais en 1620, avec la victoire de Ponts-de-Cé, à la veille des campagnes militaires contre les huguenots. Elle a été déterminée par la défaite de l'aristocratie, ce qui a permis au gouvernement de commencer la lutte contre la «république huguenote». Luynes en a pris l'initiative, mais c'est Richelieu qui l'ait menée jusqu'à la fin.

L'auteur étudie d'une manière très détaillée les événements compliqués des années 1621–1624, qui précédèrent l'arrivée de Richelieu au pouvoir. En examinant le régime financier de La Vièuville et le système de la dette publique dans son entier, l'auteur arrive à la conclusion que c'étaient principalement les campagnes militaires qui ont causé l'énorme déficit de 1622. Le régime d'économie introduit par La Vieu-ville tendait à l'affermissement du budget en retranchant les garnisons et les pensions. Mais le crédit public étant devenu déjà une condition sine qua non de l'existence même de l'Etat absolutiste, il fallait assurer d'une certaine manière les intérêts des créditeurs de la couronne. Cette politique était appuyée par Louis XIII et le mécontentement de la noblesse d'épée et de l'aristocratie fut réduit à rien. La chute de La Vieu-ville a été causée par son échec dans les affaires diplomatiques. Quoiqu'il ait suivi la politique déjà traditionnelle dirigée contre la maison d'Autriche, ses défauts — manque de souplesse et de clairvoyance — l'empêchèrent de la réaliser avec succès.

Cette politique réussit en fin de compte à Richelieu, mais les débuts de sa carrière furent très difficiles. Dénué d'argent et de forces militaires suffisantes, il a tenté malgré tout de fonder des grandes compagnies de commerce et d'intervenir à l'aide de la force armée dans le conflit de la Valteline. Ces tentatives s'avérant infructueuses, il lui fallut recourir à la diplomatie et aux réformes. Le traité de Monçon fut un traité séparé conclu secrètement avec l'ennemi principal, l'Espagne, aux dépens des alliés italiens de la France — Venise et Savoie. Il a permis à Richelieu de gagner du temps afin de se préparer au siège de La Rochelle.

Aux notables, convoqués en 1626, Richelieu a proposé un plan fort détaillé de réformes financières et autres. Il espérait trouver l'appui des cours souveraines (dont les membres étaient en forte majorité), indispensable pour l'enregistrement les édits touchant la création des compagnies de commerce et les mesures fiscales. Le point principal de ce programme était le rachat du domaine non à la manière de Sully (c'est-à-dire en 16 ans et sans débourser d'argent) mais pendant une période courte de 6 ans et à l'aide de fonds suffisants prêtés par les villes et le clergé moyennant intérêts légaux. Par ce moyen le gouvernement espérait avoir, après ce terme, des revenus suffisants et stables.

Les autres réformes prévoyaient la création de la marine ainsi que des compagnies de commerce et le répartissement de l'armée dans les provinces à charge de cellesci.

Le résultat des débats ne fut pas satisfaisant pour le gouvernement. Les notables avaient refusé l'emprunt espéré; ils proposèrent de racheter le domaine à l'aide d'une rente à 6.25 % jusqu'au remboursement total du capital engagé, c'est-à-dire en 16 ans. Ils consentirent à répartir l'armée dans les provinces mais à condition que celle-ci devraient payer un tiers seulement des dépenses. Ils approuvèrent la création de la marine, mais d'une manière abstraite, sans indiquer les ressources financières.

En outre les nobles et les officiers profitèrent de l'assemblée pour présenter au roi leurs requêtes et articles. Les nobles répétèrent les doIéances de leur chambre aux Etats-Généraux de 1614–1615; les parlements protestèrent violemment contre les intendants de justice en réclamant leur renvoi.

L'assemblée n'a donc profité ni au pays, ni au gouvernement. Le projet financier tomba par le fait des officiers, mécontents à cause des intendants et de plusieurs emprunts forcés. Aux projets touchant la marine et le commerce ils ont donné un appui tout formel, laissant le gouvernement à ses propres ressources. Les trois états tâchaient, chacun à sa manière, de tirer le pays en arrière. Les prélats n'approuvaient pas le gallicanisme, c'est-à-dire l'église nationale. Les nobles d'épée réclamaient obstinément la première place pour leur état sans comprendre que cette perspective était déjà fermée. La noblesse de robe, la plus riche et la plus influente de tous, devenait réactionnaire elle aussi. L'assemblée des notables fut pour les parlements le commencement de leur opposition à la politique centralisatrice de l'absolutisme. Tout en ayant des liens de classe indissolubles avec le gouvernement, ces ordres privilégiés accentuaient de plus en plus leurs intérêts de caste, réactionnaires pour la plupart, et qui entravaient le progrès économique et social du pays.

Les moyens employés par Richelieu dans ces conditions défavorables démontrent les possibilités très restreintes de l'absolutisme. Le pouvoir central avait à surmonter des obstacles sérieux: privilèges onéreux des ordres formant la classe dominante, pénurie d'argent, séparatisme des provinces du Sud-Ouest, faiblesse à l'échelle internationale, danger de guerre extérieure etc.

Pour le siège de La Rochelle et les campagnes d'Italie, Richelieu a dû recourir à des emprunts de plus en plut massifs. Les financiers ont prêté au gouvernement plus de 18 millions par an — presque 40 % des revenus totaux de l'Etat. L'augmentation des impôts en fut la suite inévitable et les soulèvements populaires éclatèrent. L'essor politique de l'absolutisme était payé bien chèrement par le peuple.

L'adhésion des notables aux projets touchant la marine et le commerce a joué tout de même un rôle positif. La marine fut créée; les compagnies de commerce, bien que relativement faibles, aidèrent la colonisation et le commerce océanique en augmentant la production des manufactures et en élargissant les marchés étrangers.

Примечания

1

М. Dobb. Studies in the development of capitalism. London, 1946.

2

The transition from feudalism to capitalism. A symposium by P. Sweezy, H. K. Takahashi, M. Dobb, R. Hilton, Ch. Hill. London, 1954; Une discussion historique. Du féodalisme au capitalisme par G. Lefebvre, G. Procacci et A. Soboul. «Pensée», № 65, 1956.

3

M. Dobb. Transition from feudalism to capitalism. London, 1963.

4

Рецензия И. Звавича на книгу Добба в «Вопросах истории» (1947, № 4); рецензия Ю. Л. Бессмертного на дискуссию (см. прим. 2) в «Вопросах истории» (1955, № 12).

5

Очень интересная и основательная критика этой теории дана в статье П. Вилара: P. Vilаr. Problème of the capitalism. Past and Présent, № 10, 1956.

6

В. Porchnev. Die Volksaufstande in Frankreich. Berlin, 1954.

7

Рецензия Ж. Брю в «Pensée» (1950, №№ 29 и 32); перевод предисловия в «Pensée» (1952, №№ 40, 41). — В 1963 г. вышел французский перевод всей книги: В. Porchnev. Les soulèvements populaires en France de 1623 a 1648. Paris, 1963. Ecole Pratique des Hautes Etudes. VIe section Oeuvres étrangères, IV.

8

R. Mousnier. Les XVIe et XVIIe siècles. Les progrès de la civilisation européenne et le déclin de l'Orient (1492–1715). Paris, 1953. Histoire générale des civilisations, t. IV. Второе переработанное издание вышло в 1956 г. (в дальнейшем ссылки даны на него), третье, также переработанное и дополненное, — в 1961 г.

9

R. Mousnier, ук. соч., стр. 143.

10

Там же, стр. 349, 330.

11

Там же, стр. 47.

12

См. об этом: А. Д. Люблинская. Новейшая буржуазная концепция абсолютной монархии. В кн.: Критика новейшей буржуазной историографии. Сборник статей, М.—Л., Изд-во АН СССР, 1961, стр. 374–403. Тр. Лен. отд. Ин-та истории, вып. 3.

13

См. критику тезиса об уменьшении прибылей в итоге падения цен у П. Вилара (P. Vilar, ук. соч., стр. 21).

14

R. Моusniеr, ук. соч., стр. 65.

15

Earl J. Hamiltоn. The history of prices before 1750. XIe Congrès international des sciences historiques. Rapports, t. I. Stockholm, 1960, стр. 152.— Некоторые исследователи считают, что не только в Англии, но и во всех северных странах благоприятная конъюнктура длилась до 1640–1650 гг. (см. рецензию Жаннена на 3-е изд. книги Мунье в «Revue historique», t. 230, 1963, стр. 180, 181).

16

Следует отметить, что и Мунье приводит для остальных стран лишь отрывочные и редкие данные экономического характера. Подробно он рассматривает во всех отношениях три страны: Англию, Голландию и Францию. Несколько страниц посвящено государственному строю Польши и России. Все прочие страны фактически выпадают из его поля зрения.

17

Судя по данным новых исследований, экономический упадок Италии не следует датировать раньше середины XVI в.

18

Ср. мнение Гамильтона о высоком уровне прибылей в течение не только XVI, но и всего XVII в. (Earl J. Hamiltоn, ук. соч., стр. 160).

19

Ср. также критику теории роста населения как причины движения цен у Гамильтона (ук. соч., стр. 157, 158).

20

На Франции мы остановимся подробнее, чем на прочих странах.

21

Здесь и далее мы сохраняем терминологию, применяемую Мунье.

22

R. Моusniеr, ук. соч., стр. 154. — Подразумевается общность интересов между крестьянами и землевладельцами. Вассалами здесь названы крестьяне (согласно юридической терминологии XVII–XVIII вв.).

23

Ниже будут рассмотрены другие теории, отрицающие буржуазный характер английской революции (см. гл. II настоящей работы).

24

А. Д. Люблинская. Франция в начале XVII в. (1610–1620 гг.). Л., 1959, гл. II.

25

Говоря об Англии, Мунье упоминает об огораживаниях и о сгоне крестьян.

26

А. Д. Люблинская. Франция в начале XVII в. — Что касается социальной опоры знати — дворян, то Пьер Дейон собрал некоторые сведения об ущемлении правительством налоговых привилегий родовитого дворянства в первой половине XVII в. Эти меры воспринимались особенно болезненно в связи с общим обеднением сословия и поддерживали в нем оппозиционные настроения (P. Deyon. A propos des rapports entre la noblesse française et la monarchie absolue pendant la première moitié du XVII s. Revue historique, t. 231, 1964, стр. 341–336).

27

А. Д. Люблинская. Франция в начале XVII в., гл. IV.

28

R. Моusniеr, ук. соч., стр. 166.

29

Там же, стр. 258: «... la maladie baroque».

30

Там же, стр. 229.

31

Там же, стр. 236.

32

R. Mousnier, ук. соч., стр. 236–240.

33

Там же, стр. 242.

34

Там же, стр. 242–244.

35

Там же, стр. 245.

36

Там же, стр. 249–256.

37

Жаннен также сильно ограничивает творческую роль правительства в области экономики (P. Jеannin, ук. соч., стр. 180, 181).

38

Ценный материал дает в этом отношении большое и очень интересное исследование Губера (P. Gоubеrt. Beauvais et le Beauvaisis de 1600 à 1730. Contribution à l'histoire sociale de la France du XVII s. Paris, 1960).

39

Е. J. Hobsbawm. The general crisis of the European economy in the 17th century. Past and Présent, №№ 5, 6, 1954. — О значении этой статьи для дискуссий об Английской революции см.: Л. Манби. Некоторые вопросы прогрессивной историографии в Англии. Вопросы истории, 1963, № 5. — Основные положения своей статьи Хобсбом повторил в 1960 г. (Е. Hobsbawm. II secolo XVII nello sviluppo del capitalisme. Studi storici. Roma, 1959–1960, № 4). Интересные соображения в связи с затронутыми Хобсбомом проблемами высказал Ф. Моро. По его мнению, если упадок и кдснулся некоторых стран, зато он пошел на пользу другим государствам. Моро ограничивает понятие «кризиса», считая, что в лучшем случае можно говорить лишь о стабилизации. Он полемизирует с Хобсбомом относительно замедляющего действия «феодального окружения» (F. Маurо. Sur la «crise» du XVII siècle. Annales Е. S. G., 1959, № 1).

40

Движение цен Хобсбом рассматривает вкратце в особом примечании (Е. J. Hobsbawm. The general crisis… № 5, стр. 49) и считает, что значение этого фактора обычно сильно преувеличивается. Общепринятый взгляд о росте цен вплоть до 1640 г. он уточняет (как и Мунье) данными об их падении, начавшемся уже в 1605–1620 гг. Окончание Тридцатилетней войны совпало с усилением кризиса, вступившего в 1660-х годах и в начале 1670-х годов в самую острую фазу, на которую пришлись и самые низкие цены. Хобсбом признает, что в целом движение цен в течение XVII в. соответствовало периодам кризиса.

41

Хобсбом отмечает, что некоторые исследователи считают наличие абсолютизма признаком экономической слабости страны, и полагает, что следует глубже изучить эту проблему (Е. J. Hobsbawm. The general crisis…, № 5, стр. 38).

42

Отметим при этом, что мнение Хобсбома о «революции» в балтийской торговле (из Балтики в Европу) не выдерживает критики: лес, металлы, материалы для судостроения еще не являются обработанными товарами в полном смысле этого слова.

43

Е. J. Ноhsbawm. The general crisis. № 5, стр. 41.

44

Там же, стр. 43.

45

Хобсбом считает, что в настоящее время еще нельзя считать доказанным мнение Чиполла о более высоких издержках производства итальянских товаров при одинаковом их качестве с товарами других стран.

46

Следует особо подчеркнуть, что мануфактура как первая стадия капиталистического производства не исчезла в Италии в XVI–XVII вв.; она сохранилась вплоть до экономического подъема страны в XVIII в.

47

Хобсбом имеет в виду события 1648–1654 гг.

48

Экспорт помещичьего хлеба не следует ставить в один ряд с экспортом хлеба Тевтонским орденом, русским правительством и т. д. Он зижделся на другой основе.

49

С. Vеrlindеn. Documenten voor de geschiedenis van priizen en lonen in Vlaandern en Brabant. Brugge, 1959; E. Schоlliers. De levensstandaard in de XV-e en XVI-e eeuw te Antwerpen. Antwerpen, 1960.

50

A. Sооm. Der baltische Getreidehandel im XVII Jahrhundert. Stockholm, 1961. См. также рецензию В. В. Дорошенко в «Вопросах истории» (1963, № 10).

51

М. Грох. К вопросу об экономических отношениях стран Восточной и Западной Европы в переломный период Тридцатилетней войны. Сб. «Средние века», вып. 24, М., 1963; М. Маlоwist. L'évolution industrielle en Pologne du XIV au XVII s. B kh.: Studi in onore di Armando Sapori. Milano, 1937; W. Chaplinski. Le problème baltique aux XVIe et XVIIe siècles. XIe Congrès International des sciences historiques. Rapports, IV, Histoire moderne. Stockholm, 1960.

52

L. A. Boiteux. Richelieu «Grand maître de la navigation et du commerce de France», Paris, 1933, стр. 319.

53

P. Jеannin. Les comptes du Sund comme source pour la construction d'indices généraux de l'activité économique en Europe (XVI–XVIII siècle). Revue historique, t. 231, 1964, стр. 320–322 и табл. 7.

