Александра Дмитриевна Люблинская

Франция в начале XVII века

(1610–1620 гг.)

Посвящается памяти, моих учителей

О. А. Добиаш-Рождественской

и В. В. Бирюковича

Введение

та книга в свое время была задумана как введение к большому исследованию по истории Франции первой половины XVII в., центральное место в котором предполагалось отвести периоду правления Ришелье. Этот план и сейчас остается в силе, но вводная часть, не потеряв своего назначения, разрослась в самостоятельный труд. Его объем и характер определились тем, что изучение всех основных проблем истории Франции 1620–1640-х годов оказалось невозможным без подробного рассмотрения периода, предшествовавшего приходу к власти кардинала, и притом не из-за простой хронологической преемственности. Расцвет абсолютизма после 1620-х годов был результатом важнейших сдвигов во французском обществе, происшедших как раз в период междоусобных войн 1614–1620 гг., когда социальные противоречия проявились особенно отчетливо. В силу этого для истории Франции всей первой половины XVII в. второе десятилетие представляется нам своего рода узловым периодом.

Главное внимание в предлагаемой работе уделено изложению политической истории, важность которой давно признана в советской исторической науке и доказана на деле многими ценными трудами. В зарубежной прогрессивной историографии политическая история не пользуется в наши дни почетом, в противоположность истории экономической. Между тем, именно в политической истории, рассматриваемой как проявление глубоких социально-экономических процессов, отражается в своеобразном преломлении вся жизнь страны. В политической борьбе находят свое выражение классовые и сословные противоречия, и она влияет самым ощутимым образом на судьбы миллионов простых людей. Лаже в тех случаях, когда на поверхность вынесена борьба привилегированных групп, корни ее уходят в толщу всего общества в целом, а исход в огромной степени зависит от политической позиции всех слоев населения и особенно народных масс. Поэтому задачей настоящего исследования является выяснение общей обстановки, в которой протекала напряженная политическая борьба 1610–1620 гг. Исход этой борьбы определило соотношение всех социальных сил.

Материал первых двух глав, посвященных процессу первоначального накопления и социальной структуре французского общества, отобран не с целью дать общую картину социально-экономического развития Франции XVI–XVII вв., но лишь для показа характерных для Франции основных особенностей, во многом обусловивших течение всего исторического процесса в этой стране в начале XVII в.

В историографии советской и зарубежной нет больших трудов, специально посвященных интересующей нас теме.[1] Немногочисленные книги и статьи французских историков, касающиеся политической истории 1610–1620 гг., рассматривают преимущественно отдельные эпизоды или являются сводками того или иного круга источников (например, работы Зелле). Разумеется, в каждом большом труде по истории Франции гражданским войнам 1614–1620 гг. уделено немало места (Тьерри, Мишле, Мартен, д'Авенель, Пико, Аното, Пажес и др.). Но большинство историков, по-разному оценивая деятельность Генриха IV, Ришелье, Людовика XIV и др., проявляют почти полное единодушие, когда речь заходит об истории 1610-х годов. Внутренняя политика правительства рассматривается лишь под углом зрения борьбы с аристократией, а дипломатия объясняется ультрамоyтанскими настроениями Марии Медичи и Людовика XIII. Междоусобные войны этого периода изображаются преимущественно следующим образом: два крупных деятеля правили Францией, в первой половине XVII в. — Генрих IV и Ришелье; после смерти Генриха IV были отвергнуты и забыты все славные традиции его царствования, и слабая, безвольная регентша, а затем и молодой Людовик XIII оказались игрушками в руках авантюристов. Историки стараются поскорее разделаться с этой унылой эпохой, которая интересна лишь тем, что явилась свидетельницей первых шагов Ришелье. Обе эти эффектные и значительные фигуры — Генрих IV и Ришелье — как бы покрыли своими исполинскими тенями разделяющее их пятнадцатилетие и лишили его самостоятельного значения. Политическая борьба этого периода кажется большинству исследователей бледной по сравнению с кровопролитными религиозными войнами XVI в. Слабое правительство, бессильная, мечтающая лишь о золоте аристократия, мелкие дела и мелкие страсти — вот существующая в различных вариантах характеристика этого «бесславного» времени. В изложении борьбы между абсолютизмом и феодальной аристократией позиции прочих сословий не принимаются в расчет. Речь о них заходит лишь в тех случаях, когда они самовольно появляются на исторической сцене, как, например, третье сословие на Генеральных штатах 1614 г. или парламент в связи с ремонстрацией 1615 г. Отношение к смуте со стороны родовитого дворянства, буржуазии, плебейства и крестьянства определяется исследователями, в лучшем случае, общими фразами. Классовая подоплека и истинный смысл событий (иногда ясно ощущаемые современниками) уступают место изложению бесконечных эпизодов борьбы придворных аристократических партий, военных походов и сражений. Изображенная в таком плане история 1610-х годов превращается всего лишь в цепь событий, следующих друг за другом в простой хронологической последовательности. Обычно, добравшись до 1624 г. (год прихода к власти Ришелье), историки с явным облегчением и удовлетворением принимаются за повествование об одном из самых славных правлений в истории Франции. Грандиозная фигура Ришелье возникает словно из небытия, без связи с предыдущими годами.

Есть, правда, в периоде 1610–1620 гг. несколько событий, на которых внимание историков задерживается несколько дольше, чем на других. Таковы, например, Генеральные штаты 1614 г. или убийство маршала д'Анкра, описываемое обычно очень подробно. Еще одна тема привлекает исследователей: биография Ришелье. Преувеличенное внимание к ней приводит порой к тому, что акцент в историческом исследовании смещается с истории Франции в целом на биографию ее будущего правителя.

Следует признать, что за последнее время во французской историографии наметился поворот к более плодотворному исследованию политической истории 1610–1620 гг. Почин был положен Ж. Пажесом, который много занимался историей учреждений абсолютистской Франции и продажности должностей. В его книге по истории французского абсолютизма XVII в.[2] много интересных наблюдений по отдельным вопросам, почерпнутых из нового документальною материала. Пажеc стремится разобраться в сложной социальной обстановке гражданских смут начала XVII в. Он отмечает осторожность правительства регентши, состоявшего из старых министров Генриха IV, указывает, что буржуазия была на стороне правительства и одновременно констатирует тяготение к вельможам родовитого дворянства и наличие у знати крупных дворянских клиентел, составлявших их военную силу в периоды мятежей. Но причинами смуты были, по его мнению, в основном лишь боязливость старых министров и ссоры д'Анкра с грандами. Внешняя политика во время малолетства Людовика XIII была подчинена лишь династическим и религиозным интересам.

Отход от традиционной трактовки сказывается и в Интересной книге Тапье.[3] Автор констатирует, что исследователи политической истории Франции главное внимание уделяли крупным событиям и крупным деятелям, игнорируя экономическую жизнь страны и социальный резонанс политики правительства. Своей задачей Тапье ставит показать жизнь французского общества в целом и уделяет мною места социально-экономическим отношениям в начале XVII в. Однако внутренняя политика французского правительства 1610–1620 гг. не подверглась в этом труде детальному рассмотрению на основе изучения разнообразных источников, в противоположность внешней политике Франции в 1616–1621 гг., обрисованной на основе архивного материала в монографии, вышедшей в 1934 г.[4] Поэтому и в наши дни в зарубежной историографии интересующий нас период в должной мере не исследован, и не выяснено его значение для истории Франции XVII в. Один из авторов недавно вышедшей книги по истории французской цивилизации, Мандру, указывает на неразработанность истории многих периодов XVII в., в том числе и гражданских войн второго десятилетия.[5]

В области социально-экономической истории Франции XVI–XVII вв. в целом, и особенно истории аграрной, литература очень велика и заслуживает специальною обзора, выходящего за, рамки нашей темы. Отметим лишь, что многочисленные исследования, главным образом французских историков, построены на обильном документальном материале, как правило, неизданном. В монографиях Вашеза, Фаньеза, Сэ, Марка Блока, Люсьена Февра, Ромье, Рупнеля, Раво, Безар, Бутрюша, Прокаччи, Венара, Мерля[6] и в многочисленных статьях обрисован процесс массовой скупки в XVI–XVII вв. дворянских и крестьянских земель буржуазией и чиновничеством почти по всей стране. Фактический материал в этих работах очень ценен. Наибольшее внимание почти все авторы уделяют формированию барского домена в сеньериях нового дворянства и методам его эксплуатации. Почти все они, на наш взгляд, преувеличивают «буржуазный дух» в новодворянском землевладении. Экспроприация крестьян освещена гораздо слабее и не связана с процессом первоначального накопления; некоторые данные о ней собраны в книгах Раво, Рупнеля, Февра и Прокаччи.

Другой важной темой социально-экономической истории изучаемого периода является продажность должностей, изучавшаяся в XIX в. преимущественно с точки зрения истории права. Лишь в работах 30–40-х годов XX в. стало понемногу вырисовываться ее общее значение для социальной и политической истории французского абсолютизма. Первый широкий и, в силу этого, весьма общий обзор был дан Пажесом,[7] рассмотревшим также вкратце социальные и политические последствия продажности должностей. Он подчеркнул социальное возвышение буржуазии, в результате продажности должностей приведшее к социальному обновлению правящих слоев, указал на заинтересованность огромной армии чиновников в укреплении абсолютизма. Но не проведя четкого разграничения чиновничества от буржуазии в целом, он определил первое как сословие буржуазное, обладающее политической властью. Книга Мунье[8] представляет собой первое обширное исследование вопроса, основанное на большом материале парижских и нормандских архивов и на печатных источниках и литературе. В многочисленных экскурсах рассмотрена экономическая и социальная история чиновничества. Но попытки связать продажность должностей с политической историей эпохи Генриха IV и Ришелье, которые делает автор, объясняя политические события, мало удачны. Так, например, критически освещена борьба сословий по вопросу о должностях на Генеральных штатах 1614 г., но тщательность разработки этой одной темы оказывается в противоречии с упрощенным изложением всей политической ситуации в целом. Положив много труда на социальную характеристику чиновничества, Мунье не вдвинул ее органически в общий комплекс политической истории. Мунье считает, что армия чиновников осуществляла на местах благодаря собственности на должности ограничение власти короля. Отсюда вытекает основной его вывод о французской монархии, умеряемой (tempérée) продажностью должностей. Этот тезис преувеличен и — односторонен. Поставив в центр внимания только чиновничество и продажность должностей и скидывая со счетов роль других сословий, Мунье не учитывает всей сложности классовой борьбы и политической ситуации. Французские монархи первой половины XVII в. были ограничены не только продажностью должностей, но и многими другими факторами, и излишняя самостоятельность их судебного и административного аппарата была лишь одним, но отнюдь не единственным и не главным препятствием на пути к полному абсолютизму и к созданию действительно централизованного государства.

Такие важнейшие проблемы, как положение народных масс, переживавших в период гражданских войн 1610–1620 гг. мучительную экспроприацию, и их антифеодальная борьба, мало освещены в буржуазной историографии. История народа фактически все еще остается на заднем плане, и поэтому подробно исследованные взаимоотношения привилегированных сословий, будучи мало связаны с важнейшими происходившими в стране социально-экономическими процессами, получают недостаточное, а зачастую и неправильное освещение.

* * *

Документальный материал, относящийся к периоду гражданских войн начала XVII в., опубликован лишь в незначительной части; он состоит из наказов Генеральных штатов 1614 г., материалов Луденской конференции 1616 г., бумаг и писем Ришелье, донесений французских послов при заключении Ульмского договора в 1620 г. и некоторых разрозненных материалов, характеризующих события всего периода. Поэтому для раскрытия действительного хода событий большое значение приобретают документы, до сих пор не введенные в научный оборот. К числу таких материалов в первую очередь относятся рукописные источники, хранящиеся в Государственной публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде и являющиеся частью известной коллекции П. П. Дубровского, составленной им во Франции в конце XVIII в.[9]

Значительная часть документов этой коллекции принадлежала канцлеру Сегье (1588–1672) и была передана в XVIII в. в библиотеку парижского монастыря Сен-Жермен-де-Пре. Собрание Сегье включает не только бумаги самого канцлера, но и несколько других крупных архивов, попавших к Сегье разными путями, например архивы двух французских послов: Леона (посла в Венеции) и Сези (посла в Турции), архив государственного секретаря Вильруа и др. К сожалению, П. П. Дубровский, оформляя свою многотысячную коллекцию, в известной степени нарушил органическое единство этих архивов; разъединив некоторую: их часть, он разнес ее по различным томам, составленным им самим по хронологическому или территориальному признаку. Поэтому документа, относящиеся к интересующему нас периоду, хранятся не компактно, отдельных органических комплексах (таковых небольшое число), а разбросаны в довольно прихотливом беспорядке по десяткам томов коллекции Дубровского.

Среди них на первом месте по важности стоит архив Вильруа, хотя его бумаги сравнительно немногочисленны. Вильруа был фактическим главой правительства в 1610–1616 гг. и до захвата власти маршалом д'Анкром (летом 1616 г.) направлял всю внутреннюю и внешнюю политику Франции. Его бумаги в коллекции Дубровского состоят из писем к нему президента Жанена (министра финансов), писем различных агентов Вильруа, а также из минут (черновиков) его собственных писем (Авт. №№ 107/1, 118 и 35). Переписка Вильруа с Жаненом за апрель — май 1614 г. (т. е. во время мирных переговоров с грандами в Суассоне. корда Жанен возглавлял королевскую делегацию, а Вильруа оставался при дворе в Париже) с исчерпывающей полнотой освещает весь ход переговоров и позиции обеих сторон — правительства и вельмож. Она носит деловой, но отнюдь не официальный характер, что чрезвычайно повышает ее ценность как материала, полностью раскрывающего истинные намерения и соотношение сил борющихся сторон. Ежедневно (а порой и по два раза в день) Жанен с полной откровенностью информировал Вильруа обо всем, что имело отношение к конфликту правительства с мятежными принцами. Ответы Вильруа обрисовывают положение дел при дворе. В результате перед исследователем раскрываются все пружины действий правительства и принцев. Этот первостепенный по своему качеству и обильный по количеству материал дает прочную точку опоры не только для документированного изложения смуты 1614 г., но и для освещения событий предшествующих и последующих лет. Кроме того, он позволяет провести критику нарративных источников по истории правления Марии Медичи.[10]

Не менее важную документацию дают многочисленные шифрованные письма государственных секретарей Пюизье и Вильруа, а также Марии Медичи и Людовика XIII к французскому послу в Венеции Леону (Авт. №№ 106, 107/1, 29, 31 и 35). Они охватывают весь интересующий нас период и содержат инструкции послу, ориентирующие его во внешней политике Франции вообще и в итальянской и испанской в особенности, а также информацию о внутренних делах, т. е. главным образом о ходе гражданских войн. Взятые в своей совокупности, эти депеши дают чрезвычайно подробную и оплошную (без перерывав) картину внутренней и внешней политики французского правительства в 1612–1620 гг., освещая главным образом отношения с Испанией и государями Северной Италии. В письмах короля и королевы содержится официальная версия, а письма Пюизье дают сведения (притом более подробные) об истинном положении дел.[11]

К этим материалам примыкают очень важные письма французского посла при императоре, Божи, к Леону (Авт. № 89). Они охватывают без перерыва 1617–1619 гг. и содержат ценнейшие сведения о французской дипломатии в Германии и Италии накануне и в первые годы Тридцатилетней войны, а также об истории чешского восстания и франко-испано-германских отношений в это время. Для понимания причин провала дипломатической деятельности Ришелье во время его первого министерства в 1616–1617 гг. письма Божи имеют исключительную ценность.

Еще полнее и детальнее освещена французская дипломатия в Германии (Клеве-Юлихское наследство, отношения Франции с Протестантской Унией и Католической Лигой, подготовка и начало Тридцатилетней войны) в многочисленных письмах к Людовику XIII, Марии Медичи и Вильруа германских императоров (Авт. № 4), датских королей (№ 49), церковных курфюрстов (№№ 5 и 3), Бранденбургских курфюрстов (№ 70), Пфальцских курфюрстов (№ 9/1), пфальцграфов Нейбургских (№ 9/2), герцогов Саксонских (№ 8), маркграфов Баденских (№ 2), ландграфа Морица Гессен-Кассельского (№ 6), герцога Христиана Ангальт-Берабургского (№ 1). Без использования всех этих писем нельзя правильно обрисовать французскую дипломатию в Германии и опровергнуть укоренившееся в историографии неправильное мнение о забвении дипломатических принципов Генриха IV в период между его смертью и приходом к власти Ришелье. Эти документы дают важные сведения также и для понимания позиции Франции в начале Тридцатилетней войны. Общее число вышеперечисленных неопубликованных документов достигает 700.

Из других материалов Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина следует отметить обширный конспект (2 тома infolio, Франц. F II, 79) различных рукописных материалов и печатных изданий, относящихся к Генеральным штатам и нотаблям XVI–XVII вв. до 1626 г. включительно, составленный в начале 1650-х годов, вероятно в предвидении Генеральных штатов, созыв которых тогда предполагался, но не осуществился.

Две рукописи Парижской национальной библиотеки: постановления Королевского совета за декабрь 1616 г., т. е. за первый месяц пребывания Ришелье в правительстве (fonds français, № 18190), и финансовый документ от апреля 1616 г. (fonds français, № 15582, f. 242)[12] содержат ценные сведения для характеристики состояния государственных финансов во время гражданских войн. Следует указать, что вопрос о финансах изучаемого периода не привлекал внимания буржуазных историков и для изучаемого периода почти не освещен в их работах. Между тем сведения, почерпнутые из постановлений Королевского совета, показывают, что этот материал дает великое множество неизвестных доныне фактов, на основе которых можно построить детальную документированную историю Франции за все время, охваченное этими записями (т. е. за первую половину XVII в.).

Краткую характеристику опубликованного документального материала следует начать с документов, относящихся к Луденской конференции.[13] Они состоят из отрывков протоколов гугенотской конференции и писем королевских делегатов. В этих письмах встречаются указания и на другие, секретные письма (главным образом Жанена), которые, насколько можно судить, содержали наиболее интересные сведения, но остались неизданными. В сочетании с использованными нами неопубликованными материалами этот сборник позволяет получить достаточное представление о ходе переговоров, приведших к Луденскому миру.

Публикация писем Ришелье, сделанная Авенелем, особенно обильна и интересна начиная с конца 1616 г., т. е. со времени первого министерства Ришелье.[14] Для пяти месяцев этого периода имеется 386 писем, причем иногда на один день приходится по 7–8 писем. Письма Ришелье за 1608–1616 гг. имеют лишь биографический интерес. Публикация Авенеля в этой части небезупречна. Имея дело не с автографами, а с копиями, — снятыми еще при жизни кардинала с писем обоих братьев Ришелье (маркиза Анри Дюплесси де Ришелье, офицера королевской гвардии, и Армана-Жана, епископа Люсонского), Авенель включил эти письма в свое собрание, предупредив читателей, что некоторые из них принадлежат, вероятно, не епископу, а маркизу,[15] но не проделал над текстом необходимой критической работы. Аното приписал маркизу только одно письмо (№ 132).[16] В действительности их девять (№№ 47, 113, 122, 124, 129, 132, 133, 134 и 460), и они резко отличаются по стилю и по содержанию от писем епископа.

Дополнением к публикаций Авенеля является работа Гризеля, напечатавшего в Bulletin du bibliophile за 1908–1912 гг. документы из рукописи Национальной библиотеки (Nouv. acquis., № 5131),[17] которых не знал Авенель, но которые в свое время бегло просмотрел Аното. Кроме того, Гризель опубликовал еще некоторые документы в сборниках «Documents d'histoire».[18] Всего в его публикациях (имеющихся в СССР) насчитывается 284 документа большой ценности. В их числе минуты писем Ришелье, Марии Медичи, Людовика XIII, государственных секретарей, письма французских послов в Италии, Германии, Швейцарии и другие материалы за 1611–1619 гг.[19]

Главная ценность этих документов состоит в том, что они отражают работу не только Ришелье, но и других членов правительства д'Анкра. Пока существовала лишь публикация Авенеля, т. е. письма только Ришелье, историки считали его главным действующим лицом в правительстве д'Анкра. Публикация Гризеля показала, что Ришелье был одним из государственных секретарей и только. Необходимо отметить, что, несмотря на то, что с момента опубликования Гризелем этих материалов прошло более 50 лет, во французской историографии они не использованы.

Для подробного освещения истории Генеральных штатов 1614 г. имеется любопытный и важный источник: обработанный дневник одного из депутатов третьего сословия Флоримона Ралина, королевского адвоката и советника в президиальном суде Сен-Пьер-Лемутье.[20] Это подробный и, по-видимому, в основном достоверный отчет о заседаниях палаты и о событиях после закрытия Штатов; он особенно ценен тем, что сообщает, кроме того, о настроениях депутатов, о слухах и других сведениях, не нашедших отражения в официальных документах. Изданы сводные наказы сословий и некоторые из местных наказов.[21]

Для исследования франко-германских отношений и договора, заключенного в Ульме в 1620 г., первостепенную важность имеет большой сборник документов, содержащий инструкции французским уполномоченным в Ульме, их переписку с государственными секретарями и другими французскими послами, с германскими князьями и представителями Чехии и Венгрии, а также переписку Людовика XIII с императором, декларации и речи, произнесенные на заседаниях, памфлеты и т. п.[22]

Следует указать также на обширную переписку «гугенотского папы» Дюплесси-Морне, содержащую ценные сведения о гражданских войнах и гугенотской партии.[23] Много любопытных фактов дают письма Паскье.[24] Книги Зелле представляют собой пересказ депеш тосканских резидентов,[25] в которых не все достоверно, но содержатся интересные регулярные сообщения о настроениях народных масс.

Особое внимание следует обратить на редко используемые так называемые мемуары Сири[26] —компиляцию из документов, состоящих (для интересующего нас периода) главным образом из донесений папских нунциев и савойских резидентов во Франции, а также из переписки французских государственных секретарей с французскими послами в Италии. Интересы составителя были сосредоточены в основном на дипломатических отношениях Франции с итальянскими государствами, но документы освещают с достаточной подробностью и вопросы внутренней политики. Точная передача документов, умелая выборка из них наиболее существенных сведений и критическое отношение к применяемым авторами донесений дипломатическим уловкам ставят мемуары Сири в ряд с ценными документальными источниками.

«Mercure français» — первые периодические обзоры текущих событий во Франции — носят ярко выраженный официальный характер. С этой точки зрения многие содержащиеся в них сведения представляют значительный интерес, поскольку они находили себе место в издании, ставившем своей основной целью обработку общественного мнения в духе «королевской партии». В них напечатано много документов (манифесты, декларации, договоры и т. д.).

Большое значение для экономической истории Франции 1610-х годов имеет трактат по политической экономии Монкретьена, впервые опубликованный в 1615 г.[27] Помимо того, что в нем содержится множество ценнейших сведений о состоянии французской торговли, промышленности и колонизации, главный его интерес заключается в том, что большинство данных относится именно к исследуемому нами периоду 1610–1615 гг. и очень точно характеризует причины упадка французской экономики в эти годы. Труд Монкретьена важен и для истории французского меркантилизма в целом.

Для начала XVII в. существуют подробные и довольно точные мемуары современников, хорошо осведомленных в политической жизни: мемуары государственного секретаря Поншартрена, гвардейского офицера Фонтене-Марейля, Ришелье и многих других лиц, участников или свидетелей описываемых ими событий. Весь этот материал в сочетании с донесениями иностранных резидентов дает огромное количество фактов, ко по своему типу он чрезвычайно однороден. Мемуары и донесения послов фиксируют преимущественно события придворной и дипломатической жизни, уделяя также много места борьбе феодальной аристократии с королевской властью. Необходимо подчеркнуть, что в этих источниках рассеяно много и других данных, характеризующих социально-экономические процессы, происходившие тогда во Франции. Но они никак авторами не систематизированы и не объяснены. Эти моменты составляли для мемуаристов ткань их социального бытия и не нуждались в комментариях. Они были вполне понятны и для читателей-современников, живших в той же социально-экономической обстановке, что и авторы мемуаров и донесений; они ясны и историку, изучившему в должной мере эту обстановку по другим источникам. Без такого рода знаний эти данные остаются туманными намеками, смысл которых трудно (зачастую невозможно) раскрыть, исходя только ив текста самих же мемуаров или донесений. Источниковедческая интерпретация мемуаров и донесений должна опираться на знание эпохи, полученное в результате изучения разнообразнейшего документального материала, освещающего социально-экономические отношения. Такой подход к мемуарам и донесениям дает возможность использовать их плодотворным образом и обнаружить в них ценные сведения.

На первое место следует поставить мемуары Ришелье.[28] В течение многих лет французские историки вели дебаты по вопросу об авторе этих мемуаров. Ряд исследователей (Бертран, Батифоль) отрицал авторство Ришелье, другие защищали противоположную точку зрения. В 1923 г. Озе определил результаты полемики следующим образом: «Мемуары. Ришелье не являются ни подложными (apocryphes), ни подлинными (authentiques). Это не мемуары в нашем смысле слова, но нечто вроде апологии Ришелье, составленной при помощи подлинных документов по его приказанию и под его наблюдением, а частично и при его прямом и личном участии».[29] Эта формулировка правильно определяет характер источника. Но из нее не было сделано дальнейших выводов, и французские историки не предприняли попыток оценить «Мемуары» Ришелье в качестве исторического источника, т. е. выяснить их достоверность. Богатый документальный материал периода первого министерства Ришелье позволил произвести критическую проверку текста мемуаров за 1616–1617 гг.,[30] давшую следующие результаты.

Суждения Ришелье о своей деятельности искажают историческую действительность. Итоги своих заграничных миссий Ришелье изображает как удачные; на деле эти миссии успеха не имели. В мемуарах даны не просто ошибочные, но фальшивые мотивировки французской дипломатии исследуемого периода. В соответствии с этими тенденциями искажена и фактическая сторона дела, ибо факты подобраны таким образом» чтобы оправдать неверные суждения и выводы. Этот тенденциозный подбор заставил автора умолчать о многих событиях, которые должны были бы дать основание для других выводов. Несомненно, что так обстоит дело и для всего текста «Мемуаров» Ришелье. В силу этого нельзя пользоваться «Мемуарами» как источником для изложения событий. Они представляют огромный интерес в плане изучения замыслов кардинала, направленных на создание благоприятного для него общественного мнения.

К числу хорошо осведомленных мемуаристов следует отнести Поншартрена, государственного секретаря, т. е. члена правительства, ведавшего главным образом делами, связанными с гугенотами. Он оставил нам в своем дневнике краткие ценные записи о важнейших событиях придворной и политической жизни.[31] Но не следует упускать из виду, что, несмотря на точность сведений, этот дневник также умалчивает о многих важных событиях. Его записи приобретают большое значение только после привлечения дополнительных данных, без которых логическая связь фактов часто оказывается нарушенной. Взгляды Поншартрена — это взгляды правительства.

Иной тип мемуариста — Фонтене-Марейль, типичный придворный и военный дворянин.[32] Он не только заносил в свои мемуары ход событий, но и стремился их объяснить. С этой точки зрения его мемуары приобретают особый интерес. С детских лет вращаясь в придворной среде, Фонтене-Марейль до тонкости постиг смысл не только интриг, сплетавшихся кругом, но и политической борьбы. Не давая каких-либо широких обобщений, он всегда старается докопаться до причин тех или иных событий и явлений, фиксирует часто или свои суждения по какому-либо конкретному вопросу, или же сообщает разнообразные мнения и слухи. Зачастую к его характеристикам поведения тех или иных персонажей, в особенности грандов, нечего добавлять: настолько они выразительны и справедливы. Мемуары Фонтене-Марейля дают значительный материал для понимания общественного мнения эпохи, главным образом мнения придворного дворянства.

Мемуары маршала д'Эстре[33] воссоздают ход военных действий; автор занимал колеблющуюся линию, но в конце концов примкнул к вельможам.

К мемуарам вождя гугенотов герцога Рогана[34] следует относиться с большой осторожностью: тенденция замалчивания сказывается в них чрезвычайно ярко. Оправдание своей подчас агрессивной, подчас двуличной тактики по отношению к правительству дано Роганом в двойном преломлении: ненависти к герцогу Бульону как к политическому сопернику и ретроспективного взгляда на события 1610-х годов с точки зрения вождя, пережившего в конце 1620-х годов политическое крушение своей партии. Зато истинные причины поведения грандов, являвшихся для него то союзниками, то соперниками, разоблачены резко и правдиво. Сверка мемуаров Рогана с корреспонденцией Дюплесси-Морне вносит в них много исправлений.

Мемуары герцога Лафорса, Бриенна, Арно д'Андильи, Сувиньи, Понти[35] и других для изучаемого периода дают скудный материал.

Фактически мемуарами являются также и некоторые труды современников, хотя они и носят заглавие вроде Histoire, Tableau и т. д. Правда, в этих книгах личность авторов не выступает на первый план с такой резкостью, как это характерно для мемуаров, но все же их кругозор ограничен в основном событиями, им современными, а трактовка какой-либо темы автором такого рода «Истории» отличается от изложения мемуариста главным образом приведением текстов официальных документов (манифестов и т. п.), а также большей систематичностью рассказа. Из таких трудов наибольший интерес представляет произведение Легрена, придворного чиновника Марии Медичи, дающего для истории гражданских войн богатый и интересный материал, последовательно освещенный с точки зрения сторонника абсолютизма.[36]

Что касается достоверности сведений, имеющихся у своеобразного мемуариста Тальмана де Рео[37] (достоверность их ставится под вопрос вследствие ярко выраженного злоречия автора), то следует отметить, что почти все историки, страхуя себя указанием на это злоречие, все же тщательно подбирают и воспроизводят в своих трудах яркие и красочные черты, которыми полны его произведения. Недостоверность произведений Тальмана де Рео не столь уж велика; многие приводимые им факты подтверждаются другими источниками, а правильность или лживость его зарисовок подлежат критике уже иного порядка, чем обычная критика исторического источника; речь идет о воссоздании психологического облика исторических персонажей, в чем Тальман не имеет себе равных среди мемуаристов XVII в. Эти дополнительные черты должны быть увязаны с социальной характеристикой, которая необходима для обрисовки политической роли тех или иных деятелей.

Публицистика 1610-х годов[38] дает интересный материал для характеристики общественного мнения и для изучения аргументации борющихся партий. Почти полная свобода прессы, сопутствовавшая всем гражданским смутам (гражданские войны XVI в., Фронда), имела место и в годы малолетства Людовика XIII, когда все партии и группировки стремились использовать печать в своих интересах, прекрасно учитывая ее огромную агитационную силу и остроту ее «стрел, ранящих больнее шпаги».

Глава I.

Особенности первоначального накопления во Франции в XVI — начале XVII веков

книгах и статьях по преимуществу французских историков собран обширный материал и высказаны интересные суждения о различных сторонах первоначального накопления во Франции в его начальной стадии. Разумеется, подробное и всестороннее исследование этого процесса остается делом будущего, требующим больших и координированных усилий многих ученых. Результаты такой работы будут представлять огромный интерес для углубленного рассмотрения жизни французского общества в эпоху, когда феодализм разлагался под напором повелительно вторгавшегося нового буржуазного экономического уклада.

Имеющийся ныне в распоряжении исследователей материал, при всей его неизбежной пестроте и неравномерности, все же позволяет наметить (хотя бы в общих чертах) присущие Франции особенности процесса первоначального накопления и выяснить важнейшие отличия французского «варианта» от классического английского типа, столь глубоко исследованного Марксом в знаменитой 24-й главе первого тома «Капитала». Важно отметить, что в этой же главе — частично в тексте, частично в примечаниях — содержатся хотя и сжатые, но важные и интересные замечания, касающиеся Франции, позволяющие до известной степени уяснить соображения Маркса о специфике французских явлений.

Экспроприация земли у сельского населения и развитие срочной аренды

Как известно, Маркс определяет первоначальное накопление как исторический процесс отделения производителя от средств производства. Основу этого процесса составляет экспроприация крестьянства, причем во Франции, отмечает Маркс, она совершилась иным способом, чем в Англии.[39] На исследователя в первую очередь ложится задача выяснения конкретных форм обезземеления французского крестьянства.

Если ограничиться характеристикой типа хозяйства, то с первого взгляда может показаться, что XVI–XVII века не принесли французской деревне никаких значительных перемен. Такой точки зрения придерживаются и теперь некоторые французские историки.[40] Однако бесспорное длительное сохранение во Франции мелкокрестьянского хозяйства не должно заслонять от исследователя весьма важных явлений иного порядка. Принявшая широкие размеры продажа крестьянских участков, превращение значительной части крестьян из цензитариев в арендаторов, развитие срочной аренды (преимущественно испольной) и ее экономическая природа, основные причины этих процессов — вот круг тем, которые необходимо рассмотреть при изучении французской деревни в XVI в.

Огромная масса использованного историками документального материала рисует утрату земли беднейшими крестьянами почти во всех французских провинциях с теми или иными местными отличиями. В экономически передовых областях и вокруг больших городов этот процесс протекал наиболее интенсивно. Крупное землевладение буржуазии и нового дворянства возникло на основе скупки именно крестьянской земли, ибо церковные владения были неотчуждаемы, а дворянские фьефы представляли собой в то время по преимуществу не земельные массивы, а феодальные платежи, так как собственно господская земля (domaine proche или réserve) была в большинстве случаев ничтожных размеров.

Цифровых данных, даже примерных (таких, как для Англии), определяющих размах этого процесса, для Франции пока еще не существует. Однако ряд исследований, например книга Раво, показывает, что в результате долгого и кропотливого исследования архивного материала можно будет и для Франции XVI в. получить более или менее точные цифры. Трудно ответить и на вопрос о динамике этого процесса в XVI в. и о размерах, которые приняло обезземеление крестьянства к началу XVII в. Некоторые данные позволяют предположить, что скупка крестьянской земли значительно усилилась во второй половине XVI в. и особенно в самом конце века, когда крестьянству пришлось крайне туго. В мирное правление Генриха IV процесс этот как будто несколько приостановился. Более определенные суждения по данному вопросу пока что преждевременны.

Непосредственной причиной продажи крестьянской цензивы в подавляющем числе случаев была долговая несостоятельность крестьянина, ибо задолженность ростовщикам вовсе не оставалась всего лишь задолженностью. Ипотечные платежи и ренты представляли для кредитора интерес не столько сами по себе, сколько как средство для завладения землей. Как правило, крестьянин не мог выпутаться из долгов и рано или поздно неизбежно терял частично или полностью свою землю.

В XVI в. это явление приняло широкие размеры. По документам можно воочию увидеть процесс экспроприации задолжавшего, разоренного держателя — цензитария. Крестьянские участки (цензивы) продавались за долги, зачастую за бесценок. В конце XVI в., когда разорение крестьянства было особенно велико, достаточно было всего 2–9 лет, чтобы заимодавец мог полностью присвоить заложенную землю. Часты были случаи продажи цензив, когда у продавцов ничего уже не оставалось и покупатели оставляли им в пожизненное владение дома за ренту. Еще чаще случаи, когда, продавая цензиву, крестьянин не владел ни скотом, ни сельскохозяйственным инвентарем, и землевладелец сдавал ему в аренду его бывшую цензиву, снабженную целиком хозяйским скотом и орудиями.[41]

Юридической основой такого рода продаж было прочно укоренившееся с XIII–XIV вв. право лично свободного крестьянина распоряжаться своим земельным участком. Это право явилось результатом развития товарно-денежных отношений, втянувших и землю (дворянскую и крестьянскую) в орбиту своего воздействия, превративших ее в товар. Реализовать же свое право на залог и отчуждение цензивы крестьянин мог в силу того обстоятельства, что на эту цензиву всегда существовал усиленный спрос со стороны горожан. Крестьянскую землю скупали не дворяне и не церковь. Росту церковного землевладения давно был положен предел государственной властью, а дворянство, раздавая за ценз пустующие земли или последние остатки барской запашки (réserve), не стремилось к покупке цензив, не имея на это денег. За крестьянской землей уже с конца XV в. охотились только горожане.

Какие обстоятельства способствовали долговому закабалению беднейших слоев французского крестьянства и приводили в конечном счете к его экспроприации? В основе лежит социально-экономическая дифференциация крестьянства, усиливающаяся в эпоху развитых товарно-денежных отношений. Однако естественное течение этого глубинного процесса резко ускоряется в период первоначального накопления в результате воздействия различных факторов насильственного порядка. Прекрасно известен насильственный сгон английских крестьян. Во Франции, на наш взгляд,[42] таким фактором явились государственные налоги.

Несомненное для XIV–XV вв. ослабление сеньериального режима было с лихвой возмещено все растущим нажимом на крестьянство королевского фиска. Налоги росли с чрезвычайной быстротой начиная уже с XIV в Столетняя война, феодальная анархия конца XIV — начала XV вв., объединительная политика Людовика XI — все это было оплачено главным образом деньгами французского крестьянства. Оно вынесло на своих плечах тяготы разорительной войны, целиком прошедшей на французской территории, на него тяжелее всего обрушились бедствия бургундско-арманьякской междоусобицы, с него при Людовике XI драли буквально три шкуры. В самом начале правления этого короля, в 1465 г., посетивший Францию английский канцлер Фортескью с изумлением отметил чудовищную, по его мнению, тяжесть государственных налогов на крестьян, превосходившую сеньериальные платежи в 5 раз. «На каждый экю, что они платят сеньеру за свои держания… королю они уплачивают 5 экю. Поэтому они находятся в чрезвычайной бедности и нищете, хоть и живут в самом плодородном государстве во всем свете».[43] А ведь это было лишь начало правления Людовика XI! Через 15 лет, к 1480-м годам, одна лишь талья увеличилась более чем в 2 раза, не говоря о прочих налогах.[44] Можно сказать, что ни в одной из стран Европы не существовало в конце XV в. столь тяжелого для крестьян гнета государственных налоге». В XVI в. все эти явления были выражены еще ярче.

Французское объединенное феодальное государство, развивавшееся в государство абсолютное, зиждилось в основном на беспощадной эксплуатации феодально-зависимого крестьянства и уже стало его главным эксплуататором. В XVI в. налоги росли с ужасающей быстротой. Французский крестьянин с полным правом видел в сборщиках налогов и откупщиках своих главных врагов, и не случайно именно на них обрушивались возмущение и гнев народных масс в городах и в деревнях. Сеньериальные поборы естественно отодвигались на второй — план еще и потому, что они были стабильны и революция цен в несколько раз уменьшила их реальную стоимость, в то время как налоги непрестанно росли, и (притом взимались в жесткие сроки. Именно отсюда проистекала все растущая задолженность крестьянства, накладывание на цензиву ипотеки, невозможность выпутаться из долговой кабалы и, в конечном счете, утрата цензивы, обезземеление многих крестьян.

С момента продажи цензивы положение крестьянина резко менялось. Если он «раскрестьянивался» и покидал деревню, его ждала горькая доля бродяги или наемного рабочего. Если он оставался в деревне, то становился батраком (в XVI в. это еще сравнительно редкий случай) или, чаще всего, арендатором своей же бывшей (или иной) земли, уже не имея на нее никаких владельческих прав и полностью завися от условий арендного договора.