54

Там же, стр. 323. — О значении данных Жаннена для оценки теории кризиса в целом см. ниже.

55

F. Маurо. Le Portugal et l'Atlantique au XVII s. (1570–1670). Etude économique. Paris, 1960. См. также указанную выше рецензию Моро на статью Хобсбома (Annales Е. S. С., 1959, № 1, стр. 183).

56

Характерно, что в этой торговле не было резких колебаний за столетие — 1570–1670 гг. Периоды 1600–1620 и 1640–1670 гг. отмечены небольшой депрессией, в 1620–1640 гг. наблюдался значительный подъем.

57

Хобсбом тоже отмечает зарождение в Северной Бразилии плантационного хозяйства уже с конца XVI в.

58

Huguette et Pierre Chaunu. Séville et Atlantique (1504–1650), 1–7 tt. Paris, 1955–1957.

59

Отметим кстати, что по новейшим данным испано-португальская монополия на ввоз пряностей в Европу была отнята в конце XVI в. голландцами с помощью Англии и Франции, т. е. опять-таки конкуренция пошла на пользу передовым странам (H. Kellenbenz. Autour de 1600: le commerce du poivre des Fugger et le marché international du poivre. Annales E. S. C., 1956, № 1).

60

В. И. Ленин. Сочинения, т. 3, стр. 26, 27.

61

А. Д. Люблинская. Франция в начале XVII в. …, гл. I.

62

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 26, ч. 2, стр. 647.

63

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 758.

64

Е. J. Hobsbawm, ук. соч., стр. 46. — Цитата взята Хобсбомом из книги Кларка (G. N. Clark. The seventeenth century, 2 ed. London, 1961, стp. IX).

65

Разумеется, следует отметить необоснованность мнения, будто все социальные движения XVII в. были «неудачными революциями» (см. гл. II настоящей работы).

66

Здесь Хобсбом смягчает резкость своего первоначального мнения.

67

Е. J. Ноbsbawm. The general crisis. № 6, стр. 52, 53.

68

Е. J. Hobsbawm. The general crisis. № 5, стр. 48, 49 и № 6, стр. 62, 63.

69

Добб разделяет это недоумение; причину медленного развития капитализма он усматривает в замедленном темпе вызревания капиталистических отношений в деревне, т. е. в конечном итоге также в «феодальном окружении» (М. Dobb. Transition from feudalism to capitalism.. стр. 3–4, 9).

70

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 271.

71

См. В. И. Ленин. Сочинения, т. 3, стр. 427, 428.

72

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 259: «... капитал… первоначально равнодушен к техническому характеру того процесса труда, которым он овладевает. Он берет его сначала таким, каким застает».

73

В. И. Ленин. Сочинения, т. 3, стр. 428. Ср. там же, стр. 543, 544: «Но ручное производство остается, и на его базисе прогресс способов производства неизбежно отличается большой медленностью».

74

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 361, 362.

75

Там же, стр. 363; ср.: В. И. Ленин. Сочинения, т. 3, стр. 429, 430.

76

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 380. — «Еще в продолжение большей части XVIII века, до эпохи крупной промышленности, английскому капиталу не удавалось, уплачивая недельную стоимость рабочей силы, захватить всю неделю рабочего» (там же, стр. 283). Речь идет о четырех рабочих днях в неделю. Ср. приводимые у Мунье (ук. соч., стр. 233) данные: во Франции до 1666 г. насчитывалось 112 нерабочих дней в году, после 1666 г. их стало 92.

77

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 281.

78

Там же, стр. 380.

79

Там же.

80

Там же.

81

Ф. Энгельс много раз говорит о препятствиях для развития буржуазии из-за цеховых и прочих привилегий. Ср., например: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 107, 168, 279; т. 21, стр. 309.

82

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XXIX, изд. 1, стр. 129, 130.

83

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 25, ч. 1, стр. 369.

84

Там же, стр. 365.

85

Там же, т. 20, стр. 106.

86

Ср. также слова Маркса: «Мануфактура возникает там, где происходит массовое производство на вывоз для внешнего рынка» (К. Маркс. Формы, предшествующие капиталистическому производству. М., 1940, стр. 48).

87

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 25, ч. 1, стр. 368.

88

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 284.

89

Ср. мнение Маркса о широком распространении домашней (прядильной и ткацкой) промышленности даже в Англии и даже еще в первой половине XVIII в. (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 26, ч. 2, стр. 646, 647).

90

В. И. Ленин. Сочинения, т. 3, стр. 433, 438, 441.

91

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 307.

92

Там же, стр. 484.

93

Там же, стр. 372.

94

Там же, стр. 319.

95

Там же, т. 25, ч. 1, стр. 324.

96

Там же, стр. 395.

97

Е. J. Ноbsbawm. The general crisis…, № 6, стр. 54–63.

98

Маркс приводит в качестве примера употребление 500 различных молотков для различных частичных операций (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 353).

99

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 382.

100

Там же, стр. 386; см. также стр. 384.

101

Там же, стр. 365. — Маркс приводит пример существования в Голландии уже в XVII в. специальных мануфактур, изготовлявших только ткацкие челноки (там же, прим. 54).

102

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 384.

103

Там же, стр. 393, 394.

104

Там же, стр. 388.

105

Там же, стр. 393.

106

R. Romano. 1) Tra XVIе е XVII secolo. Una crisa economica: 1619–1622. Rivista storica italiana, v. 74, f. III, 1962; 2) Encore la crise de 1619–1622. Annales E. S. C. 1964, № 1 — B статьях приведена библиография по вопросу о кризисе XVII в. за 1960–1963 гг. Автор подготовил к печати большую работу по истории цен. В 1963 г. он прочел лекцию в Варшавском университете; его специально интересуют вопросы, касающиеся экономической жизни Польши в XVII в.

107

Отметим, что приводимые Романо цифровые данные очень пестры, обнаруживают значительные колебания и не дают оснований для такого категоричного вывода.

108

Вилар выдвигает более убедительную причину. Добыча драгоценных металлов в Америке процветала благодаря применению принудительного дешевого труда и технического усовершенствования (амальгамирования). В XVII в. доходы от рудников резко упали в связи с удорожанием, главным образом из-за катастрофического вымирания местного населения (P. Vilar, ук. соч., стр. 32, 33).

109

P. Сhaunu. Le renversement de la tendance majeure des prix et des activités au XVIIe siècle. Problèmes de fait et de méthode. B kh.: Studi in onore di Amintore Fanfani, t. IV. Milano, 1962, стр. 219–255. — В сносках приведена обширная библиография.

110

Мы оставляем в стороне соображение автора относительно «интеллектуальной революции» в 1610–1680 гг., под которой он понимает победу картезианства.

111

Шоню анализирует книгу Моро и считает, что на деле Бразилия не составляет исключения; однако его доводы малоубедительны. Он приписывает расцвет производства сахара в Южной Бразилии в XVII в. относительной «молодости» этой отрасли, позволившей ей держаться долгое время на определенном уровне.

112

P. Сhaunu, ук. соч., стр. 249. — Шоню называет успехи голландцев необыкновенными и «скандальными» (там же, стр. 252).

113

Некоторые из них приведены в статье Жаннена (P. Jеannin. Les comptes du Sund… стр. 323 и сл., стр. 336).

114

J. Сrауеbесkх. Les industries d'exportation dans les villes flamandes au XVIIe siècle, particulièrement à Gand et à Bruges. B kh.: Studi in onore di Amintore Fanfani, t. IV. Milano, 1962.

115

J. van Hоulle. Déclin et survivance d'Anvers (1550–1700). B кн.: Studi in onore..., t. V. Milano, 1962.

116

Cм. гл. III настоящей работы.

117

G. Clark. The seventeenth century. Oxford, 1929 (второе издание вышло в 1961 г.).

118

М. Roberts. Queen Christina and the general crisis of the seventeentb century. Past and Présent, 1962, № 22. См. заметку об этой статье А. С. Кана (Вопросы истории, 1963, № 2, стр. 197, 198).

119

См. гл. II настоящей работы.

120

В книге Метивье, посвященной «Старому порядку» во Франции, глава о XVII в. так и называется: «Экономическая и социальная лихорадка "Великого века"», а открывающий ее первый параграф озаглавлен «Бурный XVII век» (H. Мéthivier. L'ancien régime. Paris, 1961).

121

H. R. Trevor-Roper. The general crisis of the seventeenth century. Past and Présent, № 16, 1959, стр. 31–64. — Появлению этой статьи предшествовала дискуссия, посвященная революциям XVII в. Она была организована журналом «Past and Présent» в июне 1957 г. в Лондоне. На ней присутствовало около 30 историков. Главное внимание участников было сосредоточено на английской революции, отчасти на восстании в Каталонии (Seventeenth Century révolutions. Past and Présent, № 13, 1958, стр. 63–72). Сам факт созыва конференции весьма знаменателен и свидетельствует о наличии значительного интереса к данной теме. В настоящее время журнал подготовляет выпуск специального сборника статей, появившихся на его страницах и посвященных различным аспектам кризиса в Европе в XVI–XVII вв. (Объявленное заглавие сборника: «The European Crisis 1560–1660»).

122

Trevor-Roper's «General crisis» — contribution to symposium. Past and Présent, № 18, 1960, стр. 8—51.

123

H. R. Trevor-Roper, ук. соч., стр. 31. — Автор развивает взгляды, высказанные впервые в книге Мерримана (R. В. Меrriman. Six contempora-neous révolutions. London, 1938).

124

Автор имеет в виду всякую революцию, ибо в качестве примера эластичной социальной структуры он приводит Англию XIX в., оказавшуюся в силу этого невосприимчивой к царствовавшей на континенте «революционной эпидемии» (H. R. Trevor-Roper, ук. соч., стр. 34).

125

Для Тревор-Ропера Нидерландская революция является всего лишь реформационным движением.

126

H. R. Trevor-Roper, ук. соч., стр. 33, 34.

127

Там же, стр. 32.

128

Характерно, что о капитальном труде советских историков «Английская буржуазная революция XVII в.» (т. 1–2, М., 1954) Тревор-Ропер даже не упоминает, хотя на него имеется рецензия Хилла на английском языке в «World News» (v. 2, 1955, № 30). Не знает он и трудов С. И. Архангельского, В. М. Лавровского и М. А. Барга.

129

H. R. Tгevor-Roper, ук. соч., стр. 36.

130

Не случайно в этом перечне не нашли себе места такие города, как Лондон, Антверпен, Амстердам, Марсель, Лион, Гамбург и др. Отметим, что Париж также никогда не переставал быть крупным торгово-промышленным центром.

131

H. R. Tгevor-Roper, ук. соч., стр. 38–42.

132

Все участники дискуссии подвергли это определение обоснованной критике.

133

H. R. Trevor-Roper, ук. соч., стр. 42.

134

В число этих источников попадает и «Политическое завещание» Ришелье, которое Тревор-Ропер датирует 1629 — началом 1630-х годов, что не соответствует действительности.

135

H. R. Trevor-Roper, ук. соч., стр. 50, 51.

136

Там же, стр. 52.

137

Там же, стр. 54, 61.

138

Тревор-Ропер ссылается при этом на Добба и Хобсбома, подчеркивающих феодальный характер голландской экономики в XVII в. (H. R. Trevor-Roper, ук. соч., стр. 55, прим. 24).

139

H. R. Trevor-Roper, ук. соч., стр. 55, 56.

140

Там же, стр. 56, 57.

141

Там же, стр. 57–61.

142

Там же, стр. 61, 62.

143

Следует отметить, что замечания оппонентов между собой не связаны и частично повторяют друг друга.

144

Trevor-Roper's «General crisis» — contribution to symposium. Past and Présent, № 18, 1960, стр. 18–25. — Поскольку в гл. I подробно разобраны взгляды Мунье, мы ограничимся отдельными замечаниями.

145

Напомним, что первое издание книги Мунье вышло в 1953 г. и о кризисе Мунье писал также в более ранних статьях. Об этих трудах Тревор-Ропер не упомянул ни разу.

146

Выше мы говорили о своем несогласии с выводом Мунье относительно ведущей роли дворян и чиновников в народных восстаниях XVII в. Но в этом случае надо подчеркнуть, что в полемике с Тревор-Ропером Мунье правильно зачисляет (для данного периода) чиновничество в ряды политических противников абсолютизма.

147

Эти соображения Мунье представляются в основном правильными. Однако при этом он словно забывает о том существенном выводе, который сам сделал на основе большого фактического материала — о продажности должностей как форме государственного долга. Поборы с аппарата означали возрастание государственного долга, а уплата процентов по нему ложилась в виде налогов на народные массы. Следовательно, в конечном счете за аппарат расплачивался народ.

148

Выше мы имели случай полемизировать с этим взглядом Мунье на характер восстаний во Франции в XVII в. Мы надеемся еще вернуться к данной теме.

149

С этим выводом Мунье нельзя не согласиться, хотя мы и не считаем знать наиболее опасным противником правительства в 1630–1640-х годах. После провала восстания Монморанси в 1632 г. и до «Фронды принцев» знать оставалась на заднем плане.

150

Напомним, что Мунье видит в меркантилистской политике французского правительства основной способ преодоления экономического кризиса, т. е. по сути его взгляд довольно близок к мнению Тревор-Ропера.

151

В этой датировке подъема промышленной буржуазии Мунье вполне прав.

152

Мунье предлагает начать разработку данной проблемы в международном плане; сам он намеревается осуществлять это в рамках деятельности основанной при Сорбонне и руководимой им комиссии «Centre de recherche sur la civilisation de l'Europe moderne» (cм.: Past and Présent, № 18, стр. 25). Недавно опубликован составленный им подробнейший список тем и вопросов для исследователей (R. Моusniеr. Recherches sur les soulèvements populaires en France de 1483 a 1787. Revue du Nord, № 174, avril-juin 1962, стр. 281–290). Этот вопросник из 53 пунктов распадается на 5 разделов: 1) историография и источниковедение, 2) социальная, экономическая и моральная обстановка восстаний, 3) ход восстаний, 4) их классификация, 5) их последствия (экономические, социальные, моральные и т. д.).

153

Trevor-Roper's «General crisis»… стр. 25–30; см. также его статью (The décliné of Spain. Past and Présent, № 20, 1961) и большое исследование Эллиота (Impérial Spain 1469–1716. London, 1964).

154

В перечне революций в начале статьи Тревор-Ропер приводит еще восстание в Андалусии в 1641 г. и восстание в Неаполе в 1647–1648 гг., но в дальнейшем не говорит о них ни слова.

155

В эти понятия мы вкладываем всю полноту социально-экономической и политической истории отдельных областей (а не только историю территорий), сливающихся постепенно в системе национальной государственной общности.

156

Trevor-Roper's «General crisis». ., стр. 31–33; см. другие его статьи, в частности статью о социальной структуре английского общества XVI–XVII вв. (L. Stone. The inflation of honours, 1338–1641. Past and Présent, № 14, 1958).