Усиленная продажа цензив не привела в XVI в. к полному исчезновению цензитариев. Они сохранились, насколько можно — судить, отнюдь не в малом количестве. Вычислить соотношение цензитариев и арендаторов крайне трудно, так как, помимо отсутствия для всей страны в целом нужных данных, необходимо учитывать и то обстоятельство, что очень многие цензитарии, владея крайне незначительными участками земли, являлись одновременно и арендаторами (главным образом испольщиками), приарендовывая землю у сеньеров и горожан. Бесспорно все же, что за счет сокращения числа цензитариев, продавших свои цензивы, значительно увеличилось число простых арендаторов (fermiers) и арендаторов-испольщиков (métayers). Многие из них были полностью обезземелены или же находились на грани экспроприации, владея лишь мелкими и мельчайшими участками. Следует подчеркнуть при этом, что арендуемая земля (если она была по своему происхождению цензивой) была отягощена цензом и другими невыкупаемыми феодальными поборами, как и участки, еще остававшиеся в наследственном владении цензитариев.

Наиболее характерной формой срочной аренды во Франции XVI в. была испольщина. Этот широко засвидетельствованный в науке факт Определяет направление, в котором следует вести исследование вопроса вообще.

Рассматривая систему испольщины с экономической точки зрения, Маркс определил ее как форму ренты, переходную к капиталистической, при которой капитал для ведения дела доставляется и землевладельцем, и арендатором, а продукт делится между ними в определенных пропорциях. Арендатор-испольщик, не будучи уже феодальным держателем, в то же время не является и настоящим капиталистическим фермером, а рента, получаемая землевладельцем, не имеет характера чисто феодальной ренты.[45] Для истории французских аграрных отношений в XVI в. и далее это определение Маркса имеет громадное значение, так как именно эта промежуточная ступень от ренты феодальной к ренте капиталистической получила во Франции в XVI–XVIII вв. широкое распространение. Как будет показано ниже, французская испольщина в ее наиболее распространенной форме уже в XVI в. целиком соответствует характеристике Маркса.

Оставив пока в стороне вопрос о формировании крупной земельной собственности у дворян буржуазного происхождения, рассмотрим (внутреннюю структуру их поместий, ибо это имеет прямое отношение к характеристике срочной аренды.

Земли горожан и новых дворян были в XVI в. двух типов в зависимости от величины. Одну группу составляли довольно значительные мызы (métairies) размером в 20–40 га, сформированные из нескольких, в разное время приобретенных участков, на которых уже не было их прежних владельцев. Такого типа мызы характерны для землевладения как очень богатых буржуа, накоплявших земли в течение многих лет, так и новых дворян буржуазного происхождения (в последнем случае разница заключалась лишь в том, что буржуа, в конечном итоге, превращался тем или иным путем в дворянина). В другую группу следует отнести земельные участки в 3–8 га, на которых в качестве арендаторов зачастую работали их прежние владельцы, вчерашние цензитарии. Трудно установить на основании имеющихся данных, где именно и в силу каких причин преобладал тот или иной тип хозяйства. Более мелкие участки представляли собой, по-видимому, еще незавершенную стадию в развитии землевладения горожан и были характерны в XVI в. для тех мест, где оно появилось сравнительно недавно,[46] в то время как крупные и средние мызы сосредоточивались преимущественно вблизи городских центров и имели уже известную давность.

Господствующей формой эксплуатации земли, независимо от величины участков, была срочная аренда. В начале XVI в. сроки аренды сильно колебались, а к концу столетия установились в пределах 5–9 лет, что давало возможность землевладельцам регулировать арендную плату в зависимости от роста цен. Последняя неуклонно росла и после стабилизации цен на рубеже XVII в. При простой аренде (ferme) землевладелец получал определенное количество зерна и других продуктов сельского хозяйства. Обычно эти платежи натурой составляли ⅔ арендной — платы, остальная треть уплачивалась деньгами. При испольной аренде, как правило, уплачивалась половина всех продуктов, но бывало и больше. По-видимому, оба вида аренды были распространены в XVI в. более или менее одинаково и определялись характером хозяйства. Простая аренда преобладала в зерновых районах, испольная — в тех местностях, где господствовало поликультурное хозяйство, т. е. где были распространены скотоводство, виноградарство, плодоводство, технические культуры и т. п.[47] Виноградники везде и всегда сдавались только в испольную аренду.[48]

Простая аренда была, как мы видели, тоже по преимуществу натуральной, что объясняется активным участием землевладельцев-буржуа и новых дворян в торговле сельскохозяйственными продуктами. Весь скот — и инвентарь принадлежали арендатору; землевладелец сдавал лишь землю.[49] На арендаторе лежала уплата всех феодальных поборов.[50] Есть данные, свидетельствующие, что средний доход землевладельца мог достигать 7 % от стоимости земли.[51] Интересно отметить, что в Пуату размер мыз, сдаваемых в простую аренду, был более или менее стабильным (около 20 га).[52]

При испольной аренде, когда землевладелец давал землю и половину скота и инвентаря, а испольщик — другую половину, все продукты, в том числе и приплод скота, делились пополам.[53] Феодальные поборы уплачивались поровну (иногда одним испольщиком[54]). Работала вся семья испольщика, на уборочные работы нанимались 2–3 поденщика.[55] Доход землевладельца достигал 9–12 % на вложенный капитал.

По своему положению испольщики мало чем отличались от простых арендаторов. Те и другие не составляли различных категорий крестьянства, ибо, как мы видели, тип аренды определялся главным образом типом хозяйства (зернового или поликультурного). В документах они в равной степени называются землепашцами с быками (laboureur à boeuf),[56] ибо их главное достояние составлял скот.[57] Арендаторов и испольщиков роднил между собой также и преимущественно натуральный характер арендных платежей. Расслоение в их среде шло главным образом по линии размеров и устойчивости их хозяйства. Из среды как простых арендаторов, так и испольщиков постоянно выделялись совершенно разорившиеся земледельцы, отрывавшиеся от земли и покидавшие деревню. В единичных случаях кое-кто из обоих слоев арендаторов «выбивался в люди» и приобщался к крестьянской верхушке.

Рассмотренные явления не оставляют сомнений в том, что какая-то часть французского крестьянства уже в XVI в. утратила свою землю и, покинув деревню, превратилась в наемных рабочих мануфактур или в бродяг. Из их проданных цензив и были образованы более или менее крупные мызы буржуа и новых дворян. Другая, несравненно большая часть крестьян оставалась в деревне или в качестве арендаторов, уже начисто лишенных своих держаний, или в качестве малоземельных цензитариев, приарендовывавших землю, или же, наконец, в качестве цензитариев, хозяйничавших только на своих держаниях и уплачивавших сеньеру незначительный ценз.

Таким образом, тот факт, что во Франции сохранилось преобладание мелкого крестьянского хозяйства и капиталистические фермы были в XVI в. редчайшим исключением, никак не может быть истолкован в том смысле, что французскому мужику удалось полностью сохранить свою землю. Ее сохранила лишь часть крестьянства. Французская форма экспроприации имела следствием очень тяжелую форму эксплуатации, сочетавшую феодальные приемы с переходными к капиталистическим, что в соединении с громадными государственными налогами приводило хозяйство французских крестьян к истощению, вызывая в них неугасавший дух возмущения и революционного протеста против самих основ существовавшего строя. Все это создавало для широких масс французского крестьянства такие условия, при которых зачастую делалось невозможным существование — при помощи только лишь сельскохозяйственного труда. В связи с этим вполне закономерно широкое развитие во Франции XVI в. рассеянной мануфактуры, изготовлявшей предметы широкого потребления (сукна, шерстяные ткани, полотна, холст, кожи и т. д.). Для малоземельного и безземельного крестьянина работа на скупщика-мануфактуриста была порой главным или даже единственным средством к жизни. В силу этого дешевые рабочие руки для развивающейся капиталистической мануфактуры длительное время существовали во Франции более всего в деревне.

В заключение следует особо подчеркнуть, что новые элементы в аграрных отношениях во Франции определились уже в XVI в. Два следующих века не прибавили к ним качественно ничего нового. Все, что появилось во Франции в XVI в., в XVII–XVIII вв. развилось вширь и вглубь. Даже крупная денежная аренда и захват общинных земель встречались изредка в XVI в. Поэтому именно XVI в. явился переломным веком в развитии аграрных отношений во Франции и с полным правом должен именоваться первым этапом первоначального накопления в этой стране.

Развитие аграрных отношений во Франции в XVI — начале XVII вв. в силу относительной слабости капитализма в этой стране[58] не могло привести к массовой экспроприации крестьянства. Процесс первоначального накопления во Франции носил половинчатый, компромиссный характер; новые формы эксплуатации не столько разрушали старые, сколько сочетались с ними. Темпы экспроприации сельского населения были сравнительно с английскими замедленными и вялыми. Тем не менее экспроприация имела место, создавая многочисленные кадры рабочих рассеянной мануфактуры и сравнительно немногочисленные кадры рабочих мануфактуры централизованной. Тем самым сложились в общем благоприятные условия для длительного существования мелкого крестьянского хозяйства, исключающего широкое развитие чисто капиталистической аренды. Но нужно отметить, что этот характерный для Франции путь разложения феодализма в сельском хозяйстве, совершавшийся, подспудно, под гнетом феодальных пережитков, интересен еще и тем, что он является гораздо более типичным, чем классически ясный и быстрый путь развития капитализма в Англии. Англия была не правилом, а исключением. Характерно, что почти весь европейский континент послужил ареной не для быстрого, как в Англии, а для длительного и трудного вызревания буржуазных отношений в аграрном строе. В силу этого индивидуальные отличия в процессе первоначального накопления многих европейских стран ближе подходят (особенно на первых стадиях) к французскому типу, нежели к английскому. Лишь в Англии благодаря развитию овцеводства совершилось быстрое «вступление капитала в земледелие как самостоятельной и ведущей силы».[59] Во всех прочих странах таких благоприятных условий для этого не создалось.

Кровавое законодательство против экспроприированных

Законы с целью понижения заработной платы

Законодательство о бродягах и нищих появилось «во Франции несколько позже, чем в Англии, но все же задолго до начала гражданских — войн XVI это служит лучшим доказательством, что не одна лишь междоусобица породила разорение и нищенство и что главной причиной появления множества бродяг и нищих был процесс первоначального накопления, начавшийся еще в первой половине XVI в.

При Франциске I были изданы в 1533 (для Лангедока[60]), — в 1545 и 1547 гг. (для всей страны) первые эдикты о бедных, предписывавшие местным властям содержать их за счет «добровольной» милостыни сограждан, которую, как это явствует из последующих законов, приходилось собирать в принудительном порядке.

В том же 1547 г. Генрих II был вынужден признать бесполезность мероприятий своего отца. Количество бродяг в столице и других городах неимоверно возросло, так как туда со всех сторон стекались нищие; специальные поборы и налоги на их содержание (taille et collecte particulière), собираемые даже в утроенном против прежнего размере, оказывались недостаточными. Эдикт 1547 г. предписывал оказывать помощь и призрение в госпиталях и больницах (maladreries et Hôtels-Dieu) только больным, увечным и нетрудоспособным беднякам. Все здоровые и трудоспособные нищие были обязаны работать на специально для того организованных общественных работах. Закон категорически запрещал нищенствовать. За его нарушение мужчинам полагалась ссылка на галеры, женщины наказывались плетьми у позорного столба. Городские власти обязаны были не допускать в городах скопления бездомных бродяг, прибывавших из других местностей. Во всех областях страны каждый приход (iparoisse) обязан был обеспечить содержание своих местных нищих за счет специальных сборов с населения.[61]

Однако и этот эдикт разделил судьбу предыдущих. Через 4 года, в 1551 г., появился новый закон о бедных, в котором правительство снова было вынуждено признать бессилие своих мероприятий. В эдикте было сказано, что, несмотря на принудительные общественные работы, на которые бродяг отправляли, сковывая их попарно цепями, несмотря на приказ, предписывавший всем здоровым нищим немедленно покинуть Париж и другие города под страхом галер и плетей, нищенство приняло неслыханные до того размеры. Король предписывал неукоснительное взимание с обеспеченных горожан специального налога на бедных под контролем парламента.[62]

В 1554 г. был учрежден госпиталь для нищих детей,[63] а в 1561 г. издан специальный эдикт об упорядочении администрации в госпиталях для бедных и о борьбе с хищениями денег, «поступавших на их содержание.[64] Но, судя опять-таки по последующим законам, эта борьба с казнокрадством не имела ни малейшего успеха, и призреваемые в — госпиталях влачили жалкое голодное существование.

Таким образом, правительство было бессильно не только ликвидировать нищенство, но даже изыскать какие-либо действенные меры по борьбе с ним. Так было — в годы, предшествовавшие гражданским войнам. Когда же началась междоусобица и ко всем тяготам первоначального накопления добавила ужасы насилий, грабежей и разбоя, количество — нищих и бездомных бродяг возросло еще больше. В этих условиях власти стремились главным образом к тому, чтобы не допустить бродяжничества и скопления больших масс нищих в городах, где они легко смыкались, с плебейским населением и участвовали., в восстаниях. Муленский ордонанс 1566 г. предписывал: «Приказываем, чтобы нищие в каждом городе, бурге или деревне находились бы на содержании того города, бурга или деревни, откуда они родом и где они проживали; и не должны они бродяжничать и просить милостыню, кроме как в своих родных местах. А для сего все жители должны способствовать прокормлению этих нищих в зависимости от своих средств и при посредстве мэров, эшевенов, консулов и церковных старост. В случае если означенные нищие должны будут для излечения болезней отправиться в города или пригороды, где имеются госпитали и больницы, они должны запастись удостоверениями от вышеуказанных властей».[65] Тем самым этот закон санкционировал пауперизм, так как не препятствовал нищенствовать в «родных местах», запрещая лишь покидать их. Государство перекладывало попечение о нищих на местные власти. А те, насколько можно судить по действиям магистрата Пуатье, следовали примеру, показанному центральной властью. Постановления городского совета Пуатье от 1567 и 1578 гг. предписывали под угрозой плетей принудительный труд и разрешали насильственную вербовку рабочей силы.[66]

Эдикт Генриха III, изданный в 1586 г., т. е. в период назревания народных восстаний в городах Лиги, констатировал страшный наплыв нищих в Париж и другие города и требовал усиленного сбора средств для помощи больным беднякам и организации общественных работ для трудоспособных.[67] Cнова и снова правительство предписывало местным властям изыскать способы для борьбы с социальным злом, угрожавшим имуществу и жизни обеспеченных классов.

В мирные годы правления Генриха IV (1598–1610) количество нищих и бродяг несколько сократилось. Внутренний и внешний мир принес истерзанной междоусобицей стране большое облегчение. Началось восстановление, сельского хозяйства, снова распахивались запустевшие земли. Ремесла и мануфактуры стали оправляться от упадка. Но это была краткая передышка, которая к тому же не могла пресечь зло в самом корне, так как процесс экспроприации крестьян и мелких ремесленников продолжался. Поэтому Генриху IV пришлось повторить мероприятия своих предшественников; он субсидировал госпитали для больных нищих и обязал города организовать принудительные работы для трудоспособных. После его смерти вновь возросла безработица и увеличилась нищета в городах и селах. В августе 1612 г. правительство Марии Медичи издало указ против «бродяжничества трудоспособных нищих». В преамбуле говорилось, что, несмотря на все старания властей, «злонравие нищих так велико, что они предпочитают бродяжничать и шататься по городам, а не трудиться, зарабатывая себе на хлеб. Они злоупотребляют набожностью и милосердием состоятельных людей, которые оказывают им такую щедрую милостыню, что она дает им возможность жить без труда и забот. Поэтому вполне трудоспособные нищие самовольно скопляются в городах и заполняют улицы, церкви и другие общественные места».[68] Это «объяснение» причины нищенства весьма знаменательно. В XVI в. в законах неустанно повторялось, что на содержание даже больных нищих не хватает никакой милостыни. Теперь, в начале XVII в., оказалось, что излишне щедрая благотворительность способствует якобы привольной жизни бродяг! Лицемерие королевского распоряжения имело целью повлиять на общественное мнение для определенных надобностей. Предприниматели зарились на бесплатный труд; поэтому законодатели предписывали запереть всех имеющихся в столице трудоспособных нищих в особые помещения и заставить их работать. Местные власти должны были последовать этому примеру по всей стране. Статут работного дома, приложенный к королевскому указу в качестве некоего типового. проекта, ярко рисует тюремный режим и жестокую эксплуатацию в этих работных домах. Помещения разделялись на три части: для мужчин (таковыми считались все лица мужского пола с 8-летнего возраста), для женщин и детей (мальчики лишь до 8 лет), для инвалидов и больных. Все они должны были безвыходно находиться в отведенных для них помещениях, имели холщовую одежду на лето и грубошерстную на зиму. Кормить их предписывалось «самым скудным образом» (le plus austèrement que faire se pourra). Мужчины должны были молоть зерно на ручных мельницах, варить пиво, пилить доски, измельчать цемент и выполнять другие тяжелые работы (ouvrages pénibles). Женщинам и детям предписывалось прясть, вязать грубые чулки, изготовлять пуговицы и те изделия, производство которых не являлось цеховой монополией. Рабочий день в работных домах для всех заключенных (enfermés) продолжался зимой 13 часов, летом 14 часов. Впрочем, администрации предоставлялось право укорачивать или удлинять его по своему усмотрению. Работа сдавалась ежедневно, за невыполнение урока полагалось наказание. На каждые 20 человек назначался надсмотрщик из числа самих заключенных.

В Париже было устроено пять таких «госпиталей»; в одном из них насчитывалось до 5 тыс. нищих. В работных домах Лиона нищие работали главным образом для шелковых мануфактур, разматывая шелк. Никакой оплаты за труд они не получали. «Злонравие» этих несчастных не позволяло им оценить в должной мере оказываемое им благодеяние. Несмотря на проповеди и «увещевания», они работали плохо и стремились лишь к побегу. Эти работные дома пользовались в народе дурной славой, и отношение к ним было крайне — враждебным.[69] С полным на то правом народ считал заключение в работные дома худшим, чем в тюрьму.

Очевидно, это последнее обстоятельство было главной причиной того совета, который преподал королю такой практичный человек, как Монкретьен. В своей книге, вышедшей в 1615 г., т. е. через три года после издания указа о работных домах, Монкретьен старался обратить главное внимание короля на работные дома не для взрослых, а для детей. Он даже прямо выразил свое удивление, что при издании указа королю не присоветовали этой полезной меры. Ссылаясь на поучительный и успешный пример Голландии (в его глазах, образцовой страны во всех отношениях), Монкретьен предлагал организовать дома призрения для нищих детей обоего пола, держать их там — взаперти с самого малого возраста и обучать ремеслу, чтобы они работали» под надзором в особых мастерских, изготовляя пряжу, шерстяные ткани, полотна, белье и т. д. Изолированные от сношений с внешним миром (особая одежда сразу выдала бы их при побеге), дети должны были вырасти безгласными и покорными. По достижении возраста им предоставлялось право выбора супруга из числа таких же заключенных; дальнейшая работа должна была протекать уже в других мастерских, для взрослых. Монкретьен не сомневался, что среди мануфактуристов нашлось бы немало охотников содержать эти дома и даже организовать особую компанию на предмет эксплуатации детского труда.[70] Эта идея для изучаемого нами периода осталась лишь проектом, но позже она была реализована: были открыты ковровая и другие мастерские, в которых работали дети.

Сравнивая французские законы о нищих с английскими, следует отметить, что поскольку во Франции сохранились благотворительные учреждения католической церкви (ликвидированные английской реформацией), то некоторая помощь больным и увечным нищим, а также старикам и детям все же оказывалась. Но, разумеется, она была ничтожной и ни в какой мере не соответствовала огромным размерам социального зла. Применявшаяся в Англии смертная казнь за бродяжничество была заменена во Франции каторгой на галерах, так как правительству эта мера наказания была выгодной. В XVI в. на средиземноморских галерах начал применяться труд каторжников и надо было заботиться о пополнении их контингента. В остальном же английское и французское законодательство о нищих очень схожи. Те же налоги в пользу бедных, те же старания локализировать бедняков в пределах приходов, те же работные дома с каторжным режимом.

Во время гражданских войн XVI в. бродяжничество приняло колоссальные размеры; города были переполнены нищими, а леса, горы и болота скрывали шайки грабителей и бродяг. Никакие, даже усиленные, полицейские меры, никакие террористические законы, щедро сулившие кнут, клеймение железом и каторгу за нищенство, не могли привести к ликвидации этого социального зла. Мемуары и художественная литература XVI — начала XVII вв. красочно изображают скопление нищих в городах, их страшные язвы и голодные лица, а также описывают те опасности, которые ожидали по ночам одиноких прохожих в темных улицах и закоулках.

В эпоху первоначального накопления, когда система капиталистического производства еще не успела сложиться, дисциплина наемного труда, равно как и само принуждение к наемному труду, требует применения внеэкономического, непосредственного насилия. «Нарождающейся буржуазии, — пишет Маркс, — нужна государственная власть, и она действительно применяет государственную власть, чтобы регулировать, заработную плату, т. е. принудительно удерживать ее в границах, благоприятствующих выколачиванию прибавочной стоимости, чтобы удлинять рабочий день и таким образом удерживать самого рабочего в нормальной зависимости от капитала. В этом существенный момент так называемого первоначального накопления».[71]

Маркс указывает, что законодательство о наемном труде всегда было неизменно враждебно рабочему классу. Он констатирует полное сходство этих законов в Англии и во Франции. В Англии законодательство с целью «регулирования» заработной платы началось со статута о рабочих 1349 г., изданного при Эдуарде III. «Во Франции, — пишет Маркс, — ему соответствует ордонанс 1350 г., изданный от имени короля Жана. Английское и французское законодательства развиваются параллельно и по содержанию своему тождественны».[72]

Ордонанс 1350 г.,[73] изданный сразу же после эпидемии чумы, устанавливал максимум заработной платы для сельских и городских рабочих. Она могла быть лишь на треть выше оплаты, существовавшей до эпидемии. Превышение этого максимума запрещалось даже по добровольному соглашению обеих сторон. За нарушение полагалась в первый раз тюрьма, во второй — наказание плетьми у позорного столба и клеймение железом. Закон предписывал принудительный наем на работу в виноградниках, а за отказ от работы грозил такими же наказаниями. Прочим сельскохозяйственным рабочим запрещался самовольный уход от хозяев. Условия всех ранее заключенных договоров должны были быть переведены на предписанную законом оплату.[74]

Во время революции цен в XVI в., протекавшей во Франции особенно бурно, буржуазия была заинтересована в регулировании государством заработной платы рабочих, которую она стремилась удержать на максимально низком уровне. При непрерывном росте цен на продукты питания и на различные ремесленные и мануфактурные изделия стабильная или почти стабильная оплата означала для рабочих ее непрерывное понижение. Отсюда повсеместные и упорные жалобы и требования рабочих повысить оплату труда. Отражая в данном случае интересы предпринимателей, правительство считало, что главной причиной общего удорожания жизни является не что иное, как именно повышение заработной платы, и объявляло требования рабочих попытками нарушить общественный порядок. Ордонанс 1544 г. указывал на «незаконные» усилия рабочих и мелкого люда добиться повышения оплаты за труд и предписывал им наниматься за прежнюю плату. Но все же в 1550-х годах заработная плата оказалась на 20–30 % выше, чем в начале века.[75] Правда, это повышение было чисто номинальным, так как за этот же период цены возросли не меньше чем вдвое. Следовательно, предприниматели получили крупные барыши.

В 1560-х годах, когда последовал новый невиданный раньше рост цен и начались народные восстания в городах, правительству и буржуазии пришлось отказаться от принципа стабильного максимума заработной платы. По ордонансу 1567 г. в городах были созданы специальные комиссии из муниципальных властей, цеховых мастеров и предпринимателей, которые должны были регулировать цены и зарплату в зависимости от местных условий. Разумеется, рабочие не получили доступа в эти комиссии. На их требование об удвоении заработной платы (отметим, что даже эта мера не дала бы реального уравнения с зарплатой начала XVI в.) власти ответили лишь ее незначительным повышением. При этом недовольным, которые осмелились бы требовать больше, грозили штрафы и тюрьма.

Но рост цен продолжался, а вместе с ним поднималась и волна народного возмущения. Рабочие лионских типографий провели в 1571 г. организованную стачку, в которой проявили исключительное упорство и добились некоторых уступок. После нее правительство отняло у комиссий (т. е. у предпринимателей) дарованное им право регулировать зарплату и передало эти функции местным судам как своим наиболее надежным агентам. Рабочим по-прежнему было запрещено требовать повышения зарплаты. В 1577 г. был издан закон, упорядочивавший эти меры; цены и тарифы зарплаты надлежало устанавливать по определенным районам и ни в коем случае не повышать объявленного максимума.[76]

Во время анархии 1580–1590-х годов разруха, голод и безработица достигли огромных размеров, и никакое, даже узко местное, таксирование цен не могло поспеть за их бешеным ростом. В начале XVII в. цены стабилизировались, и вопрос о регулировании зарплаты потерял ту исключительную остроту, которую он имел в XVI в. Максимум зарплаты был установлен на сравнительно долгий срок, разумеется, к выгоде предпринимателей. При Генрихе IV в крупных мануфактурах капиталистический способ производства значительно окреп, и государство предоставило мануфактуристам полную власть над рабочими. Впрочем, методы внеэкономического насилия еще. продолжали действовать. В крупных мануфактурах царила строжайшая казарменная дисциплина; рабочие жили в особых помещениях, работали под постоянным надзором специальных надсмотрщиков. На рудниках редко когда отсутствовали такие внушительные символы безграничной власти хозяев, как дыбы, позорные столбы и виселицы. Во всем своем длинном трактате Монкретьен нигде не проронил ни одной жалобы на высокую оплату труда — лучшее доказательство, что в его время (т. е. в 1610-х годах) у мануфактуристов не было оснований для таких жалоб.

Кроме законов о регулировании зарплаты, буржуазия требовала от правительства также и мер по борьбе с рабочими союзами. Последние возникли еще в XV в. в форме братств (confréries) и тайных союзов (compagnonnages). В XVI в. они получили широчайшее распространение и явились действенной формой организации подмастерьев и рабочих в их борьбе с мастерами и предпринимателями. Впервые сила этих организаций воочию обнаружилась во время стачек рабочих лионских и парижских типографий в 1539 г. Поэтому в ордонанс, изданный в августе того же года в Виллер-Котре (он был посвящен исключительно формам судопроизводства), было вставлено в самый конец несколько пунктов, доставивших этому закону громкую известность. В параграфах 185–192 правительство запрещало «все братства рабочих и цеховых ремесленников во всем королевстве»; все имущество этих союзов должно было быть сдано в определенный срок местным властям. Закон запрещал любые сборища (congrégations ou assemblées grandes ou petites) под страхом ареста и конфискации имущества.[77]

Вслед за этим ордонансом последовали другие (в 1541, 1642, 1544 гг.), в которых стачки именовались «мятежами и бунтами, вредоносными для общественного блага». Все крупные ордонансы XVI в. (Орлеанский, 1560 г.; Муленский, 1566 г.; Блуасский, 1579 г.; эдикт 1588 г.) повторили категорическое запрещение стачек и тайных рабочих союзов. Но устраиваемые предпринимателями локауты не преследовались нисколько. Подчас распоряжения местных властей бывали еще строже, чем общегосударственные законы: так, например, в Дижоне в 1618 г. за участие в тайном рабочем союзе полагалась смертная казнь.[78] Государство прилагало всю мощь своего аппарата принуждения для уничтожения организаций рабочих и приведения последних к полной покорности. Однако этот желанный для абсолютного государства и буржуазии идеал остался недосягаемым. Рабочие и ремесленники отвечали на жестокий полицейский режим стачками и — восстаниями, постепенно выковывавшими в их среде классовое революционное сознание.

Особенности генезиса капитализма в сельском хозяйстве Франции

Четвертый параграф 24-й главы первого тома «Капитала» носит заглавие: «Генезис капиталистических фермеров». Сравнить содержащийся в нем материал по Англии с течением процесса первоначального накопления во Франции в интересующий нас период, т. e. в XVI — начале XVII вв., невозможно, так как в то время параллельного хода развития не было. Во Франции господствовала мелкокрестьянская аренда, развившаяся в буржуазном и новодворянском землевладении и отягощенная феодальными платежами. Новые землевладельцы обходились без капиталистических фермеров; в лучшем случае они имели дело с арендаторами (по большей части испольщиками), применявшими также и наемный труд; но и в этой форме такие арендаторы не были еще настоящими земледельческими капиталистами.

Тем не менее появление внутреннего рынка и развитие внешней торговли оказывали значительное воздействие на французское сельское хозяйство, но главным образом в сфере обращения. Широко развилась торговля сельскохозяйственными продуктами, что в общей обстановке эпохи первоначального накопления способствовало концентрации денежных средств в руках буржуазии. Однако первые признаки проникновения капитализма в земледелие приходятся во Франции лишь на конец XVII — начало XVIII вв. (и то в наиболее развитых областях), а в целом об этом явлении можно говорить лишь начиная с середины XVIII в.

В данном случае, когда между Англией и Францией аналогий нет, характеристике французских особенностей Маркс посвятил особо длинное примечание № 229.[79] Подчеркиваем, что там речь идет о генезисе капиталистов именно в сельском хозяйстве.

Чтобы резче оттенить специфические особенности Франции, резюмируем сперва прослеженный Марксом путь развития английского «земледельческого капиталиста». Его можно изобразить в схематической форме следующим образом: крепостной бурмистр господского имения — фермер, положение которого почти не отличается от положения крестьянина, — половник-арендатор (métayer), — в XVI в. фермер «в собственном смысле слова».[80] Постепенное развитие английского арендатора в капиталиста совершается на всех стадиях в среде самого же крестьянства.

Иначе дело обстояло во Франции. Там из всех стадий процесса развития «земледельческого капиталиста» лишь последняя совпадает с последней же стадией английского пути. Итог обоих процессов одинаков, но ход развития различен.[81]

Маркс рисует французский, процесс следующим образом: «Во Франции régisseur, бывший в начале средних веков управляющим и сборщиком феодальных повинностей в пользу феодала, скоро превращается в homme d'affaires (дельца), который при помощи вымогательства, обмана и т. п. вырастает в капиталиста. Эти régisseurs сами принадлежали иногда к благородному — сословию».[82] Следовательно, схема развития французского «земледельческого капиталиста» имеет такой вид: управляющий и сборщик феодальных повинностей — régisseur — homme d'affaires — капиталист.

Характеризуя далее французские аграрные отношения позднего средневековья, Маркс отмечает самое важное, а именно: развитие мелкой аренды, чрезвычайную раздробленность крестьянского землевладения и гнет феодальной сеньерии,[83] вследствие чего положение французского крестьянства оказалось очень неблагоприятным.

Указанная Марксом схема развития капиталиста во французском сельском хозяйстве представляет собой не путь постепенного — становления капиталистического фермера из крестьян, но последовательные стадии развития в капиталиста управляющего феодальной сеньерией.

Рассмотрим каждую из этих стадий до начала XVII в.

Первая — управляющий и сборщик феодальных повинностей — по времени соответствует английскому крепостному бурмистру, т. е. относится к периоду до XIV в.[84] Характерное для Франции раннее исчезновение барщины (особенно в светских сеньериях) способствовало тому, что управляющий — надсмотрщик за крепостными барщинниками — быстро превратился только в сборщика феодальных натуральных и денежных платежей.

Следующая стадия — régisseur — отнесена Марксом к XIV в., и для ее иллюстрации приведена цитата из источника 1359–1360 гг. Такие régisseurs, т. е. управители крупными административными округами, одной из главных своих функций имели сбор феодальных рент, поступавших королю или крупному феодалу (в приведенном Марксом примере — герцогу Бургундскому) как государю данной территории. Маркс подчеркивает как французскую особенность то обстоятельство, что эти чиновники принадлежали иногда к благородному сословию, т. е. к рыцарству. Действительно, в XIII–XIV вв. вышеуказанные должности, еще сочетавшие в себе все функции — военные, судебные, финансовые и административные, замещались преимущественно представителями местного среднего дворянства.

В сеньериях всех рангов и масштабов, вплоть до самых мелких, существовали такие же должностные лица, собиравшие платежи и ренты.

Уже на этой стадии посреднический характер деятельности régisseurs выражен достаточно ясно. Они сдавали сеньерам или в соответствующие финансовые учреждения крупных феодалов (счетные палаты) лишь определенные суммы, будучи по сути дела откупщиками феодальных рент. Долгий (сравнительно с Англией) процесс сплачивания отдельных феодальных территорий в централизованное государство обеспечил крупным régisseurs длительное существование во всех французских герцогствах, графствах, маркизатах и т. д. В дальнейшем развитие королевского — бюрократического аппарата, подчинившего себе местные феодальные учреждения, сократило масштабы их действий, ограничив их лишь экономической сферой. Утратив военные, административные и судебные функции, régisseurs значительно расширили круг своей экономической деятельности и превратились по сути в дельцов (hommes d'affaires). Вербовались теперь они уже исключительно из буржуазии и богатых крестьян. Дворян среди них не было, так как такого рода занятия стали несовместимы с дворянскими привилегиями.

Отношения этих дельцов с феодалами-землевладельцами ограничивались лишь выплатой взятых ими на откуп феодальных платежей. Одновременно они занимались также в широких масштабах торговлей, ростовщичеством, откупами государственных налогов. В метком обозначении Маркса — homme d'affaires, Geschàftsmann — выражено сочетание разнообразных сторон посреднической деятельности французских дельцов. Нас здесь в первую очередь занимает вопрос об их экономической власти над крестьянами, которая являлась непосредственным следствием их деятельности в качестве откупщиков феодальных поборов. Все, что принес с собой первый век эпохи первоначального накопления, пошло на пользу буржуазии, в том числе и этим ее представителям. В частности, революция цен, сильно сократив реальную стоимость феодальных поборов, способствовала тому, что дельцы обратили главное внимание на торговые и ростовщические операции, для развития которых в XVI — начале XVII вв. создалась чрезвычайно благоприятная обстановка. Они захватили в свои руки крупную оптовую торговлю сельскохозяйственными продуктами, скупая зерно, вино и т. п. как в церковных сеньериях где сосредоточивались поступления от десятины, так и особенно у крестьян, проживавших на территориях тех сеньерий, где они были откупщиками (в XVI — начале XVII вв. в сеньериях новых дворян и в буржуазном землевладении такие откупщики встречались реже, так как там землевладельцы по большей части сами торговали продуктами, получаемыми в счет арендной платы или феодальных поборов). Вот что говорит о них один из писателей начала XVII в.: «Крупные откупщики важнейших земель: герцогств, графств, бароний, шателений, высших фьефов (fiefs de haubert),[85] епископств, аббатств, приорств владеют лучшими житницами королевства и собирают такие огромные запасы хлеба и вина, что большинство крестьян, которые являются подданными и цензитариями этих сеньерий, полностью зажаты у них в кулаке (passent sous leurs mains comme il leur plaist). Кроме того, y этих откупщиков тесная связь с иностранными купцами, которые переправляют в свои страны наши сельскохозяйственные продукты, так что им «и в чем нет запрета, и порой целая провинция из-за такой торговли остается без хлеба и, следовательно, нищает».[86] Необходимо учесть, что, помимо внутренней торговли сельскохозяйственными продуктами (которая была достаточно велика, принимая во внимание большое количество во Франции крупных, средних и мелких городов), французский экспорт зерна, вина, красящих веществ, орехов, фруктов и т. п. был в XVI в. очень значителен.

Наиболее близкими в социальном отношении к английским капиталистическим фермерам XVI в. являлись во Франции сельские богатеи, но в тот период лишь ничтожное число представителей сельской французской буржуазии было более или менее тождественно английским фермерам. Подавляющее же большинство богатых крестьян во Франции в XVI в. по своей экономической характеристике в основном представляло собой все тех же дельцов, только район их деятельности был сужен до пределов сельской о, круги. В первую очередь эти сельские богатеи также были купцами и ростовщиками. Они торговали зерном, вином, скотом, фуражом и т. д., скупая у односельчан и перепродавая в города. Еще чаще они ссужали деньги. Обычно вся округа была у них в долгу, и это обеспечивало им монопольные цены на скупаемые продукты. Они также брали на откуп обор феодальных платежей, в окрестных мелких сеньериях, участвовали и в откупах по сбору государственных налогов. В XVI в. они порой скупали земли своих разорившихся односельчан, но не могли в этом успешно конкурировать с горожанами. Они брали в аренду крупные мызы, но затем пересдавали их по частям мелким арендаторам на условиях срочной аренды, испольной или простой.[87] Однако торговые и ростовщические операции; богатых крестьян имели в общем объеме их деятельности значительный перевес над всем прочим. Кроме того, французский богатый крестьянин мог применить свои накопления еще в одной сфере, чрезвычайно для него соблазнительной, так как она давала ценные налоговые привилегии. Он вкладывал деньги в покупку должности или даже нескольких должностей, т. е. становился кредитором государства,[88] получая от этого значительный доход.

Таким образом, несмотря на наличие в деревне прослойки богатых крестьян, во Франции изучаемого периода не создалось условий, при которых возможно было «создать средний сельский класс из более или менее состоятельного меньшинства крестьян, а большинство крестьян превратить просто в пролетариев».[89] Причиной тому был общий ход развития капитализма во Франции в XVI — начале XVII вв., протекавший замедленными темпами по сравнению с Англией и Голландией. Кроме того, во Франции предпринимательская прибыль капиталистического фермера полностью или почти полностью поглотилась бы феодальными платежами и в особенности чрезвычайно высокими государственными налогами. Землевладение новых дворян и буржуазии выросло на экспроприации части сельского населения, но было неспособно перейти к чисто капиталистическим методам хозяйствования, так как для этого необходимо гораздо более интенсивное развитие капитализма в целом. Поэтому французское сельское хозяйство очень долго задержалось на стадии, промежуточной между феодальной и капиталистической рентой, — стадии, на которой главную роль играла мелкокрестьянская аренда. А при ней на долю крестьянина после всех платежей оставалась не более как скудная заработная плата, что иссушало крестьянское хозяйство и приводило его к деградации в общенациональном масштабе.

Создание внутреннего рынка для промышленного капитала

Генезис промышленного капиталиста

Создание внутреннего рынка для национальной промышленности является одной, из важнейших сторон процесса первоначального накопления. Основной причиной и в данном случае является обезземеление крестьянства: «Экспроприация и изгнание из деревни части сельского населения не только освобождает для промышленного капитала рабочих, их средства к жизни, материал их труда, нет и создает внутренний рынок».[90] Прямая связь между экспроприацией; сельского населения и созданием внутреннего рынка ставит размеры и темпы последнего процесса в прямую зависимость от размеров и темпов экспроприации. Во Франции не произошло настоящей «земледельческой революции», как в Англии. Естественно, что и развитие внутреннего рынка совершалось в ней медленнее.

Но, разумеется, основные явления, непосредственно зависящие от обезземеления крестьянства, а именно разрежение «самостоятельна хозяйствующего независимого сельского населения», с одной стороны, и «сгущение промышленного пролетариата»,[91] с другой, безусловно имели место и во Франции, хотя и в меньших масштабах. Основные контингенты рабочих больших централизованных мануфактур, появившихся во Франции в начале XVII в., вербовались преимущественно из бродяг, т. е. из обезземеленных крестьян. «При относительно малом количестве городских рабочих, завещанных средними веками, потребности новых колониальных рынков не могли быть удовлетворены, и мануфактуры в собственном смысле слова открыли тогда сельском населению, которое по мере разложения феодализма прогонялось с земли, новые области производства».[92] Здесь же следует подчеркнуть, что в целом для интересующего нас периода характерна не столько централизованная, сколько рассеянная мануфактура, широкое распространение которой задерживает процесс разделения мануфактуры и земледелия.

Путь развития цехового мастера сперва в зародышевого капиталиста, а затем — по мере расширения эксплуатации наемного труда и накопления капитала — в капиталиста sans phrase (без оговорок) Маркс называет необычайно медлительным.[93] В силу этого такой путь не соответствовал создавшимся в XVI в. потребностям нового мирового рынка. Промышленный капиталист XVI в. вырос в основном не из цехового мастера, а из купца и ростовщика. Денежный капитал создавшийся путем ростовщичества и торговли, был приложен к промышленности.

Французские мануфактуристы появились на свет именно таким путем. Уже в XV в. во Франции сложились в торговле и в ростовщичестве крупные капиталы. Жак Кёр со своими компаньонами, позже — члены крупных торговых компаний при Людовике XI и Карле VIII — занимались одновременно торговлей, эксплуатацией рудников, откупами, выдачей крупных ссуд и займов и другими финансовыми операциями. Можно сказать с полной уверенностью, опираясь на многочисленные данные[94], что подавляющее большинство денежных капиталов складывалось во Франции, как и во многих других странах, именно таким способом. Специфика Франции заключалась в том, что главные свои барыши эти капиталисты извлекали из операций финансового характера. Занимая важные посты в королевском финансовом аппарате, они наживали в сравнительно короткие сроки большие состояния благодаря тому, что ареной их деятельности, которая сочеталась с беззастенчивым казнокрадством, было крупнейшее централизованное государство Западной. Европы с громадным бюджетом. Почти бесконтрольная эксплуатация самой значительной в Европе XV в. государственной фискальной системы, к которой они присосались, как пиявки, обеспечивала этим денежным людям (несмотря на трагический финал карьеры некоторых из них) блестящую историческую судьбу. Этим крупные французские купцы-ростовщики выгодно отличались ст своих итальянских и немецких собратьев, несмотря на то, что в XV в. еще значительно уступали им в размахе оборотов и величине капиталов.[95] У них было будущее, которого были лишены ломбардцы и немцы, не имевшие в качестве базы развивавшегося крупного национального государства и потому или обреченные на частичное разорение, или же вынужденные паразитировать в порах иноземных государств с перспективой вытеснения в конечном счете национальными капиталистами.

Но это тесное сращивание купеческого и ростовщического капитала (причем последний находил себе применение не столько в частных операциях, сколько в кредитовании государства), начиная с XVI в., в основном прекратилось. Появился слой богатых «финансистов», специализировавшихся только на откупах и займах правительству. Разумеется, нельзя сказать, что уже в XVI в. ростовщические операции начисто отделились от торговли. Выше была рассмотрена деятельность крупных откупщиков в феодальных сеньериях, занимавшихся также оптовой торговлей сельскохозяйственными продуктами. Богатые крестьяне были одновременно и купцами, и ростовщиками. Но все же в XVI в. во Франции появился крупный купец-оптовик, занятый специально торговлей, главным образом экспортной.

Рост малоземелья и безземелья французского крестьянства в XVI в. привел к тому, что экономически несостоятельные крестьяне, чем дальше, тем больше, были вынуждаемы к продаже своей рабочей силы. Мало кто из таких крестьян мог найти себе постоянную работу в качестве батрака, и лишь немногие могли заработать на сезонных уборочных работах в качестве поденщиков, так как широкое развитие мелкокрестьянской аренды сокращало область применения их труда в сельском хозяйстве. Между тем нужда в постоянном заработке была очень велика. Отсюда широчайшее развитие во Франции XVI в. рассеянной мануфактуры.

Она представляла собой, как правило, сращивание купеческого капитала с промышленным. В суконной, кожевенной, бумажной, полотняной и других отраслях промышленности купец-скупщик (maître-marchand) являлся обычно одновременно и промышленником (maître-fabricant), владевшим собственными мастерскими (валяльными и бумажными мельницами, красильнями, дубильнями и т. д.). Особенно наглядно видно это сращивание в текстильной промышленности. Многие французские города славились в XV в. своими сукнами, которые успешно конкурировали на заграничных рынках с английскими, фландрскими и итальянскими. В XVI в. те стадии производства сукон, которые могли быть осуществлены в децентрализованном порядке, т. е. прядение и ткачество, перекочевали в значительных размерах в деревню, а в городах и пригородах осталось главным образом выполнение заключительных операций (валянье, окраска, аппретура), которые производились на мельницах и в мастерских, принадлежавших тем же самым купцам-раздатчикам, которые организовывали раздачу сырья деревенским прядильщикам и ткачам. Такие мастерские могли быть и цеховыми, но чаще представляли собой — особенно в XVI в. — мастерские так называемого «свободного ремесла» (métier libre), надзор за которыми осуществлялся городскими муниципалитетами. Необходимо учесть, что цеховой режим во Франции далеко не был господствующим. Основная причина переноса этих первичных операций в деревню заключалась не столько в стремлении избегнуть цеховых ограничений, которые имелись лишь в некоторых городах, но главным образом в большей дешевизне рабочих рук в деревне, где не существовало никакого регулирования заработной платы. Последняя, как мы видели, отвечала интересам предпринимателей, а не рабочих, но все же, хотя бы номинально, она росла и для всего городского населения (цехового и нецехового) была обязательна. В деревне же предприниматель был полным хозяином, и разорившиеся или полуразорившиеся крестьяне были у него в настоящей кабале. Давая им регулярный заработок, он монопольно устанавливал оплату их труда в таких размерах, «что часть затраченного рабочего времени оставалась неоплаченной. Таким образом, раздатчик становился присвоителем прибавочной стоимости сверх получаемой им до сих пор торговой прибыли».[96]

Рассмотрим вкратце конкретную картину сельской промышленности Франции в XVI — начале XVII вв.[97] Производство сукон и шерстяных тканей было развито во многих провинциях (Пуату, Оверни, Руэрге, Лангедоке, Дофинэ, у Пиренеев и др.). Французские сукна экспортировались в Левант и в Испанию, а оттуда — в Америку, не говоря о том, что ими же в основном удовлетворялся и спрос внутреннего рынка, причем это был внутренний рынок не крошечной Голландии или небольшой Англии, но крупнейшей из централизованных стран Западной Европы с наибольшим населением. По производству холстов и полотен (от самых грубых до самых тонких) Франция занимала в XVI в. первое место в Европе, причем производились они в подавляющем большинстве не в городах, а в деревнях Шампани, Иль-де-Франса, Пикардии, Нормандии, Бретани, Божолэ, Дофинэ, Оверни и т. д. Полотна и холсты шли как на очень емкий внутренний рынок, так и в Англию, Италию, Левант, но главным образом в Испанию и оттуда в Америку. Монкретьен называет французскую полотняную промышленность наиболее всеобщей и широко распространенной. Он подчеркивает огромное значение испанского рынка для сбыта французских полотен и указывает, что в Америку в начале XVII в. шли только французские беленые и небеленые полотна и холсты, а голландские, фландрские и немецкие не имели там сбыта. «Это производство, — пишет Монкретьен, — является одним из важнейших богатств Франции; в. уплату за наши полотна Потози (серебряные рудники в Боливии, — А.Л.) извергает свое серебро, которое испанцы не могли бы даже перевозить к себе без французских холстов: корабли у них свои, но крылья на них (т. е. паруса, — А.Л.) — наши».[98]

В XVI в. широко развилась кожевенная промышленность, сосредоточенная вокруг больших городов, причем и для этой отрасли главным рынком сбыта являлась Испания и через нее — Америка. В целом в XVI в. сельская промышленность изготовляла полотна, холсты, сукна, шерстяные ткани, кожу, дешевую керамику, дешевое стекло, бумагу. Поскольку ее продукция отличалась дешевизной, это позволяло ей успешно конкурировать с иностранными товарами как во Франции, так и за границей. Кроме того, крестьяне работали также в каменноугольных копях, на соляных разработках, на шиферных ломках, в мелких металлургических мастерских и т. д.

Таким образом, как и во многих других странах европейского континента, сравнительно слабое — особенно для изучаемого периода — развитие централизованных мануфактур в известной степени компенсировалось широким распространением рассеянных мануфактур, работавших на внутренний и внешний рынки.

Рассеянная мануфактура способствовала развитию промышленной специализации отдельных французских провинций, сосредоточиваясь в тех или иных местах в зависимости от наличия сырьевых ресурсов., Усиливалась специализация и в земледелии. С XVI в. в основном прекращается виноградарство в северных провинциях Франции, и северная граница виноградников почти достигает своего современного положения. Выделяются районы с крупным производством льна, конопли, красящих веществ, а также скотоводческие провинции. При этом снова следует учесть, что этот процесс развивался на территории, в несколько раз превышающей территорию Англии, не говоря уже. о Голландии. В результате постепенно стиралась экономическая разобщенность отдельных частей страны и укреплялись их связи как с центром, так и между собой.

Централизованное производство предметов широкого потребления, например полотна, только-только появилось в начале XVII в., а в основном централизованные городские мануфактуры изготовляли предметы роскоши и притом были еще вынуждены выдерживать трудную для себя конкуренцию с иностранными, главным образом итальянскими товарами. Они возникали во Франции изучаемого периода преимущественно усилиями центральной власти в столице и старых крупных городах и к началу XVII в. не имели еще большого значения. Такого свободного их развития в новых пунктах, в новых питомниках промышленности, как в Англии, во Франции не было.

Превращение купеческого капитала в промышленный шло в XVI в. во Франции в основном по двум из трех путей, указанных Марксом:[99] 1) купец прямо становился промышленником (в отраслях, производящих предметы роскоши), 2) купец скупал товар у номинально самостоятельных производителей. К началу XVII в. рассеянная мануфактура (т. е. более низкая стадия) решительно преобладала над централизованной, а последняя лишь недавно появилась на свет и нуждалась в сильной помощи государства. К тому же, в силу особых причин, о которых ниже, самые крупные капиталы в XVI–XVII вв. создавались и обращались не в сфере торговли и промышленности, а в откупах и государственных займах, т. е. в сфере ростовщичества.

В связи с таким замедленным ростом крупного промышленного капитала находится одно характерное для Франции явление: искусственное сохранение цехового строя, который обеспечивал вызревание цеховых мастеров в мелких промышленных капиталистов. По своему характеру и темпам этот медлительный путь развития соответствовал общему замедленному процессу роста капитализма во Франции.

Цеховой строй в XV в. и даже в первой половине XVI в. отнюдь не был во Франции господствующим. В многочисленных, средних и мелких городах цехов, как правило, почти не было. Что касается городов крупных, то и в них далеко не все ремесла были организованы в цехи. Многие южные города не знали их вообще (за исключением ограниченного числа профессий, как-то: ювелиры, нотариусы, брадобреи и т. п.); в них господствовало свободное ремесло (métier libre), как, например, в таком крупнейшем торгово-промышленном центре, как Лион. Свободные ремесла находились под надзором и контролем муниципалитетов, но для них не требовалось обязательного ученичества и шедевра.[100] Ими могли заниматься все, имевшие для того необходимые средства. Но уже с Людовика XI начинается, а в XVI в. усиливается принудительная организация как существующих, так и вновь возникающих ремесел в цехи. Этот процесс совершался под давлением центральной власти, причем она действовала, исходя не только из фискальных, но и из политических причин. Буассонад для XVI–XVII вв.,[101] а Гандильан уже для второй половины XV в.[102] правильно указали на главную цель этих мероприятий: короли стремились создать в городах такую организацию, которая была бы в силах держать в узде городские низы, тяжело страдавшие от непосильного налогового гнета и своей растущей нищеты и бесправия. Цеховые корпорации должны были держать под контролем массу мелких ремесленников и рабочих, недовольство которых прорывалось в частых восстаниях и беспорядках. Вместе с тем сами цехи ставились в зависимость от королевской власти. Однако такое возрождение цехового строя не воспроизводило его в старом, классически средневековом виде. Создававшиеся по инициативе королевской власти и под давлением мастеров цеховые статуты конца XV–XVI вв. закрепляли порядки, сложившиеся в результате разложения цехового строя. Они утверждали непререкаемое господство мастеров, фактически полных хозяев, эксплуатировавших наемных рабочих. Рабочее время, наем подмастерьев, их заработная плата — все это регулировалось в интересах только мастеров, а старинные цеховые ограничения размеров производства постепенно отпадали. Ставя мастеров в такие благоприятные для них условия, которые расчищали перед этими «зародышевыми» капиталистами путь развития в капиталистов настоящих, королевская власть создавала себе в городах прочную социальную опору. Санкционируя и закрепляя отношения, естественно сложившиеся в цехах в результате их разложения, она искусственно консервировала эти порядки, предписывая введение таких норм и в тех городах, где раньше цехов не было. Иными словами, соображения политического порядка, необходимость предотвращения и подавления; народных движений в эпоху обострения классовой борьбы были основными. Кроме того, создавая из богатых мастеров и купцов особо привилегированную верхушку города, идя навстречу их стремлениям усилить эксплуатацию подмастерьев и поставить в зависимость от себя мелких до той поры самостоятельных ремесленников, превратив и тех и других в наемных рабочих, правительство абсолютистской Франции помогало мастерам в достижении таких целей. Поэтому и к этим поздним, сверху созданным цехам в известной мере применима мысль Маркса о роли государства, т. е. концентрированного и организованного общественного насилия, в ускорении превращения феодального способа производства в капиталистический. В данном случае государственная власть, не разрушая до конца феодальную форму организации производства (к тому же эта форма была лишь видимостью, так как в целом не препятствовала развитию крупной цеховой мастерской в мелкую капиталистическую мануфактуру), приспосабливала ее, из политических соображений, к новым условиям. Но именно таков был общий ход развития капиталистических отношений во Франции в целом. Сравнительно медленное их вызревание под «покровом феодализма приводило к появлению множества своеобразных форм, к каковым следует отнести и длительное существование цехов, возрожденных и укрепленных абсолютистским государством. Их основная функция заключалась не столько в консервации мелкого «самостоятельного производителя-ремесленника, сколько в его экспроприации. Следовательно, в конечном счете, и эти поздние цехи во Франции также способствовали в известной мере преобразованию способа производства, но, разумеется, последнее совершалось благодаря их существованию много медленнее.

Следует добавить, что в отплату за эти особые условия короли усердно эксплуатировали в своих интересах накопления крупных цеховых «мастеров, сначала в форме «добровольных» займов (при Людовике XI), — позже — в форме принудительной продажи им званий цеховых мастеров (lettres de maîtrise), а также в форме других поборов.

Колониальная торговля, государственный долг, налоговая система и протекционизм

Рассматривая воздействие колониальной системы торговых войн,[103] государственных займов, фискальной системы и протекционизма, т. е. факторов, ускорявших процесс первоначального накопления, необходимо констатировать неравномерность их появления и развития во Франции.

Колониальная система «не имела во Франции изучаемого периода того значении, как впоследствии или как в том же столетии в Испании, Португалии, отчасти уже и в Голландии. Только импорт канадских мехов во Францию становится заметным фактом уже в XVI в. Дело поэтому не во французских колониях, как таковых. У Франции не было в то время своих монопольных рынков сбыта для возникавших мануфактур, не было и непосредственно притекавших в страну сокровищ, награбленных в заокеанских материках и на островах. Но зато Франция широко снабжала чужие колонии, в первую очередь испанские, изделиями своих мануфактур и сельскохозяйственными продуктами. Выше уже упоминалось о значительном экспорте в Америку французских холстов и полотен. Туда же шли (опять-таки через Испанию) — французские сукна и шерстяные ткани.[104] К середине XVI в. французский экспорт промышленных изделий, шедший через Испанию в Америку, резко возрос и стал главной составной частью французской внешней торговли вообще. «Образовался, — пишет Монкретьен, — непрерывный поток в обе стороны: из Индии (т. е. Америки, — А.Л.) в Испанию, а из Испании во Францию, и обратно — из Франции в Испанию и из Испании — в Индию».[105] Именно в силу этого оживленного вывоза в Америку через Испанию Франция быстро оказалась наводненной испанскими деньгами и в результате этого испытала резкий подъем цен уже с 1540-х годов.

Но ни торговля с Америкой через Испанию, ни сильно развившаяся в первой половине XVI в. торговля с Левантом не могли компенсировать отсутствие таких колоний, владение которыми обеспечивало бы возможность бесконтрольного их грабежа. Экспорт товаров через Испанию в Америку ни в коей мере не предоставлял Франция монопольного обладания этим рынком сбыта. Франция в XVI в. была еще лишена арены, где могла бы развернуться трагедия грубейшего насилия, на котором покоится колониальная система в чистом своем виде, т. е. грабеж, порабощение туземцев и т. п. Поэтому во Франции XVI в. не могли еще создаться такие условия, при которых «крупные состояния вырастали, как грибы после дождя, и первоначальное накопление осуществлялось без предварительной затраты хотя бы одного шиллинга».[106] Таких благодатных времен французской буржуазии пришлось еще подождать.

Но все же, даже такое опосредствованное использование испанских колоний в качестве рынка сбыта сыграло чрезвычайно важную роль в развитии французской торговли и промышленности. Сокровища из американских колоний притекали во Францию в виде оплаты за французские товары, что не могло не стимулировать усиленного увеличения их производства. К середине XVI в. это производство достигло небывалого для Франции расцвета. Но затем упадок испанской экономики и длительная междоусобица в самой Франции значительно сократили деятельность французских мануфактур и французскую торговлю. За вторую половину XVI в. Франция утратила и свое выгодное положение, в Леванте. Не имея ни на океанах, ни в Средиземноморье торговой гегемонии, Франция не смогла добиться и промышленного преобладания.[107] Золотой дождь добытых грабежом колониальных сокровищ излился на нее в форме испанских денег в уплату за французские товары. Усиленный спрос на эти товары развил и расширил мануфактурное и сельскохозяйственное производство Франции, но вместе с тем вызвал резко выраженную революцию цен со всеми ее экономическими, социальными и политическими последствиями. При Генрихе IV французская буржуазия усиленно пропагандировала необходимость колониальных захватов и освоения американских территорий, сделав в этом направлении некоторые практические шаги. Но в целом они были незначительны, и никакой колониальной системы Франция в ту пору создать еще не смогла.

Зато широчайшее распространение получила во Франции система государственных займов. Государственный долг появился во Франции в начале XVI в. и к концу столетия колоссально возрос.

Государственные займы имели во Франции разные формы, в первую очередь форму государственных рент, впервые выпущенных в 1522 г. Эти ренты давали высокий доход, обеспеченный поступлениями от специально для того предназначенных налогов; проценты по рентам выплачивались держателям под контролем парижского, а затем и лионского муниципалитетов. Вплоть до 1580-х годов, т. е. до периода самой тяжелой междоусобицы, ренты раскупались очень охотно. Революция цен вызвала неоднократные конверсии рент; они стали предметом безудержной спекуляции и мошенничества, но престиж, их держался довольно крепко.

Наряду с государственными рентами во Франции существовала и другая форма государственных займов: продажность должностей бюрократического аппарата. Это явление сыграло огромную роль. в: развитии французского абсолютизма и оказало большое влияние на все почти стороны жизни французского общества XVI–XVIII вв Основные черты системы продажности должностей и ее следствия будут рассмотрены ниже, так как они касаются самых разнообразных сфер. Здесь следует указать лишь на то, что имеет непосредственное отношение к росту государственного долга.

К XVI в. во всех звеньях королевского бюрократического аппарата неофициально укрепилась наследственность и продажность должностей. Заинтересованные лица осуществляли между собой в частном порядке передачу или продажу должностей, получая затем на это королевскую санкцию. В силу такой повсеместной практики должности. приобрели, так сказать, рыночную цену. В 1523 г. Франциск I обложил особым побором каждый такой акт продажи или передачи должности, тем самым сообщив этим сделкам законную силу, что укрепило владение должностями и придало ценам на них большую устойчивость. Далее правительство перешло, чем дальше, тем больше, к созданию особыми эдиктами новых должностей, продававшихся непосредственно казной. Жалованье чиновникам вновь созданных должностей (лишних для функционирования аппарата, как такового):, представляло собой как бы проценты на ссуженный ими казне капитал. Государство могло в любой момент ликвидировать лишнюю должность, но не иначе, как выкупив ее стоимость. Практически кое-какая часть таких излишних должностей действительно периодически выкупалась, но «в целом количество должностей непрерывно увеличивалось, достигнув к началу XVII в. колоссальных размеров. Присущие должностям: разнообразные привилегии придавали им особую притягательную силу в глазах денежных людей, т. е. буржуазии, вследствие чего опрос на должности почти всегда был обеспечен.

Государственный долг, выраженный в форме продажности должностей, принял в XVII–XVIII вв. грандиозные размеры и просуществовал во Франции вплоть до буржуазной революции.

Третья форма государственного долга — займы у «финансистов» (financiers). Налоговая система французского абсолютистского государства в широких масштабах зиждилась на откупах, при которых в казначейство попадала лишь известная (определенная договором) часть поступлений от сбора налогов, производившегося откупщиком при помощи своих служащих и на свой риск. Обычно на откуп отдавались косвенные налоги и разнообразные поборы. Финансисты[108] захватили самые крупные посты в аппарате фиска, что давало им возможность грабить казну почти бесконтрольно. Они объединялись в настоящие компании по откупам (partis, отсюда другое наименование откупщиков — partisans). Их скандально быстрое обогащение было притчей «во языцех и вызывало гневное негодование всех слоев французского общества. В мирные периоды правительству иногда удавалось несколько оттеснить их от казенного пирога (например, при Сюлли), но во время войн или междоусобиц, когда казне экстренно бывали нужны крупные суммы, финансисты пользовались случаем и брали реванш. Они финансировали казну предоставлением ей более иди менее долгосрочных займов, но главным видом их операций были откупа, т. е. краткосрочные займы, обеспечивавшие им огромные проценты. С тех пор как у французской буржуазии появился в XVI в. такой должник, как абсолютистское государство, жадно хватавшееся за ее средства, при помощи которых оно могло бы эксплуатировать денежные накопления, она все более и более соблазнялась возможностью превращать свои деньги в капитал, не подвергая их опасностям, связанным с промышленными и частноростовщическими операциями. В XVI в. длительные внешние войны, а затем затяжная междоусобица потребовали огромных расходов, вследствие которых государственный долг вырос необычайно быстро. В связи с этим увеличились и налоги. Маркс подчеркивает теснейшую связь между ростом государственного долга и увеличением налогов: «Займы позволяют правительству покрывать чрезвычайные расходы таким образом, что плательщик не чувствует сразу всей тяжести последних, но те же займы требуют, в конце концов, повышения налогов. С другой стороны, повышение налогов, вызванное последовательно заключаемыми займами, вынуждает правительство при каждом новом чрезвычайном расходе прибегать все к новым и новым займам».[109] Создавался заколдованный круг займов и увеличения налогов.

Налоговая система французского абсолютистского государства строилась в основном на обложении крестьян королевской тальей, а всего податного населения — косвенными налогами, львиная доля которых взыскивалась с трудящихся масс. В XVI в. налоги росли с чрезвычайной быстротой, но все же несколько отставали от роста цен. С начала XVII в., т. е. уже при стабилизированных ценах, увеличение налогов отнюдь не прекратилось. Генрих IV оставил на более или менее прежнем уровне лишь талью, но очень сильно увеличил все прежние косвенные налоги и ввел некоторые новые.

Таким образом государственный долг и связанная с ним залоговая система сыграли огромную роль в экспроприации мелких производителей. «Государственный долг, — писал Маркс, — делается одним из самых сильных рычагов первоначального накопления».[110]

Последним из перечисленных Марксом факторов, ускоряющих процесс первоначального накопления, является протекционизм. Как и в других странах, во Франции первоначальный капитал, необходимый для создания централизованных мануфактур, притекал «в значительной мере прямо из государственного казначейства»,[111] а необходимость усиленного развития всей национальной промышленности ставилась правительством в прямую и тесную связь с ростом торгового оборота и, следовательно, с увеличением косвенных налогов. Однако в изучаемый нами период протекционизм не мог достичь во Франции высокого уровня развития. Он требовал для своего осуществления субсидирования мануфактуристов и защиту интересов отечественных купцов на иностранных рынках, т. е. требовал сильной государственной власти и проводимой ею твердой внешней политики. Общеполитическая обстановка, существовавшая во Франция в течение всего XVI в., была в этом отношении неблагоприятной. Длительные войны с Карлом V истощили экономику страны, не приведя к желанному результату, т. е. к решительной победе над Габсбургом. Война окончилась вничью. Последовавшая затем междоусобица принесла с собой такую экономическую разруху, от которой было нелегко оправиться. Она оставила в наследство Генриху IV сильно подорванный международный престиж Франции, который он так и не смог восстановить полностью. В силу этого внешняя политика Генриха IV не могла не отличаться известной осторожностью и компромиссами. В частности, он не смог полностью защитить национальное производство от иностранной конкуренции (главным образом английской и голландской), так как должен был из политических соображений считаться с протестами Голландии и Англии. Поэтому он неоднократно отменял или снижал введенные было покровительственные тарифы. Такую же практику пришлось ему осуществлять и в отношении Испании. Он попытался вообще запретить импорт готовых изделий и экспорт сырья. Это была чисто протекционистская мера, но она не удалась в результате протестов как иностранных держав, так и французских потребителей, а также экспортеров сырья.

Что касается субсидирования крупных мануфактуристов, то оно внедрилось в практику французского правительства в сущности лишь при Генрихе IV, который применял авансы, беспроцентные ссуды и просто дары на обзаведение, предоставлял здания и помещения, давал налоговые изъятия и т. д. Хорошо известны его мероприятия по насаждению в Париже и других городах централизованных мануфактур, по развитию шелководства и т. д. Однако примерный подсчет таких правительственных ассигнований дал за весь мирней период правления Генриха IV сумму всего лишь в 800–900 тыс. ливров.[112] Если даже учесть неполноту этих данных и предположить, что в действительности эти субсидии были более значительны, что очень вероятно, то все же скудость ассигнований не может не броситься в глаза. При ежегодных дарах и пенсиях дворянству в 2–2,5 миллиона ливров средние ежегодные субсидии мануфактуристам в 100–150 тыс. ливров были не более чем жалкой подачкой. В бюджете абсолютистской Франции начала XVII в. прямая материальная поддержка буржуазной экономики занимала еще ничтожное место.

Междоусобные войны 1610-х годов, сменившиеся длительной (сперва скрытой, затем открытой) войной с Габсбургами, создали такие условия, которые не могли способствовать сильному росту французской промышленности. Настоящего протекционизма французской буржуазии пришлось ждать до Кольбера.

Глава II.

Социальная структура Франции в начале XVII века

роцесс первоначального накопления вызвал значительные изменения в социальной структуре французского общества. На протяжении XVI в. пришли в упадок старые феодальные сословия — знать и рыцарство. В господствующий класс влилась новая группа дворян буржуазного происхождения, осуществившая в своей хозяйственной деятельности на приобретенных крестьянских землях формы эксплуатации, — переходные к капиталистическим. Многие представители богатых и влиятельных верхов французских городов — городского патрициата, высшего чиновничества, богатого купечества — экономически и социально приобщались к господствующему классу. В начале XVII в. уже стала намечаться и та грань, которой это новое пополнение французского дворянства стремилось отделить себя от торгово-промышленной буржуазии.

Французское дворянство и французская буржуазия XVI — начала XVII вв. не обладали ни стабильностью, ни замкнутостью, «соприкасаясь и смешиваясь друг с другом с такой легкостью, которой не существовало ни до, ни после. Поэтому характеристика этих классов и их промежуточных гибридных форм в их текучести представляет немалые трудности.

Сложна также социальная структура французского города начала XVII в. Сами города во многом отличались друг от друга, поскольку обладали разнообразными и неодинаковыми привилегиями, закреплявшими за ними в большей или меньшей степени некоторую долю средневековой независимости. Чрезвычайно неравномерным было и развитие в городах капиталистических отношений. Даже крупные города Франции были в этом отношении неоднородны. Поэтому каждый город сохранял сильно выраженную индивидуальность, накладывавшую печать на характер социальных отношений и классовой борьбы в нем. Но в целом, разумеется, население всех французских городов вполне поддается общей характеристике. Бюргерство развивалось в буржуазию крупного централизованного государства, а наемные рабочие некоторых городов, например Лиона и Парижа, составляли заметную социальную силу. Над городами существовала сильная власть абсолютистского государства. Классовая борьба в городах отличалась сложностью форм и большой напряженностью.

Глубоки были социальные сдвиги во французской деревне XVI в. Несмотря на сравнительно замедленный ход первоначального накопления в сельском хозяйстве Франции, крестьянство пережило значительные изменения. В силу этих изменений и непрерывно растущего налогового гнета классовая борьба французского крестьянства достигла небывалой остроты.

Социальную характеристику различных слоев французского общества начала XVII в. лучше всего начать с феодальной знати и кончить крестьянством. Такой метод позволит наглядно показать, какая страшная тяжесть лежала на основном производительном классе Франции — крестьянстве.

Феодальная аристократия

Французская феодальная знать представляла собой в начале XVII в. особую группу дворянства, все еще сильную и находившуюся в состоянии постоянной борьбы — то открытой, то скрытой — с растущим и крепнущим абсолютизмом. В этой борьбе, начавшейся давно, знать еще не сдала своих позиций и продолжала оставаться главным политическим противником абсолютизма. Без сокрушения ее политических притязаний абсолютизм не мог выполнить своей основной исторической миссии, заключавшейся в централизации страны.

Современники называли в XVI — начале XVII вв. аристократию преимущественно «принцами» (princes) и «грандами» (grands). Последний термин, заимствованный из Испании,[113] подчеркивал известное сходство французских вельмож с испанскими, хотя французская знать в начале XVII в. уже не могла претендовать на такие исключительные привилегии, как знать испанская. Что касается термина «принц», то в нем понятие феодального «государя» все еще преобладало над понятием высшего дворянского титула. Действительно, основное ядро знати состояло не просто из титулованных вельмож, но именно из полуфеодальных князей, «государей».

Первое место в рядах феодальной аристократии занимали принцы крови, т. е. члены боковых ветвей царствующей династии. В начале XVII в. они были представлены домом Конде и герцогским домом Лонгвилей, потомков знаменитого Дюнуа.

Многочисленные и богатые боковые ветви иностранных владетельных домов, породнившиеся с коренной французской аристократией, назывались «иностранными принцами» (princes étrangers). Таковыми были лотарингские Гизы, мантуанские Неверы, савойские Немуры и др.[114] Все они, особенно Гизы, нанесли немалый ущерб старым феодальным домам Франции, которые обеднели и захудали. Лишь немногие из старых вельмож, как, например, Монморанси, или Роганы, сохранили и умножили в XVI в. свои богатства.

Наряду с ними в группу знати входила и новая знать, обязанная своим положением милостям короля. Для ослабления слишком могущественных старых аристократических родов, короли неоднократно прибегали к возвеличиванию своих незнатных фаворитов, иногда даже предоставляя им крупные земли и важнейшие должности. Иностранные принцы были (главным образом в первой половине XVI в.) возвышены Франциском I в процессе борьбы с могущественными в ту пору Бурбонами. Затем, чтобы уравновесить и даже оттеснить Гизов и Монморанси, ставших в середине XVI в. чересчур сильными, Генрих III создал новую знать из своих любимцев (Жуайёза, Бельгарда, д'Эпернона), сосредоточив в их руках главные военные должности. В дальнейшем, таким же образом Сюлли, Ришелье и другие незнатные дворяне сделались родоначальниками знатных домов.

Сила феодальной аристократии в начале XVI в. зиждилась на ее богатствах и политической власти в провинциях. Источники доходов знати были весьма многообразны; одних поступлений с многочисленных фьефов было уже недостаточно для роскошной жизни, которую вели вельможи. Революция цен и быстрое падение покупательной способности денег настолько понизили доходы фьефов, состоявшие главным образом из сеньериальных платежей и вечного ценза, что фьефы приносили дохода не более 2–2,5 процентов от Стоимости земли. Грандов Отчасти спасали огромные размеры подвластных им территорий, но все-таки доходы с земель не составляли в бюджетах вельмож даже половины, достигая в большинстве случаев лишь 25–30 процентов.[115] Ни наследственные, ни благоприобретенные земли не обеспечивали знати потребных ей доходов. Лишь дары, пенсии и владение доходнейшими должностями — коронными, губернаторскими, придворными, военными — в соединении с прибыльными церковными должностями (главным образом аббатов и приоров крупных монастырей, находившихся в подвластных знати провинциях) доставляли вельможам нужные им суммы. К этому еще следует добавить, что все гранды в той или иной степени занимались казнокрадством, как только получали к тому возможность. Кроме того, все они без исключения, пользуясь своим влиянием при дворе, брали взятки с откупщиков и финансистов, оказывая им протекцию при распределении откупов и займов. Огромное состояние маршала д'Анкра сложилось главным образом благодаря таким спекуляциям. Почти все финансовые операции в период регентства Марии Медичи сопровождались крупными взятками в пользу маршала (точнее его жены). При каждой продаже придворных должностей (эти должности также были продажными) супруги д'Анкр получали свой магарыч (pot-de-vin) и делили его с самыми родовитыми вельможами.[116] Значительную часть своего не менее огромного состояния Сюлли составил подобным же способом.[117]

Таким образом, богатство феодальной аристократии складывалось преимущественно из тех кущей, которые они получали из. государственных доходов и от государственных займов. Громадный бюджет централизованного государства вельможи рассматривали как самый надежный и верный источник своего обогащения. Это обстоятельство наложило свою печать и на политическую программу французской феодальной знати.

Знать не просто возглавляла французское родовитое дворянство в качестве титулованной и наиболее богатой его верхушки. Она была тесно связана с ним многочисленными прочными узами. Еще в XV в. дворянство распадалось на отдельные группы, возглавлявшиеся королем или крупными феодалами, поскольку еще не было изжито территориальное разделение страны на королевский домен и феодальные владения. Итальянские войны ослабили это разделение, но не уничтожили его совсем, и в гражданских войнах XVI в. оно проявилось достаточно отчетливо. Почти все французское родовитое дворянство примкнуло к тем или иным вельможам как католикам, так и гугенотам.[118] Персональный состав этих дворянских клиентел менялся, но принцип оставался в силе: каждый дворянин имел своего патрона, будь то король или вельможа. Этот патронат, представляя собой пережиток феодальных отношений, проявился и во внутренних войнах начала XVII в.

Медленный ход разрушения старых феодальных связей затруднял создание централизованного государства и превращение феодалов всех рангов в покорных подданных короля. Связи феодальной знати с родовитым дворянством подкреплялись тем, что во Франции не сложилось экономического различия между землевладением крупных феодалов и рыцарства, как, например, в Англии. Сеньерии знати и дворянства отличались друг от друга лишь размерами. Как бароны, так и рыцари, превратившиеся затем в вельмож и родовитых дворян, в равной мере были лишь получателями феодальной ренты. Перемены, принесенные XVI веком, коснулись землевладения горожан и новых дворян буржуазного происхождения: лишь на их землях создались формы эксплуатации, переходные к капиталистическим. Землевладение знати и родовитого дворянства осталось им совершенно чуждо. В силу этого знать и родовитое дворянство в целом представляли собой феодальный, реакционный и паразитический класс, не только не принимавший никакого участий в экономическом развитии страны, но и ставивший этому развитию помехи и препятствия в форме разорительных для всего прочего населения междоусобных войн. Последние были во Франции столь длительны именно потому, что знать опиралась на многочисленные группы зависимого от нее родовитого дворянства.

Однако родовитое дворянство не целиком поддерживало феодальную аристократию и ее политическую программу, противопоставленную программе централизации, воплощавшейся в абсолютизме. Социальной опорой французского абсолютизма было дворянство в целом, кровно заинтересованное в существовании централизованного государства. Но родовитое дворянство не желало дальнейшего развития как буржуазных отношений, так и абсолютизма. Оно хотело остановить развитие королевской власти на определенной стадии, совпадавшей со стародворянскими узкоклассовыми интересами. Общая реакционность политической программы родовитого дворянства роднила ее с программой феодальной знати, в силу чего родовитое дворянство — хотя и не безоговорочно — поддерживало политические выступления знати. Точнее, знать потому и отваживалась на эти выступления против абсолютизма что имела за собой известную поддержку широких масс родовитого дворянства. В этом и заключалась политическая сила французской знати в исследуемый нами период. Гранды являлись вождями многочисленных групп родовитого дворянства и при наличии благоприятных для них обстоятельств превращались в военачальников мятежных дворянских отрядов. Это обеспечивало знати возможность военных выступлений против королевской власти, направленных к изменению государственного управления в реакционном, аристократическом духе. Обри: созывая в одной из своих докладных записок положение вещей в начале регентства Марии Медичи, в 1611 г., государственный секретарь и фактический глава правительства Вильруа обращал особое внимание королевы на ту опасность для короля, которая кроется в давнишней привязанности к Гизам и к Бурбонам (т. е. к Конде и его родичам) многих дворян, как «рассеянных по всей Франции», так и, в особенности, проживающих в тех провинциях, где эти принцы были губернаторами.[119]

Победа абсолютизма при Генрихе IV принесла с собой крушение позиций аристократии в центральном управлении. Гранды перестали быть правящей группировкой; они были отстранены от руководства внешней политикой (им предоставлялись лишь почетные экстраординарные посольства, на которых они разорялись, изумляя всех богатством и пышностью своей свиты) и от участия в Королевском совете.[120] Сюлли, единственному родовитому дворянину в Совете, были предоставлены лишь финансы, артиллерия и дорожное ведомство. Попытка Сюлли ввести грандов в финансовый совет (ее отметил еще Тьерри) была пресечена королем в самом же начале.[121] Потеря аристократией политического влияния в центре увеличила зависимость ее от королевских милостей (пенсий, подарков, доходов с церковных мест и т. д.) и поставила ее перед угрозой умаления своей власти и в провинциях, где знать сохраняла за собой губернаторские места. Большинство грандов владело ими в результате договоров с Генрихом IV. Вся страна была поделена между ними. Правда, сбор налогов в свою пользу и бесчинное самоуправство, процветавшие во времена Лиги, отошли в прошлое, но все же губернаторы извлекали из провинций очень большие доходы. В их ведении остались все крепости, гарнизоны, арсеналы. В руках грандов по-прежнему находились коронные должности (offices de là couronne), связанные с высшим военным командованием (главный начальник пехоты, главный начальник кавалерии, коннетабль). Регулярная армия мирного времени была очень невелика. Во время войны, внешней или гражданской, помимо найма швейцарцев и других иностранцев, король раздавал так называемые commissions, т. е. поручения по набору рот и полков. Организация последних и их оплата производились через офицеров, облеченных этими поручениями, и часто (особенно в гражданских войнах) верность королю таких полков, состоявших в основном из мелкого дворянства, зависела от верности полковника-вельможи. Именно в качестве губернаторов и военачальников гранды пользовались огромным влиянием в среде провинциального дворянства и обладали могущественными средствами для того, чтобы требовать от королевской власти удовлетворения своих политических претензий на господство не только на местах, но и в центре. Поэтому Генрих IV всеми способами стремился парализовать влияние аристократии и в провинциях. Не имея достаточно сил, чтобы открыто обрушиться на нее, король предпочитал действовать осторожно и достиг этим значительных успехов. Функции губернаторов при Генрихе IV были сведены только к командованию военными силами провинций. Всякое вмешательство в финансовые и судебные дела король пресекал. Военные укрепления срывались, особенно в городах, примыкавших в свое время к Лиге. Генеральными наместниками провинций король назначал своих, хорошо ему известных и преданных людей и следил, чтобы они не сближались с губернаторами. Он окружал последних шпионами, подкупал их секретарей и благодаря такой информации был в курсе всего, что делалось даже в отдаленных частях королевства. Назначая интендантов в провинциях, он оставлял их там подчас на более долгий срок, чем это требовалось, но эта мера не получила при нем такого размаха, как при Ришелье.[122] Генрих IV опасался перегибать палку в отношении грандов, тем более, что одним из условий его договоров с ними при распаде Лиги было обязательство не посылать по провинциям королевских maîtres des requêtes.[123]

В результате гранды находились в состоянии непрерывного и ожесточенного недовольства и всячески стремились как можно скорее использовать свое еще не утраченное влияние в провинциях, чтобы вернуть свои прежние позиции правящей группировки. Поэтому главная цель знати в начале XVII в. заключалась в отвоевании преобладания именно в центральном управлении, главным образом в Королевском совете, где решались наиболее важные государственные, административные и финансовые дела. На свое господство в провинции гранды смотрели не как на самоцель, а как на путь к владычеству над центральным государственным аппаратом, благодаря чему они могли бы сохранить и в провинциях положение полных хозяев. Они прекрасно понимали, что без обладания властью в центре они не смогут долго удержаться и на местах, что им придется уступить свое первенство агентам абсолютистского государства. Поэтому центробежные тенденции сочетались у знати с желанием сохранить некоторое, хотя бы и рыхлое, государственное единство, которое обеспечивало им бесспорное господство в центре и в провинциях и позволяло им обогащаться за счет фиска. Их политическим идеалом была не столько Германия, сколько Испания, т. е. объединенное государство, где знати принадлежала руководящая политическая роль при слабых королях и где она, сохраняя владычество в провинциях и используя королевскую власть в своих интересах, ставила преграды к дальнейшей централизации страны. Французская феодальная аристократия в полном смысле слова стремилась повернуть назад колесо истории и задержать развитие Франции в буржуазном направлении. Будучи реакционной силой, она пыталась осуществить свой политический идеал насильно, с оружием в руках.