157

Trevor-Roper's «General crisis», стр. 38.

158

Там же, стр. 12–14.

159

Точнее было бы сказать, что пример удачных меркантилистских реформ Кольбера Тревор-Ропер хочет использовать для доказательства тезиса: если подобные реформы удались во Франции после неудачной революции, они могли бы удасться и в Англии и тем самым предупредить удачную революцию. Не говоря уже о ненаучном характере поставленного Тревор-Ропером вопроса: «как можно было избежать революции» (что отмечает и Хобсбом), следует подчеркнуть, что реформы кольберовского типа были уже неспособны удовлетворить английскую буржуазию и джентри в 1640-х годах. Им в ту пору нужно было несравненно больше, чем активный протекционизм со стороны правительства. Англия во время революции и Франция при Кольбере не годятся для простого сопоставления, ибо английский капитализм значительно обогнал французский.

160

Нельзя согласиться с мнением Хобсбома о феодальной экономике Голландии. Голландская мануфактура была очень развита в XVII в.

161

Trevor-Roper's «General crisis». стр. 40.

162

Там же, стр. 14–18.

163

К числу таких упущений Хекстер относит рост новой науки, стойкость патриархальной семьи, приспособляемость общества к переменам в экономической и идеологической областях.

164

Ответа Тревор-Ропера мы коснемся ниже.

165

Он, разумеется, прав, оценивая диссолюцию именно под углом зрения социальных ее последствий, что отрицает Тревор-Ропер.

166

Trevor-Roper s «General crisis». ., стр. 8–11; см. также его книгу о Фронде (Е. Коssman. La Fronde. Leyde, 1954).

167

Trevor-Roper's «General crisis». стр. 34–42.

168

Напомним, что на деле он точно указывает 1620 г. как год начавшейся депрессии.

169

Для него это особенно важно, чтобы доказать тяжесть аппарата в Испании.

170

Отметим еще одно противоречие. В начале своей статьи Тревор-Ропер говорит об эластичной или жесткой структуре общества. В дальнейшем при рассмотрении английской революции речь идет уже только о жесткой структуре правительства.

171

См., например, превосходное по обстоятельности и точности исследование Губера о Бовези (P. Gоubеrt. Beauvais et le Beauvaisis de 1600 à 1730. Contribution à l'histoire sociale de la France du XVII s. Paris, 1960).

172

A. de Montchrétien. Traicté de l'oeconomie politique dédié en 1615 air roy et à la reyne mère du roy. Avec introduction et notes par Th. Funck-Brentano. Paris, 1889.

173

J. Duval. Un économiste inconnu du XVII s.; A. de Montchrétien. Paris, 1868; Vandichon. Montchrétien (1575–1621). Amiens, 1882; P. Dessaix. Montchrétien et l'économie politique nationale. Paris, 1901; P. Lavalley. L'oeuvre économique de Antoine Montchrétien. Caen, 1903.

174

M. P. Rudlоff. A. de Montchrétien et les problèmes du développement économique. Revue d'histoire économique et sociale, v. 40, 1962, № 2.

175

Аналогичную ситуацию Рюдлов находит в Германии 1840-х годов и проводит параллели между Монкретьеном и Фридрихом Листом (ук. соч., стр. 148, 149).

176

В данном вопросе Рюдлов усматривает полное совпадение идей Монкретьена и современных теорий подъема слаборазвитых стран (ук. соч., стр. 153).

177

В этом Рюдлов также усматривает полную аналогию с трудами современных авторов, анализирующих большие трудности в процессе индустриализации слаборазвитых стран (ук. соч., стр. 158, прим. 35 и стр. 174).

178

М. P. Rudlоff, ук. соч., стр. 161–164.

179

Там же, стр. 174.

180

A. de Montchrétien, у к. соч., стр. 24, 33, 34.

181

В тексте трактата есть упоминание о предстоящем созыве Штатов (A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 149).

182

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 12–16. — Этот взгляд на роль государства в организации экономики определяет и примененный автором в заглавии его труда термин — oeconomie politique.

183

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 25. — В качестве примеров подобного умения Монкретьен приводит северные народы (т. е. Голландию и Англию) и Катона, который не щадил усилий для обучения своих слуг и даже сделал из этого своего рода промысел (mestier et marchandise).

184

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 26, 27.

185

Там же, стр. 106, 107.

186

Там же, стр. 30.

187

Там же, стр. 88.

188

Там же, стр. 35.

189

Там же, стр. 46.

190

Там же, стр. 40–45.

191

См.: А. Д. Люблинская. Франция в начале XVII в. (1610–1620 гг.). Л., 1959, гл. IV.

192

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 46. — Характерно, что, рассматривая сельское хозяйство, он умалчивает об этом принципе, что и понятно: Франция не только целиком удовлетворяла свои потребности отечественной продукцией, но и экспортировала много хлеба, вина, соли, фруктов и т. д.

193

Термин «искусство» (art) употреблен потому, что, как это часто делалось в XVI–XVIII вв., ремесла и промышленность назывались arts mécaniques.

194

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 47.

195

Это замечание очень любопытно, если учесть, что речь идет о производстве оружия и металлических изделий.

196

На городских рынках осуществлялся контроль над качеством товаров.

197

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 51–56.

198

Монкретьен употребляет именно это слово (estouffer).

199

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 54.

200

Там же, стр. 56.

201

Там же, стр. 60, 61.

202

В производстве полотна сочетались работы на дому (обработка льна, прядение, ткачество) с операциями в централизованных мастерских.

203

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 70–75, 82–83.

204

Там же, стр. 76–80, 223.

205

Там же, стр. 85, 86.

206

Там же, стр. 90, 91.

207

Там же, стр. 91–95.

208

Во Франции дворяне издавна имели право владеть стекольными мастерскими, не теряя своих налоговых привилегий, которые утрачивались при любом другом виде производства.

209

Монкретьен считает эту меру хорошим вознаграждением для тех дворян, которые верно служили королю в гражданских войнах XVI в. Таких дворян-стеколыциков (gentilshommes-verriers) не менее 2500 человек (A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 97). Любопытный аргумент в устах мануфактуриста! Он объясняется тем, что таким дворянам можно не давать пенсий.

210

Характерно, что в его перечень не вошли пушечные, пороховые, ковровые и другие мануфактуры, принадлежавшие по большей части к числу государственных предприятий и пользовавшиеся особым вниманием со стороны властей.

211

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 103–128.

212

Там же, стр. 99.

213

См. также: А. Д. Люблинская, ук. соч., стр. 26, 27.

214

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 119.

215

Там же, стр. 112–114.

216

Там же, стр. 123.

217

Там же, стр. 118, 119.

218

Там же, стр. 128.

219

Там же, стр. 130.

220

Недостаточное внимание к данному аспекту проблемы развития капитализма в XVII в. присуще Мунье, Хобсбому и другим.

221

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 130–137.

222

Там же, стр. 236.

223

Там же, стр. 194–205.

224

Там же, стр. 206.

225

Имеется в виду перемирие между Голландией и Испанией, заключенное в 1609 г. при энергичной помощи Голландии со стороны Франции.

226

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 144, 207, 208.

227

Там же, стр. 209–220.

228

О событиях 1615–1620 гг. см.: А. Д. Люблинская, ук. соч.; о событиях 1620–1626 гг. см. сл. главы настоящей работы. Характерно, что засилье голландских купцов на французском рынке продолжалось вплоть до Кольбера и лишь франко-голландская «торговая» война (1672–1680 гг.) положила этому конец (см., например: H. Еnjаlbеrt. Le commerce de Bordeaux et la vie économique dans le bassin aquitain au XVIIe siècle. Annales du Midi, t. LXII, 1950).

229

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 141, 142. — Мысль о том, что главные доходы государства извлекаются из обложения торговли налогами и поэтому богатство купцов для государства совершенно необходимо, была в ту пору широко распространена (L. A. Boiteux. Richelieu «Grand maître de la navigation et du commerce de France». Paris, 1955, стр. 216).

230

Автор имеет в виду положение купцов во Франции.

231

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 137–144.

232

Там же, стр. 155–166, 189–190.

233

Французскую торговлю с Левантом Монкретьен оценивает как невыгодную. Через один лишь Марсель в Турцию и Персию уходит ежегодно более 7 млн экю, из коих ⅔ в испанской монете, полученной от продажи в Испании французских товаров. Из стран Леванта ввозится главным образом шелк-сырец. Он очень дорог из-за высоких пошлин (до 14–15 %) и, кроме того, — что особенно плохо, — не столько остается во Франции для переработки в ткани, сколько вывозится в Геную, Лукку, Милан и другие города Италии, откуда затем во Францию ввозятся дорогие шелковые ткани, за которые опять-таки надо платить вывозные пошлины в Италии и на швейцарских перевалах. «Всякий, кто носит шелковую одежду, — заключает Монкретьен, — платит более 12 ливров дани» (ук. соч., стр. 221–223). Эта оценка левантийской торговли (вообще довольно широко распространенная в то время) ошибочна. Впоследствии Ришелье убедился в ее неправильности. На деле ввоз шелка-сырца был для Франции необходим. Именно он доставлял сырье для французских шелковых мануфактур; экспорт их изделий давал до 100 % прибыли, а пошлины обогащали казну. На этих мануфактурах было занято около 25 тысяч семей. В уплату за шелк-сырец на Левант уходило золото не из самой Франции, а из Испании, куда сбывались разные товары, привозившиеся французскими купцами из Леванта. Они же продавали часть шелка-сырца в итальянских портах. Вся эта торговля была в руках богатых марсельских купцов, оттеснивших Венецию (L. A. Boiteux, ук. соч., стр. 315, 320).

234

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 226–235. — В 1614 г. доход от ловли трески исчислялся в 10 млн ливров; половина добытой рыбы экспортировалась в Испанию, Италию и Германию.

235

Точнее, никто из авторов, чьи труды были написаны в те годы и дошли до нас. В деловой переписке купцов встречаются соображения, сходные с теми, что высказал Монкретьен. Очень возможно, что в их среде подобные взгляды были достаточно распространены.

236

Отметим следующее любопытное рассуждение Монкретьена: хотя из-за притока американского золота цены сильно поднялись, однако «внутренняя стоимость товаров остается неизменной (la valeur essentielle des marchandises est immuable), в противоположность случайностям цен, которые могут по разным причинам подниматься или падать. То, что ныне дорого, может затем подешеветь», и наоборот (A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 257). «Революция цен» XVI в. обучила современников случайностям ценообразования и разорвала в их представлениях связь между стоимостью товара и его ценой. Монкретьен возвел этот разрыв в догму: стоимость неизменна, цена случайна. А ведь он сделал ценные наблюдения как раз по вопросу о неслучайности ценообразования, указав на причины дешевизны продукции голландских мануфактур и удешевления стоимости голландских товаров!

237

Монкретьен очень подробно излагает структуру голландской Ост-Индской компании и горячо рекомендует правительству устроить такие же компании во Франции (ук. соч., стр. 252–260).

238

Ср. слова Маркса о большом значении голландских мануфактур (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 25, ч. 1, стр. 365, прим. 49).

239

В связи с этим Монкретьен еще раз красочно описывает затруднения, с которыми сталкивались французские купцы в итоге засилья в самой Франции иностранных купцов (в мемуаре финансиста Шарло, поданном Ришелье в 1626 г., указано, что в одном лишь Руане постоянно проживало 60 богатых иностранных купцов, а во всей стране их насчитывалось до 200 тысяч; см.: L. A. Boiteux, ук. соч., стр. 190). Не имея возможности получать даже «честную» прибыль — настолько торговля стала для них убыточной, — они предпочитали вкладывать деньги в ссуды, землю, должности и т. п. (A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 168, 169). Это любопытное замечание показывает, что французскую буржуазию истощали не только налоги, от которых она стремилась укрыть свои капиталы в непроизводительную сферу. В первую очередь это объясняется тем, что в тех условиях инвестиции в отечественную торговлю и промышленность были просто невыгодны. По данным дю Нуайе де СенМартен (относящимся к 1613–1614 гг.), землевладение французской буржуазии было настолько значительным, что со своих земель она получала более 6 млн ливров в год. Инвестиции французского купечества в голландские и венецианские торговые компании превышали 12 млн ливров (см.: L. A. Boiteux, ук. соч., стр. 194).

240

Речь идет об иностранных монетах с меньшим содержанием золота и серебра, чем во французских и испанских (их было много во Франции) монетах. Монкретьен считал, что из серебряных монет в четверть экю (каждая монета равнялась 13 су) фламандцы чеканили монет на 16.5 су, т. е. выгадывали на каждом экю (=60 су) 6 су, иными словами — 10 % (ук. соч., стр. 172). Ср. аналогичные сведения в мемуаре Исаака Разилли от 1626 г. (сб. «Средние века», вып. XX, М., 1961, стр. 342).

241

À. de Montchrétien, ук. соч., стр. 173. — Сборщики налогов требовали полноценной монеты. Кроме того, изобилие мелкой медной монеты способствовало росту цен на предметы первой необходимости.

242

Традиционное соотношение двух драгоценных металлов (1:15) было в XVI в. поколеблено в пользу золота, особенно после 1545 г., когда в Европу хлынуло американское серебро. Во второй половине XVI и в начале XVII в. (монетная реформа Сюлли 1602 г.) новое соотношение не раз узаконивалось, но всегда ненадолго, ибо жизнь требовала все новых и новых поправок.

243

Т. е. указывая платежи в ливрах, а не в определенных монетах.

244

Недаром Генрих IV говорил, что во Франции больше испанских золотых пистолей, чем в Испании (A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 160).

245

См.: А. Д. Люблинская, ук. соч., гл. IV.

246

Монкретьен красноречиво рассуждает о необходимости избежать всяческих бурь (orages et tempestes) при помощи сплочения верхних, средних и низших слоев, которого можно добиться путем объединения интересов людей разного положения (ук. соч., стр. 239).

247

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 343–356.

248

Кроме того, надо лишить голландцев права на речную перевозку соли из Бруажа в Нормандию и Пикардию. Только на этих перевозках они получают в год до 180 тыс. ливров фрахта за свои суда, ибо берут дешевле, чем французы. Монкретьен настаивает на запрете еще и в силу того, что это касается «множества простых людей, возмущения которых следует избегать ради общественного спокойствия» (ук. соч., стр. 185, 186).

249

Монкретьен называет Голландию, Германию, Савойю, Швейцарию, Граубюнден, Валэ, Оранж, Конта-Венессен, Авиньон (ук. соч., стр. 236).

250

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 235–237.

251

Там же, стр. 239–269. — Очень интересны сведения, приводимые Мон-Кретьеном в этом месте о массовой скупке у крестьян зерна и вина крупными оптовыми торговцами, сбывавшими продукты за границу. Бедные крестьяне не вылезали из долгов; едва они соберут урожай, как уже должны его почти целиком отдать, а затем покупать по высокой цене зерно и высевки, чтобы хоть как-нибудь прокормиться до следующего урожая. Они едят плохой хлеб, болеют от него, силы их ослабевают (A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 261–263).

252

См. гл. VI настоящей работы.

253

Монкретьен приводит интересные сведения о массовой эмиграции французов в Испанию, где они возделывали земли, опустевшие после изгнания морисков; арендная плата бьа там ниже, чем во Франции (A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 315–318).

254

A. de Montchrétien, ук. соч., стр. 273–333.

255

Там же, стр. 161.

256

Рюдлов правильно отметил это отличие.

257

См. подробнее об этом: А. Д. Люблинская, ук. соч., стр. 148 и сл.

258

Характерна рознь бретонских и нормандских городов. Марсельские купцы отличались редкой сплоченностью и имели свою особую организацию («les députés du commerce»), своего рода торговую компанию, которая вполне самостоятельно сносилась с королем, французскими послами и даже иностранными государствами, ревностно защищая свои интересы не раз в ущерб общенациональным торговым интересам Франции (L. A. Boiteux, ук. соч., стр. 199, 326).

259

L. A. Boiteux, ук. соч., стр. 47–51.

260

Монморанси был в те годы адмиралом Франции (см. гл. VI настоящей работы).

261

L. A. Boiteux, ук. соч., стр. 79–81, 334.

262

Впоследствии Ришелье часто предпочитал заказывать суда в Голландии.

263

См. гл. VI настоящей работы.

264

L. A. Boiteux, ук. соч., стр. 203–211.

265

См. гл. VI настоящей работы.

266

J. Meuvrеt. Circulation monétaire et utilisation économique de la monnaie dans la France du XVIe et du XVIIe siècles. B kh.: Etudes d'histoire moderne et contemporaine, t. I. Paris, 1948, стр. 27.

267

J. Nadal et E. Giralt. La population catalane de 1553 à 1717. L'immigration française et les autres facteurs de son développement. Paris, 1960.

268

См. гл. V настоящей работы.

269

См. данные у Озе (H. Hauser. La pensée et l'action économique du cardinal de Richelieu. Paris, 1944, стр. 54 и сл.).

270

W. Сооlhaas. Generale missiven van gouverneurs-generaal en raden aan heren XVII der verenigde Oostindische Compagnie, Deel 1: 1610–1638. Haag, 1960.

271

См.: H. Hauser, ук. соч., стр. 36 и сл.; G. Vaumas. Lettres et documents du père Joseph de Paris concernant les missions étrangères (1619–1638). Lyon, 1942. См. также: Г. Жордания. Очерки из истории франкорусских отношений конца XVI и первой половины XVII в., ч. И. Тбилиси, 1939. — Мы собираемся вернуться к теме политики Франции на Ближнем Востоке в 1620-х годах.

272

См. гл. VI настоящей работы.

273

L. Dеsсhamрs. La question coloniale au temps de Richelieu et de Mazarin. Revue de Géographie, Paris, 1885, стр. 367.

274

См. выше, a также уставы голландских торговых компаний, опубликованные в официозном издании «Mercure français» за 1623–1624 гг.

275

Он был опубликован лишь в конце XIX в. См.: L. Deschamps. Un colonisateur du temps de Richelieu Isaac de Razilly. Biographie, mémoire inédit. Revue de Géographie, Paris, 1886. — Русский перевод (с предисловием Р. Мандру) «Мемуар Исаака Разилли о французской колониальной экспансии (1626 г.)». (Сб. «Средние века», вып. XX, М., 1961, стр. 325–349).

276

См. гл. IV настоящей работы.

277

Ришелье не мог остаться равнодушным к этим замечаниям, так как эвентуальная помощь гугенотам со стороны Англии сильно его беспокоила (см. гл. IV и VI настоящей работы).

278

Выше было показано, что на деле положение было не столь обнадеживающим.

279

«Мемуар Исаака Разилли»…, стр. 337 и сл.

280

Об этой реформе тогда много говорили (см. гл. VI настоящей работы).

281

Подобно Монкретьену, он указывает на вред от монетных спекуляций голландцев («Мемуар Исаака Разилли»… стр. 342).

282

Эта сторона источника хорошо подчеркнута Р. Мандру в предисловии к русскому переводу мемуара Разилли («Мемуар Исаака Разилли». стр. 327–329).

283

«Мемуар Исаака Разилли»…, стр. 343. — Ришелье пытался достичь Персии более коротким путем — через Россию (см.: Г. Жордания, ук. соч.).

284

Людовик XIII пережил Ришелье только на пять месяцев.

285

Напомним основные факты истории 1620–1624 гг. До 14 декабря 1621 г. продолжалось правление Люина; затем до февраля 1624 г. правили отец и сын Брюлары (канцлер Силлери и государственный секретарь Пюизье), которых сменил на несколько месяцев сюринтендант Лавьевиль. Еще при нем 29 апреля 1624 г. Ришелье вступил в Королевский Совет; отставка Лавьевиля произошла 13 августа 1624 г.

286

V. Cousin. Le duc et connétable de Luynes. Journal des savants, Paris, 1861–1863; B. Zeller. Richelieu et les ministres de Louis XIII de 1621 à 1624. Paris, 1880.

287

G. Hanotaux. Histoire du cardinal de Richelieu, tt. I–VI. Paris, 1893–1947. — Интересующее нас четырехлетие рассмотрено во второй части второго тома, вышедшего в 1896 г.

288

В этом Аното в точности повторяет аргументацию памфлетов 1619–1621 гг., направленных против Люина.

289

G. Hanotaux, ук. соч., т. 11/2, стр. 337, 338, 382, 383, 386.

290

Там же, стр. 405.

291

Там же, стр. 407–414.

292

Там же, стр. 405, 432, 440.

293

Там же, стр. 486.

294

Там же, стр. 416.

295

Там же, стр. 506–510, 528, 532–535.

296

Там же, стр. 549, 550.

297

V.-L. Tapie. Le France de Louis XIII et de Richelieu. Paris, 1952. стр. 100, 101, 109.

298

Там же, стр. 145.

299

Там же, стр. 123.

300

Там же, стр. 122, 139, 142, 143, 145, 156.

301

Там же, стр. 139, 148, 151, 156, 160, 161.

302

См.: А. Д. Люблинская. Франция в начале XVII в. (1610–1620). Л., 1959, стр. 286–290.

303

В XX в. появилось несколько работ, авторы которых стремятся «реабилитировать» Людовика XIII, показав в нем — в противовес образу, созданному Дюма и Гюго, — многие положительные качества. На основе большого архивного материала они действительно доказали, что король не был глуп, безволен или мелок; порой он даже мог действовать более или менее самостоятельно. Но, разумеется, все подобные «поправки» не могут доказать наличия у Людовика XIII политического таланта (см.: L. Batiffol. 1) Le roi. Louis XIII à vingt ans. Paris, 1910; 2) Richelieu et le roi Louis XIII. Paris, 1934; R. Erlanger. Louis XIII. Paris, 1936; Ch. Romain. Louis XIII, un grand roi méconnu. Paris, 1934; Vaunоis. Vie de Louis XIII. Paris, 1944).

304

О полетте см. ниже.

305

Documents d'histoire publiés par E. Griselle, t. I. Paris, 1910, стр. 41.

306

H. de Rohan. Mémoires. Collection Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 5. Paris, 1837, стр 494.

307

C. Malingre. Histoire de la rébellion excitée en France par les rebelles de la religion prétendue réformée depuis le restablissement de la foy catholique en Béarn en l'année 1620 jusques à l'an 1622. Paris, 1623, стр. 3, 149.

308

Там же, стр. 3.

309

«Присоединяясь к католической вере, они теснее присоединяются к службе королю, ибо их вера [кальвинизм] в какой-то мере отвращает их от полного повиновения и преданности, которыми подданные обязаны по отношению к своему государю» (Documents d'histoire… t. I, стр. 408).

310

Documents d'histoire…, t. I, стр. 403–406; t. II, стр. 372, 373.

311

Там же, t. I, стр. 399, 408.

312

С. Маlingrе, ук. соч., стр. 3.

313

G. Tallemant des Réaux. Historiettes. Texte intégral établi et annoté par A. Adam. Paris, 1960, t. I, стр. 620–621.

314

С. Маlingrе, ук. соч., стр. 151–156.

315

Там же, стр. 259–260.

316

Documents d'histoire…, t. I, стр. 576, 581.

317

С. Malingre, ук. соч., стр. 259.

318

Е. Тrосmé et М. Dеlafоssе. Le commerce rochelais de la fin du XV s. au début du XVII s. Paris, 1952, стр. 24, 44.

319

C. Malingre, ук. соч., стр. 258.

320

Там же, стр. 258, 259. — Офицер-гвардеец Фонтене-Марейль, посетивший Ларошель летом 1620 г., отметил, что на деле свобода этого города призрачна, ибо между советом и народом нет согласия ни в чем и обе стороны непрестанно следят друг за другом (Fontenay-Mareuil. Mémoires. Collection Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 5, Paris, 1837, стр. 154).

321

С. Malingre, ук. соч., стр. 2, 140.

322

В те годы этим термином называли то все Нидерланды, то лишь Северные объединенные провинции, т. е. Голландию.

323

Documents d'histoire…, t. II, стр. 355.

324

G. Saulx-Tavannes. Mémoires. Collection Michaud et Poujoulat, I série, t. 8, Paris, 1837, стр. 232.

325

La justice des armes du roy. S. I., 1622.

326

Cм.: G. Hanоtaux, ук. соч., стр. 415, прим. 1 (в указанном примечании есть аналогичные цитаты из других источников).

327

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 156.

328

В. Zеllег. Le connétable de Luynes. Montauban et la Valteline. Paris, 1879, стр. 86.

329

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 160.

330

Хороший очерк истории Беарна имеется в популярной, но основанной на самостоятельном исследовании книжке (см.: P. Tuсоо-Сhаla. Histoire de Béarn. Paris, 1962).

331

G. Hanotaux, ук. соч., стр. 425, прим. 2. — Тапье считает, что но этому постановлению лишь пасторы обязаны были вернуть церковное имущество, но не обосновывает своего мнения (V.-L. Tapie, ук. соч., стр. 120).

332

Распродажа и раздача секуляризованных имуществ пошла на пользу главным образом дворянству (P. Tucoo-Chala, ук. соч., стр. 62, 66).

333

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 158.

334

H. de Lagагdе. Le duc de Rohan et les protestants sous Louis XIII. Paris, 1884, стр. 21.

335

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 155.

336

Там же, стр. 155, 157; H. de Lagагdе, ук. соч., стр. 21.

337

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 155; С. Malingre, ук. соч. стр. 85; В. Zеllеr. Le connétable de Luynes. стр. 26, 27.

338

C. Malingre, ук. соч., стр. 142.

339

Там же, стр. 342.

340

Там же, стр. 160–231. — Эти незаконные поборы с торговли взимались даже с английских купцов, которых по политическим соображениям гугеноты должны были бы щадить (письмо графа Донкастера к Субизу из Бордо от 23 XII 1621 г. ГПБ, Авт. 72, № 19).

341

L. Anquеz. Histoire des assemblées politiques des réformés de France (1573–1622). Paris, 1859, стр. 336.

342

«... la rébellion et la désobéissance ayant tousjours trouvé sa retraicte et son azyle de seureté dans les armes de ceux de la religion prétendue réformée» (C. Malingre, ук. соч., стр. 251).

343

J. Gassоt. Sommaire mémorial. Paris, 1934, стр. 324.

344

«Есть одно соображение, которое мешает нам отправиться за пределы Франции, — это страх, что внутри страны начнутся религиозные волнения» (Реrrоniana. Coloniae Agrippinae. 1669, стр. 151).

345

В. Zеllеr. Le connétable de Luynes..., стр. 13.

346

Для этого через некоторое время принц Уэльский и Бекингэм проехали: инкогнито через Францию в Испанию; их романтическая авантюра кончилась неудачей.

347

В. Zеllеr. Le connétable de Lüynes. стр. 24, 25; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 157.

348

Письмо Пюизье к Леону от 7 августа 1619 г. ГПБ, Авт. 106, № 66.

349

Гугенотские вельможи и ларошельская, ассамблея были настолько встревожены предполагавшимся назначением Ледигьера, за которым неизбежно последовало бы и его отречение от кальвинизма, что создали в середине марта особый «комитет», который должен был или отговорить Ледигьера, или же организовать сопротивление ему.

350

С. Маlingrе, ук. соч., стр. 146.

351

Во всех источниках фигурирует именно эта дата. Между тем у Аното (ук. соч., стр. 442) ошибочно указано 25 апреля; то же у Тапье (ук. соч., стр. 159). Естественно, что дата 25 апреля не дает возможности ее сопоставления с датой начала экспедиции против гугенотов.

352

Казнь состоялась в начале мая при проезде короля через Тур (С. Malingre, ук. соч., стр. 120–124).

353

С. Маlingrе, ук. соч., стр. 128, 129.

354

Там же, стр. 132.

355

О полетте см.: А. Д. Люблинская, ук. соч., стр. 63, 66 и 288.

356

R. Моusniеr. La vénalité des offices sous Henri IV et Louis XIII. Rouen, 1945, стр. 256–259.

357

В. Zеllеr. Le connétable de Luynes..., стр. 46–50.

358

Начиная с середины XVI в. частичная секуляризация была проведена во Франции не менее 9 раз; церковь считала, что в итоге она лишилась более трети своего имущества.

359

Documents d'histoire.. t. II, стр. 364.

360

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 158.

361

С. Маlingrе, ук. соч., стр. 246–249.

362

Там же, стр. 329–337.

363

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 158.

364

В. Zеllеr. Le connétable de Luynes. стр. 67.

365

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 160.

366

В. Zеllеr. Le connétable de Luynes. стр. 71, 72.

367

Осада Сен-Жан-д'Анжели наиболее подробно описана у Маленгра (С. Мalingre, ук. соч., стр. 292–325).

368

С. Маlingrе, ук. соч., стр. 326.

369

Там же, стр. 400.

370

Этот предлог никого не обманул. Даже нунций писал в декабре 1621 г., что «религия служит для испанцев предлогом, под которым они скрывают свои планы овладения Италией (В. Zеllеr. Le connétable de Luynes.., стр. 229).

371

С. Malingre, ук. соч., стр. 379, 380.

372

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 161.

373

В. Zеllеr. Le connétable de Luynes... стр. 94.

374

Там же, стр. 80.

375

Наиболее подробно все обстоятельства осады Монтобана описаны Маленгром с точки зрения интересов правительства (С. Malingre, ук. соч., стр. 473–559), анонимным автором (монтобанцем) — с точки зрения интересов гугенотов (Histoire particulière des plus mémorables choses qui se sont passées au siège de Montauban. Leyden, 1623).

376

В. Zеllеr. Le connétable de Luynes. стр. 96; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 162.

377

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 162.

378

В. Zеllеr. Le connétable de Luynes. стр. 99.

379

Там же, стр. 135.

380

Fontenay-Mareuil, ук, соч., стр. 163.

381

В. Zеllеr. Le connétable de Luynes. стр. 116.

382

Там же, стр. 109, 110.

383

После отставки Сюлли в 1611 г. его преемники именовались не сюринтендантами, а генеральными контролерами финансов, возглавлявшими специальную финансовую комиссию. Иными словами, управление финансами поручалось теперь не одному лицу, а коллегии.