С этой точки зрения надо расценивать заговоры знати против Генриха IV, не прекращавшиеся во все время его царствования. Чрезвычайная напряженность внешнеполитического положения Франции обеспечивала принцам закулисную поддержку Испании, Савойи, отчасти Англии. Бирон, д'Антраги, а позже Конде были тайными агентами этих государств, пытавшихся снова разжечь гражданскую распрю во Франции, исходя из своих интересов. Гранды жадно ловили возможность использовать против короля любую оппозицию и внутри страны; даже народные волнения 1602 г. в Пуату, Лимузене и Перигоре, вызванные непосильным налоговым гнетом, они старались использовать для достижения своих целей.[124] Герцог Бульон весьма едко заявил Генриху IV, что поскольку король учреждает новые налоги, совещаясь лишь с «безвестными людьми» (gens de peu), а гранды совсем отстранены от дел, то они не могут не возмущаться новым отягощением бедного народа и не протестовать против этого.[125]

Процесс Бирона, заговор д'Антрагов, процесс Бульона — тянутся непрерывной чередой с 1602 до 1606 г. Но и последние четыре года правления Генриха IV не были вполне спокойными. Сюлли рассказывает об агитации грандов в провинции в 1607 и 1608 гг., пытавшихся дискредитировать особу короля, предающегося удовольствиям, в то время как «самые вельможные персоны королевства отстранены от важнейших государственных дел».[126] В 1608 г. выступил молодой принц Конде, тайные агенты которого вели агитацию среди провинциального дворянства и пытались наладить связь с гугенотской аристократией с целью организовать заговор, свергнуть Генриха IV и осуществить захват власти феодальной аристократией. Эти планы, не осуществившиеся при жизни короля, были поставлены знатью в порядок дня сразу же после его убийства.

Кто же входил в аристократическую партию, которая была инициатором гражданских войн 1614–1620 гг.?

Глава партии, Генрих II Бурбон, принц Конде, отец «великого» Конде, первый принц крови, был вождем феодальной аристократии в силу тех же условий, которые заставляли в свое время дофина Людовика (будущего Людовика XI), Генриха Наваррского, Гастона Орлеанского и других становиться во главе оппозиционных аристократических групп. Все они имели неоспоримые права на корону и тем самым придавали феодальному мятежу видимость «законного» протеста против злокозненных действий «дурных» советников или даже против самих «дурных» королей. Аристократия мечтала о короле, находящемся под ферулой аристократического Совета. Поэтому она стремилась или поставить угодного ей короля, или изолировать царствующего от всех «дурных» влияний, окружив его опекой наследника престола или первого принца крови.

Принц Конде до 1601 г. считался наследником престола как ближайший по мужской линии родственник бездетного Генриха IV. Ему дали хорошее образование; его сверстник и будущая знаменитость в области международного права Гуго Гроций посвятил ему свою первую книгу. Рождение дофина низвело принца с этой высоты. У него не было никаких военных доблестей. Сойдя с политической сцены в начале 1620-х годов, он занялся умножением своего богатства, в чем и преуспел, сделавшись из разоренного вельможи, каким он был в начале XVII в., одним из богатейших людей своего времени. Современники приписывали ему некоторые «королевские» качества,[127] но в общем это был заурядный человек. Его обширная дворянская клиентела была сосредоточена главным образом в Берри.

Бывший вождь гугенотов, главный советник принца Конде и лучший в то время военачальник,[128] старый герцог Бульон, «демон всех мятежей», как про него говорили, был в партии принцев важнейшей персоной. Конде являлся скорее декоративным вождем аристократии, настоящее же руководство принадлежало Бульону. Несмотря на свое соперничество с герцогом Роганом, он пользовался среди гугенотов громадным авторитетом. В центральных и южных провинциях его связи и дворянская клиентела были весьма значительны. Но еще важнее было его положение независимого государя княжества Седанского и герцогства Бульонского, входившего в состав испанских Нидерландов. Эго делало из него настоящего «иностранного государя» (качество, которое отодвигало на второй план его титулы французского вельможи, подданного французского короля). Пограничное расположение Седана и герцогства Бульонского превращало владения герцога в двери, открытые в Германию и в Нидерланды, откуда беспрепятственно могли проникать во Францию наемные отряды, набранные для мятежной французской знати в Льежской области и в германских княжествах. Личные тесные связи Бульона с принцами Оранскими (он был женат на сестре Вильгельма), с курфюрстом Пфальцским[129] (который воспитывался при дворе герцога) и с другими германскими князьями, могли нанести весьма значительный ущерб дипломатии французского правительства, если оказывались направленными против последнего, как это и случилось в 1616 г. Словом, и объективные условия, и личные качества — энергия, опытность, военный талант, и дипломатические связи — все это выдвигало герцога Бульона на первое место среди вельмож.

Кроме этого ветерана междоусобных войн и аристократических заговоров, в партию знати входили молодые представители крупнейших домов Франции. Двадцатилетний герцог Лонгвиль был губернатором в Пикардии. Молодой герцог Мэн (сын вождя Лиги) наследовал губернаторство в Иль-де-Франсе. Шампанью и Бри владел герцог Невер, ставший впоследствии государем Мантуи.

К оппозиционной партии Конде примыкали также побочные сыновья Генриха IV, герцоги Вандомы (старшему из них, Цезарю, принадлежала Бретань), а также многие другие менее знатные вельможи.

Но для борьбы с абсолютизмом гранды чрезвычайно редко объединялись в прочный и длительный союз. Несмотря на семейные и брачные узы, связывавшие знать самым пестрым и прихотливым образом, ей был чужд корпоративный дух, который составлял силу ее политических врагов — королевских советников буржуазного происхождения. Борьба за влияние при дворе, за доходные места, за пенсии, а также ловкая политика королей постоянно разделяли грандов по меньшей мере на две партии, которые в значительной степени истощались во взаимном соперничестве.

Кроме партии Конде, существовала также «лояльная» группа Гизов, в которую входили четыре брата во главе с герцогом Гизом и губернатор Бургундии герцог Бельгард. Владения Гизов были чрезвычайно велики и разбросаны почти по всей Франции; их губернаторство было в Провансе. Лояльность Гизов была совершенно условной, и их группа в политическом отношении ничем не отличалась от партии Конде.

Самостоятельное положение занимал среди вельмож старый герцог д'Эпернон — важнейший коронный чин (colonel général de l'infanterie), утверждавший всех офицеров во французской пехоте и державший их под реальным контролем. Его влияние могло сравниться только с влиянием герцога Бульона. Д'Эпернон был фаворитом Генриха III и сумел удержаться в своем исключительном положении и при его преемнике. Высокомерный и наглый (впрочем, эти качества отличали всех вельмож, за исключением Гиза, славившегося своей обходительностью), он держал себя совершенно независимо.

Знатный и богатейший род герцогов Монморанси в начале XVII в. пребывал преимущественно в своем губернаторстве — Лангедоке и на политическую арену выступил лишь в конце 1610-х годов и позже, при Ришелье.

Гугенотская аристократия возглавлялась семьей Сюлли в целом: самим герцогом, его зятем Роганом и сыном Рони. Следует подчеркнуть, что в начале, XVII в. гугенотские гранды прекратили борьбу с католической знатью и образовали с ней единую политическую партию. Аристократические группировки складывались независимо от вероисповедания и фамильных традиций. Религиозная маска была сброшена, как отслужившая свое время, и на первый план выступили политические цели, демагогически прикрытые лозунгами «общественного блага» (bien public).

Родовитое дворянство

Французское дворянство начала XVII в. нельзя рассматривать как вполне однородное сословие. Примерно с середины XV в. в господствующий класс Франции, в родовитое дворянство, происходившее из старинных рыцарских домов, издавна владевших благородными землями (фьефами) и обязанных военной службой, стали вливаться дворяне нового происхождения — вчерашние горожане, получившие дворянство или путем покупки дворянского звания (дававшегося по особой королевской грамоте, lettres d'anoblissement), или же благодаря приобретению фьефа. Оба эти способа перейти в дворянство практиковались и прежде, но лишь в порядке исключений; с середины же XV в. этот процесс стал принимать массовый характер и еще более усилился в XVI — начале XVII вв. К середине XVII в. он сильно сократился; переход из буржуазии в дворянство снова стал сравнительно редким явлением. Оба класса консолидировались и разграничились.

На протяжении двух столетий французское дворянство сильно обновило свой состав. Сложившаяся в это время поговорка: «si la noblesse ne se refaisoit du tiers estât, ja de longtemps n'en fust plus...»[130] хорошо передает суть этого процесса, который привел в конечном счете к усилению французского дворянства за счет буржуазии. К середине XVII в. во Франции почти не осталось старых дворянских семей, не породнившихся с новыми дворянами или прямо с буржуазией. Все родовитое дворянство, включая и аристократию, оказалось сплетенным семейными узами с новым дворянством, главным образом чиновным.

Термин «родовитое дворянство» (noble d'extraction) именно потому и появился во второй половине XV в., что оказалось необходимо провести разницу между двумя слоями дворянства. В юридическую практику и в бытовой обиход вошли понятия «дворянина, происходящего из дворянского рода» (noble et extrait de noble lignée) и просто «дворянина» (noble). Современники очень отчетливо различали эти два вида дворянства: «те, кто получили дворянство по королевской грамоте, являются не родовитыми дворянами, но лишь просто дворянами».[131] В то время разница между старым и новым дворянином состояла в том, что последний не имел еще всей суммы дворянских привилегий: он не был обязан военной службой, для которой требовалась особая подготовка, и потому не имел важнейшей дворянской привилегии — налогового иммунитета, который был обусловлен именно военной службой.

Активно содействуя переходу в дворянство богатых горожан, Людовик XI старался и родовитых дворян приохотить к торговле (наподобие итальянским и английским дворянам), предоставив им право заниматься торговлей, откупами и т. п. Он видел в этом выход из тяжелого положения родовитого дворянства, значительная часть которого оказалась разоренной после Столетней войны. Но Людовик XI не отменил основных привилегий дворян: налогового иммунитета и военной службы. Его усилия не дали желаемого результата.

Итальянские нобили и представители английского джентри военной службы не несли и налоговым иммунитетом не обладали. В Италии воевали кондотьеры. Англия, кончив Столетнюю войну, вообще уже не вела значительных внешних войн. Франция же в XV–XVI вв. воевала почти непрерывно, и дворянская кавалерия составляла ее главную военную силу. В силу этого французское рыцарство, т. е. профессиональный военный класс средневековья, превратилось в дворянство, не утратив этой характернейшей черты. По-прежнему военная служба была его правом, обязанностью, привилегией, делом дворянской гордости и чести. Военное воспитание родовитых дворян (gens d'épée[132]) начиналось с отроческого возраста, а военная карьера — с 14–15 лет. Средневековая поговорка: «D'un garçon en âge de puberté peut on faire un chevalier, plus tard non» оставалась в силе и в XV в. и значительно позже.

Вследствие того что не были упразднены налоговый иммунитет и военная служба дворян, те из них, которые брались за торговлю и откупа, лишались налоговых привилегий на тот срок, пока занимались этой деятельностью; прекратив ее, они снова становились полноправными дворянами.[133]

На Юге Франции (Прованс, Лангедок) многие дворяне еще ранее XV в. в известной мере принимали участие в экономической деятельности горожан. Во многих южных городах (Марсель, Экс, Арль, Ажан и др.) городской муниципалитет состоял как из купцов и мастеров, так к из дворян. Основной поземельный налог — талья — на Юге брался и с дворян, если они владели ротюрной землей.[134] Появился юридический и бытовой термин: «жить по-купечески» (vivre marchandement), применявшийся к родовитому дворянину, который занимался торговлей и платил налоги. Несомненный успех, который имела дворянская экономическая активность на Юге, объясняется тем, что это были привилегированные провинции (особенно Прованс), где налоги были значительно ниже, чем в остальной Франции, и где дворянство имело лишь незначительные налоговые привилегии.

Но в остальной Франции (кроме разве Нормандии) это явление не приняло заметных размеров. Следует учесть, что дворянству разрешалась лишь оптовая торговля, для которой надо было иметь соответствующий капитал. Поэтому обычно родовитые дворяне переходили к занятиям торговлей, женясь на богатых горожанках и перенимая торговое дело тестя или пуская в оборот приданое жены. Если дворянин и занимался торговлей, то лишь временно и спешил снова вернуться к военной службе, как только позволяли обстоятельства. Торговля, откупа и т. п. продолжали оставаться в его глазах ротюрным, презренным занятием, от которого следовало как можно скорее освободиться. Многие дворяне, занимаясь торговлей, не желали при этом терять своих налоговых привилегий и не платили налогов, так сказать, явочным порядком. Это вызывало ожесточенный протест купечества, оказывавшегося в невыгодном положении по сравнению с привилегированными конкурентами. В 1490 г. дворянству был запрещен откуп налогов. А затем начались итальянские походы, и дворяне перестали интересоваться торговыми операциями.

В XVI в., особенно после мира в Като-Камбрези, положение родовитого дворянства стало ухудшаться с катастрофической быстротой. Экономической базой родовитого дворянства оставалась феодальная сеньерия (domaine direct), т. е. крестьянские цензивы, с которых оно получало вечный ценз, и другие неизменные феодальные платежи. Его собственные земли (domaine proche) были весьма незначительных размеров. Поэтому основной доход родовитых дворян оставался неизменным в своем денежном выражении, т. е. реально все время падал. Революция цен, сократив реальную стоимость вечных феодальных рент, подрезала под корень бюджет дворянской семьи. Родовитые дворяне оказались в петле неоплатных долгов. Началась массовая продажа фьефов. Именно с середины XVI в. чиновники, купцы, городской патрициат с особенной жадностью бросились покупать как цензивы, так и фьефы. Поскольку же общее число сеньерий оставалось в общем неизменным, то всякая покупка фьефа недворянином лишала родовитого дворянина не только земли, но и титула. Он переставал быть «сеньером такой-то сеньерии» — таковым становился ее новый владелец.

В XVI в. родовитым дворянам был нанесен и другой ущерб. Пока они воевали в Италии, выше всего ценя военную службу и славу, чрезвычайно усложнившийся королевский аппарат, заполненный выходцами из буржуазии, стал к середине XVI в. хозяином во многих провинциях. Дворянским бальи и сенешалам было оставлено только командование местными военными и полицейскими отрядами. Все прочие функции: суд, администрация, полиция, финансы оказались в руках парламентов, президиальных судов, счетных палат и т. д. Узаконенная наследственность и продажность должностей препятствовали разоренным дворянам получить эти должности тем способом, который был открыт для туго набитых кошельков буржуазии, т. е. путем покупки должностей. Дворяне требовали предоставления им должностей даром или почти даром.

Ожесточенная борьба за должности в королевском аппарате, т. е. за деньги и за реальную власть, приняла в XVI в. еще более острые формы, когда родовитые дворяне оказались вынужденными продавать свои фьефы чиновникам, т. е. как раз тем своим ненавистным врагам, которых они стремились удалить из королевского аппарата, чтобы самим занять эти прибыльные и почетные места. Чиновничество не только узурпировало служилые функции дворянства, но и весьма активно лишало родовитых дворян их земель. Поэтому родовитые дворяне требовали себе в первую очередь владения должностями и монопольного владения фьефами.[135] Они желали также беспрепятственно вести «истинно, дворянский» образ жизни, т. е. подчиняться лишь дворянскому кодексу законов о чести и морали: драться на дуэлях по всем поводам и без всяких поводов, разбойничать и насильничать по своему усмотрению и т. д. и т. п.

Необходимо добавить, что к началу XVII в., так же как и для феодальной знати, для родовитого дворянства религиозные разногласия отступили на задний план перед сословными интересами.

Политика Генриха IV разочаровала родовитое дворянство. В основном она была направлена на удовлетворение коренных интересов другой части дворянства, дворянства буржуазного происхождения, в хозяйственной и политической деятельности которого были прогрессивные черты и интересы которого совпадали с централизаторской работой абсолютистского государства. Эта фракция дворян во времена Генриха IV уже играла первую роль по сравнению с родовитыми дворянами, которые бешено ненавидели своих удачливых соперников.

В начале XVII в. борьба родовитого дворянства с «выскочками» была в полном разгаре. Старое дворянство не хотело сдаваться без боя и вновь и вновь готово было браться за оружие с целью принудить правительство к желательным для него реформам. Оно требовало их тем более настойчиво, что мирная политика Генриха IV сокращала поприще для военной службы дворян. Офицерские жалованья были очень скромными, а в гвардию попасть было чрезвычайно трудно. Как военные, так и придворные должности также стали продажными, хотя и другим способом, чем должности бюрократического аппарата, а именно: без официального оформления, путем только личной договоренности. Церковные должности, которые французское родовитое дворянство привыкло рассматривать как свое сословное достояние, также постепенно уплывали в руки нового дворянства. В стародворянских семьях оставались лишь самые незначительные и малодоходные епископства и аббатства.

Недовольство родовитого дворянства было той базой, на которой строила свои политические притязания феодальная знать. Поэтому, выступая против абсолютизма, аристократия вела широкую агитацию среди родовитого дворянства, главным образом в провинциях. Так было при всех заговорах знати против Генриха IV. О недовольстве и брожении в среде родовитого дворянства маршал д'Орнано предупреждал короля в декабре 1609 г., указывая к тому же, что даже Генрих III и притом в один из самых тяжелых дней своего царствования, в день баррикад в 1588 г., мог рассчитывать на большее количество дворян, чем в 1609 г. Генрих IV.[136] Если даже отбросить несомненное преувеличение в этих словах, все же остается бесспорным факт растущего недовольства родовитого дворянства, которое вылилось после смерти Генриха IV в открытую смуту.

Однако родовитое дворянство не целиком смыкалось со знатью. Его позиция была колеблющейся. То оно поддерживало аристократию, то отшатывалось от нее, лишая ее тем самым сильной социальной опоры. Оно рассчитывало, что благодаря политическим выступлениям знати усилению ее влияния в Королевском совете будет отменена продажность и наследственность должностей, а фьефы вернутся к их прежним владельцам, т. е. будут выполнены основные требования родовитого дворянства. Кроме того, со знатью дворян связывала их служба у вельмож. Многие из них составляли ту свиту, которая роилась вокруг грандов, жила на их счет, пировала за их. столами, играла на их деньги и предоставляла эа неимением ничего лучшего свои шпаги, свою удаль и свою кровь в их распоряжение. «Se donner à quelqu'un», «l'homme d'un tel» — таковы выражения, которыми пестрят мемуары и документы и которые прекрасно выражают идею личной и временной зависимости бедного дворянина от могущественного аристократа.

Но к королю дворян привязывали еще более сильные узы: страх перед народными восстаниями. Сильная центральная власть должна была обезопасить их от крестьянских бунтов, сохранить за ними в неприкосновенности права феодальных эксплуататоров. Поэтому, как только намечалась опасность с этой стороны, ставившая под угрозу само существование феодальных сеньеров, родовитое дворянство забывало о своих мятежах против монарха и обращало к нему верноподданные взоры в надежде на скорую помощь. Оно отшатывалось от грандов и в тех случаях, когда правительство предпринимало или даже только обещало реформы в желательном для дворян направлении. Родовитые дворяне не теряли надежды, что король сможет, если пожелает, пойти навстречу их важнейшим требованиям. Их недовольство политикой абсолютизма значительно утихало также во время войн, которые обеспечивали службу всему (или почти всему) родовитому дворянству. По этому связь родовитого дворянства со знатью не простиралась до того, чтобы сплотить обе группы в одну крепкую политическую партию.

Абсолютизм вел борьбу со знатью также и за влияние в среде родовитого дворянства, без поддержки которого невозможно было прочное укрепление центральной власти.

Новое дворянство

Этот новый социальный слой складывался разными путями. Путь в дворянство был открыт для буржуазии или через покупку фьефа, или через владение должностью известного ранга. Самым частым явлением было использование обоих путей. Наиболее значительное пополнение французский дворянский класс получил из среды высшего и среднего чиновничества, одворянившегося сперва по должности, а затем по дворянской земле.

Однако при любом способе приобщения к дворянству методы хозяйствования новых сеньеров были одинаковы и притом отличны от чисто феодальных методов родовитых дворян. Это обстоятельство объединяет нечиновных новых дворян с их чиновными собратьями в одну социальную категорию и позволяет рассматривать новое дворянство в его совокупности. Однако особые привилегии чиновничества и его крупную политическую роль надлежит анализировать отдельно — они были присущи чиновникам как таковым.

Нечиновные новые дворяне скорее усвоили в бытовом отношении дворянский образ жизни и дворянский кодекс чести, в то время как у чиновничества, даже полностью одворянившегося, дольше сохранялись Традиции известной скромности, солидного гуманистического образования и меценатства, корпоративный дух и сознание своей высокой и важной роли в деле управления страной.

Путь в дворянство при помощи покупки фьефа был открыт во Франции богатым людям (главным образом купцам, цеховым мастерам и т. п.), с тех нор как дворянская земля стала товаром. Закон допускал такие покупки, но при этом требовалось специальное разрешение короля и уплата особого побора (franc-fief). Людовик XI очень широко практиковал раздачу коллективных и индивидуальных разрешений, разумеется, за немалые деньги. Коллективные разрешения на покупку фьефов получили от него целые города (Париж, Руан, Орлеан, Лимож, Бордо, Шартр, Анжер, Амьен, Аррас и мн. др.) и даже целые провинции, как, например, Нормандия.[137] Новые владельцы фьефов не несли военной службы (бана и арьербана), а уплачивали взамен нее franc-fief. Вместе с тем они могли продолжать свою прежнюю деятельность и платили талью, как и прежде.

Однако общей тенденцией у всех новых владельцев фьефов была узурпация присвоенного земле дворянского звания и даже титула.[138] На законное их присвоение также нужна была королевская санкция, т. е. возведение в дворянское достоинство стоило немало денег. Большинства стремилось обойтись без этой затраты, но король не упускал случая пополнить свою казну и принуждал к покупке соответствующей грамоты (lettres d'anoblissement). Наконец, по ордонансу 1470 г. все новые владельцы фьефов за уплату определенной суммы получили дворянство.

Так же как и родовитые дворяне, они считались «живущими по-купечески» (vivant marchandement) в том случае, если продолжали свои торговые операции. Но прекращая их, они прекращали и платеж тальи и тогда считались «живущими по-дворянски» (vivant noblement). Лишь в редких случаях король разрешал одновременно и торговлю и военную службу, связанную с освобождением от налогов.[139]

Новые дворяне легко отказывались от своей прежней сферы деятельности в силу того, что эксплуатация земельных владений при помощи срочной аренды давала им надежные и не облагаемые налогами доходы, превышавшие торговые барыши, значительная часть которых переходила к фиску в форме разнообразных поборов и налогов.

Сеньерия нового дворянина, как правило, включала в себя значительную барскую землю (domaine proche), составленную заново из скупленных крестьянских цензив. Обычно, покупая фьеф, т. е. становясь сеньером определенной территории, новый землевладелец к тому моменту уже был собственником многих, порой по кусочкам купленных цензив и продолжал скупать их и дальше. В силу этого он был властен применять новые методы эксплуатации на довольно обширной земельной площади, чего был лишен родовитый дворянин.[140]

Характеристику поместья нового дворянина дал в чрезвычайно яркой и интересной форме автор знаменитого агротехнического трактата Оливье де Сepp. Его руководство[141] вышло в 1600 г. при непосредственном поощрении Генриха IV, надеявшегося приохотить разоренных родовитых дворян к прибыльному ведению сельского хозяйства, дабы освободиться от их докучливых просьб о пенсиях и дарах и утихомирить их мятежные настроения. Толку из этого вышло мало, но для рачительных и денежных землевладельцев нового типа трактат Серра действительно стал настольной книгой, а его собственное хозяйство — примером, достойным подражания.[142]

Следует обратить особое внимание на первую часть книги, в которой рекомендуются наилучшие методы ведения хозяйства. Обычно при изложении труда Серра она совсем остается в тени, так как главный интерес вызывает агротехническая сторона дела. Между тем советы, даваемые Серром, чрезвычайно интересны для уяснения того, как вели хозяйство новые дворяне.

Сам автор — типичный представитель нового нечиновного дворянства. Предки его были в XIV в. простыми крестьянами по имени Desserres;[143] в XV в. они переселились в небольшой город Вильнев-де-Бер и занялись торговлей сукном. Затем они вошли в состав городского магистрата и стали скупать землю. Оливье был первым дворянином в этой семье и очень богатым человеком. В 1558 г. он купил сеньерию Прадель и стал самым влиятельным лицом в области Виварэ, главой местной гугенотской группы.[144] Таким образом, в лице Оливье де Серра перед нами в полном смысле слова дворянин — вчерашний буржуа, а его описанное в трактате образцовое хозяйство — один из самых ярких примеров новых методов эксплуатации поместья, хотя автор, имея в виду именно сеньерию, дворянскую землю (terre noble), рекомендует, дабы не упустить ни полушки из феодальных доходов, при составлении арендных договоров включать все поборы и повинности, следуемые с земли по местной кутюме. Что касается методов эксплуатации барской земли, то Серр предлагает две формы: срочную аренду или собственное управление и наем рабочих. Обе формы имеют, по его мнению, и хорошие и дурные стороны. Аренда плоха тем, что арендаторы крайне истощают землю и не берегут барское добро. По своей любимой манере стихотворных афоризмов, Серр заканчивает это рассуждение следующим двустишием:

«Разорит свое добро,

Кто другому сдаст его»

(Celui son bien ruinera

Qui par autrui le maniera).

Хороша же аренда только тем, что не требует особого труда. Она — самый легкий способ эксплуатации поместья, без расходов и забот (sans despense ni souci).[145] Но она менее выгодна, чем применение наемного труда. «Нет лучшего способа, — пишет Серр, — чем собственное управление. Постарайтесь сами эксплуатировать землю (faire valoir par vous mesmes), выбирая для этого наиболее умелых и нестарых работников».[146] Хоть и трудно найти хороших рабочих («они злонравны и их надо кормить»), все же при таком способе ведения хозяйства доход в сеньерии, выше, чем при аренде. Поэтому кто хочет умелым хозяйствованием увеличить свой доход с земли (а в этом, по мысли автора, и заключается смысл владения землей — тоже новая черточка!), тот должен хозяйничать самостоятельно, хотя это требует постоянного присутствия в поместье землевладельца для надзора и контроля и сопряжено с большим трудом и хлопотами.

Серр подробно рассматривает различные формы простой и испольной аренды (из ½, ⅓, ¼ урожая и т. д.), распространенные не только в ею родной области (Виварэ), но и на всем Юге (Лангедок, Прованс, Дофинэ), где встречаются и такие испольщики на крупных мызах, которые сами применяют наемный труд (главным образом поденщиков).[147] При всем разнообразии форм испольной аренды она обязательно включает феодальные платежи и государственные налоги.

Заключая рассмотрение вопроса, Серр дает совет применять поочередно оба метода: «На некоторое время возьмитесь за хозяйство сами, а затем сдайте на короткий срок в аренду. Благодаря такой смене сможете отдохнуть от трудов по хозяйству, а тем временем, смотря по обстоятельствам, примете то или иное решение».[148]

Итак, даже такой рачительный хозяин, каким был автор трактата, требует передышки от трудов и хозяйственных забот. У него много дела и помимо хозяйства. Он — сеньер своих подданных (sujets), он должен следить за отправлением сеньериального суда и оберегать свои дворянские права в сеньерии и округе.[149] Быстрота, с которой этот вчерашний буржуа так прочно проникся сознанием своего дворянского достоинства и дворянскими интересами, так реально ощутил себя сеньером своего поместья, является одним из симптомов того, насколько глубоко были укоренены во французской деревне отношения, воплощенные в сеньерии. Такой землевладелец, как Оливье де Серр, требовавший передышки от чрезмерных трудов, связанных с самостоятельным ведением хозяйства, для того, чтобы вести чисто дворянский образ жизни, не помышлял о насильственном сгоне подвластного ему населения и о крупной аренде капиталистического характера. Испольная аренда, сочетавшаяся с феодальными платежами, давала ему достаточный доход. Перед нами любопытный симбиоз буржуазной активности и деловитости[150] с комплексом типично дворянских воззрений.

Примером хозяйства более скромного типа может служить поместье французского поэта второй половины XVI в., одного из авторов «Менипповой сатиры» Николя Рапена. Сын нотариуса, бывшего также сборщиком тальи, Рапен стал капитаном в королевских войсках, затем купил небольшую мызу, отстроил ее и получил аноблирование земли, после чего стал именоваться Nicolas Rapin, écuyer, seigneur de Terre-Neuve, de la Chollerie et de la Touche de Sérigné. Из четырех его сыновей один был капитаном в армии Генриха IV, другой — дворянином в свите принца Конде, третий — адвокатом Парижского парламента, четвертый — сельским сеньером. Иными словами, слияние с военным и придворным родовитым дворянством произошло уже во втором поколении. Рапен написал небольшую поэму,[151] в которой воспевал счастливую жизнь сельского дворянина, «владычествующего в своем маленьком государстве, как маленький король» (qui sur sa petite république commande comme un petit roi), но одновременно и надзирающего за работой поденщиков в виноградниках и на полях.

В конце XVI — начале XVII вв. хозяйства такого типа, как у Серра или у Рапена, встречались очень часто. По разным источникам документального порядка можно восстановить тип дворянина-помещика (gentilhomme-campagnard), владельца нескольких, иногда многих сеньерий. Одна из них — с замком — служила местожительством сеньера, в других жили управляющие. Владелец регулярно объезжал свои владения, контролировал арендаторов, сам продавал зерно и скот, наблюдал за полевыми и иными работами, строил плотины и осушал болота, расчищал леса под новь. Обычно жена тоже принимала активное участие в деятельности мужа. Критическая проверка генеалогического древа такой семьи всегда вскрывает ее недавнее или сравнительно недавнее буржуазное происхождение.[152]

Богатое и преуспевающее новое дворянство было заинтересовано не в каких-либо переменах в общественном и политическом строе Франции, а в том, чтобы закрепить за собой уже достигнутое и по возможности продвигаться далее по лестнице дворянских титулов и почестей. Для своих детей новые дворяне приобретали крупные офицерские и придворные чины, прибыльные церковные бенефиции. Женясь обычно на обедневших родовитых дворянках, даже аристократках, они перенимали громкие титулы предков своих жен, и их дети соединяли богатство с блеском знатного имени. Этой группе богатых сеньеров, получавших значительные суммы со своих вновь организованных сеньерий, в абсолютистской Франции жилось хорошо и привольно. Единственный упрек, который они делали правительству, были тяжелые налоги, которые мешали им получать с подвластных крестьян еще большие доходы. В остальном же к началу XVII в. они представляли особую группу в дворянском классе, сильную богатством и политическим влиянием в провинциях. К середине XVII в. они заняли руководящие места также при дворе и в армии, разделив политическое влияние с чиновным дворянством.

Но наиболее распространенным был другой путь в дворянство: через должности в королевском бюрократическом аппарате и в городских муниципалитетах. Самые крупные и важные должности в центральном и провинциальном аппарате давали их владельцам дворянское звание еще до середины XV в. При Людовике XI оно было присвоено уже почти всем членам (исключая низших) так называемых «верховных судов», т. е. парламентов, счетных палат, палаты косвенных сборов и т. д. Тогда же были возведены в дворянское достоинство мэры, эшевены и городские советники многих городов; чиновники и городские власти стали официально членами господствующего класса. Благодаря монопольному владению своими должностями они образовали в дворянстве особый многочисленный слой чиновного дворянства, которое уже в начале XVII в. существенно отличалось от родовитого дворянства по своим методам хозяйствования, образу жизни и политической программе. В результате очень быстрого увеличения числа должностей ряды этого чиновного дворянства все время умножались. Примерно с середины XV в. чиновники стали усердно скупать землю, а в XVI в. это явление приняло массовый характер, и чиновное дворянство сравнительно быстро превратилось в землевладельцев, на землях которых развилась срочная аренда. Однако в массе своей эта часть нового дворянства не перестала быть чиновным дворянством, сочетая владение государственными должностями с дворянским землевладением.

В землевладении высшего чиновничества была еще одна черта: члены парламентов и государственные секретари к началу XVII в. все более и более приобщались к аристократическому землевладению. В их руках находилось не только по многу сеньерий, но в том числе и крупные титулованные сеньерии. Верхушка чиновничества уже не довольствовалась дворянством; она превращалась в прослойку титулованной аристократии.

Владение огромными по территории титулованными фьефами накладывало свою печать на характер доходов чиновной аристократии. В крупных сеньериях, которые обычно приобретались членами высшего чиновничества не постепенно, а за один раз и притом за огромные деньги (в цене титулованной земли немалое значение имела незримая цена титула), барская земля составляла по отношению к крестьянским цензивам и арьерфьефам ничтожную часть. Поэтому в доходах с крупных сеньерий феодальные права достигали 90 процентов, в то время как в землевладении новых дворян доходы со сдаваемой в срочную аренду земли составляли около 35–50 процентов. В силу этого, чем значительнее было служебное положение верхов чиновничества, тем большее место занимали в их доходах поступления чисто феодального характера, т. е. тем больше срастались они — в экономическом плане — с родовитой аристократией.

В целом землевладельческое чиновное дворянство не занималось самостоятельным хозяйствованием в своих поместьях. Если нечиновному Серру не всегда хотелось быть прикованным к его «маленькому государству», то жившее в городах чиновничество и подавно не могло уделять много времени на личное управление своими обширными землями. Оно редко расширяло барскую землю и удовлетворялось получением арендной платы с уже имеющейся территории и взыскиванием феодальных поборов. Не следует забывать, что из должностей они также извлекали значительные доходы. Но все же основу их бюджета составляли поступления с поместий. В первую очередь высшее и отчасти среднее чиновничество было землевладельческим сословием.

Все новое дворянство, чиновное и нечиновное, обновило французский господствующий класс тем, что внесло известные изменения в экономическую структуру дворянского поместья, приспособив его к новым отношениям, складывавшимся во Франции в результате процесса первоначального накопления. Оно достигло при этом тех успехов, которые вообще были возможны при условии сохранения феодальной сеньерии. В целом этого было недостаточно для перехода к буржуазной аграрной экономике, и французское дворянство так и застыло на этой стадии, не перерождаясь в буржуазных землевладельцев английского типа. Тем не менее феодальный класс Франции мог просуществовать еще почти три столетия в силу того, что он сумел до некоторой степени приспособиться к изменившейся обстановке.

В заключение следует отметить, что особое отношение крестьянства к новым дворянам начинает сказываться уже в конце XVI в., а в восстаниях XVII в. оно проявляется вполне определенно. Новые помещики были особо ненавидимы арендаторами и вообще подвластными им крестьянами. На их мызы, виноградники и жилища народный гнев обрушивался зачастую в первую очередь. Редкое крестьянское восстание XVII в. обходилось без разрушений их усадеб, а подчас и убийств представителей как чиновного, так и нового дворянства. Жакерии вокруг городов, т. е. в районах наиболее плотного размещения землевладения новых дворян и чиновников, являются одной из характерных черт крестьянских восстаний XVII в. Их появление вполне закономерно. Никакой родовитый дворянин так систематически и «законно» не выжимал из зависимого крестьянства все соки, как дворянин новой формации, сочетавший в своем хозяйстве феодальные платежи с тяжелыми условиями срочной аренды.

Чиновничество

Чиновники (officiers) огромного и разветвленного бюрократического аппарата французского абсолютистского государства имели свои особые привилегии и назывались примерно до середины XVII в. «людьми мантии» (gens de robe).[153] Первоначально чиновничество в классовом отношении было однородным. Оно возникло в городах и вербовало своих членов из среды городского патрициата и именитого купечества. Но в дальнейшем, в процессе складывания абсолютистского государства чиновники высших правительственных учреждений стали постепенно отделяться от взрастившей их социальной почвы и сближаться с дворянством. В конечном счете они образовали в дворянском классе особую группу — богатое и политически могущественное «дворянство мантии» (noblesse de robe), стоявшее на страже основ феодально-абсолютной монархии и сокрушенное буржуазной революцией вместе с ней. Переродившись в социальном отношении, высшее чиновничество утратило прогрессивные черты, которые отличали его в период роста абсолютной монархии, когда оно было одним из могучих средств в процессе централизации страны. С середины XVII в. парламенты превратились в замкнутые корпорации и наряду с католической церковью и армией служили оплотами феодального гнета и реакции.

Этот процесс одворянивания верхних слоев чиновничества был постепенным и длительным и базировался на двух основных явлениях: продажности и наследственности должностей, с одной стороны, и на скупке дворянских земель — с другой. Продажность должностей была мощным основанием, на котором покоилось все чиновничество, от его высших звеньев вплоть до самых низших; благодаря этому облегчался и ускорялся процесс перехода буржуазии в дворянство. Скупка же дворянских земель имела место только в высших и отчасти в средних слоях чиновничества.

Почти с самого своего появления чиновничество распалось на группы соответственно роли в бюрократическом аппарате. Чиновники главных центральных (а с XV в. и провинциальных) органов образовали высший слой (grande robe); за ними следовали советники других королевских судов (moyenne robe). Прочие должности во всех звеньях аппарата занимало мелкое чиновничество (petite robe). Разница между представителями крайних слоев была огромна. Что могло быть общего — в экономическом, социальном и политическом планах — между судейским приставом в глухой провинции или в столичном мелком суде и первым президентом верховного суда всей страны, Парижского парламента? Тем не менее в период, когда протекал процесс одворянивания верхов чиновничества, сложилась и окрепла система продажности и наследственности должностей, объединявшая всех чиновников (что, однако, не ликвидировало указанного ниже классового расслоения в их среде). Поэтому при рассмотрении чиновничества систему продажности должностей следует поставить во главу угла. Она составляла одну из характернейших черт французского абсолютизма. Кроме тою, для изучаемого периода она имела особо важное значение, став в начале XVII в. одним из злободневных вопросов политической жизни Франции.

Уже в XV в. и особенно в XVI в. аппарат, центральный и местный, обнаружил стремление к чрезмерному разбуханию, к увеличению числа должностей сверх реальной потребности. Что же именно сообщало должностям такую привлекательность?

Жалованье чиновников, как правило, было невелико, но всевозможные дополнительные доходы, связанные с отправлением должности (например, épices в судах, т. е. таксированные поборы за оформление любого акта), достигали очень больших сумм и давали высокий процент на вложенные в должность деньги.[154]

Итак, в первую очередь должности являлись выгодной эксплуатацией денежных накоплений. Но не одна эта причина вызывала усиленный и длительный (почти до конца XVII в.) отлив капиталов из торговли и промышленности в эту непроизводительную сферу. Должности, в особенности высшие, ценились за связанные с ними налоговые привилегии. Они давали их владельцам дворянское звание и освобождали от основного прямого налога, — тальи (при условии, что чиновники «жили по-дворянски») и от многих косвенных налогов. Сумма этих налоговых привилегий скоро стала превосходить для крупного чиновничества даже аналогичные привилегии родовитого дворянства. Именно в силу этою чиновничество потеряло в конце XV в. право совмещать владение должностями с торговлей и ремеслом. Факт весьма знаменательный, ибо он означал начало отрыва чиновничества, преимущественно высшего, от родной почвы и переход его на положение привилегированного дворянства. Аноблирование по земле завершило этот процесс.

При Людовике XI продажность и наследственность, фактически широко распространенные, не были признаны официально. Положение изменилось при Франциске I, который в поисках денежных средств учредил в 1523 г. специальный финансовый орган Bureau des parties casuelles[155] («открыл лавочку для продажи нового товара»)[156] и сосредоточил в нем поступления всех поборов с должностей. Были установлены правила продажи и наследования должностей. Передача становилась возможной лишь при условии жизни передающего еще в течение 40 дней после оформления передачи. Эта так называемая «оговорка (clause) о 40 днях» была выгодна для короля, так как при всех случаях неожиданной смерти должности возвращались в казну, которая продавала их сызнова. Казна же продавала и вновь создаваемые должности. Таким образом, король обратил в свою пользу доходы от продажи новых должностей, а введением «оговорки о 40 днях» ограничил возможности передач должностей. Одновременно эти меры означали и легализацию торговли должностными вообще.

«Оговорка о 40 днях» была для чиновников очень стеснительна. Непредвиденные и несчастные случаи оставляли семью без должности, т. е. без соответствующей суммы денег, ухудшали условия владения должностью, уменьшали ее ценность. Чиновничество неуклонно стремилось освободиться от этой «оговорки». Оно находило возможности для этого в постоянной финансовой нужде правительства. Король продавал освобождение от «оговорки» в индивидуальном порядке, но за большую сумму. В итоге этих мероприятий король использовал в финансовом отношении широко распространенную практику продажи и наследственности должностей и в известной мере ущемлял надежность вложенных в должности денег; полное же владение ими он предоставлял в форме специальной королевской «милости», к тому же весьма для него прибыльной. Разумеется, эта мера носила не только финансовый характер, но была и политически важной. «Оговорка» была в руках королей самой действенной мерой, мешавшей чиновникам распоряжаться должностями как фамильным достоянием (patrimoine) совершенно бесконтрольно.

Эта, сравнительно твердая, линия правительства не могла быть выдержана, начиная с середины XVI в., в условиях политического кризиса. Но нельзя видеть в многочисленных уступках последних Валуа только средство пополнить всегда пустующую казну. В обстановке смуты надо было теснее привязать к трону всю армию чиновников. В 1586 г. Генрих III собрался было сделать наследственными без всяких ограничений все должности без исключения, однако за огромную цену (при условии уплаты в казну половины их стоимости). Несмотря на то, что эдикт прошел регистрацию в парламенте и в счетной палате, он не был издан. Шаг этот был слишком опасен для королевской власти и грозил вызвать возмущение многочисленных врагов чиновничества. Отделение высшего, влиятельного чиновничества от буржуазии обострило ее протесты, так как пёред ней закрывались двери в привилегированные корпорации. Это было одной из причин, толкнувших недовольных в Лигу. При помощи своих знатных покровителей они стремились свергнуть чиновников-роялистов и занять их места.[157]

Не менее сильно звучали протесты родовитого дворянства. Они не были еще столь резки, как в начале XVII в., так как в основном дворянство сохраняло за собой в ту пору придворные и военные должности и часть церковных бенефициев, но ему благодаря высоким ценам становились уже вовсе недоступны судебные и финансовые должности, которыми оно отнюдь не пренебрегало.

Понятна поэтому борьба сословий вокруг вопроса о должностях на Генеральных штатах 1560, 1576 и 1588 гг.

В 1580-х годах на местах, явочным порядком, распространилась полная наследственность без всяких ограничений. В обстановке гражданской войны чрезвычайно сократились поступления в казну при оформлении передач. Все это было на руку чиновничеству.

Но у этой медали была и оборотная сторона. Углубление смуты и успехи Лиги ставили чиновников в тяжелое положение. Лигеры-буржуа узурпировали их права, функции и доходы, лигеры-дворяне с особенным удовольствием опустошали их фьефы; изгнания, конфискации имущества, ненависть народных масс — все это обрушивалось на чиновничество и подогревало его роялизм. Старое, коренное чиновничество, особенно высшее, активно стремилось к распаду Лиги и к усилению Генриха IV, занимая одно из ведущих мест среди прочих сторонников короля.[158] Его успехи как нельзя лучше отвечали их чаяниям в этом плане. Но все увеличивавшаяся забота Генриха IV и о пополнении пустой казны и об укреплении своего авторитета скоро пришла в столкновение с процветавшей полной собственностью на должности. Началась своеобразная война. Сперва королевские эдикты просто не выполнялись: верховные суды не желали считаться с требованием соблюдать «оговорку о 40 днях». Но король упорствовал. Особенно серьезно он принялся за ущемление интересов чиновничества после собрания нотаблей в 1596 г. В январе следующего года он предписал неуклонно выполнять «оговорку о 40 днях».

Эти мероприятия означали не только возвращение к прежнему, т. е. более сложному и отяготительному для чиновников, порядку наследования и передачи должностей, но в первую очередь снижение рыночной стоимости должностей, так как любая неустойчивость, колебавшая их надежность, отражалась на ценах. Вложенные в должности деньги обладали вследствие этого способностью увеличиваться или уменьшаться, что вело к спекуляциям и мошенничествам.

В ответ на королевские эдикты чиновники стали действовать методом тихой сапы. Они были неистощимы в изобретении различных уловок, направленных на обход правил. Круговая порука в чиновничьей среде обеспечивала успех большинству их махинаций. К ним прибегали даже такие чиновные тузы, как президенты парламентов. Доходы казны падали. В отдаленных провинциях наследники вступали в должности без королевских грамот, и корпорации их принимали (на что не имели права). Несмотря на все усилия, король явно был в проигрыше. Чиновниками овладевало недовольство, что было совсем некстати в связи с народными движениями первых годов XVII в. и заговором Бирона. Они осаждали короля с всевозможными проектами, особенно настаивая на полной отмене «оговорки о 40 днях».[159]

В результате всего этого в 1604 г. был издан эдикт о ежегодном поборе с чиновников (так называемый droit annuel), вскоре получившем название «полетты» по имени его первого откупщика, финансиста Поле.[160] Полетта представляла собой в тех условиях удачную форму политического компромисса между королем и чиновничеством.

Суть нового порядка заключалась в том, что, уплачивая в начале каждого года 1/60 часть от официальной оценки должности, чиновник волен был в течение этого года оформить передачу кому угодно и когда угодно, хоть на смертном одре. Официальная оценка должности была несколько ниже рыночных цен 1604 г., так что взнос для чиновников не был обременителен. Отдача на откуп должна была повысить доход казны, так как откупщик был заинтересован в строжайшем контроле над передачами должностей и в изыскании всех средств для лучшего поступления денег. Откупная цена вдвое превышала доход до введения полетты и достигала более миллиона ливров.

Полетта имела огромный успех. Ежегодно с первых дней января у контор откупщика выстраивались длинные очереди чиновников, желавших поскорее внести следуемые деньги. Дело было не только в дешевизне и удобстве нового порядка. Быстро стали сказываться и все прочие выгоды полетты для чиновников. Она укрепила не столько наследственность; должностей, сколько надежность вложенных в них денег. Она не только не сократила торговлю должностями (что должно было бы произойти, если бы они в результате полной наследственности перестали выходить из круга семей), но, наоборот, способствовала расцвету этой торговли.[161] Должности благодаря полетте приобрели, наконец, полную и гарантированную прочность, точнее не сами должности, как таковые, но вложенные в них деньги. Отсюда быстрый и значительный рост цен на должности, еще более стимулировавшийся сравнительно сдержанной политикой Генриха IV в отношении создания новых должностей. Отсюда цепкая привязанность чиновничества к этой максимально удобной для него форме гарантии на вложенные в должности деньги. Отсюда озлобленные протесты всех, кому полетта стала мешать больше прежнего, т. е. родовитого дворянства и буржуазии.

Выгоды короны заключались (помимо больших поступлений в казну) не только в благодарности чиновничества и, следовательно, его политической лояльности, но и в некоторых ограничениях, введенных в указ. Во-первых, из полетты были изъяты должности парламентских президентов, королевских прокуроров и адвокатов (gens du rоу), высшие должности в бальяжах и в полиции; на эти должности король назначал сам.[162] Во-вторых (говоря об «эдикте», установившем полетту, мы допускаем условность, так как на деле полетта была опубликована лишь в форме декларации Королевского совета, и длительность ее была определена 6 годами, на срок откупа), «милости» короля был придан сугубо временный и условный характер. За эту условность полетты правительство крепко держалось и использовало ее как мощное орудие воздействия на чиновничество.[163]

В конце 1611 г., т. е. после смерти Генриха IV, при оформлении нового, тоже шестилетнего откупа, правительство намеревалось несколько изменить условия: даже при условии уплаты полетты «оговорка о 40 днях» уничтожалась только при передаче должности сыну или зятю. Кроме того, король оставлял за собой право распоряжаться любой должностью, независимо от того, уплачивалась ли за нее полетта или нет, гарантируя владельцу оплату ее вдвое по сравнению с официальной оценкой. Так как рыночная цена должностей за 7 лет выросла втрое и даже вчетверо, такая операция была бы для чиновников разорительной. Число изъятых из полетты полицейских должностей было увеличено, но в нее зато были включены главные провинциальные чиновники.

Смысл этих изменений увидеть нетрудно — это стремление ограничить продажность, а также надежность должностей (т. е. снизить на них цены), получив, кроме того, в распоряжение короля желательное количество должностей по дешевой. цене. Несомненно, что этот проект был связан с тревожившим правительство поведением родовитого дворянства, которое именно к началу 1612 г. стало усиленно концентрироваться вокруг грандов. Правительство не прочь было пойти на риск частичного ущемления интересов чиновничества, но при этом обеспечивало себе особую благодарность провинциальных главных чиновников в бальяжах. Ведь именно провинциальное родовитое дворянство концентрировалось вокруг знати. Попытка эта не удалась. Верховные суды, лишь только до них дошли слухи о новом проекте, начали протестовать. Борьба длилась около полугода. Королева и канцлер долго категорически отказывали чиновникам во всех претензиях, причем угрожали через 6 лет вовсе отменить полетту. Но в конце марта 1612 г. были даны прежние условия откупа: давление «всей массы чиновничества, возглавляемого парламентом, оказалось сильнее прочих соображений. Возможно, что как и впоследствии, дело не обошлось без угроз со стороны чиновников, а общая обстановка заставляла особо ценить роялизм парламента.

Таким образом, в начале XVII в. завершился в основном процесс присвоения должностей в собственность по праву покупки, но с некоторыми ограничениями. Чаяния самого чиновничества всех рангов шли еще дальше и воплощались в полной собственности или, на худой конец, в «вечной», незыблемой полетте. Однако эти мечты противоречили интересам абсолютистского государства и вызывали яростное сопротивление родовитого дворянства и негодование буржуазии. Совокупность этих обстоятельств позволила Генриху IV не только умерить аппетиты чиновничества, но и придать полетте временный, т. е. условный характер. Но сама по себе, по своей сути, полетта представляла собой значительную уступку королевской власти интересам чиновничества, укрепляла его права на должности, поднимала рыночную их иену. Должности превратились в своего рода товар, имевший хождение на рынке подобно всякому другому, товар, подверженный колебаниям рыночных цен в результате изменений в спросе и предложении и т. п. Откупщики скупали должности оптом (особенно в момент создания королевскими эдиктами новых должностей), затем перепродавали их в розницу. Можно было иметь половину и даже четверть должности и отправлять ее совокупно с компаньонами, но можно было одновременно владеть несколькими должностями, передавая их отправление своим уполномоченным. Количество мест в королевском аппарате достигло устрашающих размеров и в несколько раз превосходило реальную потребность. В провинциальных учреждениях и в финансовом ведомстве уже в начале XVII в. было по нескольку чиновников на одну должность (по 2–3, иногда по 4), отправлявших ее поочередно по годам, полугодиям или кварталам. Так как не жалованье составляло главный доход с должности, а разнообразные таксированные поборы, то в результате каждому из совладельцев выпадала на долю лишь соответствующая часть. Дележ этот был вынужденным, так как непрошенные компаньоны появлялись не по воле самого чиновника, но в результате королевского эдикта, создававшего эти двойные, тройные и т. д. места. Зачастую, чтобы избавиться от непрошенных компаньонов и, следовательно, от хронического уменьшения своих доходов, чиновник сам покупал эти новые должности, дробившие его собственную. Таким образом, раскошеливаясь еще раз, он зато оберегал свои будущие доходы, а жалованье по новой должности представляло собой проценты на вложенный в нее капитал. Благодаря такой практике можно было, например, быть советником президиального суда в течение лишь 9 месяцев в году, получая при этом жалованье c трех должностей и ¾ всех следуемых поборов (épices).[164] Естественно, что такое чрезмерное увеличение числа должностей вызывало протесты самого же чиновничества, непрерывно ущемляемого все новыми и новыми изобретениями королевского фиска.

Выпуск новых должностей и всевозможные поборы с уже существующих представляли собой, по сути дела, бесконечную серию государственных бессрочных займов,[165] значительная часть которых (увеличение доходов фиска от старых должностей) носила принудительный характер.

Десятки миллионов ливров перекачивались из кошельков городской и деревенской буржуазии в бездонную пропасть королевского фиска в уплату за лишние, мешавшие нормальному функционированию аппарата, должности не только потому, что такое вложение денег обеспечивало известный доход, но главным образом в погоне за разнообразными налоговыми привилегиями, которые способствовали длительному отливу накоплений буржуазии в непроизводительную сферу и истощали буржуазию, открывая значительной ее части возможность приобщения к господствующему дворянскому классу.

В этой своей форме государственный долг ложился на плечи трудового народа не менее непосредственно, чем в форме откупов. Почти всякое создание новых должностей или новые поборы со старых сопровождались всевозможными «добавками», «временными надбавками» и т. п.[166] к прямым и косвенным налогам, т. е. вызывали увеличение налогового бремени. Не одно лишь финансовое ведомство, но весь бюрократический аппарат Франции всеми способами выжимал на потребу абсолютистского государства и ради своей наживы трудовые гроши эксплуатируемых масс. Народ страдал и от насилий откупщиков, этих тузов ростовщического капитала, к содействию которых в выколачивании налогов прибегало правительство, отдавая им на разорение целые провинции, и от бесчисленной армии крупных, мелких и даже мельчайших чиновников — кредиторов государства.

Поэтому вопрос о продажности должностей вообще и вопрос о полетте в частности был чрезвычайно сложен и важен для правительства не только с точки зрения финансов, но и в политическом отношении. Понятно так же, как остро воспринималась чиновничеством всякая попытка ущемления его материальных интересов и политических прав. В этом были заинтересованы все чиновники. Собственность на должности (т. е. на вложенный в них капитал), гарантированная в удобной форме — в полетте — составляла базу самого существования французского чиновничества.

Но этим пунктом и ограничивалась общность его интересов в целом.

К концу XVI в. чиновничество расслоилось настолько резко, что в социальном отношении нельзя характеризовать его как нечто единое.

Мелкое чиновничество все время пополнялось из рядов средней и мелкой городской и сельской буржуазии и зачастую в нее же и возвращалось. Чем дороже становились все сколько бы то ни было значительные должности, тем меньше могли они быть доступны мелкой чиновной сошке. К тому же мелкие должности сами по себе не являлись (в целом) препятствием к буржуазным занятиям. Поэтому многочисленное мелкое чиновничество в массе своей оставалось буржуазным, ибо даже втягивание части его в сферу ростовщичества или превращение в рантье ничего не меняло в его классовой природе. Лишь особо удачливым счастливцам открывался доступ в более высокие круги. Интересно отметить в плане социальной психологии, что любой, даже мелкий чинуша (robin) ощущал себя более значительной персоной, чем нечиновные люди окружавшего его маленького социального мирка; в известной мере он опирался на авторитет того королевского учреждения, членом которого (пусть даже последним по рангу) являлся. Но собственного политического веса мелкое чиновничество иметь не могло.

Иное дело — среднее чиновничество. Масштабы его социального мира охватывали уже любой средний французский город, где находилось зачастую не одно королевское учреждение. Корпорации местного чиновничества (messieurs du bailliage, messieurs du siège présidial, messieurs des finances и т. д.) в лице их президентов и советников были самыми важными лицами в городе. Каковы бы ни были их распри между собой, на защиту своих прав и привилегий они выступали всегда сплоченными рядами. Во многих случаях они имели дворянское звание, т. е. изъятие от налогов, и не имели права заниматься ремеслом и торговлей.

Состав среднего чиновничества был в начале XVII в. текучим. Остерегаясь умножать количество должностей в верховных судах (что приводило к бесчисленным протестам с их стороны и осложняло регистрацию эдиктов), правительство при создании новых должностей отыгрывалось преимущественно на средних провинциальных учреждениях. Каждый выпуск новых должностей разом вливал в провинциальные суды порой до десятка новых членов, главным образом из числа сыновей местного купечества. Это был основной способ, при помощи которого нажитые в буржуазной деятельности капиталы из нее, уходили.[167] Однако важнейшие должности в местном аппарате преимущественно передавались по наследству и редко выходили за пределы узкого круга нескольких семей. Их владельцы были одновременно и землевладельцами и к своему имени присовокупляли титул seigneur de…, что означало владение дворянскими сеньериями. Таким образом, эта чиновная верхушка средних городов уже была одворянена, главным, образом по владению сеньериями.

«Люди мантии» в изучаемый нами период уже завоевали городские муниципалитеты. Городской патрициат, замкнувшийся в XVI в. в тесную олигархию, заполнил быстро растущий местный судейский, административный и финансовый аппарат королевской власти и соединил, таким образом, в руках одной сплоченной группы всю полноту муниципальной и делегированной на местах королевской власти. Но «люди мантии» достигли этой победы лишь в результате долгой и упорной борьбы с городским купечеством и городской демократией, образовывавшими подчас единый фронт против своего общего врага.

Политический вес среднего чиновничества был значительным, поскольку его члены были командирами во всем местном провинциальном королевском аппарате и проводниками воли правительства на местах. Однако этот политический вес обусловливался Главным образом тесной связью местного среднего чиновничества с провинциальными парламентами, т. е. с настоящими хозяевами в провинциях.[168]

Высшее чиновничество состояло из членов так называемых «верховных судов» (cours souveraines), в число которых входили как столичные, так и провинциальные парламенты, счетные палаты, палаты косвенных сборов, казначейство. Финансовое ведомство было менее замкнуто, имело в своем составе многих откупщиков, и термином «grande robe» означались по преимуществу высшие судебные корпорации, а также аппарат Королевского совета. В политическом отношении между последним и парламентами, особенно Парижским, существовал немалый разрыв, однако в классовом отношении члены их составляли одну группу.

Огромный политический вес высшего чиновничества заставляет обратить на него особое внимание.

Высшее чиновничество к концу XVI в. превратилось, особенно в Париже и в крупнейших городах, в замкнутую касту. Будучи уже давно дворянским по своим должностям, оно в течение XVI в. прочно одворянилось благодаря земле и полностью оторвалось в экономическом плане от буржуазии, образовав новую группировку внутри господствующего дворянского класса.

Весь высший бюрократический аппарат французской монархии XVI — начала XVII вв. был заполнен представителями чиновного дворянства. В период правления Генриха IV и Королевский совет оказался состоящим исключительно из советников «в мантиях» (de robe longue). Государственные секретари, являвшиеся в течение XVI в. лишь исполнителями, превратились в начале XVII в. в нечто вроде министров и отчасти разделили между собой различные функции центрального управления. Все послы при иностранных государствах тоже принадлежали к чиновному дворянству, т. е. и дипломатический корпус составлял его монополию. Многие важнейшие и прибыльнейшие церковные должности попали в его же руки, равно как и некоторые придворные и военные должности. Следует еще подчеркнуть, что высшее чиновничество юридически не входило в третье сословие и в Генеральных штатах не участвовало. В пору своего возвышения в XVI в. оно образовывало особое (исчезнувшее затем в XVII в.) «четвертое сословие». В пору же своего могущества, с начала XVII в., оно ставило себя — как эманацию государственной власти — выше всех сословий. Палата третьего сословия на Генеральных штатах 1614 г. фактически была заполнена представителями среднего провинциального чиновничества, а не верхов сословия и не буржуазии.

Политическая роль парламентов (Парижского и провинциальных) была огромна. Они являлись наиболее надежными и лояльными орудиями королевской власти в деле консолидации централизованного государства. Они возглавляли мощный аппарат принуждения абсолютной монархии в эпоху обострения классовых противоречий и ожесточенной классовой борьбы и междоусобиц. В феодально-абсолютистской Франции начала XVII в. заполненные чиновным дворянством парламенты представляли собой органы дворянского государства, охранявшие его устои и направлявшие острие его господства против всего зависимого и эксплуатируемого населения. Вместе с армией и церковью они обеспечивали классовую диктатуру дворянства.

Однако парламенты, особенно Парижский, претендовали на определенный контроль над королевской властью и осуществляли его при помощи права регистрации указов[169] и права ремонстраций,[170] которые они присвоили себе в начале XVI в.,[171] в золотую пору своего могущества в провинциях. Упорное осуществление этих прав парламентами фактически привело к тому, что в начале XVII в. французский король не мог без их разрешения провести взимание нового налога или увеличение старого, т. е. не мог бесконтрольно взимать налоги с населения.[172] Правда, он мог лично явиться в Парижский парламент и в присутствии главы государства на заседании lit de justice решения диктовались королем. Но реально король должен был всегда считаться с мнением парламентов по всем существенным вопросам. Трения между ним и парламентами были неизбежны, но они не разрывали союза королевской власти с верхами чиновничества, а лишь временно ослабляли его. Если Генриху IV и удавалось часто сламывать сопротивление своих «верховных судов», то иногда и он оказывался вынужденным пойти на уступки, как, например, в вопросе о фискальных эдиктах 1609 г.

Таким образом, единственный контроль над действиями абсолютного монарха осуществлялся парламентами. Уже одно это обстоятельство демонстрирует масштаб политического веса верхов чиновного дворянства Франции в изучаемый период и ярко подчеркивает его классовую природу.

Политическая программа чиновного дворянства в начале XVII в. в основном совпадала с программой абсолютной монархии. Все слои нового дворянства, как чисто землевладельческие, так и чиновные, были классовой опорой французского абсолютизма, его наиболее надежными пособниками. Свою власть, могущество и богатство они получили, отвоевав их от феодальной аристократии и родовитого дворянства, в результате развития абсолютизма и благодаря ему. Новое дворянство, особенно чиновное, само было порождением эпохи первоначального накопления, эпохи усиленного роста централизации. В нем была воплощена власть и мощь абсолютистского государства. Высшее чиновничество осуществляло все судейские, административные и полицейские функции; прочие звенья бюрократического аппарата были лишь исполнителями его решений.

Парламенты протестовали против попыток феодальной аристократии отвоевать себе обратно политическое господство. Возглавляя широкое движение за внутренний мир и укрепление центральной власти, против возрождения феодальной анархии, они тесно смыкались с торгово-промышленной буржуазией и резко расходились с реакционными кругами — феодальной аристократией и родовитым дворянством. В этом выражалась их прогрессивная роль в абсолютистском государстве. Они были мощным оплотом классового господства этого государства, охранявшего феодальные основы эксплуатации зависимого крестьянства и нарождавшиеся капиталистические формы эксплуатации. Поэтому насущнейшей задачей парламентов было поддержание «спокойствия» в стране, т. е. борьба с народными движениями.

Однако у чиновного дворянства были и некоторые расхождения с абсолютной властью. Эти расхождения намечались уже в XVI в., а в начале XVII в. стали более заметны. Чиновное дворянство имело свои сословные и даже кастовые интересы, которые правительством попирались. Выступая против неугодных ему мер правительства, чиновное дворянство, защищая по сути свои кастовые интересы, должно было в известной мере маскировать их демагогическими лозунгами борьбы за народное благо.

Кастовые интересы чиновничества выражались в твердой собственности на должности и в монополии на исполнительную власть в государстве. Обе стороны дела были теснейшим образом связаны между собой: монопольное владение ключевыми позициями в королевском аппарате обеспечивало и монопольную власть. Почему же крепнущий абсолютизм начинал тяготиться слишком придирчивой опекой своих «верховных судов», так верно, казалось бы, ему служивших?

Объективный ход экономического развития страны вел к усилению в ней буржуазных элементов, к росту капиталистических отношений, требовавших все большей и большей централизации. В XVI в. парламенты были самыми надежными орудиями в борьбе за превращение феодальных княжеств в провинции централизованного государства. Это была первая стадия централизации, которая к началу XVII в. была уже в основном закончена. Следующей, более высокой стадией должно было стать объединение отдельных провинций в единообразное во всех своих частях государство, т. е. унификация экономики и административно-судейско-финансовой системы как результат ликвидации вольностей и привилегий отдельных частей королевства. Эта стадия централизации была осуществлена полностью только в конце XVIII в. буржуазной революцией, но при Ришелье и Людовике XIV было заложено ее основание.

Парламенты были той формой бюрократического аппарата, которая соответствовала первой стадии централизации. Но они плохо годились для последующей стадии как по природе своей власти, покоившейся на собственности на должности, так и по социальной природе своих членов, сраставшихся с феодальным аристократическим землевладением. Став в XVI в. полными хозяевами в провинциях, они хотели остановиться на достигнутом и не двигаться далее. Они боролись с народными восстаниями, с одной стороны, и с феодальной реакцией — с другой, но не для того, чтобы осуществлять дальнейшую централизацию страны, а для сохранения уже достигнутого положения, которое казалось им идеальным. Французская монархия, ограниченная властью парламентов, была в их глазах наисовершенной государственной формой.

Парламенты были ревностными защитниками провинциальных вольностей и налоговых привилегий. Но при Генрихе IV и во время последующей смуты усилия королевской власти были направлены главным образом на укрепление своего положения в центре. Лишь при Ришелье дело дошло и до провинций. Поэтому сопротивление парламентов в начале XVII в. было незначительным и отступало на задний план по сравнению с их положительной ролью в борьбе с феодальной анархией за сильную власть абсолютного монарха. Когда эта цель сказалась достигнутой, разногласия между абсолютизмом и парламентами неизбежно должны были обостриться.

Что же заставляло парламенты бороться с возрастанием налогового гнета и защищать налоговые привилегии провинций? В этой борьбе они были очень последовательны, и на этом зиждилась их популярность как в среде буржуазии, так, и в широких народных массах. Налоговые привилегии многих провинций были основой, на которой покоилось их полунезависимое положение в системе французской монархии, а на это положение, в свою очередь, опирались провинциальные парламенты как подлинные правители провинций. Следует учесть, что всякое распоряжение королевской власти вносилось в парламентские регистры лишь с теми изменениями, которые соответствовали местным привилегиям, и только тогда приобретало законную силу. Что касается Парижского парламента, то для него борьба за власть началась раньше, чем для парламентов провинциальных, так как еще до того, как на местах обосновались интенданты, в столице, в Королевском совете появились государственные секретари — министры (точнее, почти министры), которые совместно с аппаратом Королевского совета[173] «узурпировали», по мнению Парижского парламента, значительную долю его функций,[174] а в чисто политических делах все меньше и меньше считались с его мнением. Поэтому в действиях и актах столичного парламента борьба с фискальными указами правительства была главной козырной картой в борьбе за восстановление прежнего объема его власти.

В борьбе против повышения налогов члены парламентов защищали и свои собственные материальные интересы. Страшная тяжесть государственных налогов во Франции отражалась на всех слоях населения. Разумеется, разница между положением народа, доведенного налоговым гнетом до нищеты, и положением ущемляемых в своих доходах чиновников была колоссальной. Тем не менее, от повышения налогов страдали все слои дворянства:[175] повышение налогов сокращало его долю в феодальной ренте, а народные восстания угрожали жизни и имуществу дворян в первую голову. Чиновное дворянство ничего не выигрывало от повышения налогов и по линии своих должностей. Жалованье их не увеличивалось, в то время как платежи с должностей росли,[176] а создание множества лишних должностей ущемляло интересы чиновников в дележе таксированных поборов (épices). По убеждению привилегированных классов, от повышения налогов выигрывали только откупщики и финансисты, что было справедливо в том отношении, что последние действительно скандально наживались от предоставляемых правительству займов, сопровождавшихся неизбежным усилением налогового гнета.

В начале XVII в. главной заботой парламентов было укрепление права на должности, т. е. сохранение полетты, которая была удобна для всего чиновничества в целом. В силу этого основным пунктом трений между парламентами и правительством был вопрос о продлении полетты, так как все слои общества (кроме чиновников) настойчиво требовали ее отмены.

Политическая программа чиновного дворянства в исследуемый период совпадала в основных пунктах с требованиями торгово-промышленной буржуазии: укрепление королевской власти, решительная борьба с феодальной знатью, твердая внешняя политика и т. д. По вопросу о налогах их позиция также была общей. Но буржуазия требовала отмены полетты, чего чиновники боялись больше всего. Ко многим же прочим требованиям буржуазии, как, например, о введении единой системы мер и весов, ликвидации внутренних таможенных барьеров, усилении протекционизма и т. п., чиновное дворянство относилось равнодушно, а к требованию удешевления суда и убыстрения судебного процесса — отрицательно.

К народу эта правящая верхушка дворянского класса относилась как к людям, обязанным трудиться и беспрекословно повиноваться властям. За фразами о «благе народа», которыми сопровождались прения в парламентах по поводу новых налогов, крылись своекорыстные интересы чиновничества. Парламенты, да и вообще все чиновничество, не упускали случая использовать недовольство масс в своих интересах. Так же, как феодальная знать и родовитое дворянство, чиновники пользовались всякой возможностью, чтобы указать правительству на бедность и нищету народа, но не для того, чтобы изыскать какие-либо действенные меры для его облегчения, а с целью добиться удовлетворения своих интересов.

Духовенство[177]

Огромная разница между верхами и низами католического духовенства, между князьями церкви, крупнейшими феодальными владыками, и мелкими сельскими и городскими священниками, близкими к народным массам, характерна для всего средневековья. Духовное сословие, из-за целибата себя не воспроизводившее, вербовалось вследствие этого из разных классов населения. Сложная иерархия галликанской церкви отражала в начале XVII в. в своеобразном преломлении социальную структуру всего французского общества.

Прелаты галликанской церкви — архиепископы, епископы, аббаты богатейших монастырей — вербовались из среды феодальной знати и высшего чиновничества. Точнее, большинство этих должностей находилось в прочном владении немногих влиятельнейших семей. Еще в XV — начале XVI вв. они почти монопольно принадлежали знатным аристократическим родам, но начиная с середины XVI в., в связи с ростом политической роли высшего чиновничества, многие прибыльные и важные из крупных церковных бенефициев перешли в семьи чиновного дворянства и замещались их младшими членами. Возьмем для примера группу прелатов, окружавших в начале XVII в. кардинала Дюперрона, вождя французского епископата. Среди них — епископ анжерский Шарль Мирон (из семьи президента Парижского парламента), епископ бовесский Рене Потье (из семьи государственных секретарей), епископ орлеанский Габриель де Лобеспин (также из семьи государственных секретарей) и т. д. и т. п. По мере своего одворянивания высшее чиновничество захватывало себе позиции и в армии и в церкви, усваивая традиционно дворянское распределение карьеры между членами своих семейств: старший сын обычно наследовал должность отца, прочие становились военными, придворными и прелатами. На долю родовитого провинциального дворянства оставались преимущественно второстепенные аббатства и малодоходные епископства.

Провинциальное и столичное чиновное дворянство прочно завладело богатыми местами каноников в кафедральных капитулах и аббатов в городских монастырях, а также богатыми городскими приходами. Некогда эти церковные бенефиции были достоянием купечества; оттеснив его на второй план, городской патрициат и чиновники получили добрую долю богатств городского духовенства.

Масса сельских и городских священников происходила из небогатых горожан и крестьян.

Во владении бенефициями царила неофициальная продажность и наследственность. Многие бенефиции передавались от одного члена семьи к другому, а при некоторых обстоятельствах (например, при отсутствии взрослых мужчин) могли числиться за детьми и даже за женщинами. В таких случаях обязанности духовного лица выполнял временный заместитель, которому выплачивалось скромное вознаграждение, в то время как доходы с бенефиция шли в семью.[178] Король не мог замещать эти места по своему выбору и лишь санкционировал назначение предложенного ему кандидата. В других случаях, когда дело касалось бенефициев «королевского назначения» (de la nomination du roi), наследственность выражалась обычно в том, что духовное лицо испрашивало себе совладельца (обычно племянника) еще при жизни, а после его смерти совладелец наследовал должность.

Продажность церковных мест заключалась в том, что те из них, которые прочно держались в той или иной семье, выходили из ее рук лишь путем продажи постороннему лицу, причем денежная сделка носила частный характер, но для утверждения нового владельца требовалась королевская санкция. В общем, продажность и наследственность церковных должностей (равно как военных и придворных) остановились на той стадии, на которой должности бюрократического аппарата находились в конце XV в., т. е. до открытой легализации государством частных сделок между их владельцами. Поэтому король сохранил несколько больше власти в их замещении.

Множество сельских кюре назначались не епископами, а местными дворянами и знатью. Обычно сеньер фьефа располагал церковными местами на подвластной ему территории и в значительной степени распоряжался доходами с них.

Получение доходов с церковных бенефициев чрезвычайно резко отделялось от выполнения обязанностей духовных лиц, настолько резко, что владельцами бенефициев могли быть даже гугеноты (например, Сюлли). В силу этого в руках отдельных лиц сосредоточивалось иногда множество церковных должностей, и они физически не могли выполнять связанные с этими синекурами обязанности (например, Ришелье). Верхи господствующего класса прочно завладели огромными богатствами католической церкви и распоряжались ими, как любым другим своим достоянием; их примеру следовали другие слои дворянства. Поступления с церковных бенефициев были в их глазах всего лишь особым видом доходов — и только.

Экономическим базисом французской католической церкви были ее громадные земельные владения, а также взимавшаяся со всего крестьянства десятина, которая лишь в незначительной части расходовалась на содержание приходского причта, ибо львиная доля поступала собственнику должности или владельцу фьефа. Методы эксплуатации церковных поместий отличались особой консервативностью. Большинство крепостных сохранилось именно на церковных землях. Крестьяне — держатели церковной земли, выкупившие свое крепостное состояние в XII–XIII вв., уплачивали за свои участки очень высокий шампар (взимавшаяся натурой часть урожая), наложенный на них при выкупе личной несвободы. Позднее, в XIV в., когда сильно развились терражи (разновидность шампара), самые тяжелые из них появились опять-таки на церковных землях. Барщина, натуральные и денежные поборы — все виды, феодальной ренты сочетались в эксплуатации крепостного и феодально-зависимого крестьянства, державшего церковную землю. Революция цен не имела для церковных крестьян такого облегчающего действия, как для прочих, так как денежная рента в их повинностях не играла значительной роли;.первое место занимал натуральный оброк (шампар или терраж). Кроме того, церковь держала свои земли более цепко, чем светские сеньеры. Право «мертвой руки» на церковные земли в значительной степени сохранило в целости земельное богатство церкви даже в эпоху разорения родовитого дворянства. Принудительные продажи земель, на которые пошло духовенство в середине XVI в. под давлением правительства, сократили его земельный фонд не в такой степени, чтобы можно было говорить о разорении французской церкви. Значительно острее стоял вопрос о церковном землевладении на Юге, в Беарне и в гугенотских областях, где многие церковные латифундии оказались в руках местного дворянства и буржуазии, не желавших расставаться с ними. Там вокруг этого вопроса велась ожесточенная борьба.

Держатели церковных земель были гораздо более стеснены в праве распоряжения своими участками, чем прочие крестьяне. Как правило, земля оставалась за церковью. Спасением от жестокой эксплуатации могли быть или бегство, или уход, связанные с утратой права на участок. Характерно, что в тех случаях, когда держатель церковной земли мог продать свой участок, цена за него была значительно ниже обычной, так как па земле лежал тяжелый терраж. По этой причине на запустевшие церковные земли не находилось арендаторов. Несмотря на малоземелье и даже безземелье, окрестные крестьяне отказывались брать их в аренду, так как она себя не оправдывала.[179] Таким образом, церковная земля обладала меньшей мобильностью, чем земля светская, крепче привязывала крестьянина и облагала его более тяжелыми феодальными поборами. Лишь на пригородных землях богатых городских капитулов находили себе место срочная аренда и наемный труд, в связи с тем, что средние слои духовенства (главным образом каноники крупных городских церквей) и по происхождению и по своим интересам были близки зажиточным и даже богатым горожанам.

Сословная программа французского духовенства, точнее его высших и отчасти средних слоев (ибо социальные чаяния меньшей братии совсем не принимались в расчет прелатами), не была вполне цельной, ибо между прелатами и городским духовенством существовала открытая вражда. Ультрамонтанские тенденции епископов и аббатов крупных независимых орденов встречали сопротивление деканов и каноников богатых городских капитулов, защищавших свою самостоятельность. Епископат стремился осуществить в полном объеме всю программу папской контрреформации. Капитулы же, тесно связанные с городами и заинтересованные в сохранении своих огромных привилегий, противились этому и были, наряду с парламентами, центрами воинствующего галликанства, охранявшего независимость национальной церкви.