384

См.: А. Д. Люблинская, ук. соч., стр. 246. — Интересно отметить, что отец Шомбера был в 1571 г. послан Карлом IX к князьям Германии, чтобы укрепить их дружественное расположение к французскому правительству (Lettres de Henri III… publiées par M. François, t. I. Paris, 1959, стр. 181, прим. 2).

385

B. Zeller. Le connétable de Luynes… стр. 32.

386

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 167.

387

Впрочем, Лион мог стать отправным пунктом для продвижения и вниз по Роне в Лангедок, т. е. в гугенотские области.

388

H. de Lagаrdе, ук. соч., стр. 54.

389

Там же, стр. 55–60.

390

A. Cazenove. Campagnes de Rohan en Languedoc. Annales du Midi, № 56, Toulouse, 1902, стр. 498.

391

Например, в диоцезе Юзеса в 1622 г. в 19 городах (не считая самого Юзеса) было размещено только 356 человек, и лишь в 4 городах гарнизоны достигали 50 человек. В прочих городах было по 5–10 человек (А. Сazеnоvе, ук. соч., стр. 349).

392

A. Cazenove, ук. соч., стр. 492–494.

393

Там же, стр. 497.

394

Там же, стр. 504.

395

В. Zеllеr. Le connétable de Luynes. ., стр. 64, 65.

396

Там же, стр. 76, 79–94.

397

Там же, стр. 99. — Депеша венецианского посла от 4 июля 1622 г.

398

Письма Мансфельта к Людовику XIII от 11 февраля, 11 и 18 марта 1622 г. ГПБ, Авт. 5, Авт. 59–61.

399

Письмо Мансфельта к Пюизье от 3 мая 1622 г. ГПБ, Авт. 5, № 64; аналогичное письмо Людовику XIII от того же числа. ГПБ, Авт. 5, № 62.

400

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 170. — По-видимому, обещанные в мае деньги не были ему выплачены.

401

A. Cazenove, ук. соч., стр. 503.

402

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 170.

403

A. Cazenove, ук. соч., стр. 514.

404

Еще в августе он вел с Ледигьером переговоры о мире, но они были прерваны. Король ставил непременным условием свое вступление с армией в Монпелье, Ним и Юзес, которые не соглашались на это, боясь, что, несмотря на условия капитуляции, армия разграбит их. Конде публично заявил, что отдаст их солдатам на разграбление, как он поступил в Люнеле, нарушив условия капитуляции (A. Cazenove, ук. соч., стр. 511–515; В. Zеllеr. Le connétable de Luynes. ., стр. 126, 127).

405

Депеша от 9 августа 1622 г. См.: В. Zеllеr. Le connétable rie Luynes…, стр. 142.

406

В. Zеllеr. Le connétable de Luynes. стр. 142–147.

407

Несмотря на усиленные протесты ларошельцев, запиравший Ларошель с суши Фор-Луи не был разрушен и там по-прежнему стоял сильный гарнизон (Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 171).

408

A. Cazenove, ук. соч., стр. 516, 517.

409

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 171.

410

См. гл. V настоящей работы.

411

О наличии этих сношений рассказал затем очень хорошо осведомленный и близкий к Рогану гугенотский офицер Буффар-Мадиан (J. Bouffard-Madianе. Le livre de raison. Bulletin de la société pour l'histoire du protestantisme en France, Paris, 1907, стр. 22–25; см. также: M. G. Schybergson. Ein neuer Beitrag zur Geschichte der drei letzten Hugenottenkriege 1621–1629. Historische Vierteljahrschrift, neue Folge, I Heft, Berlin, 1901, стр. 355–365).

412

Переговоры Рогана с Испанией начались еще в 1625 г. в Пьемонте при посредничестве Савойи. В апреле 1626 г. был арестован тайный агент Рогана.

413

Очень интересные материалы такого рода за 1624–1625 гг. опубликованы Гризелем в «Documents d'histoire…» (t. I, стр. 74–79, 397–412; t. II, стр. 194–198, 363–378).

414

Documents d'histoire…, t. II, стр. 372, 373. — Переход в католичество заставил бы их вернуть церкви захваченные бенефиции.

415

Как было показано выше, мелкие города не имели возможности сопротивляться королевской армии, и Роган жертвовал ими ради сохранения больших городов.

416

A. Cazenove, ук. соч., № 57, стр. 15; P. Tucoo-Chala, ук. соч, стр. 54 и сл.

417

A. Cazenove, ук. соч., № 56, стр. 520, 521.

418

Они даже стремились к заключению с правительством сепаратных мирных соглашений без согласия всей гугенотской партии в целом.

419

М. G. Sсhуbеrgsоn, ук. соч., стр. 362–364.

420

Ценный материал для событий на Юге содержит цитированная выше работа Казенова, основанная на архивном материале.

421

О событиях в Ларошели см.: P. Villеmain. Journal des assiégés de la Rochelle, 1627–1628. Paris, 1958. — Автор излагает историю тех лет в беллетризированной форме, но широко использует неопубликованные документы, дневники ларошельцев и местные хроники. Подробный дневник современника см.: P. Mеrvаuх. Histoire du dernier siège de La Rochelle. Rouen, 1643.

422

J. Воuffard-Madiane, ук. соч., стр. 29–32; M. G. Schybergsоn, ук. соч., стр. 362–365.

423

Вскоре после падения Ларошели плотина была снесена штормом.

424

В 1627 г. население Ларошели достигало 28 тысяч, при сдаче города оно составляло 5400 человек, из которых многие вскоре умерли от истощения.

425

Особенно ценны в данном случае мнения, приводимые в депешах флорентийских и венецианских послов, так как они были высказаны в те же годы и месяцы, когда шла эта борьба, и в них нет ничего от ретроспективного взгляда на события (см.: В. Zеller. Richelieu et les ministres de Louis XIII de 1621 à 1624. Paris, 1880).

426

В. В. Бирюкович. Французские «финансисты» в политической борьбе 1622–1624 гг. Исторические записки, т. 3, М., 1938, стр. 181–240.— Статья представляет собой часть значительно более обширной работы, посвященной выяснению политической роли французских финансистов в первой половине XVII в. К сожалению, эта работа, защищенная в 1939 г. как докторская диссертация, осталась неопубликованной. По ее материалам, кроме вышеупомянутой статьи, напечатаны еще две: «Народные восстания в Бордо и Гвиэни в 1633 г.» (Ист. зап., т. 2, М., 1938), «Народные движения во Франции в 1624–1634 гг.» (Труды Военно-политической Академии Красной Армии, т. IV, М., 1940).

427

В. В. Бирюкович. Французские «финансисты»…, стр. 186.

428

Там же, стр. 237–239.

429

Там же, стр. 191 и сл.

430

Там же, стр. 181, прим.

431

Анализ государственного бюджета необходим и для рассмотрения собрания нотаблей 1626–1627 гг. (см. гл. VI настоящей работы).

432

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 30, стр. 292.

433

Точная его сумма не может быть пока еще определена; современники считали, что одна лишь стоимость проданных должностей составляла не менее 300 млн ливров.

434

Election — первичный податной округ. В исследуемый период их насчитывалось около 150. Финансовые чиновники в élections назывались «элю» (élus).

435

Местные штаты сохранились и в Нормандии, но там они были, по определению современников, лишь «тенью штатов» и никакой существенной роли не играли.

436

Налоговые привилегии этих провинций были настолько велики, что, например, Лангедок уплатил в 1620 г. 223 900 ливров прямых и части косвенных налогов, а Прованс с богатейшим Марселем — всего 170 000 ливров, в то время как в Нормандии одних лишь прямых налогов было взыскано на сумму в 2 274 000 ливров (в округленных цифрах). Разница в размере налогового обложения между pays d'élections и pays d'états была так значительна (и в исследуемый период уже ничем не оправдана), что правительство предприняло в конце 1620-х — начале 1630-х годов попытки ликвидировать фискальные привилегии pays d'états.

437

Следует отметить, что в то время вопрос о ликвидации сословных налоговых привилегий ставился еще редко и в нерешительной форме. Так, адвокат Дюкро хотя и считает несправедливым взимание тальи лишь с непривилегированных сословий, тем не менее не требует ликвидации налоговых привилегий (L. du Сrоt. Traitté des aydes, tailles et gabelles, 3 éd. Paris, 1628, стр. 112 и сл.).

438

Comptes-rendus de l'administration des finances du royaume de France pendant les onze dernières années du règne de Henri IV, le règne de Louis XIII et les soixante cinq années de celui de Louis XIV... Ouvrage posthume de M. Mallet... Londres-Paris, 1789 (далее: M. Mallet, ук. соч.).

439

M. Mallet, ук. соч., стр. 211.

440

Напомним, что все высшее чиновничество и значительная часть среднего входило в ту пору в состав нового дворянства.

441

А. Д. Люблинская. Франция в начале XVII в. (1610–1620). Л.к 1939, стр. 63–68; см. также стр. 242 настоящей работы.

442

L. du Сrоt, ук. соч., стр. 39.

443

Напомним, что, поскольку в суммах «даров», поступавших от pays d'états, мы не можем отделить прямые налоги от косвенных, следует учитывать, что в суммах прямых налогов есть и некоторая (впрочем, незначительная) часть налогов косвенных.

444

В них включены также и таможенные пошлины (т. е. особая форма косвенного обложения), а кроме того, некоторые поступления от домена, чисто феодальные по своему характеру (например, пеажи).

445

Во всех сводных таблицах эта статья выделена особо (речь идет о продаже самого леса, а не лесных площадей). Это едва ли не единственная форма реального и прямого использования королевского домена.

446

Т. е. от полетты и принудительных займов с чиновников.

447

Продажа новых должностей, выпуск рент, внутренние займы.

448

В эту статью включены расходы не только на содержание двора как такового, но и правительственные расходы на дипломатический корпус, Королевский Совет и т. п.

449

Расходы на армию подразделялись на следующие статьи: содержание армии, гвардии, гарнизонов, а также расходы на флот, артиллерию и крепости.

450

Эти долги были сделаны французским правительством во время гражданских войн XVI в. Выплаты процентов и сумм по долговым обязательствам Англии, Голландии, Швейцарии, Тосканы, Лотарингии и т. д. были особенно крупными при Генрихе IV и в 1610-х годах. В дальнейшем выплачивались долги главным образом Швейцарии.

451

Это самая нерасчлененная статья расходов и вместе с тем самая крупная. В ту пору в нее входили различные не подлежавшие учету и контролю выплаты наличными деньгами по «делам государственного характера», оплата процентов по внутренним займам и т. п.

452

Все нижеследующие цифры взяты из таблиц Малле с округлением до сотен ливров.

453

В 1608–1610 гг. налоги были уже повышены в связи с предполагавшейся войной с Габсбургами. В 1610–1620 гг. на бюджете сильно сказалась гражданская война. Бюджет 1607 г. известен довольно хорошо (см.: J. H. Маriéjоl. Henri IV et Louis XIII. B kh.: Histoire de France p.p. E. Lavisse, t. 6/2, Paris, 1908, стр. 63, 64). Распределение сумм по статьям там несколько иное, чем у Малле, но итоговые суммы почти полностью сходятся.

454

Иногда таким же образцом служил и бюджет 1608 г., хотя он несколько превышает бюджет 1607 г. Финансовая история правления Генриха IV будет, надо надеяться, вскоре исследована, так как в 1953 г. бумаги Сюлли поступили наконец после многих злоключений в Национальный Архив Франции (Les papiers de Sully aux Archives Nationales. Inventaire par R. H. Bautier et A. Vallée-Karcher. Paris, 1959).

455

То же обстоятельство характерно и для всего десятилетия 1620-х годов.

456

По этой же причине в 1627 г. талья и официально была снижена.

457

При этом надо помнить, что блага полетты (т. е. гарантированная наследственность и продажность должностей) предоставлялись после 1620 г. лишь при условии уплаты этих принудительных займов.

458

Из этих 22 млн 3.3 млн были потрачены на артиллерию, почти столько же, сколько в 1633–1636 гг., т. е. в первые годы открытой войны с Габсбургами.

459

В 1607 г. придворные штаты были лишь у короля и королевы, так как дети были малы. В 1622 г. имелись также штаты королевы-матери (Марии Медичи) и Гастона Орлеанского.

460

Эта тенденция к уменьшению пенсий сохранилась в течение всего правления Людовика XIII; их сумма колебалась от 2.3 до 3 млн ливров в год.

461

Можно сослаться лишь на статью Гёмана, где на основе архивных материалов прослежена финансовая деятельность Антуана Фейдо, одного из крупнейших откупщиков изучаемого периода, и даны некоторые сведения об откупах в целом (P. Hеumаnn. Un traitant sous Louis XIII: Antoine Feydeau, B kh.: Etudes sur l'histoire administrative et sociale de l'Ancien Régime publ. sous la direction de G. Pagès. Paris, 1938).

462

G. Zеllеr. Deux capitalistes strassbourgeois aux XVI s. Etudes d'histoire moderne et contemporaine, t. I. Paris, 1947; D. Giоffre. Gênes et les foires de change. De Lyon à Besançon, Paris, 1960.

463

В уже упоминавшемся трактате Дюкро подробно описана система откупов на эд и габель, причем данные сходятся с другими источниками (L. du Сrоt, ук. соч., стр. 64 и сл.).

464

Материалом для этого послужили упоминавшиеся выше работы Гёмана, Малле и Дюкро, а также постановления Королевского Совета за 1616 и 1622 гг. (микрофильмы с рукописей Национальной Библиотеки в Париже, имеющиеся в отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина).

465

В их число входили Лангедок, Прованс, Дофинэ и Лионская область, позднее — Лотарингия.

466

P. Hеumаnn, ук. соч., стр. 198.

467

В их число не входили судебно-административные органы, связанные с финансами, т. е. Счетная палата и Палата косвенных сборов.

468

Дети их, сочетавшись браком с представителями самых знатных домов Франции, вели обычно уже чисто вельможный образ жизни.

469

Следует учесть, что, как правило, каждую должность казначея и т. п. исполняли по очереди (по году) два-три, а порой и четыре чиновника, передававших ежегодно друг другу все дела.

470

Mémoire du sieur de Marsilly touchant les abus commis par les financiers. Paris. Archives du ministère des affaires étrangères de France. France, 779, ff. 101–102 (микрофильм в отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина).

471

Возможно, что это был Доминик де Марсильи, начальник лесного и водного ведомства (grand-maître des eaux et forêts). Во всяком случае закулисные дела откупщиков и казначеев он знал; многие из них поименованы в его записке.

472

Например, с данными доклада сюринтенданта д'Эфиа на собрании нотаблей (см. гл. VI настоящей работы).

473

А. Сhéruеl. Histoire de l'administration monarchique en France. Paris, 1855, t. I, стр. 352.

474

G. Tallemant des Réaux. Historiettes. Paris, 1960, t. I, стр. 10.

475

Noël Valois. Inventaire des arrêts du conseil d'Etat. Paris, 1893.