Программа епископата сводилась к восстановлению своего владычества в былом объеме и блеске. Но это не значит, что в начале XVII в. епископы мечтали о возврате к далекой старине. Они учитывали, что после пережитого века реформации и в эпоху обостренной классовой борьбы они могли сохранить свое Положение лишь при помощи крепкой центральной власти. Церковь платила за это абсолютизму признанием, обоснованием и пропагандой идеи его власти «божьей милостью». Но как и все прочие слои господствующего класса, она имела свой идеал политического строя, при котором за церковью должно было сохраняться больше веса и влияния, чем в настоящее время, а ее члены должны были получить доступ в государственные органы. Кроме того, церкви должны были быть возвращены многие отнятые у нее функции в суде и администрации. Эти важнейшие требования высших слоев духовенства были тесно между собой связаны. Как в программе феодальной знати господство в центре должно было обеспечить сохранение влияния грандов на местах, так и епископат стремился закрепить за собой твердые позиции «в Королевском совете, без которых невозможно было добиться восстановления церковной власти в прежних размерах. Политическая программа прелатов была реакционной и клонилась не только к приостановке поступательного движения абсолютизма, но и к возврату, примерно, на столетие назад. В этом она довольно близко соприкасалась с политическими идеалами феодальной знати и родовитого дворянства, хотя и имела некоторые свои, сословные, отличия. Дальнейший рост королевской власти отмел в сторону все эти претензии, и лучшим примером их нежизненности является государственная деятельность тех прелатов, которым довелось управлять Францией — Ришелье и Мазарини, много сделавших для ликвидации средневековых привилегий церкви и превращения ее в послушное орудие королевской власти.

Буржуазия

Торгово-промышленная буржуазия (купцы и мануфактуристы), оттесненная в начале XVII в. на задний план своими богатыми и влиятельными собратьями — чиновничеством и «финансистами»-откупщиками, имела перед ними то колоссальное преимущество, что она развивала производительные силы общества. Будущее принадлежало именно ей. Правда, уже в начале XVII в. она была не вполне однородна, и интересы ее верхних слоев не во всем совпадали с интересами мелкой буржуазии, но эти частные разногласия не играли еще существенной роли.

Начало XVII в. — важный период в развитии торгово-промышленной буржуазии. Ее активное участие во время гражданских войн XVI в. в антиабсолютистском лагере (независимо от вероисповедания) было вызвано, в основном, увеличением лежавшего на ней тяжелого налогового бремени и ущемлением королевской властью ее муниципальных прав. Королевский фиск был бездонной пропастью, которая поглощала весьма значительную часть накоплений буржуазии. Французский король переступил в середине XVI в. ту черту, которая, согласно политической доктрине того времени, отделяла его от тирана, а именно: он слишком бесцеремонно опустошал кошельки своих подданных, и притом без их согласия. С утратой своих средневековых привилегий буржуазия теряла защиту от этих посягательств. В форме ее борьбы за свои кровные денежки сказалась еще не изжитая феодальная природа этого сословия. Во-первых, борьба велась не всем классом в целом (его еще не было), а отдельными городами, и притом каждым на свой страх и риск, в лучшем случае конфедерациями городов, иногда весьма непрочными. Во-вторых, буржуазия каждого города стремилась защититься от посягательств фиска не установлением нового политического строя, но обновлением и укреплением уже обветшавшей к тому времени незримой стены средневековых городских привилегий и монополий. Буржуазия каждого города хотела создать для себя в стране особо привилегированное положение, благодаря которому она получила бы перевес в среде отечественных конкурентов. Кроме того, она мечтала о возврате к тем временам, когда она была в городах полной хозяйкой, когда финансы, суд и администрация находились целиком в ее руках, когда она делилась с королевской властью лишь определенной по договору частью своих доходов.

История гугенотской буржуазии XVI — начала XVII вв. (еще мало исследованная) представляет собой разительный пример того, как узок был тогда политический кругозор даже этой наиболее смелой части французской буржуазии. Разумеется, не религией определялась экономическая характеристика той или иной группы буржуазии; скорее религия являлась производным от этой характеристики. Указываемого обычно географического разделения страны на католический Север и гугенотский Юг недостаточно для объяснения размежевания буржуазии по вероисповеданию, так как и на Севере были гугенотские центры, а на Юге — католические, и даже в большом количестве. Кальвинизм укрепился среди буржуазии главным образом приморских портов и городов, связанных с заморскими рынками. Характерной чертой, общей всем гугенотским крупным городам, была их относительно слабая свиязь с внутренним рынком. Они смотрели не столько внутрь страны, сколько в Атлантический океан или на Ламанш, или в Средиземное море; они были теснее связаны с Левантом, Италией, Испанией, Англией и Голландией, чем с Парижем и центральными французскими провинциями. В XVI в. это были не столько промышленные, сколько торговые центры, через которые осуществлялся экспорт французских изделий, зерна, соли, вина и т. д. Порто-франко было их заветной мечтой, и в ту пору, когда они его имели, — краеугольным камнем их процветания.[180] Гугенотская буржуазия играла своеобразную роль торговых посредников в своей же собственной стране, но действовать она могла лишь внутри стен своих городов, ибо за их пределами прекращались ее особые монополии и привилегии. Осуществив в 1570-х годах свою конфедерацию, гугенотская буржуазия расширила свой политический кругозор до масштабов группы провинций, охватывавших добрую треть Франции; но даже эту часть страны она не смогла целиком подчинить своей экономической власти. Даже на этой территории ее интересы остались чужды некоторым крупнейшим городам (например, Марселю, Тулузе) и не оказали существенного воздействия на основную массу населения — крестьянство. Кроме того, гугенотская буржуазия смогла добиться независимости своих городов лишь в союзе с реакционными сословиями: феодальной знатью и родовитым дворянством. Это наложило на всю гугенотскую организацию (как тогда говорили, «гугенотскую партию») неизгладимую печать, которая усугублялась еще и тем, что сама политическая программа гугенотской буржуазии во многом совпадала с программами этих реакционных сословий. Поэтому, несмотря на наличие некоторых существенных разногласий, союзники в общем крепко держались друг за друга в течение всего периода существования гугенотского «государства в государстве».

Одним из важнейших моментов в развитии гугенотской буржуазии было то, что она сумела добиться поставленных целей только потому, что использовала в своих интересах волну народного недовольства, которая стала нарастать еще с 1540-х годов и вылилась в 1560-х годах в. форму массовых городских восстаний. На первых этапах междоусобных войн гугенотская буржуазия сумела при помощи религии встать во главе этих местных городских движений и направить их в желанное для себя русло защиты муниципальных вольностей.

Таким образом, французская буржуазия, принявшая кальвинизм, не может быть поставлена на одну доску с голландской буржуазией, являвшейся в XVI в. действительно самой смелой частью европейской буржуазии. Французскую гугенотскую буржуазию во многом еще стесняла старая бюргерская природа. Однако по отношению к остальной французской буржуазии гугенотскую буржуазию XVI в. следует назвать и наиболее смелой и наиболее богатой. Торговый капитал оставался во Франции второй половины XVI в. преобладающим, а в среде самого купечества главную роль играли те его слои, которые теснее всего были связаны с заморскими рынками. Именно богатые гугеноты-купцы и арматоры обладали наибольшими капиталами и активнее всего стремились защитить их от посягательств фиска.

Католическая торгово-промышленная буржуазия, хотя в ту пору экономически более слабая,[181] была более тесно связана с развивающимся внутренним рынком и нарождающейся капиталистической промышленностью, а потому и более заинтересована в укреплении абсолютизма. Это обстоятельство было главной причиной, по которой она не переменила религии и до известной поры боролась за политическое единство страны. Однако страшный налоговый гнет, обрушившийся на католическую часть страны в 1580-х годах, подверг и ее роялизм жестокому испытанию. Подобно своим гугенотским собратьям, католическая буржуазия увидела тогда в королевской власти, к которой еще недавно питала почтительный пиетет, олицетворение богопротивной тирании и ринулась в бой с абсолютизмом при тех же условиях и с той же программой, что и гугенотская буржуазия за двадцать лет до того. Движущими силами, на которые она опиралась, были городские восстания 1580-х годов, уздой, которую она накладывала на народные массы, также была религия,[182] союзниками — феодальная знать и родовитое дворянство, а выдвинутая ею политическая программа заключалась в восстановлении муниципальных привилегий, т. е. была как две капли воды схожа с программой гугенотской буржуазии. В силу этого Католическая лига была всего лишь вторым этапом борьбы французской торгово-промышленной буржуазии за муниципальные вольности и качественно ничем не отличалась от первого этапа, воплощенного в гугенотской конфедерации. Все отличия, которые существовали между этими двумя организациями, не затрагивают их существа и не должны заслонять его при оценке всего движения в целом. Характерно и то обстоятельство, что только города придали жизнь и энергию Лиге, сформировавшейся как дворянская партия еще в 1570-х годах, но влачившей до 1580-х годов жалкое существование. Феодальный мятеж католических вельмож и родовитых дворян смог принять устрашающие для королевской власти размеры лишь потому, что снизу его поддерживало мощное народное движение, возглавляемое буржуазией. Аналогичное соотношение сил характерно и для гугенотской партии, которая прочно стала на ноги лишь после слияния дворянского мятежа с конфедерацией городов.

На первых порах и гугенотская и католическая буржуазия — каждая в свое время — могли быть довольны. Плебс и на этот раз сделал все трудное дело. В некоторых городах он непосредственно доставил власть верхушке буржуазии, отняв ее у местного патрициата или королевских чиновников; в других случаях укрепил ее положение, изгнав из города ее соперников. Почувствовав себя прочно в своих родных гнездах, буржуазия смогла в известной степени использовать в своих интересах и дворянский мятеж. Знать и дворянство обоих вероисповеданий вооруженной рукой охраняли завоевания своих союзников-городов. Гугенотская буржуазия смогла воспользоваться этими завоеваниями в большей степени, чем католическая.

Однако дальнейшее обострение классовой борьбы, разгул феодальной анархии и вызванные ею крестьянские восстания, с которыми не могли справиться своими силами ни Лига, ни гугенотская партия, поставили под угрозу экономический базис буржуазии. Экономическая и политическая разруха 1590-х годов, голод, безработица, война с Испанией сократили французскую торговлю и промышленность. Сельское хозяйство пришло в упадок. В этих условиях классовая борьба в городах обратилась своим острием против буржуазии. Не только католическая, но и гугенотская буржуазия оказалась у разбитого корыта. Она рассчитывала уберечь свои накопления от королевского фиска при помощи муниципальных привилегий, но оказалось, что ослабление королевской власти в конечном счете развязало феодальную анархию и мощное антифеодальное движение народных масс. Гугенотская буржуазия на своем кармане испытала также и следствия падения международного престижа Франции. Даже ее единоверцы голландцы, не говоря уже об англичанах и испанцах, стремились использовать ослабление французского правительства, чтобы вытеснить французскую торговлю из прибыльных рынков и вообще подорвать ее положение. Для защиты своих интересов гугенотские города не имели достаточных сил. Их основными конкурентами были не средневековые купеческие республики, а передовые страны: Голландия и Англия.

Средневековая программа муниципальных вольностей потерпела полное фиаско. Оказалось, что ее осуществление подрывало основы буржуазной экономики. Тогда и гугенотская и католическая буржуазия обратила свои упования на короля, власть которого из призрачной снова должна была стать реальной, чтобы с народными восстаниями и феодальной реакцией было покончено, чтобы и в международном масштабе была восстановлена мощь Франции. Буржуазия постаралась при этом выторговать себе побольше выгод, и гугенотам это удалось в большей мере, чем католикам. Они опирались при этом на своих вельмож и дворян, которым нужно было гугенотское «государство в государстве» для сохранения своих политических привилегий и земель католической церкви. Результатом этой взаимной заинтересованности гугенотских городов и дворянства явился Нантский эдикт, сохранивший гугенотскую «партию» как таковую, несмотря на все усилия Генриха IV ликвидировать ее. Лига рассыпалась скорее и легче. Католическая знать и дворянство заключили с королем личные соглашения и договоры и вполне удовлетворились, получив желанные должности в крепостях и в армии, а также крупные суммы денег. Вследствие этого города Лиги были предоставлены самим себе и получили несравненно меньше прав, чем гугенотские, а некоторые из них даже понесли наказание.

Общий итог гражданских войн XVI в. состоял для буржуазии обоих вероисповеданий в том, что она в значительной степени отказалась от старых воззрений и убедилась не только в бесполезности, но и во вреде для себя муниципальной программы. Больше всего она стала теперь бояться того «расчленения государства», которое еще столь недавно сама же проповедовала и осуществляла. Ее связи с внутренним рынком значительно укрепились, ибо в этом и ни в чем другом был залог ее экономического процветания. Ее стремление получить побольше прибыли упиралось в необходимость использовать для этого не узкие местные рынки, но весь или почти весь внутренний рынок самого крупного из централизованных государств Западной Европы. Этим объясняется ее кровная заинтересованность в укреплении внутреннего и внешнего положения Франции. Она жаждала мира и порядка, которые позволили бы ей вернуть с лихвой ее потери и создали бы условия для дальнейшего развития торговой и промышленной деятельности. Она жаждала помощи своего государства на иноземных рынках, где ее забивала конкуренция передовых европейских стран. Она хотела усиленного протекционизма, который позволил бы ей поскорее оправиться от причиненных междоусобицей потерь, встать на ноги и сравняться со своими более удачливыми конкурентами. В политическом плане это означало тягу буржуазия к укреплению абсолютизма. Эта программа буржуазии значительно отличалась от той, которая толкнула ее всего за 20–30 лет до того на борьбу с королевской властью, и означала большой шаг вперед на пути ее развития из феодального бюргерства в буржуазию абсолютного государства.

За короткий срок мирного правления Генриха IV (1598–1610) буржуазия (без различия вероисповедания) очень укрепила свое положение. Подъем сельского хозяйства и осторожная налоговая политика правительства в отношении крестьянства не прекратили, а лишь несколько замедлили экспроприацию беднейших его слоев. Землевладение новых дворян, чиновничества и буржуазии продолжало расти за счет цензив и фьефов. Продолжала развиваться и расширяться рассеянная мануфактура. Наряду с ней возникли и централизованные мануфактуры — в горном деле, артиллерийском производстве, полотняной, шелковой, ковровой, стекольной и других отраслях промышленности. Некоторые из них были достаточно крупными, насчитывая до 700–800 рабочих. О значительном экономическом подъеме промышленной буржуазии свидетельствует также повышение органического строения капитала и рост производительности труда в крупных мануфактурах. Протоколы заседаний торговой палаты, возглавлявшейся Лаффема, рисуют усиленную работу технической мысли. Составлялись проекты механизмов и двигателей; проблема повышения производительности труда и оснащения производства механизмами сильно занимала мануфактуристов и крупных цеховых мастеров. Они завязывали самостоятельные сношения с рынком, особенно внешним. На первом месте в этом плане стояли крупные северные города (Руан, Амьен, Париж). В сравнительно короткий срок удельный вес промышленной буржуазии заметно возрос, усилились и связи купеческого капитала с отечественной крупной капиталистической промышленностью.

Однако Генрих IV не выполнил всех пожеланий торгово-промышленной буржуазии. Во-первых, помощь государства в субсидировании централизованной мануфактуры была явно недостаточна. Миллионные запасы полноценного золота не использовались для помощи мануфактуристам, а хранились в бастильских подвалах. Сюлли, стороживший, как цербер, это столь нужное для французской буржуазии золото, пользовался с ее стороны откровенной ненавистью, которую не могла смягчить даже его прижимистая политика по отношению к откупщикам. Во-вторых, установлением полетты правительство сильно раздражило буржуазию, так как рыночные цены на должности подскочили в 3–4 раза и ей некуда было «испомещать» (placer) своих младших сыновей. В-третьих, налоги на торговлю и промышленность продолжали оставаться достаточно высокими. Характерно повсеместное раздражение и резкие протесты буржуазии против увеличения налогов, проявившиеся в 1609 г. в связи с подготовлявшейся войной. Наконец, буржуазия имела все основания быть недовольной недостаточным протекционизмом в его косвенном виде, т. е. в форме покровительственных пошлин. Генрих IV не имел сил для проведения такой политики в должном объеме, хотя, несомненно, учитывал ее необходимость. Международная обстановка начала XVII в., когда война, так сказать, висела в воздухе, требовала от него осторожного лавирования. В предвидении военной опасности накапливалось в Бастилии золото, подкармливалось мелкое провинциальное дворянство (главным образом на военной службе во французском корпусе, расквартированном в Голландии), субсидировались германские князья и итальянские государи и т. д. и т. п. Французский король не мог диктовать своих условий Голландии и Англии, этим важным потенциальным союзникам в неминуемой борьбе с Габсбургами. Нельзя было и слишком натягивать отношения с Испанией. Отсюда неуверенная, колеблющаяся, непоследовательная политика Генриха IV в области покровительственных пошлин.

И все же, несмотря на эти минусы, его правление было кратким «золотым» веком для французской торгово-промышленной буржуазии. Она связывала с королем радужные надежды на свое будущее, и нарастание его внешнеполитических успехов окрыляло эти надежды.

Все это оборвалось со смертью Генриха IV. Буржуазия, оценившая положение очень трезво, не могла не опасаться того, что годы малолетства Людовика XIII окажутся чреваты новой междоусобицей, которая в начале XVII в. была ей уже не только не нужна, но прямо вредна. Она была права в своих опасениях. В первые же годы регентства (1610–1614) буржуазия понесла значительный ущерб. В трактате Монкретьена о политической экономии[183] ярко обрисовано состояние экономики Франции сразу после смерти Генриха IV и положение буржуазии, ремесленников, рабочих и крестьян. Автор считал, что сущим бичом для всей французской промышленности в начале XVII в. стала дороговизна ее изделий. Так, например, рассматривая книгоиздательское дело, которое Монкретьен называет весьма прибыльным, он подробно сравнивает организацию производства во фламандских и французских типографиях. Все преимущества при этом оказываются на стороне первых. В них было проведено также разделение труда, в силу которого продукция этих типографий оказывалась почти наполовину дешевле французской и, естественно, вытесняла последнюю не только с иностранных рынков, но и из самой Франции. Французские типографы и книгоиздатели не могли выдержать такой конкуренции и вынуждены были сокращать производство И рассчитывать своих мастеров и рабочих.[184] Монкретьен подчеркивает также дешевизну других английских и голландских товаров, заполнивших французский рынок; причину ее он видит в применении в голландских и английских мануфактурах различных механизмов и усовершенствованных инструментов (engins et utils d'invention mécanique), вследствие чего товары широкого потребления могли продаваться по более низким ценам, чем французские[185] (иными словами, самый способ их производства удешевлял их стоимость). Даже немецкие металлические изделия значительно подешевели с тех пор, как ими стали торговать голландцы, так как перевозка их во Францию морем обходилась дешевле, чем прежде.[186] Эта неравная борьба с иностранной дешевой продукцией была французской промышленности не под силу. Не защищенная покровительственными тарифами, она хирела и чахла. В стране росла безработица и создавалась угроза беспорядков и народных движений, возможность которых сильно беспокоила буржуазию.

Тяжело страдала и французская внешняя торговля. Воспользовавшись ослаблением французского правительства в малолетство Людовика XIII, Англия и Испания (куда шел основной французский экспорт) явочным порядком нарушили невыгодные для них пункты торговых соглашений, заключенных при Генрихе IV. Особенно больно ударило по интересам французских купцов значительное повышение английских таможенных тарифов, проведенное вопреки англо-французскому договору 1606 г.[187] В то же самое время английские и другие иностранные купцы пользовались во Франции почти полной свободой торговли. Голландцы захватили во Франции в свои руки даже речное судоходство и перевозили на своих судах соль из Бруажа в Нормандию и Пикардию.[188] Ослабление центральной власти приводило также к нарушениям иностранцами запрета вывоза из Франции драгоценных металлов и золотых монет. Курс иностранных монет в стране был неблагоприятен для отечественной торговли, а обилие мелкой неполноценной монеты тяжело отражалось на положении беднейших слоев народа.

Голландцы и англичане вытесняли французских купцов из Леванта. Организованные в крупные торговые компании, обладавшие сильным флотом, они проникли на такие рынки, которые французы издавна привыкли считать своими. Монкретьен с горечью пишет о том, что еще 40 лет назад (т. е. в 1570-х годах) ни в Турции, ни в Северной Африке не было англичан и голландцев, а теперь они желают занять там первое место. Голландцы перехватили французскую торговлю в Сенегале и Гвинее, появились в Канаде, монополизировали ловлю сельдей в северных морях и т. д. и т. п.[189]

Таким образом французская экономика снова оказалась на спаде. Ничто, быть может, так ярко не рисует умаление международного престижа французского правительства в период регентства, как его бессилие в деле защиты отечественной торговли и промышленности. Если даже Генриху IV последовательный протекционизм оказался не по плечу, то для его преемников он был совершенно неосуществим. Своими же собственными силами французская буржуазия не могла бороться с такой образцовой капиталистической страной, какой была Голландия, не могла выдержать конкуренции и с английской торговлей. Она должна была мириться с «обидами», наносимыми ей в Испании, так как Испания продолжала оставаться основным рынком сбыта французских товаров.

Восхищаясь голландскими и английскими порядками, французская буржуазия обращалась к своему правительству с мольбами о протекционистских мерах. Весь трактат Монкретьена является красноречивым воплем торгово-промышленной буржуазии — мольбой о протекционизме, о субсидировании, об организации крупных мануфактур, изготовляющих предметы широкого потребления, о строгом выполнении законов, о помощи короля отечественной буржуазии.

Всего этого можно было ожидать только от крепкой королевской власти. Поэтому в начале XVII в. французская буржуазия была роялистична, а не революционна. Голландию она ставила себе в пример преимущественно в экономическом плане, считая ее скорее преемницей купеческих итальянских республик, чем провозвестницей новых форм политического строя.[190] Она не проводила далеко идущих политических параллелей между Голландией и Францией, ибо учитывала значение и политическую силу дворянства, которого в Голландии почти не было. Поэтому Нидерландская революция оказала на французскую буржуазию сравнительно незначительное влияние, тем более, что те политические уроки, которые французские купцы извлекли из междоусобных войн XVI в., учили их не революции, но роялизму.

Феодальный строй еще соответствовал в целом нуждам молодой буржуазии Франции. Ее связывало с ним множество нитей. Наряду с мануфактурами она владела многими цеховыми мастерскими и приспосабливала цеховые уставы к своим нуждам. Монополии и привилегии, дарованные правительством торговым и промышленным компаниям, облегчали ей капиталистическое накопление; она их очень ценила.

В силу этого политическое мировоззрение французской буржуазии было еще ограничено; она только начала освобождаться от идей средневекового бюргерского сепаратизма.

Отношение буржуазии к другим сословиям определялось ее общим положением в социальной структуре Франции того времени. Она была сословием податным, т. е. подчиненным, но занимала в этой основной массе населения не только первое, но и господствующее место. Рабочие и ремесленники были ей непосредственно подчинены, так же как и крестьяне широкой городской округи: и те и другие были объектами ее эксплуатации. Она очень резко отделяла себя во всем от «черни», от «простого народа» городов к «мужичья» деревень. Всеми доступными ей средствами — в быту, в одежде — она стремилась подчеркнуть свое отличие от народа. И он прекрасно понимал разделявшую их пропасть и платил ей ненавистью. Редкое из городских восстаний обходилось без жертв из среды наиболее богатых в городе лиц, а восставшие крестьяне сжигали и уничтожали их пригородные мызы. В публичных выступлениях буржуазия часто скорбела о нищете народа и осуждала высокие налоги, но это были вопли рго domo sua, так как она сама терпела материальный ущерб и от того, и от другого. Кроме того, «забота о народе» была в ее устах политическим приемом воздействия на правительство: боясь народных движений, буржуазия стращала ими и короля. Но, с другой стороны, она частенько попустительствовала беспорядкам и не принимала в начале восстаний полицейских мер. Так бывало в тех случаях, когда она рассчитывала добиться пользы для себя, т. е. в случаях восстаний, направленных против налогов, задевавших ее барыши. Но в первой половине XVII в. она старалась делать это по большей части скрытно, исподтишка, надеясь сломить волю правительства и добиться таким путем отмены налога. Такая тактика приводила порой к успеху.

Отношение буржуазии к чиновничеству было в изучаемый период двойственным. Их, безусловно, роднила общность многих пунктов политической программы, клонившейся в целом к укреплению абсолютизму. Объективно чиновничество (речь идет о его высших столичных и провинциальных слоях) часто защищало интересы буржуазии, но не в силу того, что оно сознательно брало на себя подобную задачу, а в силу той же родственности политических программ. Однако отрыв высшего чиновничества от сферы буржуазной экономики привел к известному расхождению их интересов. Все насущные экономические потребности торгово-промышленной буржуазии стали чиновничеству чужды; оно было к ним равнодушно. С другой стороны, буржуазия резко протестовала против полетты, т. е. того краеугольного камня, на котором зиждилось благополучие чиновничества. Должности были тем резервом, тем пристанищем, который буржуазия использовала при неблагоприятной экономической конъюнктуре, так как это было надежное и прибыльное помещение капитала. Полетта же затрудняла такие операции, ибо слишком удорожала должности. Впрочем, в изучаемый период некоторые круги буржуазии протестовали уже и против самой системы продажности должностей, а не только против полетты. Они стремились вообще ликвидировать эту форму государственного долга.

В целом По отношению к богатому и политически влиятельному чиновничеству буржуазия чувствовала себя бедным родственником. Даже крупные купцы и мануфактуристы не ставили себя на равную ногу с Messieurs des Parlements и других верховных судов. В руках чиновников была публичная власть, в руках купцов лишь власть денег, которые еще не стали альфой и омегой всего существующего порядка. Поэтому французская буржуазия изучаемого периода не обладала сословной гордостью; она даже утратила ту гордость, которая отличала ее предков. Она находилась в начале XVII в. на таком перепутье из средневекового сословия в класс, что потеряла сословную плебейскую гордость своих предков, противопоставлявших себя феодальным сеньерам и боровшихся с ними, и в то же время не приобрела еще классовой буржуазной гордости своих потомков, штурмовавших основы феодализма. Она жила в тени сословной гордости чиновничества (т. е. по сути дела дворянской гордости) и пользовалась в нужных случаях отблеском его славы.

Начало XVII в. было тем периодом, когда торгово-промышленная буржуазия резко отделила себя в политическом плане от родовитого дворянства и знати. Она как носительница прогрессивного начала ушла вперед, а ее бывшие союзники в междоусобных войнах XVI в. стремились вернуться вспять. Буржуазии гражданская смута и ослабление королевской власти были теперь вредны, а знать и родовитое дворянство по-прежнему видели в смуте наилучший способ для достижения своих целей. Она осуждала как разбой и грабежи, которым предавались дворяне при всех удобных случаях, так и вообще всю линию политического поведения феодальной знати и родовитого дворянства. В этом, как в зеркале, отразилось выросшее политическое сознание буржуазии. Но в социальном плане буржуазия все еще находилась под обаянием блеска дворянского имени и ранга. Сознавая свое приниженное положение, «фотюра» стремилась затушевать его при помощи некой социальной мимикрии, которая в глазах дворян не имела никакой цены, но в буржуазной среде пользовалась успехом. Эта мимикрия выражалась в форме фамилий, подделывавшихся под дворянские, в быту, костюме, образовании и т. д. «Буржуа-дворянин» был типичной фигурой задолго до Мольера, но в начале XVII в. вызывал не насмешку, а признание. Насмешка как факт социальной психологии могла появиться лишь с зарождением чувства классового достоинства.

Чрезвычайно важен вопрос о воздействии экономических и политических требований буржуазии на повседневную конкретную деятельность абсолютистского правительства. Французская буржуазия в начале XVII в. представляла собой значительную силу, и правительству постоянно приходилось учитывать ее интересы. Дворянское государство эксплуатировало в интересах господствующего класса накопления буржуазии — это бесспорно. Но не следует думать, что буржуазия с удовольствием выворачивала свои карманы и вообще довольствовалась скромной долей дойной коровы. Такую роль ей отводило дворянство, которое считало работу всех подчиненных слоев общества осмысленной лишь в том случае, когда она создавала материальную базу для процветания господствующего класса. Сама же буржуазия относилась к делу совсем иначе, и всякий раз, когда вымогательства фиска становились чересчур обременительны и, с ее точки зрения, неоправданы, она заявляла решительный протест. Всякое мероприятие правительства вызывало ее сочувствие или порицание, и правительство принуждено было в известной мере считаться с мнением буржуазии. В частности, в период междоусобицы 1610-х годов ее политическая позиция имела для правительства огромное значение. Со времени гражданских войн XVI в., когда буржуазия обоих вероисповеданий выступала против абсолютизма, прошло всего лишь 3–4 десятилетия, и они были живы в памяти всех, а в памяти правительства — в особенности. Поэтому старые министры Генриха IV, правившие страной во время регентства Марии Медичи, стремились заручиться поддержкой буржуазии.

Многие мероприятия правительства в области промышленности и торговли свидетельствуют о том, что оно действовало прямо по подсказке буржуазии. Разумеется, далеко не все требования буржуазии правительством выполнялись, но даже частичное удовлетворение ее нужд представляло собой закрепление в законодательстве, в административной и судебной практике успехов, достигнутых на пути развития страны в буржуазном направлении. Интересно сопоставить, например, наказы буржуазии на Генеральных штатах 1614 г., равно как и аналогичные более поздние ее пожелания, с теми рассуждениями и проектами, которые содержатся в «Политическом завещании» Ришелье — произведении, представляющем собой как бы сгусток политического опыта этого крупнейшею деятеля французского абсолютизма. Такое сопоставление дает основание для вывода, что в корне всех содержащихся в этом трактате прогрессивных для того времени взглядов лежат конкретные требования буржуазии. Разумеется, Ришелье приспособил их в известной мере к нуждам абсолютистского государства, но не отверг и не исказил их, так как все они были направлены на усиление централизации страны, т. е. преследовали цель, которой была подчинена и вся деятельность самого кардинала. Глубокое замечание Маркса о королевской власти как продукте буржуазного развития страны[191] прекрасно иллюстрируется и на этом частном примере.

Плебейство

Положение и состав городского плебейства были далеко не одинаковы в разных французских городах в начале XVII в.[192] Развитие новых капиталистических отношений совершалось неравномерно. В то время как в крупных передовых центрах этот процесс сделал уже значительные успехи, в большинстве средних и мелких городов переход к нему еще только — в большей или меньшей степени — намечался, и основным населением были купцы, ремесленники свободных ремесел, цеховые мастера, подмастерья и ученики. Правда, разложение цехового строя приняло значительные размеры: мастера были отделены от подмастерьев и учеников почти непереходимой чертой. В целом уже в XVI в., а в начале XVII в. еще больше, свободный ремесленник терял возможность самостоятельного существования и попадал в зависимость от капиталиста: купца-скупщика или купца-раздатчика сырья. Цеховой подмастерье превращался в наемного рабочего, а из экспроприированных крестьян и городских бедняков формировались кадры рабочих централизованных мануфактур. Экспроприация мелких ремесленников и создание класса наемных рабочих — стержень совершавшихся в городах социально-экономических процессов.

Полупролетарские и люмпен-пролетарские элементы к началу XVII в. были достаточно многочисленны в крупных городах. Они складывались из бывших самостоятельных ремесленников, разорившихся мелких цеховых мастеров, подмастерьев и учеников, низведенных до положения наемных рабочих, настоящих наемных рабочих централизованных мануфактур, слуг, нищих, бродяг. Между этими группами не было определенных граней, они тесно соприкасались друг с другом, легко смешиваясь между собой. Их отличительной чертой была большая подвижность. Они постоянно бродили по стране в поисках работы и лучших условий существования.

Характерное для Франции сочетание капиталистических и феодальных методов эксплуатации ложилось тяжелым бременем на плебейские массы. Процесс экспроприации самостоятельных ремесленников протекал в трудных и мучительных формах. Отделение их от средств производства было еще неполным и непрочным. При благоприятных обстоятельствах некоторой части удавалось выкарабкаться и вернуться к прежнему положению. Надежда на такой исход манила всех пострадавших. Не только в пригородах, но и в самих городах было еще немало самостоятельных ремесленников (chambrelans), работавших у себя на дому на заказ, или на скупщика. Их положение было чрезвычайно шатким и необеспеченным, но за него цеплялись как за соломинку. Кроме того, безработные члены цеховых организаций и религиозно-ремесленных братств, получая некоторую материальную поддержку, могли существовать довольно длительные сроки, хотя и полунищенским образом, но все же существовать, не становясь наемными рабочими. В крупных городах, особенно в столице, было много аристократических дворцов с многочисленной прислугой и дворней. Поэтому потребность в слугах всегда была велика. Наконец для безработного существовал еще один выход — он мог сделаться наемным солдатом в королевской армии или в отряде какого-либо вельможи. При помощи этих способов он мог влачить жалкую жизнь, не гоняясь за нищенски оплачиваемой работой. Эти обстоятельства были причиной того, что, несмотря на нищету и безработицу, царившие среди городских низов, предприниматели испытывали нехватку в рабочей силе и были заинтересованы в принуждении безработных к работе по найму. Характерное для периода разложения феодального способа производства соотношение спроса на труд и его предложение Маркс сформулировал следующим образом: «Переменный элемент капитала сильно преобладал над постоянным его элементом. Вследствие этого спрос, на наемный труд быстро возрастал при каждом накоплении капитала, а предложение наемного труда лишь медленно следовало за спросом».[193] В тех условиях, которые сложились во Франции в изучаемый период, несоответствие между спросом на труд и его предложением основывалось на том, что чисто экономическое принуждение к работе по найму не могло еще проявиться в полной мере. Поэтому понятны стремления буржуазии оформить в законодательном порядке обязательность работы для бродяг и нищих, а также использовать цеховые уставы для создания в мастерских устойчивых кадров наемных рабочих, лишенных права самовольного ухода с работы. Все средства, которыми обладало абсолютистское государство, были пущены в ход; труд сделался в значительной степени подневольным. Господствовавшая в цехах олигархия мастеров, становившихся предпринимателями капиталистического типа, выступала за превращение всех свободных до того ремесел в присяжные корпорации (jurandes). Эта мера давала хозяевам мастерских возможность воспользоваться всем цеховым аппаратом принуждения для закрепления за собой рабочей силы и превращения подмастерьев в простых наемников. Издавая соответствующие эдикты (в 1581 г., 1597 г. и др.), государство вводило корпоративный строй, одновременно стараясь несколько сгладить разницу между цеховой верхушкой и массой подмастерьев. В эдикте 1581 г. содержались некоторые пункты, облегчавшие подмастерьям переход на положение мастеров. Но объективных условий для реализации этих мер уже не было, и в этой части эдикт оказался мертвой буквой. Да и сама королевская власть, практикуя продажу грамот на звание мастера, открывала доступ в эту группу только имущим слоям.

Экспроприация самостоятельных ремесленников и складывание класса наемных рабочих означали для трудящихся городских масс резкое ухудшение их положения, выражавшееся в падении заработной платы, удлинении рабочего дня и создании каторжных условий труда.

Революция цен была первым ударом, обрушившимся на цеховых и нецеховых ремесленников и вообще на всех, кто существовал только на заработную плату. Эти слои населения раньше прочих испытали на своей шкуре пагубное для них воздействие непрерывного роста цен на продукты питания и ремесленные изделия. Их реальный заработок упал за XVI в. не менее чем на две трети и искусственно удерживался законодательством на уровне ниже прожиточного минимума. Согласно цеховым уставам мастера обязаны были содержать подмастерьев и учеников на хозяйских харчах; но так как из-за роста цен на продовольствие эти расходы все время увеличивались, хозяева стремились сохранить их на прежнем уровне, т. е. урезывали и ухудшали питание рабочих, а иногда заменяли харчи денежной добавкой к заработной плате, т. е. перелагали на самих рабочих потери от роста цен. Вынужденные кормиться на жалкие гроши, подмастерья и ученики устраивали стачки и голодные бунты, требуя возвращения к прежним формам оплаты и содержания, которые гарантировали им, по крайней мере, ежедневный кусок хлеба. В течение всего XVI в. цеховые подмастерья и рабочие постоянно требовали увеличения заработной платы, но все их усилия не могли преодолеть сопротивления предпринимателей, городских властей и центрального правительства. Женский труд оплачивался ниже, равно как и труд несовершеннолетних, т. е. преимущественно учеников. Отсюда стремление цеховых мастеров увеличить количество учеников за счет количества подмастерьев. В результате стачки 1571 г. подмастерья лионских типографий добились ограничения числа учеников, но этот частный успех не изменил положения вещей в целом.

Рабочий день продолжался 12–17 часов; во многих отраслях производства в XVI в. была введена ночная работа даже для подростков. Большое количество католических праздников (около 30, не считая воскресений), от которых избавился кальвинизм, чрезвычайно раздражало предпринимателей. По их настоянию Генрих IV ходатайствовал перед папой о сокращении числа праздников, но успеха не имел. Поэтому предприниматели постарались вознаградить себя введением рабочего дня одинаковой длины в течение всего года, т. е. доведением более короткого зимнего рабочего дня до уровня летнего, который практически продолжался от зари до зари.

Подмастерья не имели права оставлять работу хотя бы на один день; по истечении контракта они обязывались сразу же наниматься на работу, иначе их считали бродягами и подвергали соответствующим наказаниям.

В так называемом «привилегированном свободном ремесле», где труднее было осуществить закрепление рабочих, последние пользовались некоторыми налоговыми льготами. На монетных дворах, в производстве селитры, пороха, в металлургических мастерских (особенно в изготовлении артиллерии), на горных разработках и т. д. рабочие были поставлены в несколько лучшие условия. Однако для предпринимателей это отнюдь не означало какого-либо стеснения; условия и размер оплаты, количество рабочих рук и право набирать их как во Франции, так и за границей — все это было предоставлено на их усмотрение.

На все возрастающий нажим со стороны мастеров и мануфактуристов, приводивший к ухудшению положения трудящихся городских масс, последние отвечали как стихийными восстаниями, так и организованным сопротивлением. XVI век открыл эпоху борьбы рабочего класса с капиталистами. В течение всего столетия во Франции не прекращались восстания и стачки; в середине и в конце века они охватили почти всю страну.

Союзы подмастерьев и рабочих появились еще в XV в. Несмотря на запрещения и жестокие преследования, они удержались в течение всего XVI в. и в начале XVII в. были распространены почти повсеместно. Организованные наподобие тайных религиозных сект, они имели особые обряды, клятвы и церемонии; их члены узнавали друг друга по условным знакам и паролям. Они стремились обеспечить за собой монополию в устройстве на работу, а также организовать сопротивление понижению заработной платы и вообще ухудшению условий трудах Их деятельность проявлялась особенно ярко во время стачек. В Лионе, например, в 1539–1541 гг. был избран особый стачечный комитет, организовавший как сбор взносов в забастовочную кассу, так и борьбу с нарушителями стачки. Он руководил всей борьбой с городскими властями, предъявлял им и правительству петиции, играл главную роль в кровавых столкновениях рабочих с полицией. Однако сами рабочие были еще глубоко пропитаны старым цеховым духом. Отдельные корпорации и тайные союзы враждовали друг с другом. Компаньонажи (т. е. тайные союзы) включали только квалифицированных рабочих, цеховые ремесленники преследовали свободных, видя в них нежелательных конкурентов. Борьба с мастерами и мануфактуристами в целом носила еще эпизодический характер; силы рабочих были распылены, а их сопротивление не согласовано и отягощено взаимной враждой и недоверием.