476

Однако эти должности не заслонили от современников недворянское происхождение Лавьевиля. В одном из памфлетов (Remerciement de la voix publique au Roy, 1624) сказано, что он «одинаково ненавистен как дворянству, ибо он метис (métif, т. е. ненастоящий дворянин, — А.Л.), так и третьему сословию, из рядов которого вышел» (цитир. по: М. Dеlосhе. Autour de la plume du cardinal de Richelieu. Paris, 1920, стр. 238).

477

L. Vaunоis. Vie de Louis XIII. Paris, 1944, стр. 230.

478

Там же, стр. 287.

479

Relation des choses mémorables arrivées depuis l'année 1616 jusqu'en 1624. Bibliothèque Nationale ms. fr. 13644, f. 234 (микрофильм в отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина). Рукопись представляет собой копию с многочисленными, очевидно, авторскими пометками (автора установить не удалось); текст составлен, по-видимому, в 1624 г.

480

Fontenay-Mareuil. Mémoires. Collection Michaud et PoujouLit, 2 série, t. 5, Paris, 1837, стр. 172.

481

Так считал В. В. Бирюкович, полагая, что Лавьевиль был сделан сюринтендантом лишь благодаря своему родству с откупщиком Бомарше и в качестве креатуры группы финансистов в целом (В. В. Бирюкович. Французские «финансисты»… стр. 196).

482

Relation des choses mémorables…, f. 235; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 172.

483

Из этого свидетельства Фонтенэ-Марейля явствует, что о «дружбе» финансистов с Шомбером, как полагал В. В. Бирюкович, говорить не приходится. Наоборот, Шомбер несомненно пожертвовал их интересами для покрытия расходов на войну.

484

В. Zеllеr, ук. соч., стр. 173, 176.

485

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 172.

486

Там же, стр. 174.

487

Мнение В. В. Бирюковича, что Лавьевиль приобрел расположение Брюларов тем, что помог канцлеру приобрести пост хранителя печати, не подтверждается источниками. По традиции канцлер был одновременно и хранителем печати; главное значение канцлера заключалось именно в том, что он имел государственные печати. Канцлер был несменяем, поэтому реально умалить его власть можно было путем отнятия от него печатей и вручения их иному лицу. Разъединение этих функций представляло собой аномалию и происходило всякий раз по различным причинам. В данном случае дело обстояло так. В свое время, в 1616 г., д'Анкр отнял печати от Брюлара, лишив того фактически всех функций; затем печати были у Люина, а после его смерти у других лиц. Возвращение их Силлери в январе 1623 г. было естественным актом; нет данных, что Лавьевиль помог ему в этом деле.

488

В. Zеllеr, ук. соч., стр. 177, 178.

489

Там же, стр. 182.

490

А. Д. Люблинская, ук. соч., гл. VI.

491

В. Zеllеr, ук. соч., стр. 184, 185.

492

Максимилиан Баварский послал в марте к Людовику XIII с миссией графа Водемона (письмо из Регенсбурга от 15 марта 1623 г. ГПБ, Авт. 5, № 21), но содержание этой миссии в письме не раскрыто.

493

Relation des choses mémorables..., f. 236.

494

В. В. Бирюкович считает эту меру «инсценировкой преследования финансистов» (Французские «финансисты», стр. 203).

495

Эти меры В. В. Бирюкович расценивает лишь как старание успокоить общественное мнение и отвратить нависшую угрозу расправы с финансистами, угрозу, составлявшую кардинальное требование блока дворянства и третьего сословия.

496

В статье В. В. Бирюковича подробно разобраны некоторые из них, уже послужившие материалом для обширных исследований французских историков: Зеле, Фаньеза, Делоша и других. Естественно, что внимание В. В. Бирюковича было больше всего привлечено теми памфлетами, в которых преимущественно дебатировались вопросы, связанные с управлением государственными финансами, с борьбой против финансистов и т. п. Но отвлекаясь от рассмотрения других, весьма многочисленных памфлетов, В. В. Бирюкович создал несколько искусственную конструкцию: оказалось, что основное внимание памфлетистов было сосредоточено лишь на финансистах и мерах борьбы с ними. На деле в очень обильной публицистике того времени подробно обсуждались все трепещущие вопросы внешней и внутренней политики, предлагались различные программы и способы их исполнения. Нет оснований сводить все это разнообразие политической мысли и общественного мнения только к борьбе за власть, длительно и умело проводившейся кардиналом Ришелье, как это делают французские историки, или же к борьбе вокруг финансистов, как это делает В. В. Бирюкович. Такое ограничение темы искажает общую картину.

497

См. гл. VI настоящей работы.

498

В. В. Бирюкович. Французские «финансисты»..., стр. 204.

499

Но не всех зол вообще, как думает В. В. Бирюкович.

500

Цифры выведены из материала, имеющегося у Малле.

501

Relation des choses mémorables… f. 236.

502

В. В. Бирюкович. Французские «финансисты»..., стр. 237.

503

В 1623 г. он увеличил один из крупнейших откупов (aides de France) на 400 тыс. ливров (P. Hеumаnn, ук. соч., стр. 195).

504

Relation des choses mémorables..., f. 236.

505

Долина Кьявенны расположена на север от оз. Комо; она ведет к перевалу Шплюген (т. е. в долины верхнего течения Рейна и Инна).

506

В. Zеllеr, ук. соч., стр. 245, 254.

507

Relation des choses mémorables. ff. 237–237.

508

Враги кардинала твердили королю, что Ришелье «ловкий пройдоха» («un grand fourbe» — Relation des choses mémorables..., f. 237.

509

Обстоятельства отставки Брюларов подробно описаны в «Relation des choses mémorables...» (ff. 237—278).

510

В. Zеllеr, ук. соч., стр. 237.— Д'Алигр был назначен вопреки Лавьевилю. Людовик XIII действительно хотел иметь хранителем печати человека, не зависящего от придворных партий.

511

В. Zеllеr, ук. соч., стр. 240–242.

512

В. В. Бирюкович ошибочно относит реформу к июню 1624 г., т. е. ко времени господства Лавьевиля (Французские «финансисты»..., стр. 220).

513

Официально председателем Королевского Совета был король, но он далеко не всегда присутствовал на заседаниях.

514

В. Zеller, ук. соч., стр. 242–244.

515

В. В. Бирюкович объясняет это иначе. Он считает, что оппозиция знати, обиженной режимом экономии Лавьевиля, была для него опасной и грозила погубить всю финансовую политику Лавьевиля и Бомарше. Сюринтендант был слишком слаб для борьбы с Гизами и другими вельможами, равно как и с Брюларами. Ему помог «деятельный и внушительный политический союзник» — Ришелье, которому Брюлары тоже стояли поперек пути в Королевский Совет; Лавьевиль же был для него несравненно менее опасным противником; его можно было сперва поддержать, а затем столкнуть (В. В. Бирюкович. Французские «финансисты»… стр. 208, 209). Может быть, кардинал и рассуждал именно таким образом, что засвидетельствовано Фонтенэ-Марейлем (ук. соч., стр. 175). Если неопытность и неспособность Лавьевиля к «большой политике», т. е. главным образом к дипломатии, были ясны для итальянских послов, то навряд ли они могли укрыться от проницательности Ришелье. Однако подобные расчеты Ришелье еще не дают основания полагать, что кардинал и действовал в таком же духе. В тот момент у него просто не было способов повлиять на короля, от решения которого все зависело. В. В. Бирюкович не приводит никаких данных о помощи, оказанной кардиналом Лавьевилю в деле отставки Брюларов. Поэтому не обоснован и его вывод о том, что после этого события «плутократия превратилась в политическую силу, оказывавшую непосредственное влияние на судьбы французского абсолютизма».

516

Кроме того, сопоставив даты событий, нунций заявил, что в феврале (это могло быть лишь в самых первых числах месяца) король приказал Пюизье написать в Рим, чтобы посол не вступал в переговоры насчет Вальтелины вплоть до нового приказа; однако из-за своей отставки Пюизье не успел отправить курьера, и это распоряжение вообще не было послано в Рим. Сам нунций лишь 16 февраля получил от короля сообщение, что к папе направляется новый посол (Бетюн), до приезда которого нельзя обсуждать вопрос о Вальтелине. 24 февраля он написал в Рим, что вариант предоставления прохода испанцам в одном направлении отвергается во Франции. Таким образом, Силлери действительно не знал о переменах во Франции в то время, когда в начале марта (т. е. еще до прибытия в Рим письма нунция) обсуждал с папой условия и согласился на них.

517

Речь идет о деятельности Ришелье в 1616–1617 гг.

518

В. Zеllеr, у к. соч., пр. 280, 281. — Депеша датирована 10 мая 1624 г.

519

Там же, стр. 281, 282. — Действительно сразу же по вступлении в Совет Ришелье сослался на свое право быть там выше канцлера и коннетабля, уступая лишь более старому кардиналу Ларошфуко, и получил королевскую санкцию. Затем после отставки последнего он занял в Совете первое по чину место.

520

Relation des choses mémorables… f. 237.

521

Фонтенэ-Марейль также объясняет назначение кардинала наличием внешнеполитических трудностей. Он добавляет, что король не считал Лавьевиля способным успешно их разрешить (ук. соч., стр. 175), но это добавление вызывает сомнение: мемуарист писал после смерти Ришелье, т. е. оценивал события ретроспективно.

522

Основываясь на мнении Авенеля (Avenel. Lettres, instructions et papiers d'Etat du cardinal de Richelieu, t. I. Paris, 1853, стр. 783), В. В. Бирюкович полагает, что Лавьевиль, не сумев помешать назначению Ришелье, настоял перед королем, чтобы кардиналу был дан в Совете лишь совещательный голос, и специально учредил для этой цели «Совет депеш». Ришелье стал «председателем этого безгласного Совета». Это мнение ошибочно. «Совет депеш» существовал издавна, и Ришелье его отнюдь не возглавлял. Структура Королевского Совета очень детально описана в статье Мунье (R. Моusniеr. Le conseil du roi de la mort de Henri IV au gouvernement personnel de Louis XIV. B kh.: Etudes d'histoire moderne et contemporaine publiées par la Société d'histoire moderne, v. I. Paris, 1948, стр. 29–67), a также в его большой публикации (Les règlements du conseil du roi sous Louis XIII. Annuaire — Bulletin de la société de l'histoire de France. Années 1946–1947. Paris, 1948, стр. 93—211).

523

В. В. Бирюкович истолковывает тенденцию памфлета слишком ограничительно, считая, что Фанкан защищал только вельмож и стремился восстановить общественное мнение против плутократии в целом.

524

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 173.

525

Она была в ту пору около 5–6 %.

526

По мнению В. В. Бирюковича, в памфлете, кроме суда над финансистами, было намечено и другое мероприятие будущего правительства: антииспанская и антипапистская политика, отвечавшая интересам дворянства и «третьего сословия». На деле же цель автора была иной: необходимо было «очистить» Ришелье (кардинала римской церкви!) от подозрений в том, что он склонен к поддержке католических государей в ущерб протестантским. Эти необоснованные подозрения нашли свое отражение и в других памфлетах.

527

В. В. Бирюкович. Французские «финансисты»…, стр. 234.

528

Лавьевиль бежал из Франции в 1625 г., был осужден заочно, вернулся лишь после смерти Людовика XIII, получил титул герцога и пэра и снова был сюринтендантом финансов с 1651 г. до своей смерти в 1653 г.

529

В. В. Бирюкович. Французские «финансисты». стр. 236.

530

Avеnеl. Lettres…, t. II. Paris, 1856, стр. 22. — Та же мотивировка дана в письме Людовика XIII к Парижскому парламенту от 13 августа (там же, стр. 25, 26).

531

Авенель напечатал тот экземпляр циркулярного письма, который был послан французскому послу в Англии, маркизу д'Эфиа.

532

См. гл. VI настоящей работы.

533

H. Hauser. La pensée et l'action économique du cardinal de Richelieu. Paris, 1944. — Вышедшие до этого книги по экономической политике Ришелье не представляют интереса ни по материалу, ни по выводам (F. Palm. The économie policies of Richelieu. Illinois, 1922; G. Herzog zu Mecklenbourg. Richelieu als merkantilistischer Wirtschaftspolitiker und der Begriff des Staatsmer-kantilismus. Jena, 1929). См. справедливую их критику y Озе (H. Hausei, ук. соч., стр. 8, 9). Большой архивный материал по экономическим вопросам использован в книге Буатё, которую мы не раз цитировали выше.

534

См. цитированную выше книгу Тапье (La France de Louis XIII et de Richelieu. Paris, 1952) и материал, собранный в гл. III настоящей работы.

535

Это представление во многом объясняется тем, что в опубликованном Авенелем собрании бумаг и писем Ришелье главное внимание издателя было обращено на документы дипломатического характера. См. также нашу статью «Ришелье в исторической литературе XIX–XX вв.» («Вопросы истории», 1946. № 10).

536

См.: О. Ranum. 1) Léon de Bouthillier, comte de Chavigny, créature de Richelieu et secrétaire d'Etat aux affaires étrangères. Revue d' histoire diplomatique. 1960, octobre-décembre, стр. 323–334; 2) Richelieu and the councillors of Louis XIII. Oxford, 1963.

537

В их наличии и важности можно убедиться хотя бы из вышеупомянутой книги А. Озе. Неопубликованные документы, хранящиеся в Государственной Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина, очень обильны для 1633–1636 и для 1643–1648 гг.; для 1620–1623 гг. их очень мало. Документы за 1626–1630 гг. посвящены главным образом внешней политике.

538

G. Hanotaux. Histoire du cardinal de Richelieu. Paris, t. III, 1933, стр. 1 и сл.; Sainte-Aulaire. Richelieu, 2 éd. Paris, 1960, стр. 106 и сл; та же точка зрения у многих других биографов Ришелье.

539

R. Pithоn. Les débuts difficiles du ministère de Richelieu et la crise de Valteline (1621–1627). Revue d'histoire diplomatique, 1960, octobre-décembre, стр. 289–322.

540

См. гл. IV и V настоящей работы и нашу книгу «Франция в начале XVII в.» (Л., 1959, стр. 278, 279).

541

Déclaration du roy en faveur de tous les fermiers et autres personnes qui sont entrez et intéressez aux partis…, Paris, 1625 (Библиотека Ленинградского отделения Института истории АН СССР, шифр II 54/1303).

542

R. Моusniеr. La vénalité des offices sous Henri IV et Louis XIII. Rouen, 1945, стр. 376; Cahiers des états de Normandie sous les règnes de Louis XIII et de Louis XIV. Documents relatifs à ces assemblées recueillis et annotés par Ch. de Robillard de Beaurepaire, t. II, Rouen, 1877, стр. 295.

543

Cahiers des états de Normandie sous les régnes de Louis XIII et de Louis XIV… стр. 89.