Гораздо больше единения проявлял рабочий класс на заре своего развития в выступлениях против феодального государства. Восстания городских народных масс против тяжелых налогов начались во Франции еще в XIV в. и с той поры стали хроническим явлением. Сравнительно, раннее появление во Франции постоянных государственных налогов и их чрезмерная тяжесть для простого народа осложнили классовую борьбу в городах. Выступления против городских властей, сперва против патрициата, а затем, примерно с середины XVI в., против забравших власть в свои руки королевских чиновников, почти всегда сочетались с протестом городских низов против возраставшего налогового гнета. Уже в городских восстаниях XIV в. отчетливо проявились обе тенденции: против налогов и против местных городских властей, перекладывавших всю тяжесть государственного обложения на плечи малоимущих слоев городского населения. Когда королевская власть отобрала от городов их финансовую самостоятельность и в их стенах появились королевские налоговые сборщики и откупщики, возмущение доведенного до нищеты народа обращалось в первую очередь против них. Это был общий враг, и в борьбе с ним на время забывались и сглаживались местные цеховые и иные распри. Эти восстания носили преимущественно стихийный и неорганизованный характер.

Городские восстания XVI в., будучи по своему существу антиналоговыми движениями, были глубоко пронизаны религиозной идеологией. Католический и гугенотский фанатизм городских низов известен достаточно широко. Буржуазия обоих вероисповеданий умело использовала его в своих интересах. Под флагом защиты единой с народом веры от «еретиков» или от «папистов» она добилась известного сглаживания классовых противоречий, которые отступили в сознании народа на задний план. Но неумолимая логика классовой борьбы разрушила эту религиозную оболочку (в католическом лагере скорее, чем в гугенотском). Заполучив власть в свои руки, лигерская буржуазия использовала ее для дальнейшего нажима на городские народные массы. Анархия, дошедшая в период господства Лиги до апогея, лишила народ регулярного заработка, вызвала страшную дороговизну и голод. Бесплатные обязательные работы по возведению и ремонту городских стен и укреплений, несение бессменных караулов в течение многих лет истощали терпение народа. К тому же в лигерских городах налоги выросли за 3–4 года не менее чем в три раза,[194] так как буржуазия стремилась вести междоусобную войну не на свои деньги. Города стали очагами эпидемий, они были переполнены потерявшими кров и имущество крестьянами. Таких черных лет народ не помнил со времени английских нашествий. В результате городские низы или совсем отвернулись от своих вождей, лишив их широкой — социальной опоры, или открыто восстали против них. Результат был один — буржуазия переметнулась в лагерь абсолютизма и тем самым способствовала его победе.

Когда прекратилась междоусобица и страна стала оправляться от тяжелой разрухи, меньше всего почувствовали облегчение опять-таки городские низы. Их теперь не отрывали на фортификационные работы, не заставляли нести стражу, безработица несколько рассосалась. И тем не менее, по выражению Монкретьена, «жизнь их была так трудна, как если бы они обитали в жарких пустынях Африки или в пронизывающем холоде Скифии».[195] Заработная плата по-прежнему была ниже прожиточного минимума, так как падение цен на продукты питания в самом конце XVI — начале XVII вв. было лишь временным явлением и не могло принести рабочему люду существенного облегчения. Укрепление центральной власти, выразившееся в усилении правившей в городе чиновной олигархии, привело к полной утрате народными массами последних остатков городских нрав, отчасти возрожденных Лигой. При распределении налогов и городских сборов правящая верхушка перекладывала всю их тяжесть на неимущие слои и оставалась глуха к их протестам. Налоги все время росли. Правительство Генриха IV компенсировало себя за вынужденную осторожность налоговой политики по отношению к крестьянству непрестанным и значительным повышением косвенных налогов, от которых больше всего страдали городские народные массы. Правда, после восстания в 1602 г. против особо ненавистного налога с торговли — так называемого су с ливра или панкарты (сбор в 5 %) — правительство было вынуждено некоторое время маневрировать в изыскании новых источников обложения, но уже начиная с 1605 г. косвенные налоги — снова качали расти с каждым годом. Современники единогласно признавали, что основная масса рабочих и ремесленников находилась в начале XVII в. в страшной нищете. Наступившее после смерти Генриха IV общее ухудшение экономической обстановки не могло не сказаться отрицательно и на их положении.

Сокращение французского экспорта и непосильная конкуренция с иностранцами на внутреннем рынке вызвали новый рецидив безработицы. Монкретьен говорит об эмиграции французских ремесленников в Испанию, Англию, Германию и Фландрию. «Оставшиеся, — пишет он, — слоняются по стране; они здоровы и крепки телом, в цветущем возрасте, но вынуждены бродить, где придется, не имея работы и постоянного пристанища».[196] Эти обездоленные и обнищавшие люди, снискивавшие себе скудное пропитание случайным заработком, переполняли крупные и средние города, наводя страх на имущие слои горожан. Монкретьен неоднократно подчеркивает в своем трактате постоянную опасность народных волнений в связи с безработицей и нищенским положением рабочих и ремесленных масс. «За человека, сведущего в политике, может почитаться отнюдь не тот, кто уничтожает бродяг свирепыми казнями, но лишь тот, кто не допустит их появления, предоставляя работу всем своим подданным»,[197] — внушает Монкретьен королю, ратуя за необходимость устройства новых мануфактур и принятие ряда протекционистских мер. Но озабоченное нарастанием в стране дворянско-феодальной смуты, правительство Марии Медичи не могло откликнуться на его призывы субсидировать мануфактуристов.

Смута 1610–1620 гг. неизбежно должна была еще больше ухудшить положение ремесленников и рабочих. По мере развития междоусобицы нарастало их недовольство, прорывавшееся сперва в мелких разрозненных восстаниях, а затем, в 1620–1640-х годах, вылившееся в протест широких народных масс против невыносимого налогового гнета абсолютистского государства. Эта волна народных восстаний в период правления Ришелье была подготовлена междоусобицей, которая тяжело ударила по трудящимся массам и довела их до нищеты и отчаяния.

Особый интерес представляет вопрос о взаимоотношениях плебейских и крестьянских масс в изучаемый период. Во Франции почти начисто отсутствовали те противоречия городских низов с окрестным крестьянством, которые часто сказывались в Германии да и вообще в тех странах, где города в качестве коллективных сеньерий еще продолжали эксплуатировать сельскую округу. Во Франции начала XVII в. не было альменды, следовательно, не было и никакого участия городских низов в дележе городских доходов. Поэтому там отсутствовала заинтересованность ремесленников в организованной эксплуатации городом окрестного крестьянства. Цеховой строй также не достиг такого распространения, как в старых городах Фландрии и Германии. Поэтому, борьба между цеховым и свободным ремеслом не принимала особенно острых форм, и тем более борьба между цеховым ремеслом и сельской рассеянной мануфактурой. Это, разумеется, не означает, что такой борьбы не было вовсе, но не она определяла собой отношения между крестьянством и плебейством.

Их определяло наличие у народных масс городов и деревень общего врага — абсолютистского государства, которое перекладывало на народ главные тяготы, взимая с трудящихся города и деревни огромные налоги, ускорявшие экспроприацию мелких производителей в городе и в деревне. Народ реагировал на них особенно и болезненно, так как налоги непрерывно повышались. Кроме того, самый порядок их взимания, сопровождавшийся наглым вымогательством чиновников, вызывал яростное негодование всего податного населения. В этом отношении крестьяне и городские низы были в полном смысле слова братьями по несчастью, и если не всегда их выступления совпадали во времени и пространстве, то все же общая солидарность народных масс в отпоре фискальным притязаниям государства несомненна.

Но в этой борьбе с агентами фиска и другими властями народные массы городов не поднимались до «сознания необходимости сопротивления всему существующему строю в целом. Они еще отделяли главу государства от его «дурных слуг». Слепой роялизм народа, хотя и поколебленный во время междоусобных войн XVI в., не был изжит. Разгул феодальной анархии 1590-х годов даже несколько укрепил его. Городское плебейство тяжело страдало в эти годы от голода и разрухи, и ликвидация всяческого самоуправства была воспринята им с удовлетворением. Обуздав жадных и разбойных вельмож и дворян, истощавших страну своими распрями и грабежами, король укрепил в глазах народа свой авторитет. Лозунг «да здравствует король без налогов» продолжал оставаться лозунгом плебейских восстаний. Однако «мятежный дух» отнюдь не выветрился, особенно в среде столичной бедноты, страдавшей от нищеты и тяжелых налогов.

В политической позиции плебейства к началу XVII в. произошло существенное изменение. Оно все меньше обнаруживало склонность к политическим союзам — пусть даже временным — с феодальной аристократией, с которой было тесно связано в период Лиги. Оно тоже извлекло уроки из междоусобицы XVI в. и освободилось от многих иллюзий. Выступления грандов против правительства уже не увлекали за собой городские низы. Широкая популярность католических вельмож, в первую очередь Гизов, развеялась одновременно с исчезновением в массах религиозного фанатизма. Правда, в гугенотских городах гранды еще пользовались некоторым влиянием, и иногда им удавалось на короткий срок «возглавить движения городской бедноты, направленные против городских властей. Вследствие некоторых налоговых привилегий нажим фиска в гугенотских городах был слабее, чем в остальной стране, противоречия же между буржуазией и плебейством — острее, особенно в крупных центрах.

Если отрыв городских масс от феодальной аристократии и не был еще окончательным, все же плебейство уже переставало быть социальной силой, опираясь на которую вельможи надеялись достичь своих реакционных целей. Самое сильное идеологическое оружие, которое сослужило им в XVI в. хорошую службу, — религия потеряло свое значение. Пафос религиозной борьбы исчез почти без остатка. В распоряжении вельмож остался лишь один демагогический лозунг «общественного блага», который плохо маскировал их истинные намерения и сам по себе не мог увлечь за собой массы.

Изменилось также и отношение плебейства к буржуазии. Молодая французская буржуазия начала XVII в., освобождаясь от мешавшей ей средневековой бюргерской оболочки, утратила и свое руководящее положение, которое занимала в XVI в. в борьбе большинства городов за сохранение их старых муниципальных привилегий. Отказавшись от них и крепче соединив свою судьбу с абсолютизмом, без поддержки которого она не могла развивать экономическую деятельность, буржуазия не могла сохранить в прежнем объеме свое влияние на массы. Последние страдали от тяжелого налогового гнета, страдала от него и буржуазия, но в неизмеримо меньшей степени. Отчетливее и резче стала теперь сказываться эксплуататорская сущность нового формирующегося класса, и глубже становилась пропасть между ним и городскими низами. В конце XVI в. наступил период временного политического разъединения буржуазии и плебейства; буржуазия перестала быть «естественной союзницей»[198] городских масс. Этот период продолжался все время, пока буржуазия нуждалась в помощи абсолютизма, пока она вырастала в «класс для себя», пока не отважилась на открытую борьбу с феодальным строем. Поэтому на весь этот срок плебейство было предоставлено самому себе. В городах у него не было союзников. Если буржуазия и пыталась иной раз использовать для себя движения городских низов против тяжелых налогов, то делала это осторожно и робко.

Поэтому плебейство начала XVII в. представляло собой не только значительную, но и самостоятельную социальную силу. Хотя городские плебейские восстания носили в XVII в. преимущественно стихийный характер, все же в изучаемый период городские низы начали осознавать свои особые классовые интересы. Уже в XVI в. в развитых промышленных центрах, в Париже и в Лионе, имели место неоднократные организованные стачки рабочих, боровшихся за свои, и только за свои, интересы: за повышение заработной платы, за сокращение рабочего дня, за улучшение условий труда. Страшный налоговый гнет периода Тридцатилетней войны лишь на время отодвинул эти требования на второй план. Но важно, что они уже появились, и им принадлежало будущее.

Основным требованием французского плебейства начала XVII в. оставалось требование снижения налогов. Их непрерывный рост при стабильной заработной плате и при безработице обрекал ремесленников и рабочих на прогрессирующую нищету, от которой не было спасения. Отсюда их хроническое и достаточно отчетливо выраженное недовольство, которое не переходило в 1610-х годах в восстания только потому, что правительство стремилось всеми средствами избежать их и остерегалось значительно увеличивать налоговые тяготы, предпочитая применять займы у финансистов, залог домена и т. д. Но эти меры могли дать лишь временный эффект, и, когда они оказались исчерпанными, пришлось снова прибегнуть к введению новых налогов и значительному повышению старых. Следствием этого была новая волна плебейских движений, начавшаяся в 1620-х годах.

У французского плебейства изучаемого периода не было отчетливой политической программы (ее не было тогда и у буржуазии). Программа эта была ясна только в той части, которая требовала снижения налогов. В силу слабости и незрелости предпролетарских элементов представления городских народных масс о более совершенном социальном строе и о необходимости борьбы с существующим порядком в делом были чрезвычайно смутны. Правда, религиозные иллюзии и религиозная идеология классовой борьбы XVI в. были уже, в основном, изжиты. Их пережитки сохранились лишь в гугенотских городах в силу особых политических причин, на которых зиждилось гугенотское «государство в государстве».[199] Мечты о возрождении общности имущества и равенства раннехристианских общин, составлявшие суть плебейской реформации, разлетелись в прах. Реальнее была надежда обездоленного ремесленника и рабочего на возвращение в прежнее положение мелкого самостоятельного производителя. Но объективное значение этих надежд состояло в возврате к докапиталистическим отношениям, т. е. было по своей сути реакционным. Поэтому плебейство было прогрессивным не в этих своих мечтах и надеждах, но в той неустанной борьбе, которую оно вело с абсолютистским государством, защищая от посягательств фиска свой кусок хлеба, свою жалкую одежду и жалкое жилище. Эта борьба содействовала воспитанию его политического сознания и выработке революционных традиций зарождавшегося французского рабочего класса. Больше того, она была прогрессивной еще и потому, что, защищаясь от страшного налогового гнета, плебейство вместе с тем защищало от него и буржуазию. Эта защита была вполне реальной. Отмена или снижение какого-либо налога, вызвавшего восстание, были важны не только для плебейства, но и для буржуазии, так как в той или иной степени сокращали и ее долю в уплате этого налога. Отсюда заинтересованность буржуазии в удачном исходе сопротивления народных масс налоговому гнету, отсюда иногда ее попустительство городским движениям на первом их этапе (пока они не обращались против нее самой). Еще до того, как плебс выполнил для буржуазии в 1789 г. всю работу, он многие десятилетия защищал, в буквальном смысле слова, своей кровью ее накопления от посягательств фиска и тем самым ускорял процесс созревания новых прогрессивных форм производства.

Крестьянство

Вместе с плебейством крестьянство было основанием, на котором покоилось все здание французского абсолютистского государства. В силу численного преобладания крестьянства львиная доля доходной части государственного бюджета состояла из налогов, поступавших с основной массы сельского населения. Оно же кормило своим трудом феодальных землевладельцев — дворянство и духовенство.

Эпоха первоначального накопления добавила к ранее существовавшим формам феодального гнета, не отменив их, новую форму, переходную к капиталистической. На крестьянстве лежали теперь не только феодальная рента и налоги, но также и арендная плата, в которой уже не было чистой формы денежной ренты. В связи с этим изменилось и соотношение форм эксплуатации.

Революция цен сократила в несколько раз (не менее чем в 4–5 раз) самую архаичную из этих форм — сеньериальную ренту, и все попытки родовитого дворянства вернуть ее к прежнему реальному уровню (т. е. повысить ее номинальное денежное выражение) не привели ни к чему. Крестьянство оказало этим попыткам решительное сопротивление, а государство и его аппарат не поддержали претензий родовитого дворянства.

Государственные налоги также испытали на себе действие революции цен. Однако абсолютистское государство, обладавшее мощным аппаратом принуждения, могло беспрепятственно поддерживать их на прежнем реальном уровне, т. е. повышать. Следует подчеркнуть, что значительная часть полученных таким путем огромных средств шла на содержание наемной армии, в которой родовитое дворянство всех рангов и достатков играло главную роль. Этим способом (в форме жалованья за военную службу) оно получало частичную компенсацию за сокращение сеньериальной ренты.

Таким образом, рассуждая теоретически (как это иногда и делается), положение крестьянства должно было в XVI в. несколько улучшиться, так как рост налогов компенсировался ростом цен, а реальная сеньериальная рента непрерывно падала. На деле, однако, было иначе.

Ослабление нажима на крестьянство со стороны одряхлевшего родовитого дворянства было возмещено с лихвой появлением ренты, переходной к капиталистической. Платежи по срочной аренде не отставали от роста цен, а их натуральный характер не давал крестьянству возможности самому использовать выгоды от роста цен на сельскохозяйственные продукты; эти выгоды доставались новым землевладельцам, продававшим продукты купцам-оптовикам. Новая форма ренты не только поглотила без остатка реальное снижение сеньериальной ренты, но совместно с экспроприирующим воздействием фискальной системы сама способствовала развитию экспроприации беднейшего крестьянства.

Отметим, что исторически процесс происходил не так, что крестьянство сначала почти освободилось от сеньериальной ренты, а затем было вынуждено уплачивать новую форму ренты. Срочная аренда появилась во Франции в XV в., а в начале XVI в. получила достаточно широкое распространение, между тем как заметное воздействие революции цен начало сказываться только в 30–40-х годах XVI в. Когда родовитое дворянство, вернувшись домой после долголетних войн, попыталось повысить сеньериальную ренту, крестьянство оказало яростное сопротивление, так как повышение платежей означало бы для крестьянства разорение. К тому времени оно уже давно было знакомо с новой формой ренты — арендной платой. Этим же объясняется поддержка, которую крестьянству оказал королевский административный и судебный аппарат, заполненный новыми землевладельцами.

В результате изменений, принесенных эпохой первоначального накопления, сильнее всего стали давить на крестьянство налоги и платежи по срочной аренде, не понижавшиеся от революции цен. Ярче всего их воздействие сказывалось в экономически развитых областях, где процесс экспроприации беднейшего крестьянства приобрел большие масштабы, чем в отсталых окраинных или горных районах страны. В этих последних арендные платежи распространились в крестьянском хозяйстве только в конце XVI в.

Таковы были экономические факторы, способствовавшие прогрессировавшему обнищанию крестьянства. К этому во второй половине XVI в. добавились ужасы междоусобицы: разбой, грабежи, насилия, исчезновение с лица земли целых деревень, запустение и т. д. и т. п. От дворянского мятежа сильнее всего пострадало именно крестьянство. Отсюда усиление классовых противоречий, нарастание протеста, восстания крестьянства.

Значительная пестрота социально-экономических отношений в различных французских провинциях в XVI в. как следствие еще сравнительно слабого развития внутреннего рынка и политической централизации накладывала свою печать и на крестьянские восстания. Несмотря на свою, казалось бы, внешнюю одинаковость, они были очень отличны друг от друга. Один и тот же налог мог вызвать в одной провинции восстание, а в другой лишь недовольство. Особенно обманчива одинаковость восстаний в смысле оценки их следствий. Несмотря на обычные в ту пору репрессии и казни, которыми сопровождалось каждое из подавленных восстаний и которые роднили их (между собой, следствия их бывали очень различными. Налог мог быть отменен, сокращен, оставлен в прежнем объеме, увеличен. Могли быть отменены или, наоборот, оставлены или изменены прежние налоговые привилегии. Все это самым существенным образом отражалось на положении крестьянства отдельных провинций или групп провинций и определяло как их дальнейшее поведение, так и налоговую и политическую линии правительства не только по отношению к крестьянству, но и вообще. Народные восстания, как и другие, более скрытые формы классовой борьбы народных масс, в значительной степени определяли собой налоговую политику правительства, а последняя в свою очередь оказывала огромное воздействие на весь комплекс внутренней и внешней политики. Анализ этих взаимосвязей имеет для исторического исследования большое значение.

Крестьянские восстания второй половины XVI в. не выходили за рамки отдельных провинций или группы провинций. До буржуазной революции конца XVIII в. во Франции не было ни одного общенационального крестьянского восстания, и даже одновременные восстания в разных провинциях были порой отличны друг от друга. Но зато восстаний провинциальных, областных и мелких беспорядков было столько, что их можно с полным правом считать явлением, носившим хронический характер.

К концу 1590-х годов движения были подавлены. Но следствия их были огромны. Сеньериальная реакция в деревне была пресечена, недоимки за прошлые годы сняты, прямой крестьянский налог (талья) снижен. Стремление во что бы то ни стало избежать повторения крестьянских восстаний стало одним из основных стержней политики Генриха IV (равно как и его непосредственных преемников). В конце XVI в. правительство оказалось в трудном финансовом положении: казна была пуста, государственный долг достиг невиданных размеров, а в ближайшем будущем необходимо было выплатить огромные суммы главарям Лиги за их подчинение королю, равно как и долги иностранным государям, не говоря уже о том, что все содержание гугенотского «государства в государстве» было возложено на государственный бюджет (оплата гарнизонов, ремонт укреплений, жалованье пасторам, пенсии вельможам и дворянам и т. д.). Политика Генриха IV заморозила сеньериальные платежи на прежнем уровне, т. е. ущемила материальные интересы реакционной части дворянства, но не повредила хозяйству новых дворян, в котором в ту пору главную роль, играла срочная аренда. Основной целью этой политики было обращение платежных ресурсов крестьянства преимущественно на пользу абсолютистского государства.

Внутренний и внешний мир, наступивший, наконец, на рубеже XVII в., имел для всей страны, в том числе и для крестьянства, огромное значение. Крестьянству был обеспечен мирный труд. Оно могло не бояться самого страшного бича — разбоя и грабежей разнузданной солдатчины, которая усердствовала в этом независимо от того, были ли эти военные отряды иностранными или французскими наемниками, лигерами гугенотами или роялистами. Крестьянство обрело также и беспрепятственный сбыт продуктов своего хозяйства не только на ближайший рынок, но и на дальние, что почти полностью исчезло из практики в 1580–1590-х годах.

Однако разоренная и кругом задолжавшая деревня нуждалась не только в мире, но и в активной помощи. Правительство, само задолжавшее всем (лигерам, иностранным государям, откупщикам, и т. д,) и рассматривавшее мир с Испанией лишь как краткое перемирие, чреватое новой войной, было кровно заинтересовано в быстрейшем экономическом подъеме страны и приняло ряд мер.

Первое место среди них занимает снижение тальи. За период 1596–1610 гг. основной крестьянский налог — талья — трижды был значительно снижен: в 1597, в 1600 и в 1602 гг.[200] Эффект этого снижения Кламажеран оценил в 12 процентов,[201] Марьежоль дал ему денежное выражение: около 2 млн. ливров.[202] Прочие историки повторили эти данные.

Однако средние цифры для пятнадцатилетия (1596–1610 гг.) в целом не столь показательны в этом плане, как цены за более короткий период 1597–1603 гг., охватывающий годы, переломные от войны к миру, и первые годы экономической и политической стабилизации. Рассматривая эти семь лет более пристально, легко убедиться, что правительство отнюдь не вело последовательного курса на снижение тальи, а чередовало годы снижений с годами новых повышений. Если принять за 100 процентов 1596 г. — год максимальной тальи (18 млн. ливров), то получатся следующие данные:

1597 — 90 %

1598 — 90 %

1599 — 98 %

1600 — 89 %

1601— 90 %

1602 — около 80 %

1603 — 88  %[203]

В дальнейшие годы правления Генриха IV талья почти стабилизировалась. Лишь к концу царствования она несколько возросла.

Снижение тальи в 1597–1598 гг. (одно за два года) было несомненно вызвано крестьянскими восстаниями. К этим же годам относятся и неоднократные скидки недоимок за прежние годы. Но в 1599 г., когда положение в стране уже несколько улучшилось, сумма тальи возросла почти до прежнего размера (98 процентов); затем была дважды снижена (в 1600 г. и в 1602 г.) и достигла минимального размера (80 процентов). Анализируя это двукратное уменьшение, необходимо учесть, что правительство, испытывавшее жестокую нужду в деньгах, не пошло бы на такое значительное уменьшение своих доходов без крайней к тому необходимости.

Для рассмотрения этого вопроса обратимся к истории революции цен во Франции на рубеже XVI–XVII вв. В литературе, касающейся этой темы, нет общей для всей страны картины, но все же имеющиеся данные заставляют обратить особое внимание на факты, весьма важные для оценки налоговой политики Генриха IV в эти годы. Разумеется, вызванные ими соображения могут иметь лишь сугубо предварительный характер и подлежат проверке по архивным материалам более широкого охвата, чем те, которые использованы в книгах Раво и Озе.[204]

Революция цен кончилась во Франции в конце XVI в. Быстрый и порой скачкообразный рост цен, вызванный экономическими причинами, принял в 1590-х годах катастрофические размеры в связи с разрухой и голодом — следствиями длительной гражданской войны. В начале XVII в. цены почти стабилизировались; дальнейшее их повышение в первой четверти XVII в. было медленным и незначительным.[205] Однако в последние годы XVI в. и первые XVII в., т. е. как раз в годы неоднократного снижения тальи, имело место кратковременное, но резкое падение цен на основные сельскохозяйственные продукты: зерно и вино. Мир, внешний и внутренний, принес французскому крестьянству низкие, невыгодные для него цены на те продукты, которые он в первую очередь вез на рынок и продавал, чтобы иметь деньги для уплаты налогов. Поднимать свое разоренное хозяйство, отстраиваться, обзаводиться скотом и инвентарем крестьянину пришлось при невыгодных для него рыночных ценах. Ему приходилось больше продавать, чтобы уплатить даже прежнюю сумму налога. Это значит, что при таких ценах сохранение прежней суммы тальи означало на деле ее реальное увеличение и только снижение налога могло привести к реальной же его стабилизации. Этим, возможно, и объясняется политика правительства, которая, надо думать, привела лишь к тому, что до известной степени компенсировала потери крестьян из-за низких рыночных цен.

Если рассмотреть снижение тальи в 1597–1603 гг. в свете этих соображений, то окажется, что уменьшение налога было на деле значительно меньшим облегчением налогового бремени для крестьянства, чем оно кажется на первый взгляд. Именно поэтому взимание даже этой уменьшенной тальи сопровождалось большими трудностями. Правительство неоднократно бывало вынуждено снова и снова снимать с глухо волновавшегося крестьянства значительные недоимки по талье не только за годы, предшествовавшие снижению (до 1596 г.), но и за последующие (1599, в 1600 и, наконец, в 1611 гг. были прощены недоимки до 1603 г.). Длительное крестьянское движение в Оверни в 1599–1600 гг. также вынудило правительство сложить недоимки за прошлые годы и отказаться от повышения налогов. Волнения 1602 г. охватили несколько провинций, хотя и не были чисто крестьянскими. Все это свидетельствует о чрезвычайно напряженной обстановке, в которой правительству Генриха IV пришлось проводить свои налоговые мероприятия.

После 1602 г. наступило некоторое улучшение. Была осуществлена монетная реформа, представлявшая собой девальвацию монеты на 7 процентов, и после нее цены несколько поднялись и стабилизировались.

Из других мероприятий Генриха IV можно отметить неоднократные эдикты, предписывавшие обложение тальей всех лиц, аноблированных (т. е. получивших дворянское звание и, как следствие этого, освобожденных от тальи) в течение предыдущих 20 лет. Если бы эта мера была проведена в жизнь, то доля каждого члена сельского прихода в разверстываемой сумме тальи должна была уменьшиться, и крестьянство действительно получило бы некоторое облегчение. Но имеющиеся данные заставляют сомневаться в выполнении этих эдиктов.[206] Далее, по ордонансу 1595 г. запрещалось отбирать от крестьян за неплатеж тальи скот и сельскохозяйственный инвентарь.[207] Однако, когда оказалось, что это вызвало большие трудности в сборе налога, Королевский совет разрешил не только пренебречь эдиктом, но даже арестовывать неисправных налогоплательщиков.[208] Следовательно, намерения правительства даже в тех скромных размерах, в которых они были задуманы, не получили на практике применения.

Если прямой налог, талья, находился после 1603 г. на более или менее стабильном уровне, то все косвенные налоги значительно возросли, особенно габель и эд. Хотя некоторую долю в возросшей сумме дохода от косвенных налогов следует отнести за счет прижимистой политики Сюлли в отношении откупщиков, все же повышение косвенных налогов не могло не отразиться на положении всех беднейших слоев населения, которые в силу самой природы косвенных налогов всегда страдают от них больше, чем обеспеченные классы. Кроме того, метод взимания наиболее ненавистного всем соляного налога, произвол агентов откупщиков, выколачивавших из народа последние гроши, ложился опять-таки тяжелее всего на незащищенное сельское население.

В итоге налоговой политики Генриха IV в отношении крестьянства общая сумма всех налогов возросла, стабилизирована была одна талья, косвенные же налоги значительно увеличены. Меры, направленные к увеличению числа налогоплательщиков, оказались неэффективными. К этому следует добавить, что предпринятые королем операции по осушению болот и насаждению шелководства требовали таких затрат, которые подавляющая масса крестьян была неспособна вынести.

Следовательно, государство ограничилось минимумом усилий. Возрождение сельского хозяйства после тягот и разрухи гражданских войн было результатом не столько опеки правительства, сколько замечательного трудолюбия французского крестьянства, получившего возможность несколько повысить продуктивность и товарность своего хозяйства. Однако общие условия его существования в начале XVII в. препятствовали всякому значительному и коренному улучшению его положения в целом. Сочетание феодальных пережитков с медленным развитием процесса первоначального накопления, создавая для французского крестьянства двойные тиски, чрезвычайно ухудшало судьбу беднейших его слоев, экспроприируя их или держа в нищете, на грани экспроприации. При таких обстоятельствах беднейшая часть крестьянства крайне настороженно реагировала на всякое, даже незначительное увеличение налогов, а вся масса крестьянства в целом могла вынести лишь умеренный их рост. Эти факты очень существенны для понимания положения крестьянства как непосредственно после смерти Генриха IV, так и в период правления Ришелье.

Прогрессирующее обнищание основной массы крестьянства препятствовало повышению продуктивности сельского хозяйства. К началу XVII в. это стало настолько широко распространенным явлением, что не могло не привлечь внимания современников. «Наши крестьяне, — пишет Монкретьен, — вырождаются и положение их день ото дня становится хуже. Это отражается равным образом и на земле и притом по нашей вине… Не следует в этом винить ни погоду, ни зловредное воздействие небесных светил… настоящей причиной неплодородности нашей земли является бедность крестьян».[209] У того же автора мы находим интересные указания на массовую эмиграцию французских крестьян в Испанию, в плодородные окрестности Валенсии, Мурсии, Севильи и Гренады, опустевшие после изгнания морисков в начале XVII в. Испанские гранды сдавали свои земли в аренду французским эмигрантам, снабжая их скотом и инвентарем, причем арендная плата была значительно ниже, чем во Франции. По словам Монкретьена, общее число эмигрантов составляло в его время около 200 тысяч.[210] Эта огромная для тою времени цифра может до некоторой степени объяснить слабость заморской французской колонизации в ту пору.

Крестьянство было единственным последовательно антифеодальным классом. Этим все сказано. В силу этого у него не могло быть никаких, даже временных, политических союзов ни со знатью, ни со всеми группами дворянства. Ни Гизы, ни гугенотские вожди не имели во время религиозных войн связи с крестьянством. Буржуазия даже и не пыталась возглавлять антифеодальные движения крестьян. Она чувствовала себя более или менее уверенно только внутри крепких стен своих городов, где она еще могла удерживать народные массы в повиновении. За пределами этих стен начинался другой социальный мир, во внутренней борьбе которого она не рисковала принимать участия. Разумеется, экономическое воздействие буржуазии на феодальную деревню было огромно. Но сознательное отношение буржуазии к крестьянским восстаниям всегда было, по сути дела, отрицательным. Справиться с крестьянскими волнениями у нее не было возможности, ибо усмирять их при помощи единственной силы, находившейся под влиянием буржуазии, т. е. плебейства, было невозможно, а буржуазная городская милиция была для этого слаба. Кроме того, эти волнения оказывали опасное для буржуазии заразительное воздействие на массы городского населения. А с тех пор, как буржуазия стала внедряться в сельскую округу, скупая цензивы и фьефы, т. е. с тех пор, как крестьянские восстания стали угрожать ее имуществу, когда она стала дрожать за целость своих прибыльных мыз и виноградников, ее враждебное отношение к борьбе крестьянства могло только усилиться. И действительно, конкретная история крестьянских восстаний XVI в. показывает, что на всех этапах буржуазия не только не возглавляла, но и не поддерживала их. Иначе относились к ним плебейские массы. Плебейство и сочувствовало и поддерживало крестьянские восстания. Однако эта поддержка бывала по большей части пассивной. Каждый из союзников имел не только свои сферы интересов, но в силу специфики налогового обложения в разной мере страдал от тех или иных налогов, бывших, в подавляющем числе случаев, основной причиной крестьянских и плебейских восстаний. Поэтому плебейские и крестьянские восстания далеко не всегда совпадали во времени и в пространстве. Кроме того, в XVI в. плебейские массы находились еще под сильным влиянием не только буржуазии, но и феодальной знати, их борьба была отягощена и затуманена религиозной идеологией. Требования же и программа крестьянства более непосредственно отражали его классовые интересы, состоявшие в ликвидации феодальной эксплуатации как таковой. Социально-экономические чаяния крестьянства предвосхищали строй буржуазною общества, и вся борьба крестьянства против феодальной эксплуатации объективно способствовала разрушению последней и укреплению буржуазных отношений.

Вступая по мере развития товарности своего хозяйства во все обострявшиеся противоречия со всей феодальной системой в целом, которая лежала на крестьянском хозяйстве, как бремя, иссушавшее все его соки, крестьянство постепенно уточняло свою программу. В XVI в. она обычно содержала требования отмены новых налогов при оставлении феодальных поборов на прежнем уровне. Однако в условиях бурной революции цен эти умеренные, казалось бы, требования означали на деле такое значительное реальное понижение эксплуатации, которое практически свело бы ее к минимуму. Поэтому рассмотрение требований крестьянства на фоне конкретной исторической обстановки приводит к выводу, что их истинное значение было гораздо большим, чем это может показаться на первый взгляд.[211] Результатом крестьянских восстаний XVI в. было прекращение феодальной реакции в деревне. Сеньериальная рента осталась на прежнем, т. е. реально сниженном, уровне. Но, оттеснив родовитое дворянство на задний план, сильное абсолютистское государство само стало главным эксплуататором феодально-зависимых крестьян. В то же время оно не только не препятствовало развитию новодворянского землевладения, но способствовало ему, разоряя непомерными налогами беднейших крестьян, экспроприация которых была базой нового землевладения. Поэтому естественно, что сопротивление крестьянства должно было в XVII в. принимать все более и более отчетливый характер антиналоговых движений. Тем самым крестьянские движения стали обращаться против феодально-абсолютистского государства в целом и угрожать самому его существованию.

* * *

Социально-экономические отношения во Франции в начале XVII в. отличались чрезвычайной сложностью и пестротой. При этом следует подчеркнуть деление французского общества на две основные части. В одну из них входили различные группы, составлявшие господствующий класс. В то время они представляли собой преобладающую силу, но не в них было будущее страны. Это был класс в целом обреченный. Он распадался на враждовавшие между собой фракции, из которых феодальная знать, родовитое дворянство и высшее духовенство были сословиями реакционными, а новое дворянство и высшее чиновничество еще не до конца исчерпали свои относительно прогрессивные возможности и служили опорой крепнущему абсолютизму. Но и они должны были в недалеком будущем утратить свою относительную прогрессивность. Борьба этих внутриклассовых группировок отражала процесс складывания дворянского класса эпохи абсолютизма, класса, формировавшегося из средневекового рыцарского сословия и одворянившихся слоев буржуазии. Это была борьба за распределение феодальной ренты, за власть и могущество, и совершенно естественно, что перевес должен был оказаться на стороне новых элементов, сумевших приспособиться к изменившимся экономическим условиям и осуществлявших в своем хозяйствовании формы эксплуатации, переходные к капиталистическим.

Другую часть составляли буржуазия, плебейство и крестьянство, в которых было воплощено будущее страны. Только они своей незаметной повседневной работой активно разрушали устои феодального общества, подготовляя его переход на следующую, более высокую стадию развития. Разумеется, их роль в этом процессе была неодинакова, как неодинаково было в ту пору их отношение к господствующему феодальному строю. Трудовой народ городов и деревень стремился вовсе сбросить со своих плеч тяжкое ярмо эксплуатации. Буржуазия же, сама будучи эксплуататорским классом, пока еще приспособлялась к существующему режиму, находя в нем поддержку своей экономической деятельности и используя его силу для утверждения своей власти над наемными рабочими. Поэтому политический союз этих прогрессивных сил был в ту пору еще невозможен. Крестьянство и плебейство одни вели борьбу с абсолютистским государством, и это обрекало их на новые и новые поражения. Однако следует подчеркнуть, что эта упорная, борьба не допускала возврата к старым, уже изжитым отношениям и способствовала, таким образом, их дальнейшему разрушению.

Глава III.

Регентство Марин Медичи. Мир в Сент-Мену 1614 года

ревога охватила страну, как только разнеслась весть об убийстве Генриха IV.[212] Каковы бы ни были те упреки, которые предъявлялись королю, пока он был жив (тяжелые налоги и близость крайне непопулярной в народе войны были главными причинами недовольства широких слоев общества), все они померкли перед перспективой междоусобицы.[213] Население столицы и всех провинций оплакивало утрату еще недавно столь непопулярного короля, в тревоге ожидая дальнейших событий.

Вопрос об организации нового правительства, т. е. об установлении регентства, приобретал особую остроту. По инициативе старых советников Генриха IV (Вильруа, Жанена и канцлера Силлери) была проделана процедура назначения Парижским парламентом (единственным учреждением, чье решение в данном случае могло иметь хотя бы видимость законности, хотя установление регентства не входило в его права и обязанности) Марии Медичи единственной регентшей с передачей ей всей полноты власти. Самый опасный соперник королевы принц Конде находился в то время в далеком Милане в гостях (точнее в плену) у испанцев. Другого принца крови графа Суассона случайно не было в тот день в Париже. Таким образом, по счастливому стечению обстоятельств назначение королевы регентшей не было никем оспорено, и весь кабинет министров покойного короля остался по-прежнему у власти. Не только старые советники короля, но и часть феодальных вельмож, например Гизы и герцог д'Эпернон, торопили с провозглашением регентства Марии Медичи. Однако ими руководили отнюдь не интересы абсолютизма: они рассчитывали превратить королеву в послушное орудие в своих руках и, оттеснив сперва принцев крови, а затем и худородных министров, сосредоточить в своих руках всю полноту власти.

Но чуть ли не на следующий день после провозглашения регентства Марии Медичи им пришлось оставить надежду на осуществление своих стремлений. Женщина непостоянная и упрямая, Мария Медичи не имела талантов и ума Екатерины Медичи. Но времена были другие, и, главное, королева получила хорошее наследство в лице старых министров.

Политика регентши — это политика государственного секретаря Вильруа, ставшего после отставки Сюлли фактически первым министром, президента Жанена и канцлера Силлери,[214] т. е. тех представителей высшего чиновничества, для которых вопрос о сохранении за собой власти сливался с сохранением политики абсолютизма, единства и цельности государства. Как будет показано дальше, распространенное мнение о господстве Кончини в период регентства Марии Медичи необоснованно.