544

Анализу этой публицистики посвящены специальные работы Фаньеза, Дедувра и др. Наиболее подробно она разобрана в книге Делоша (М. Dеloche. Autour de la plume du cardinal de Richelieu. Paris, 1920). Большой интерес представляет составленный в сентябре 1625 г. под редакцией Ришелье памфлет «Catholique d'Etat», где разработана теория «государственной пользы» (raison d'Etat), противопоставленная интернациональному католицизму. Автор памфлета утверждал, что государи-«еретики» являются тем не менее законными Правителями своих государств и, следовательно, с ними можно иметь дружественные отношения. Он доказывал также, что к войнам между государствами нельзя прилагать богословские мерки и т. п. Ришелье позаботился о самом широком распространении этого памфлета (М. Dеloche, ук. соч., стр. 281–323).

545

Avеnеl. Lettres, instructions et papiers d'Etat du cardinal de Richelien, t. II. Paris, 1856, стр 77–87.

546

Там же, стр. 83.

547

Для дальнейшего изложения нам послужили бумаги Ришелье (Avenel. Lettres. t. II, стр. 18 и сл.).

548

См. гл. IV настоящей работы.

549

Через французского посла в Англии он добился того, что английские католики направили папе и нунцию в Париже соответствующие просьбы.

550

Напомним, что этот союз был важен не только для Англии; не менее существенен он был для Франции, ибо означал отказ англичан от эвентуальной помощи гугенотам.

551

Генуя и Милан были центральными узлами коммуникаций Габсбургской державы через Мадрид — Барселону — Геную — Милан — Инсбрук в Вену и через Милан — Франш-Конте — Рейн в Испанские Нидерланды.

552

Письма государственного секретаря Эрбо (Herbaut) к французскому послу в Турции Сези от 9 и 10 марта 1926 г. ГПБ, Авт. 94, №№ 7–1 (sic!) и 3.

553

Питон собирается опубликовать статью об этом интересном эпизоде дипломатической истории (R. Pithоn, ук. соч., стр. 314).

554

V.-L. Tарié, ук. соч., стр. 188.

555

R. Pithоn, ук. соч., стр. 314–322.

556

Речь идет о неопубликованных письмах Людовика XIII и государственного секретаря Эрбо к французскому послу в Турции графу Сези за 1626–1628 гг., хранящихся в Государственной Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина.

557

Avеnеl. Lettres…, t. II, стр. 187–193. — Отметим, что в ту пору в письмах короля к послам излагалась официальная точка зрения, а в одновременных письмах Ришелье или государственных секретарей давались комментарии к ней и рекомендации.

558

Под этим термином разумелись Венеция и Савойя.

559

Avеnеl. Lettres. ., t. II, стр. 188.

560

Там же, стр. 189.

561

Отметим, что, помимо этого, интересы Венеции были ущемлены тем, что проходы предоставлялись только Франции.

562

ГПБ, Авт. 94, № 4.

563

Новая редакция текста, содержащая внесенные Ришелье уточнения и дополнения, была резюмирована для Сези в особом документе (ГПБ, Авт. 30, № 3).

564

Как видим, выражения «самовольности» совпадают.

565

ГПБ, Авт. 94, № 4. — Речь идет о сыне герцога Савойского, прибывшем в Париж для переговоров о совместных военных действиях против испанцев в Северной Италии. Как явствует из письма Эрбо к Сези от 9 марта 1626 г. (ГПБ, Авт. 94, №№ 2–1), французское правительство поддерживало в нем надежду на эти действия.

566

Обычно датой ратификации договора во Франции считается 2 мая, но, по-видимому, это число было проставлено впоследствии, так как еще 13 мая Эрбо писал Сези, что Испания уже ратифицировала договор, а Людовик XIII намеревается сделать это через несколько дней (письмо Эрбо к Сези от 13 мая 1626 Г. ГПБ, Авт. 94, № 7 bis).

567

Письмо Эрбо к Сези от 3 апреля 1926 г. ГПБ, Авт. 94, № 3.

568

В свете этих данных представляется необоснованным мнение Питона, что Ришелье согласился на ратификацию сомнительного договора под давлением католической партии» (т. е. Марии Медичи и других), ради собственной безопасности и т. д. (R. Pithоn, ук. соч., стр. 318).

569

Успехом можно считать также и то, что Испания отозвала из Милана герцога Фериа, который был главным действующим лицом во всех военных и дипломатических акциях Испании в Северной Италии и «самовольно» предпринимал военные действия против Вальтелины. Как видим, обе державы систематически использовали «самовольность» своих официальных лиц.

570

L. А. Воitеuх. Richelieu «Grand maître de la navigation et du commerce de France». Paris, 1955, стр. 26–30, 121, 122.

571

В Сен-Мало строились суда для ловли китов, имевшие особую, «укрепленную» конструкцию. Переделка их в военные корабли могла быть совершена в кратчайший срок.

572

Вся совокупность океана и северных морей называлась les mers de Ponant, или просто Ponant.

573

Заказы были сданы на публичных торгах и оформлены нотариальными контрактами.

574

Французские купцы везли туда соль, вино, водку, уксус и вывозили мачтовый лес, пеньку, смолу.

575

L. A. Воiteux, ук. соч., стр. 57–63.

576

Там же, стр. 56.

577

Морбиганом называется небольшой залив в Нижней Бретани между Лорианом и Ванном. Берег очень изрезан, вблизи несколько прикрывающих его островов. Помимо удобного расположения для устройства порта, место представляло важность и в том отношении, что базировавшийся там флот позволил бы контролировать торговые связи Испании с Испанскими Нидерландами, а также связи Ларошели с Англией и Голландией.

578

Nacelle de Saint-Pierre означает буквально — челнок св. Петра, фигурально— католическую церковь. Прилагательное fleurdelysée происходит от существительного fleur-de-lys — названия французского королевского герба, на котором были изображены три лилии.

579

Ришелье и устроители стремились привлечь в эти свободные порты возможных эмигрантов из Испанских Нидерландов, возмущенных тем, что в это время Испания монополизировала всю торговлю с этими своими владениями. Недовольство там действительно было велико, и многие хотели переселиться во Францию. Ришелье рассчитывал вернуть таким путем некоторых гугенотов, а затем обратить их в католичество (L. A. Boiteux, ук. соч., стр. 229–232).

580

Один из устроителей намеревался выкупить французов, захваченных в плен алжирскими корсарами, на деньги, которые можно было бы получить от продажи разрешений не соблюдать посты. Подобные разрешения давал папа — возможно, что название компании означает, что ее собирались поставить под верховное покровительство папы, с одной стороны, и короля — с другой.

581

L. А. Воitеuх, ук. соч., стр. 32, 33.

582

Адмиральство на Средиземном море принадлежало герцогу Гизу.

583

Денежные отношения с Монморанси Ришелье уладил тем, что выкупил у него должность адмирала за 1 млн 200 тыс. ливров (L. A. Boiteux, ук. соч., стр. 96).

584

Должность адмирала на Средиземном море сохранилась за Гизом, но ненадолго. В 1629 г. функции Ришелье в качестве начальника мореплавания к торговли были распространены и на Средиземное море. Гиз воспротивился и, борясь с Ришелье, содействовал вспыхнувшему в 1630 г. в Провансе восстанию; в следующем году он был вынужден покинуть Францию. Монморанси возглавил восстание в Лангедоке в 1632 г. и после его поражения был казнен.

585

Подробная история всех этих компаний изложена в книге Буатё (L. A. Boiteux, ук. соч., стр. 85–104, 221–234).

586

L. A. Boiteux, ук. соч., стр. 91–104. — Тулузский и Эксский парламенты не зарегистрировали эдикта, и власть Ришелье в качестве начальника торговли и мореплавания там не признавалась вплоть до 1631 г.

587

В списке, составленном Р. Мэйором, между 1506 и 1558 гг. не отмечено ни одного собрания (J. Russell Major. Représentative institutions in Renaissance France. 1421–1559. Madison, 1960, стр. 152). Этот пробел объясняется, возможно, тем, что собрания приглашенных лиц считались расширенными заседаниями Королевского Совета.

588

О нотаблях 1617 г. см. нашу книгу «Франция в начале XVII в...» (гл. VII).

589

P. Blet. Le clergé de France et la monarchie. Etude sur les assemblées générales du clergé de 1615 à 1666. Paris, 1960.

590

A. Д. Люблинская. Франция в начале XVII в…, стр. 269.

591

Там же, гл. IV и VII.

592

С книгой Ж. Пти (J. Petit. L'assemblée des notables de 1626–1627. Paris, 1937) нам не удалось ознакомиться. Ср. замечание Питона о трудности достать ее в самой Франции (R. Pithоn, ук. соч., стр. 313, прим. 1).

593

G. Hаnоtаuх, ук. соч., т. IV, стр. 102 и сл.

594

H. Husеr, ук. соч., стр. 48 и сл.

595

V.-L. Tapie, ук. соч., стр. 204–214.

596

Там же, стр. 213.

597

J. Мiсhеlеt. Richelieu et la Fronde. Paris, 1858, стр. 12.

598

В этом плане очень показательны ошибки, сделанные Озе в истолковании финансового проекта Ришелье, изложенного в «Политическом завещании» (H. Hauser, ук. соч., гл. VIII).

599

См. гл. V настоящей работы.

600

Сведения об этой операции имеются во многих источниках, но они не вполне между собой совпадают. В настоящее время в связи с приобретением Национальным архивом Франции архива Сюлли его финансовая деятельность, надо надеяться, будет изучена на основе самой точной документации.

601

Этот срок в 6 лет для выкупных операций ввел в заблуждение Тапье, принявшего его за срок всей «генеральной реформы» в целом.

602

L'assemblée des notables tenue à Paris es années 1626 et 1627. Paris, 1652, стр. 2. — Этот подробный отчет составлен секретарем ассамблеи Полем Ардье, занимавшим должность казначея парижского финансового округа (далее сноски даются сокращенно: Аrdiеr, ук. соч.).

603

Письмо Эрбо к Сези от 13 ноября 1626 г. ГПБ, Авт. 94, № 22.

604

Аrdiеr, ук. соч., стр. 3. — В письме короля к Сези от 27 ноября 1626 г. сказано, что на открываемой 1 декабря ассамблее, кроме чиновников, будет также много прелатов и придворных дворян (ГПБ, Авт. 30, № 23).

605

Список см.: Аrdiеr, ук. соч., стр. 5–10.

606

Там же, стр. 43.

607

Вся знать отсутствовала (в знак протеста против казни Шалэ), и дворяне в беспорядке уселись на места, приготовленные для вельмож.

608

Первым обратил на это внимание Авенель, опубликовавший докладную записку насчет флота, составленную кардиналом 18 ноября 1626 г. для Марильяка (Avenel. Lettres…, t. II, стр. 290–292). Следует учесть, что незадолго до того кардинал официально возглавил флот и торговлю. Озе считает, что Марильяк пренебрег некоторыми моментами в этой инструкции либо потому, что уже замышлял в ту пору измену (обнаружившуюся лишь через 4 года!), либо в качестве вельможи счел их никчемными (H. Hauser, ук. соч., стр. 30 и 52). Отметим, что парламентского советника и докладчика Марильяка, чей отец был контролером финансов, никак нельзя зачислить в вельможи. Тапье отмечает эти разногласия историков, но не высказывает своего мнения (V.-L. Tapie, ук. соч., стр. 208). Буатё считает, что речь Ришелье не была импровизацией и что в ней были подробнее развернуты некоторые положения Марильяка, но не объясняет, зачем это было сделано (L. A. Boiteux, ук. соч., стр. 105, 106).

609

Перечень архивных материалов, собранных кардиналом в связи с нотаблями, см.: L. A. Boiteux, ук. соч., стр. 105, 106.

610

En vérité, je ne sçay s'il sera à propos de dire cela; je m'en remets à ce que M. le garde des seaux advisera pour le mieux (Avenel. Lettres…, t. Il, стр. 292).

611

Ardier, ук. соч., стр. 23–36.

612

Как было сказано выше, речь идет лишь о «чистых доходах» (revenans bons), поступавших в центральное казначейство после оплаты провинциальными казначеями расходов на местные нужды.

613

По данным Малле, в 1626 г. доходы равнялись примерно 18 млн ливров, расходы — 43 млн.

614

Дефицит покрывался частично путем принудительных займов с чиновничества и займами у финансистов. К моменту открытия ассамблеи долг составлял более 32 млн ливров (Аrdiеr, ук. соч., стр. 81).

615

Речь идет о пересмотре размера процентов по долгосрочным займам.

616

Во всех источниках речь идет не о развитии, а о восстановлении (rétablissement) прежнего состояния французской торговли.

617

Аrdiеr, ук. соч., стр. 36, 37.

618

Там же, стр. 37–42. — Речь Ришелье была напечатана тогда же в «Mercure français» за 1626 г. (t. XII, стр. 760 и сл.). Затем она неоднократно перепечатывалась. Авенель опубликовал ее по 6 рукописным копиям (Avenel. Lettres..., t. II, стр. 297–303). Об отсутствии ее в новом издании мемуаров Ришелье см.: H. Husеr, ук. соч., стр. 51–53.

619

Указание на шестилетний срок означает, что Ришелье имел в виду выкуп именно при помощи оборотного фонда. Кроме того, это указание не оставляет никакого сомнения в том, что данный срок предполагался лишь для проведения выкупных операций, а не всех реформ в целом.

620

Avenel. Lettres..., t. II, стр. 303.

621

Распределение было несомненно сделано им самим, как свидетельствует упоминавшаяся выше докладная записка от 18 ноября.

622

Д'Эфиа выступил со специальным докладом 11 января 1627 г.

623

Озе полагает, что Ришелье выступил после Марильяка то ли потому, что был недоволен его речью, то ли стремясь подкрепить ее своим авторитетом (H. Hauser, ук. соч., стр. 52). Иными словами, в обоих случаях решение выступить было принято кардиналом тут же на заседании. Это мнение представляется необоснованным.

624

Аrdiеr, ук. соч., стр. 71–78.

625

Там же, стр. 47–70.

626

Там же, стр. 72–74.

627

В условиях хронического дефицита эти меры могли привести к невыплате той или иной части пенсий.

628

Отметим два памфлета, отвечавшие интересам правительства и перепечатанные в «Mercure français» (t. XII). Один из них принадлежал перу президента Счетной палаты Николаи и был направлен против уплаты финансистам непомерных процентов по займам, против огромного количества пенсий и злоупотреблений фондом бесконтрольных расходов (comptans). Последние тратились в основном на разного рода субсидии, дары (например, гугенотам при заключении мирных договоров) и секретные расходы. По данным Малле, в 1626 г. при сумме обычных расходов в 27 млн ливров они достигли 17 млн. Другой памфлет, озаглавленный «Avis à messieurs de l'Assemblée des notables», поддерживал правительственный план реформ почти по всем пунктам.

629

В начале января итоги ассамблеи были для правительства очень неясны. Эрбо писал Сези, что ассамблея еще длится и надо подождать ее конца, чтобы определить, какого рода службу она может сослужить королю (письмо Эрба к Сези от 6 января 1627 г. ГПБ, Авт. 94, № 28).

630

Аrdiеr, ук. соч., стр. 124, 125.

631

Мы не можем утверждать это насчет специального исследования Ж. Пти. Однако поскольку у Озе и Тапье об этом также не упоминается, вряд ли Ж. Пти занималась данным вопросом.

632

Доклад д'Эфиа напечатан в «Mercure français» (t. XII).

633

Одну из них Авенель напечатал (Avenel. Lettres…, t. II, стр. 207–211), так как полагал, что она составлена самим Ришелье и снабжена его пометами. Он ее датировал 1 июня 1626 г., основываясь на заглавии, но оно сделано позднее другой рукой, и эта дата неверна. Другая записка не напечатана (Paris, Archives du ministère des affaires étrangères. Mémoires et documents, France, v. 783, ff. 214–216 (микрофильм в отделе рукописей ГПБ)). Она имеет заглавие «Estât auquel estoient les finances quand Monsieur Deffiat entra en charge, 1626», сделанное той же рукой, что и на первой записке. Анализ записок показывает, что они составлены сюринтендантом после пятимесячного пребывания на этой должности; поскольку он был назначен 9 июня 1626 г., то записки следует датировать началом ноября, т. е. за месяц до открытия ассамблеи. Пометы на опубликованной записке сделаны не Ришелье, а д'Эфиа. По своему содержанию записки отличаются друг от друга: более краткая (ненапечатанная) представляет собой общий отчет и просьбу, адресованную к Ришелье (обращение — Monseigneur), поддержать начатую сюринтендантом проверку действий откупщиков и чиновников. Вторая, более длинная, содержит подробные сведения o проверке откупов; по-видимому, она последовала через несколько дней за краткой в связи с тем, что Ришелье пожелал иметь эти подробные данные.

634

Современники, однако, отмечали его «сомнительное дворянство» (dubia xiobilitas) (G. Tallemant des Réaux. Historiettes. Paris, 1960, t. t, стр. 294). Сын его, несчастный Сен-Мар, был казнен в 1641 г., как государственный изменник.

635

Он был смещен в 1630 г. после событий «Journée des dupes», когда Ришелье окончательно отстранил от короля Марию Медичи. Мишель де Марильяк был братом маршала Марильяка, казненного в 1632 г.

636

В докладе д'Эфиа указан средний уровень процента (15–20).

637

Благополучное состояние финансов при Генрихе IV д'Эфиа объяснял главным образом внешним и внутренним миром; кроме того, бюджет тогда составлялся так, что всегда планировались 3–4 млн ливров на непредвиденные расходы.

638

Отметим любопытное замечание в памфлете Николаи, что при Сюлли казначейство было набито деньгами, а торговля страдала из-за их нехватки.

639

См.: А. Д. Люблинская. Франция в начале XVII в..., стр. 67.

640

Речь идет о таком падении кредитоспособности казны, что кредиторы были озабочены обеспечением себе всевозможных гарантий.

641

В оригинале откупщики названы fermiers и traitans; по-русски нет соответствующих терминов, кроме общего для обеих групп (они различались формой заключавшегося контракта) наименования.

642

Во всех дальнейших расчетах 1608 год послужил образцом, потому что это был последний из благополучных годов мирного времени. В 1609 г. в предвидении войны с Габсбургами Сюлли уже начал применять экстраординарные меры.

643

Речь идет о принцах.

644

См. также: А. Д. Люблинская. Франция в начале XVII в. стр. 103, 111.

645

Речь идет о «чистых доходах».

646

Т. е. эти доходы поступят не в казну, а кредиторам.

647

Его данные сходятся в главном с цифрами таблиц в книге Малле.

648

Аrdiеr, ук. соч., стр. 125, 131–134. — В основном эта запись сходится с текстом, составленным Ришелье заранее, но нумерация пунктов не всегда совпадает. При дальнейшем анализе мы будем почти везде опираться на полный текст Ришелье, а не на краткую запись секретаря, в которой, однако, встречаются некоторые выражения, записанные почти дословно. Нумерацию пунктов мы ведем по протоколу.

649

Тексты «предложений» и «соображений» (observations) были подготовлены кардиналом заранее. «Предложения» сохранились в нескольких копиях и в составе «Мемуаров», «соображения» — лишь в одной рукописи, написанной под диктовку кардинала. Авенель напечатал текст в две колонки: правая, набранная корпусом, содержит «предложения», левая, набранная петитом, — «соображения» (Avénеl. Lettres. ., t. II, стр. 315–334).

650

В одной из использованных Авенелем рукописей этот пункт помечен вторым, а первый посвящен финансам (Avenel. Lettres…, t. II, стр. 317, 318, прим. 3). Текст его позволяет предположить причину, по которой он был отброшен: его содержание вошло в доклад д'Эфиа. По-видимому, сперва Ришелье предполагал ограничиться этим «предложением», но затем поручил д'Эфиа сделать специальный и большой доклад о финансах.

651

Мы сохраняем эту формулу (хотя нельзя сомневаться в том, что «предложения» также составлены кардиналом) для удобства изложения, чтобы выделить «соображения» Ришелье.

652

Речь шла о знати.

653

Ср.: Avеnel. Lettres…, t. II, стр. 321, прим. 3. — В этом примечании речь идет о наборе мятежниками солдат и сборе денег, что могло иметь место только при восстаниях гугенотов и знати.

654

Здесь мы излагаем слова Ришелье по протоколу, так как в публикации Авенеля имеется лишь несколько фраз общего характера о необходимости повиновения государю и о вреде, приносимом мятежниками всему обществу. Очевидно, Ришелье предпочел дать нотаблям более конкретное разъяснение.

655

В публикации Авенеля этот пункт не имеет своего номера, так как является дополнением к третьему. Поэтому пятый пункт протокола соответствует четвертому пункту публикации.

656

В протоколе пятый пункт отсутствует (поэтому дальнейшая нумерация совпадает с публикацией). В нем кораль сообщал об упразднении должностей коннетабля и адмирала и предлагал нотаблям высказать соображения о том, насколько и каким путем следует уменьшить функции остальных коронных и прочих крупных должностей. Авенель напечатал этот пункт, но указал, что в рукописи он перечеркнут и перенесен в самый конец. Отсутствие его в протоколе указывает, что на заседании 11 января он не был оглашен. Его обсудили в последние дни ассамблеи, т. е. после эдикта об упразднении должностей коннетабля и адмирала.

657

Секретарь пропустил в протоколе «соображение», высказанное Ришелье по данному пункту, и поэтому неверно пронумеровал все последующие «соображения».

658

В протоколе приведено разъяснение кардинала, что могущественные лица, о которых идет речь, — губернаторы.

659

Напомним, что талья взималась не пропорционально доходу, а разверстывалась по приходам и внутри их — по жителям. Одна и та же сумма тальи могла разверстываться на большее или меньшее число плательщиков; поэтому отнятие привилегий от лиц, не плативших налога, сокращало долю, уплачиваемую крестьянами.

660

В публикации Авенеля пункт 11-й, содержащий запрещение сношений с иностранными послами, вычеркнут, так как вошел в третий пункт. Поэтому пункты 12-й, 13-й и 14-й соответствуют пунктам 11-му, 12-му и 13-му в протоколе.

661

Речь идет только о расходах.

662

В этих «соображениях» надо отметить ясно выраженную личную нотку. Управление имуществом кардинала было поставлено образцово. Другие нотки личного характера звучат в частых сравнениях государства с больным Человеком. Ришелье в ту пору почти постоянно болел.

663

Сокращение тальи в 1627 г. на 600 тыс. ливров было первым этапом проведения данной меры.

664

В протоколе она изложена сжато, но с сохранением основных мыслей и даже некоторых выражений.

665

«... les françois ne demeurent pas sy longtemps en un mesme dessein» (Avenel. Lettres…, t. II, стр. 330). Это широко распространенное мнение приобрело уже в ту пору форму поговорки.

666

«… si par un nouvel effort on ne tire encore une fois un fonds extraordinaire qui en engendre un autre qui soit ordinaire et qui dure toujours» (Avenel. Lettres. ., t. II, стр. 331, 332). Выразительная лаконичность фразы очень характерна для Ришелье.

667

Речь шла, разумеется, о нем самом.

668

Последние слова приписаны в рукописи рукой Ришелье (Avenel. Lettres..., t. II, стр. 333, прим. 1).

669

Avenеl. Lettres…, t. II, стр. 333. — Эта тирада также очень характерна для Ришелье.

670

Т. е. невозможно найти этот иной способ.

671

О чрезвычайно тяжелом состоянии народа писали и говорили тогда повсюду. Это был мотив, по которому парламенты отказывались утверждать эдикты о новых налогах.

672

Они ее уже предлагали.

673

В последний раз официально это предложение было включено в наказ третьего сословия на Генеральных Штатах 1614–1613 гг.

674

Выше мы объяснили, что длина срока определялась уровнем процента (в данном случае нормальным), получаемого финансистами за выкуп заложенных коронных имуществ. Именно поэтому данная форма выкупа домена требовала этого срока.

675

В имеющихся в нашем распоряжении источниках размер оборотного фонда не обозначен, но можно предположить следующее. Доходы с домена (в размере нормальных 3–6 %) исчислялись примерно в 20 млн ливров; следовательно, вложенный в домен и подлежавший выкупу капитал составлял 100–120 млн. Поэтому оборотный фонд не мог быть меньше 10–13 млн ливров.

676

Пико сообщает об одном архивном документе, хранящемся среди бумаг Ришелье и содержащем предложение нотаблям: для создания оборотного фонда нужно было, чтобы духовенство и города представили правительству заем (G. Picot. Histoire des Etats-Généraux, 2 éd. t. 5. Paris, 1888, стр. 41, прим. 2).

677

На заседаниях были рассмотрены лишь те провинции, из которых к тому времени уже были получены сведения, запрошенные правительством для исполнения королевской декларации от 31 июля 1626 г. о срытии замков. К их числу принадлежали Пуату, Сентонж, Ангумуа, Прованс и Дофинэ. Положение всех укрепленных пунктов было рассмотрено в отдельности; мотивировки того или иного решения свидетельствуют, что основным соображением являлась обстановка в провинции. Так, в Пуату было предложено сохранить все крепости, поскольку они заняты королевскими гарнизонами, а область населена гугенотами. В Ангумуа, наоборот, было предложено срыть не только все укрепления, но и городские стены; лишь два города вызывали сомнение. В Провансе, где срытие укреплений, возникших во время Лиги почти во всех городах, замках и даже деревнях, началось еще при Генрихе IV, нотабли просили не оставить ни одной крепости (в том числе принадлежавший Гизу Оргон), кроме пограничных и замка Беу (Веоих) с королевским гарнизоном. Нотабли особо подчеркнули необходимость срытия всех замков (их было около 30), принадлежавших дворянам и церкви. Такое же предложение было сделано для Дофинэ, за исключением цитадели в г. Ди, расположенном в центре области, населенной гугенотами (Аrdiеr, ук. соч., стр. 111–121, 135–148).

678

Аrdiеr, ук. соч., стр. 149–154, 158–160.

679

В Провансе и Лангедоке. В середине XVII в. она была введена и в Дофинэ.

680

Напомним, что округ уплачивал сумму, определенную заранее, которая затем разверстывалась среди налогоплательщиков.

681

Аrdiеr, ук. соч., стр. 162.

682

Там же, стр. 157, 158.

683

Там же, стр. 164, 165, 167, 168.

684

Там же, стр. 168–172.

685

Там же, стр. 173–175. — Надо отметить, что король особо заявил, что намерен весьма милостиво отнестись к тем финансовым чиновникам, которые добросовестно исполняют свой долг (там же, стр. 177).

686

Аrdier, ук. соч., стр. 193–205, 215, 216, 222, 223. — Характерно, что предложения правительства по этим пунктам ограничивали срок размещения армии по провинциям шестью годами, в течение которых будет выкуплен домен.

687

Аrdiеr, ук. соч., стр. 178–183.

688

Способ оказался действенным.

689

Аrdiеr, ук. соч., стр. 206–213.

690

Там же, стр. 217. — В целом это мнение так и осталось благим пожеланием, но на флоте Ришелье назначил многих по своему усмотрению.

691

В процессе окончательного оформления решений снова всплыл вопрос о нунции и возобновились трения между ассамблеей и правительством. Некоторые президенты парламентов даже не явились на церемонию вручения королю» решений. По приказу короля нунцию была дана выписка из решений с благоприятной для него формулировкой, но не секретарем ассамблеи (который отказался), а государственным секретарем (Аrdiеr, ук. соч., стр. 218, 219).

692

Mercure français, t. XII.

693

См.: А. Д. Люблинская. Франция в начале XVII в. ., гл. IV.

694

Там же, стр. 70–74.

695

Аrdiеr, ук. соч., стр. 225–228. — В таком же неопределенном духе была дана информация французским послам, где конкретно упоминалось лишь о снижении тальи (письмо Эрбо к Сези от 5 марта 1627 г. ГПБ, Авт. 94, № 32). Следует еще добавить, что оплата членов ассамблеи обошлась казне в 200 тыс. ливров (Аrdiеr, ук. соч., стр. 228–233).

696

L. A. Boiteux, Ук. соч., стр. 240–260, 286–288, 325–332.

697

Основные причины возникновения и постепенного расширения Тридцатилетней войны как первого общеевропейского военного столкновения являются теперь объектом пристального внимания и плодотворного изучения. В связи с проделанным нами исследованием отметим, что, по нашему мнению, в очень интересных статьях М. Гроха и И. Полишенского недостаточное внимание уделено экономическим интересам буржуазии еще феодальных государств, т. е. национальным интересам этих стран. М. Грох оценивает Тридцатилетнюю войну как огромный по масштабам конфликт внутри класса феодалов в эпоху, когда наличие общеевропейского рынка должно было непременно превращать всякое локальное противоречие в европейское (М. Грох. К вопросу об экономических отношениях стран Восточной и Западной Европы в переломный период Тридцатилетней войны. Сб. «Средние века», вып. 24, М., 1963, стр. 236, 237). При таком понимании в стороне остаются задачи и цели государственной политики отдельных стран, ибо она не укладывается в понятие конфликта внутри феодального класса. К тому же после Тридцатилетней войны было немало военных столкновений отнюдь не общеевропейского масштаба. И. Полишенский также подчеркивает преимущественно антагонистические классовые противоречия и скрытый конфликт внутри феодального класса (И. Полишенский. Чешский вопрос и политические взаимоотношения Западной и Восточной Европы в первый период Тридцатилетней войны. Сб. «Средние века», вып. 24, М., 1963, стр. 242).

698

Для американских колоний это факт известный. Интересны в этом отношений данные, касающиеся также и Дальнего Востока (P. Сhaunu. Manille et Macao face à la conjoncture des XVIe et XVIIe siècles. Annales E.S.C., 1962, № 3).

Content

Александра Дмитриевна Люблинская
Французский абсолютизм в первой трети XVII века

Введение

Глава I. Теория «всеобщего кризиса» в XVII в.

Глава II. Теория «всеобщей революции» в XVII в.

Глава III. Основные черты развития французской экономики в 1610–1620-е годы

Глава IV. Ликвидация гугенотского «государства в государстве»

Глава V. Финансисты и абсолютная монархия

Глава VI. Первые годы правления Ришелье (1625–1627)

Заключение

Rеsumе

Примечания