К чему же сводилась политика правительства?

Для ответа на этот вопрос мы располагаем четырьмя документами первостепенной важности: докладными записками Вильруа 1611, 1612, 1613 и 1614 гг. Две из них: записка 1612 г. по поводу требования графом Суассоном нормандского города Кильбефа и записка 1613 г. в связи с мантуанскнм конфликтом были прочтены в Королевском совете, т. е. были рассчитаны на определенную гласность. Действительно, сведения о них встречаются в мемуарах эпохи. Но первая записка 1611 г.,[215] рисующая положение вещей без всякой дипломатии, могла предназначаться только для королевы. Это обстоятельство придает ей особый интерес: она заключает в себе продуманную программу правительства, и притом в тот момент, когда близкая отставка Сюлли должна была сделать Вильруа почти единоличным руководителем французского правительства.[216]

Полугодовой опыт, накопленный со смерти короля до начала 1611 г., дал возможность Вильруа оценить создавшееся положение следующим образом: опасность заключается лишь в феодальной аристократии и части дворянства. Крестьянство, города, парламенты и духовенство остаются верными трону. Следовательно, главные усилия правительства должны сводиться к всяческому ослаблению грандов, основная цель которых ясна: это захват власти путем использования любых предлогов — религии, «заботы об общественном благе» и т. д. Необходимо всеми способами разъединить грандов, ссорить их между собой, подкупать, отсылать в провинции, где парламенты, генеральные наместники и другие королевские чиновники будут за ними следить и всячески стеснять их действия. Но принца Конде нельзя отпускать от двора. Он все время должен быть на виду, и его попытки заполучить влияние в Королевском совете и притянуть к себе дворянство должны получать немедленный отпор.

Этими мерами Вильруа предлагал изолировать Конде от вельмож, разосланных по провинциям, и от дворянства. Он считал, что в первую очередь необходимо обеспечить спокойствие в столице и при дворе, «где именно и начинается всегда лихорадка гражданской войны». Но и в провинциях от парламентов и роялистически настроенного дворянства (которое следует всячески одарять) необходимо требовать слежки за всеми подозрительными собраниями и т. п. Чтобы лишить грандов возможной опоры в дворянстве и народе (как видим, поведение буржуазии и чиновников не заботит Вильруа), нужно несколько облегчить положение народа и сделать кое-что для родовитого дворянства: увеличить число пехотных и кавалерийских полков и количество придворных должностей.

Итак, усилия правительства должны быть направлены, в основном, на изоляцию феодальной аристократии от дворянства и на ее разъединение. Для проведения этой тактики необходимо сохранение прежнего кабинета министров, но при условии отставки Сюлли. Имя это Вильруа не называет прямо, но требование выставлено им в категорической форме: «нужно быть хозяевами денег и военных запасов, нужно передать управление финансами в руки своих людей», а Сюлли, для Вильруа, никак не мог быть «своим человеком».

Оценка ситуации и программа действий обличают в авторе записки политика школы Генриха IV. Основные мероприятия по отношению к вельможам являются прямым продолжением приемов покойного короля. Задаривания и подкупы при соответствующих обстоятельствах играли немалую роль при Генрихе IV, который скорее купил Лигу, разъединив ее вождей, чем подчинил ее военными действиями.

Таковы принципы Вильруа. Какова же была его практика?

Прежде всего нужно было во что бы то ни стало сохранить в своих руках фактическую власть. Это было достигнуто ценой уступки, которая оказалась, в конце концов, чисто внешней. Под нажимом грандов Королевский совет был реорганизован и чрезвычайно расширен. В него получили доступ принцы крови, Гизы и большинство придворных вельмож.[217] Но именно многочисленность совета обеспечивала свободу действий министров, «которые хотели одни осуществлять полное управление делами, пользуясь авторитетом королевы… Таким образом, раз все получили туда (в Совет, — А.Л.) доступ, там образовалось скорее беспорядочное сборище, чем настоящий Совет. Министры же пользовались особыми приемами у королевы, чтобы говорить с ней сепаратно и подготовлять ее к делам, которые предполагались к обсуждению и решению в Совете в присутствии всех».[218] Претензии графа Суассона на главенствующую роль в правительстве потерпели фиаско. Приезд Конде во Францию в июне 1610 г. тоже ничего не изменил в пользу принцев крови.[219] Грандам удалось выманить лишь крупные денежные куши и право передавать по наследству свои должности.[220] Ценой этой уступки правительство купило, хотя бы на первое время, верность аристократии.

Отмена вызванных войной экстраординарных налогов и понижение цен на соль[221] несколько облегчили положение буржуазии, городского плебейства и отчасти крестьянства. Правительство регентши отказалось и от широко практиковавшейся Генрихом IV систематической задержки в выплате жалованья чиновникам и государственных рент.[222] Кроме того, были отменены эдикты о создании новых должностей.

Отношение правительства Марии Медичи к задуманной Генрихом IV войне с Габсбургами определялось двумя соображениями. Во-первых, было чрезвычайно вaжнo разорвать союз Филиппа III с французской аристократией, превратив Испанию из врага в союзника правительства. Испанцы жадно схватились за принца Конде, рассчитывая с его помощью «перемутить Францию». В атмосфере лихорадочной подготовки войны в 1609–1610 гг. Конде был им особенно нужен. За 12 лет, протекшие с заключения с Испанией мира в Вервене (1598) до смерти Генриха IV, франко-испанские отношения были очень напряженными. Основные противоречия между Францией и Габсбургами оставались в полной силе, и обе стороны понимали, что речь может идти лишь о временной передышке, а вовсе не о дружественных отношениях. Теперь, при ослаблении центральной власти во Франции, Испания могла снова вернуться к субсидированию феодальной аристократии, чего правительство Марии Медичи опасалось больше всего. Во-вторых, война была невозможна по финансовым соображениям. На одни приготовления к ней ушло 8 млн. ливров из 18 млн. бастильских запасов.[223] Нельзя было на эти остатки содержать армию, собранную в Шампани и Дофинэ, а новые налоги были невозможны по политическим соображениям. Поэтому военные действия были сведены к минимуму: французская армия взяла Юлих и передала его протестантским князьям. Но за этим шагом закономерно последовали и другие. Так, например, союз с герцогом Савойским, заключенный незадолго до смерти Генриха IV, терял свое значение в новой обстановке. Вильруа прямо поворачивал курс на союз с Испанией.

Конфессиональные моменты не играли при этом, как и при Генрихе IV, никакой роли. Союзы с Англией, Голландией и Протестантской Унией оставались в силе. Решающим соображением являлась настоятельная необходимость лишить феодальную оппозицию внутри страны какой бы то ни было поддержки извне, и поэтому усилия Вильруа были направлены не только на Испанию, поддерживавшую Конде, но и на Англию и Германию, поддерживавших гугенотов во главе с Бульоном. Кроме того, переговоры об испанских браках (дофина с испанской принцессой Анной и старшей дочери Генриха IV Елизаветы с инфантом) начались чуть ли не с момента рождения этих детей и тянулись непрерывно во все время царствования Генриха IV, претерпевая в связи с годами и событиями всевозможные изменения. Несомненно, что король относился к этому проекту вполне благосклонно, если он вязался с остальной его политикой.[224] Таким образом, Вильруа возвращался к старым планам, поскольку изменившиеся обстоятельства требовали внешнего мира. Но в лице Сюлли он встретил противника этих планов.

Не касаясь вопроса о настоящей роли Сюлли в правительстве Генриха IV, отметим, что в 1605 г., когда его обвинили во взяточничестве и финансовых злоупотреблениях, он сомкнулся с аристократическим лагерем.[225] Такая же комбинация повторилась и в 1610 г. Сюлли стремился опереться на феодальный лагерь и действовать заодно с ним. Это и привело министров к необходимости потребовать отставки Сюлли. Не только Конде, опираясь на своих новых приверженцев, предъявил ряд недопустимых требований, но и Сюлли выступил против намерений Вильруа в области внешней политики. В кабинете произошел раскол. Вильруа, Жанен и Силлери оказались против Сюлли, опиравшегося на грандов во главе с принцем Конде.

Сразу же по приезде во Францию в июне 1610 г. Конде убедился, что правительство регентши отнюдь не было склонно уделять ему какую-либо долю власти, не говоря уже о руководящем положении в государстве. Не рассчитывая осуществить свои намерения без борьбы, он позаботился о союзе с Бульоном, вождем гугенотской партии, еще до своего возвращения во Францию.[226] Через несколько дней после прибытия в Париж в декабре 1610 г. в разговоре с послом фландрских эрцгерцогов он обрисовал положение вещей в королевстве и собственные планы: «Я и мои друзья вовсе не можем и не хотим терпеть правления королевы. Мы будем стараться всячески умалить ее власть, на что она не пойдет и своим отказом даст нам возможность взяться за оружие».[227] Однако очень скоро Конде пришлось отказаться от надежды на помощь «католического» короля, так как весь смысл союза с Испанией, к которому стремился Вильруа, и заключался в том, чтобы лишить Конде помощи Филиппа III. Принцу пришлось устремить главное внимание на союз с Гизами и гугенотами.

Для понимания событий изучаемого периода необходимо пояснить, чем была в те годы гугенотская «партия».

Нантский эдикт отнюдь не встретил особенных восторгов в среде французских протестантов. Он ставил преграды распространению культа и в этом смысле закреплял поражение гугенотов, которые оказались и на будущее время лишь терпимым меньшинством.[228] Гарантии, полученные гугенотами по Нантскому эдикту (крепости, гарнизоны, представители при короле и другие привилегии), были даны на определенный срок и подлежали каждый раз возобновлению, так как не были включены в текст самого эдикта и не были зарегистрированы парламентами. Это была «милость» короля, которая могла быть в любой момент взята обратно и против которой в остальном населении страны (т. е. католическом) существовала стойкая оппозиция, питавшаяся завистью к исключительным политическим привилегиям гугенотов. Сама же партия, уже переставшая расти и существовавшая во враждебной ей среде, чрезвычайно настороженно и ревниво оберегала свои права и, зная их ненадежность, стремилась закрепить их и увеличить.[229] Но в партии не было единства уже ко времени смерти Генриха IV. Царивший в ней раскол настолько очевиден, что не мог остаться не замеченным историками. Однако их внимание сосредоточено главным образом на борьбе двух вождей (Бульона и зятя Сюлли, Рогана) за руководящую роль в партии. На деле же в этом «государстве в государстве» повторялось характерное для всей страны размежевание. Позиция гугенотской аристократии и части родовитого дворянства была идентична позиции их католических собратьев по сословию; страдая наравне с ними от тех же причин, они стремились к тем же целям, что и католические аристократы и дворяне. «Религиозный предлог» меньше, чем в XVI в., скрывал истинные политические цели и тех и других. Довольно многочисленное гугенотское чиновничество (особенно на юге и в Нормандии) было заинтересовано в благах полетты не менее, чем чиновники-католики, и оказалось в итоге одним из наименее стойких элементов среди гугенотов.[230] Гугенотской буржуазии внутренний и внешний мир был очень важен; ее значительные налоговые, торговые и муниципальные привилегии позволяли ей обогащаться скорее и больше, чем купцам-католикам. При непременном условии сохранения за собой этих привилегий она была вполне роялистична.[231] Городские низы гугенотских городов были с ней вполне солидарны в желании внутреннего и внешнего мира, хотя классовые противоречия в гугенотских городах были выражены ярче, чем в католических, в силу большего развития самой гугенотской буржуазии (особенно в Ларошели).

Но если различные социальные слои в гугенотской партии не отличались по своим коренным интересам от католиков, то у каждого из этих слоев было то преимущество, что за ним стояла и его защищала и поддерживала вся военная сила и организация гугенотского «государства в государстве». Правда, на поддержку всей партии в целом можно было рассчитывать только при таких условиях, когда на первый план выступали интересы тоже всей партии в целом и временно оттеснялось различие в сословных интересах. Поэтому в изучаемый нами период основной целью гугенотской аристократии и дворянства было вовлечение гугенотских городов в свою политическую игру и объединение всей партии вокруг принцев. Понятно, что усилия правительства были направлены на предотвращение такого союза.

Обстановка кануна междоусобицы диктовала правительству Марии Медичи крайнюю осторожность по отношению к гугенотам. Сразу же после смерти Генриха IV были подтверждены все их привилегии и при мелких недоразумениях и столкновениях гугенотов и католиков правительство держалось примирительной тактики, а подчас явно мирволило гугенотам. Но оно отнюдь не собиралось предоставлять гугенотской партии новые льготы, и поэтому его дальнейшая политика в этом плане должна была состоять в противодействии попыткам гугенотов увеличить свои привилегии.

Естественно, что, потеряв надежду на помощь Испании, Конде должен был обратить свои взоры на гугенотов и сблизиться с Бульоном. На первых порах ему удалось объединить вокруг себя всех «недовольных», т. е. и Гизов, и Сюлли. Такое соотношение сил обрекло на неудачу попытку Вильруа отставить сюринтенданта финансов в конце 1610 г.: Гизы защищали Сюлли, и Конде поддерживал их. Когда же стараниями Бульона удалось примирить графа Суассона и Конде,[232] образовав таким образом против министров единый фронт, положение Сюлли казалось укрепленным, и гранды перешли в первое наступление.[233]

В декабре 1610 г. Конде предъявил королеве требования, главным из которых было, «чтобы и в Совете и вне его дела, касающиеся управления государством, обсуждались лишь с его (Конде, — А.Л.) предварительного согласия».[234] Кроме того, он хотел быть полным хозяином в своем губернаторстве Гиени и просил вывода из гиенских крепостей королевских гарнизонов, т. е. добивался главенства и в центре и в провинции. На требования Конде королева ответила уклончиво, а вывести войска из крепостей отказалась категорически. Положение было очень тревожным, но в самом начале 1611 г. в результате яростной ссоры Гизов со всеми Бурбонами[235] союз грандов треснул, и они разделились на две большие группы, сохранившие свои  основные очертания на весь период регентства: группы Гизов и принцев крови. Партия последних явилась ядром, к которому не переставали притягиваться все недовольные и обиженные. Гизы же остались в меньшинстве играли роль «лояльных» принцев, которых королева не переставала приманивать, чтобы уравновесить ими растущее влияние Бурбонов.[236]

Ликвидация общего союза знати означала падение Сюлли. Одни Гизы не могли отстоять его,[237] и в конце января 1611 г. Сюлли пришлось уйти с постов сюринтенданта финансов и коменданта Бастилии.

Сюлли был типичным представителем феодально-дворянской верхушки и был связан тесными узами именно с нею, а не с советниками Генриха IV, чуждыми ему не только сословно, но и политически. Его отставка в начале 1611 г. ни в чем не изменила политику правительства Марии Медичи, которая характеризуется не отказом от заветов Генриха IV, но представляет собой политику защиты основ абсолютизма в oбcтaнoвке междоусобицы, вынуждавшей правительство к лавированию и осторожности. Главной целью правительства оставалось сопротивление намерениям феодальной аристократии захватить власть в свои руки.

Таким образом, в итоге первых девяти месяцев регентства министры оказались хозяевами положения. Финансы были в их руках (главным контролером назначили Жанена), союз грандов был разрушен и первое их наступление отбито.

Но это был лишь первый этап борьбы. Потерпев неудачу в своей попытке сохранить пост сюринтенданта финансов при помощи придворных интриг, Сюлли просил поддержки у своих единоверцев. В положенный срок, в конце мая 1611 г., в Сомюре собралась конференция гугенотов.

Контроль за выполнением Нантского эдикта осуществлялся гугенотской партией через специальных ее представителей при особе короля, которые могли в любое время требовать у Королевского совета рассмотрения всех спорных случаев. Для выборов этих представителей и вручения королю наказа партии периодически, каждые три года, собирались политические конференции гугенотов, являвшиеся как бы гугенотскими Генеральными штатами.[238]

Сомюрская конференция подготовлялась в течение года, и Бульон немало потрудился над агитацией среди дворянства; депутаты этого сословия были настроены к правительству в лучшем случае подозрительно, а скорее всего — оппозиционно.[239] Но регентша обещала Бульону включение в состав правительства и губернаторство в Пуату, принадлежавшее Сюлли.[240] Поэтому Бульон выступил на конференции как роялист, и игра его, поддержанная подкупами и ловкой политикой королевских комиссаров, привела к яростной борьбе отдельных групп.

Суть этой борьбы вкратце такова: часть депутатов во главе с Дюплеcси-Морне пыталась возродить ситуацию гугенотских конференций 1596–1598 гг., вынудившую Генриха IV к изданию Нантского эдикта. В 1611 г. программа Дюплесси-Морне,[241] разделявшаяся многими гугенотскими грандами (главным образом зятем Сюлли герцогом Роганом), сводилась к намерению заставить Марию Медичи заключить с гугенотами новый договор,[242] более выгодный для них, чем Нантский эдикт, который значительно укрепил бы политическое могущество гугенотского «государства в государстве». Но планы этой крайней группировки встретили резкое противодействие со стороны гугенотских городов, главным образом Ларошели.[243] Кроме городов, правительство смогло опереться на верноподданных депутатов южных провинций и привлекло на свою сторону вождя гугенотов Дофинэ, герцога Ледигьера.[244] Создавшееся на конференции неравное соотношение сил позволило королеве выйти победительницей: отвергнув все попытки депутатов добиться новых льгот, она распустила конференцию в середине августа.

Надежды Сюлли на поддержку конференцией его требований потускнели очень быстро. Его стремлениям вернуть себе пост сюринтенданта финансов, а также получить взамен утраченной Бастилии какую-нибудь крепость не суждено было сбыться. Ход событий заставил его от всего отказаться и снова удалиться в свои поместья.[245]

Бульон не получил обещанной награды: ему не дали в правительстве никакого места. Поэтому выждав некоторое время, он снова и уже надолго вернулся к принцу Конде и стал затем организатором смуты 1614 г.

Результаты конференции вызвали чрезвычайное недовольство гугенотской аристократии. Но это недовольство было смешано с изрядной долей удивления: слабому правительству, при малолетнем короле, удалось расправиться с гугенотами с такой легкостью, которая была недоступна самому Генриху IV. Причина коренилась не столько в распре грандов, сколько в том чрезвычайном желании мира, которое было высказано многими депутатами и особенно представителями от городов.[246] Такой итог конференции вынудил гугенотскую аристократию изменить тактику; пока же некоторые сеньеры из числа приверженцев Бульона примкнули к партии Конде, в которой конфессиональные различия были стерты.

Благополучный исход Сомюрской конференции позволил правительству предать гласности проект испанских браков, переговоры о которых велись секретно. Протест против заключения этих браков являлся важным козырем в руках принцев крови.[247] Пугая гугенотов последствиями союза Франции с «католическим» королем, принцы крови стремились придать своему сопротивлению этому союзу возможно более широкий резонанс. Параллельно с этим они вели переговоры с савойским резидентом во Франции.[248] Но тем не менее, несмотря на требования грандов отставить старых министров,[249] несмотря на демонстративный отъезд принцев от двора, несмотря на яростные речи графа Суассона,[250] принцам не удалось ничего добиться и в этот раз. Тогда они пошли на удочку обещаний (23 мая в Монтиньи было выработано соглашение между принцами и министрами, обещавшими им решающую роль в управлении и крепости),[251] подписали брачные контракты — и опять ничего не получили.

Итак, никакие комбинации придворных интриг, никакие действия грандов ни на шаг не приближали их к намеченной цели. Путем обмана, подкупов, угроз, натравливания одной группы на другую министрам удавалось парализовать все попытки знати захватить себе хотя бы долю власти. Но такое положение не могло длиться долго. Разочарование грандов в методе придворных интриг привело их в 1612 г. к поискам иных способов борьбы. Они обратили главное внимание на провинции и стали стремиться подкрепить свои позиции усилением своего влияния в среде провинциального родовитого дворянства.

Налоговая политика правительства регентши была осторожной. Займы и трату денежных запасов казначейства оно предпочитало усилению налогов. Его стремление укрепить лояльность буржуазии и чиновничества неизбежно приводило к недовольству родовитых дворян, не позволяло удовлетворить их требования. Денежных ресурсов государства едва хватало на удовлетворение жадности знати, а дворянству доставались лишь крохи. Сразу после смерти Генриха IV дворяне попытались кое-где возродить обычаи времен Лиги, но эти попытки были пресечены в самом же начале.[252] Ожидавшаяся весной 1610 г. война кончилась незначительной кампанией, а вся внешняя политика регентства ставила целью сохранение мира во что бы то ни стало. Поэтому с течением времени из провинций стали приходить все более и более тревожные вести. Не чувствуя на себе крепкой узды, дворяне вновь стали устраивать дуэли а иногда доходили и до открытого сопротивления правительству. Так, например, против беррийского дворянина Ватана, препятствовавшего королевским чиновникам в сборе налогов, пришлось двинуть четыре роты гвардейцев и отряд швейцарцев с четырьмя пушками и взять приступом его замок.[253] В Париже дуэли стали почти повседневным явлением и зачастую превращались в многолюдные кровавые побоища. Королеве пришлось держать под Парижем несколько эскадронов, и парижане брались за оружие при первой же тревоге.[254]

Самым опасным явлением было стихийное тяготение родовитого дворянства к грандам, грозившее любую, даже мелкую ссору между вельможами превратить в реальную угрозу для правительства, тем более, что эти волнения быстро перекидывались на соседние провинции.[255] Когда граф Суассон приехал в свое губернаторство, он был встречен в Руане «невероятным скоплением дворянства, собравшегося со всей Нормандии… многие же созвали соседей и из других провинций».[256] При вести о попытке в 1611 г. герцога Савойского захватить силой Женеву туда устремилось «бесконечное количество дворян, ища в войне приложения своих сил».[257]

Эти тревожные сигналы не могли не беспокоить правительство. Оно попробовало успокоить родовитое дворянство, пойдя навстречу его самым настойчивым пожеланиям. Воспользовавшись тем, что в 1611 г. истек срок откупа на полетту, Вильруа попытался изменить условия для нового откупа, стремясь удовлетворить одновременно и дворян и чиновников. Он надеялся умилостивить чиновников включением в полетту тех важных должностей, на которые она раньше не распространялась (должности президентов счетных палат и палат косвенных сборов, а также главных судей президиальных судов), а также отменой «оговорки о 40 днях» при передаче должности сыну или зятю, что полностью укореняло наследственность. Но зато он ограничил все другие случаи передач и продаж должностей, и эта мера должна была передать в руки правительства много должностей, которые можно было раздать дворянам за умеренную плату. Таким компромиссом правительство надеялось успокоить дворян, не потеряв одновременно поддержки робы. Но надежды Вильруа не оправдались. Чиновничество не желало поступаться ничем. Откуп на полетту был сдан на прежних условиях. Дворянство не только ничего не получило, но и убедилось, что для достижения своих целей ему нужны другие средства. Программа феодальной аристократии обещала ему борьбу за его интересы, чем и объясняется все увеличивающаяся мобильность родовитого дворянства и его концентрация вокруг грандов. Этот процесс значительно изменил соотношение сил уже к концу 1612 г.

Блестящий прием, «какого не делалось раньше ни для одного из губернаторов», устроенный графу Суассону в его новом губернаторстве в Нормандии, внушил ему тогда же дерзкую надежду на получение Кильбёфа, города, который благодаря своему особому расположению в низовьях Сены являлся господином всей торговли между Парижем и Гавром.[258] Обладание этим важным пунктом обеспечивало владычество над Нормандией, одной из самых важных и богатых провинций Франции и «кормилицей» Парижа. Кроме того, оно приближало графа Суассона к Англии и Голландии, откуда он рассчитывал получить военную помощь.[259] В 1611 г. королеве удалось отклонить его требование без особого труда, но через год это оказалось невозможным.

К сожалению, подробная аргументация Вильруа, оправдывавшая отдачу Кильбёфа Суассону в конце 1612 г., осталась мне не известной.[260] Ясно одно: министр, проводивший более двух лет политику постоянных отказов грандам в их требованиях городов и крепостей, считал, что «в настоящее время является менее рискованным и опасным вознаградить и обязать графа, чем отказать ему». Больше всего Вильруа боялся возникновения гражданской войны, потому что тогда «пришлось бы прибегнуть к новым налогам, что имело бы следствием полное разорение народа».[261] «Полное разорение народа» означало неминуемые народные восстания, которых следовало во что бы то ни стало избежать.

Для понимания политики правительства следует учесть обострение «гугенотской опасности». Роган выступил почти одновременно с графом Суассоном, и этим обстоятельством следует объяснить временные успехи обоих. Провал Сомюрской конференции вызвал сильное недовольство сначала среди депутатов, а затем и в провинциях. Поведение Бульона дискредитировало его в глазах гугенотских дворян, взоры которых обращались теперь к его сопернику — герцогу Рогану, которому, как и всем грандам, для осуществления своих целей нужен был свой город, своя крепость. Между тем губернаторство в Сен-Жан-д'Анжели, закрывавшем подступы к Ларошели и господствовавшем над прилегающими провинциями, не давало Рогану полного господства: в этом важном пункте его власть была ограничена не только генеральным наместником, но и мэром, у которого хранились городские ключи. Поэтому хитростью уехав из Парижа (королева стремилась не выпускать его из столицы), Роган добился выбора угодного ему мэра и выставил из города королевского наместника. Этот успех должен был значительно увеличить его влияние на гугенотское дворянство соседних провинций. Поэтому он счел, что ослушание королевским приказам для него менее опасно, чем повиновение им.[262] В свою очередь правительство не рискнуло идти на столкновение с Роганом при создавшейся обстановке: принцы крови не преминули бы использовать гугенотскую оппозицию в своих целях. Королева признала герцога хозяином города.[263]

Эта уступка окрылила Рогана. Завязав отношения с принцами крови[264] и используя недовольство гугенотов (королева отказалась принять жалобы провинций), Роган организовал созыв «окружного собрания» в Ларошели[265] и позаботился о создании в городе соответствующей обстановки. Ни на городской совет, ни на зажиточные слои горожан он опереться не мог. Их роялизм в ту пору был бесспорен. При помощи пасторов и своих агентов Роган постарался использовать закоренелую вражду городских низов против муниципалитета, выраженную в Ларошели чрезвычайно ярко. Встревоженное предыдущими событиями правительство предугадывало возможность народных волнений и заранее послало в Ларошель «интенданта юстиции» Дюкудре.[266] Именно он и сделался мишенью искусно разожженной народной ярости и вынужден был покинуть город, несмотря на заступничество мэра и городского совета.[267] От имени собрания Роган потребовал от королевы признания «окружных собраний» по политическим делам и главное, предоставления им права выдвигать королю своих кандидатов на должности губернаторов и капитанов гугенотских городов и крепостей, а также права распоряжения деньгами, отпускаемыми на содержание гарнизонов.[268] В свое время эти требования составляли программу-максимум гугенотской партии, от принятия которой отказался Генрих IV подготовляя Нантский эдикт. Их удовлетворение означало бы создание автономной и мощной организации под предводительством герцога.

Что могло предпринять правительство при создавшейся обстановке? Под ударом одновременно оказывались не только западные гугенотские провинции и Нормандия, но (через Кильбёф) и сама столица. При этих условиях уступка графу Суассону была необходима. Удовлетворив его, можно было хоть отчасти развязать себе руки для борьбы с Роганом.[269]

Неожиданная смерть графа Суассона (1 ноября 1612 г.) значительно смягчила остроту положения. Изменилась ситуация и в Ларошели. «Союз» Рогана с плебейством мог быть лишь весьма кратковременным. Как только интендант покинул город, народное волнение улеглось. Под сильным давлением городского магистрата партия мира взяла перевес и в окружном собрании. В начале января 1613 г. депутаты его вынуждены были разойтись и принять без дальнейших околичностей королевское прощение,[270] так как все население города совершенно недвусмысленно высказалось против них.[271] Явившемуся в Ларошель с целым отрядом Рогану пришлось отступить перед твердостью, которую выказал городской совет, и перед равнодушием к нему народа. Поэтому он не мог настаивать на своих требованиях и должен был распустить окружное собрание.[272] Ему удалось выторговать лишь удовлетворение некоторых личных требований (главным образом пенсий) и добиться признания королевой окружных собраний.[273]

Следовательно, и этот этап борьбы — уже на более широкой арене по сравнению с 1611 г. — кончился для правительства сравнительно благополучно. Важную роль в данном случае сыграла лояльность Ларошели — этого очага оппозиции и в прошлом и в недалеком будущем. В чисто религиозных вопросах правительство твердо следовало осторожной политике Генриха IV,[274] и в силу этого гугенотские гранды не имели возможности завуалировать свои интересы «религиозным предлогом», а следовательно, найти себе опору в широких массах протестантов, которые хотели внутреннего мира. Тем не менее события 1612 г. обнаружили и слабые места правительства. Одновременная атака с двух сторон причинила ему немало затруднений и вынудила к некоторым уступкам. Такой наглядный урок должен был бы заставить грандов и впредь стремиться к повторению столь выгодной для них ситуации. Но они не были вольны создать такую обстановку. Отсутствие у Рогана прочной почвы под ногами, т. е. выявившийся в 1612 г. роялизм гугенотских городов, обезопасил на некоторое время королевскую власть от гугенотской знати. Принцам приходилось рассчитывать главным образом на самих себя.

* * *

Вскоре после смерти графа Суассона обнаружилось, что эта столь удачная для правительства развязка имела и свою обратную сторону: усиление влияния принца Конде. Оба принца крови с конца 1610 г. условились действовать единодушно, однако соперничество между ними не было изжито, и если оно (несмотря на все старания королевы и министров разжечь это соперничество[275]) и не приводило к открытым столкновениям, все же каждый из них взирал не без зависти на успехи или замыслы другого и подчас отстранялся от непосредственной поддержки своего родича.[276] Такое положение вещей было выгодно для правительства еще и потому, что оно мешало остальным грандам и тяготевшему к ним родовитому дворянству прочно сконцентрироваться вокруг обоих вождей и образовать более или менее монолитную партию. При тех отношениях личной зависимости, которые привязывали дворянина к покровителю-аристократу, всякие разногласия между грандами приводили к колебаниям и среди их клиентелы, разбивая ее на отдельные группы.

Несмотря на свое формальное преимущество первого принца крови, реальных сил у Конде было меньше, чем у графа Суассона. Губернаторство в Нормандии давало Суассону весьма ощутимый перевес над племянником, которого по большей части вовсе не пускали в его провинцию (Гиень), а если уж и пускали, то посылали кого-нибудь для слежки за ним и противодействия его планам. Поэтому Конде пришлось остановить свой выбор на провинции, более близкой к центру, и действовать иным путем. Он стал скупать земли в Берри, тратя на эти покупки большие суммы.[277] Накопленные за предыдущие годы деньги дали ему возможность укрепиться в среде провинциального дворянства.

Прилив к Конде клиентелы Суассона сделал принца единственным и общепризнанным вождем всей оппозиции. К ней примыкали такие крупные персоны, как герцог Невер, губернатор Шампани и начальник всей кавалерии (général de la cavalerie); герцог Мэн, губернатор Иль-де-Франса; герцог Лонгвиль, будущий (в 1613 г.) губернатор Пикардии; герцог Бульон, маршал и принц Седана; маркиз д'Анкр (Кончини), губернатор Амьена и других пикардийских пограничных городов. В их руках были сосредоточены все северо-восточные провинции, и лишь Бургундия отделяла сферу их влияния от Дофинэ, где хозяином был Ледигьер, которого они рассчитывали привлечь на свою сторону.[278] Чтобы заполнить эту брешь и занять своими людьми все восточные провинции Франции, была задумана интрига, при помощи которой герцог Мэн должен был стать губернатором Бургундии. Если бы она удалась, гранды могли рассчитывать также и на отставку «бородатых старикашек», как презрительно именовал д'Анкр министров. И действительно, был такой момент в самом начале 1613 г., когда королева согласилась было на отставку Сюллери.

Самая возможность такой ситуации, пусть даже мимолетной, но о которой не могло быть и речи за два года до этого, достаточно наглядно характеризует возросший за этот срок удельный вес партии Конде. Но принц настолько боялся упустить этот благоприятный случай, что не замедлил снова потребовать себе губернаторство в Бордо и крепость Шато-Тромпет.[279] Вероятно, он рассчитывал вырвать этот лакомый кусок, наподобие того как графу Суассону удалось накануне смерти получить Кильбёф. Но разница заключалась в том, что в начале 1613 г. «гугенотская опасность» была в значительной степени устранена и, следовательно, Конде не представлял серьезной угрозы для правительства. Поэтому Сюллери не был отставлен, а Конде получил в своих притязаниях полный отказ. Все усилия д'Анкра ничем не могли помочь принцу. Безуспешность этих попыток лишь дискредитировала его в глазах грандов. Их охлаждение к д'Анкру имело следствием сближение его с министрами.[280] Последние стремились союзом с фаворитом парализовать на будущее время его интриги против них. Для д'Анкра же это было выходом из затруднительного одиночества.

Конде и его друзьям, к которым присоединился и губернатор Бретани герцог Вандом, не оставалось ничего другого, как разъехаться по своим губернаторствам и замкам. Провал их попытки показал им всю шаткость надежд на обнаружившуюся в конце 1612 г. слабость правительства. Они не учли того, что уступки правительства были вызваны только особым стечением обстоятельств, и потому снова оказались обманутыми тактикой министров.

В 1613 г. принцы не рассчитывали на придворные интриги. Сторонники Конде распустили слух, что принц решил требовать созыва Генеральных штатов, которые одни имеют право назначать регентов во время малолетства королей.[281] Но нападение Савойи на Мантую отвлекло на время Конде от намеченных планов. Перед грандами открылись заманчивые перспективы. Один из них, герцог Невер, был непосредственно заинтересован в мантуанском наследстве.[282] Для всех остальных война, да еще в Италии, сулила богатую добычу. Но прежде всего она открывала возможность поссорить правительство с Испанией, ибо за местным конфликтом двух итальянских герцогов обрисовывались фигуры настоящих противников — Франции и Испании; обе стороны крайне настороженно следили за итальянскими событиями.

Герцог Невер ввязался в войну совершенно самостоятельно, и французское правительство вынуждено было смотреть, как вопреки его намерениям отпор савойской агрессии осуществлялся по инициативе французов и силами французов. Дворяне толпами повалили к итальянской границе. «Правительство находилось в таком затруднении, что принуждено было изыскивать всевозможные предлоги, чтобы удержать большое количество зависящих от герцога Невера дворян, просивших разрешения отправиться к нему за свой счет… Нужно учесть, что помимо общей наклонности французов к ведению войны в Италии партия Невера была очень многочисленна, и племянник его герцог Лонгвиль тоже объявил о своем намерении отправиться к нему на помощь».[283]

В конце мая Королевский совет по настоянию Конде и грандов решил послать в Италию французскую армию для защиты прав мантуанского герцога; но, приняв для виду решение, которое «вложило бы оружие в руки принцев» и неизбежно привело бы к столкновению с Испанией, министры на деле всячески медлили с его выполнением,[284] что было весьма на руку Испании, которая, боясь вмешательства Франции в итальянские дела,[285] столь поспешно воздействовала на савойского герцога и так форсировала мирные переговоры, что уже через месяц стало известно, что Мантуя и Савойя сложили оружие, а в «начале июля во Франции распустили все войска, набранные для помощи мантуанскому герцогу».[286]

Итак, мелькнувшая перед грандами заманчивая перспектива втянуть правительство в войну с Испанией и воспользоваться всеми вытекавшими отсюда выгодами рассеялась. Их единственным ресурсом. осталась внутренняя война, при которой они рассчитывали на помощь савойского герцога, медлившего с роспуском своих войск.[287] В связи с этим изменилось и поведение грандов. Они удалились в свои провинции и сговаривались между собой.[288] Удержать Конде при дворе становилось все труднее, приходилось одаривать его клиентелу, укрепляя тем самым его авторитет среди дворянства.[289] Но министрам удалось вполне разъединить Конде и д'Анкра; последнему дали звание маршала Франции,[290] и между его малолетней дочерью и внуком Вильруа был заключен брачный контракт.[291]

С этого момента поведение д'Анкра изменилось; он совершенно отошел от аристократической оппозиции. Министры использовали его для усиления своего влияния на королеву. Это дало возможность партии Конде начать в печати кампанию против жадности д'Анкра, превращая его постепенно в главную мишень своих нападок на правительство. Наряду с заигрыванием с гугенотами, обливание грязью нового маршала стало одним из методов увеличения популярности аристократической оппозиции.

Таким образом, к концу 1613 г. уже сложилась политическая обстановка самого кануна междоусобицы. Министрам с д'Анкром противостояла знать, возглавляемая принцем крови; небольшая группа Гизов была оттеснена на задний план.

В такой напряженной обстановке в самом конце 1613 г. произошло еще одно событие, оттянувшее на несколько недель окончательный разрыв между грандами и правительством. В Италии возникли новые осложнения. Герцог Савойский продолжал держать под ружьем свои войска, не выполняя условий мирного договора и внушая тем самым серьезные опасения независимым от Испании мелким итальянским государствам.[292] Связи Савойи с Конде делали этот конфликт очень острым и для Франции.[293] Поведение Испании было двойственным. С одной стороны, она стремилась использовать сложившуюся обстановку для нажима на Францию с целью произвести, наконец, обмен принцессами и тем самым привести в исполнение заключенный 30 апреля 1611 г., но неосуществленный пока еще брачный договор. С другой стороны, Испания медлила с эффективными мерами по отношению к Савойе, не порывая при этом с Францией. Конде не преминул использовать эти обстоятельства для нового нажима на королеву.[294]

Положение правительства было не из легких. Все опасности, которые принесла бы с собой война (не с Савойей, но с Испанией, этого не следует упускать из виду), не только не исчезли к концу 1613 г., а, наоборот, чрезвычайно усилились. Но отказ от помощи Мантуе вызвал бы протест не только грандов, но и гугенотов. Они нашли бы общую почву («хоть и были в глубине души одушевлены различными соображениями») в обвинении министров, якобы подкупленных Испанией.[295] Венецианский, английский и голландский резиденты во Франции немало способствовали союзу принцев и гугенотов. Им этот путь казался наилучшим для ликвидации франко-испанского союза, в чем все они были крайне заинтересованы.[296]

8 ноября 1613 г. Вильруа прочел в Королевском совете докладную записку относительно политики Франции в мантуанском конфликте,[297] в которой потребовал усмирения Савойи, ибо дать в этом вопросе Испании перевес — означало, по его словам, «своими руками соорудить ей лестницу, по которой она поднимется до полного господства в Италии, а вслед за тем и во всем христианском мире, каковым намерениям Франция всегда была противовесом».[298] Вильруа предпочитал разрыв с Испанией, если последняя не захочет усмирить савойского герцога.

Нет сомнения, что решительность и категоричность этого вывода больше всего имели в виду Испанию и не замедлили оказать желаемое действие. Уже 4 декабря в Париже был получен ответ: Испания уступала и соглашалась вывести свои войска из Монферрата.[299] Следует подчеркнуть, что в те годы и последующие Испания (в меньшей мере, чем Австрия) не могла обострять свои отношения с Францией. Слабость Испании сказалась уже достаточно отчетливо в 1609–1610 гг., в связи с конфликтом из-за Клеве. Отсюда уступчивость Филиппа III и его готовность к союзу с Францией. Но пришлось уступить и Франции: откладывать осуществление испанских браков оказалось невозможным. Ставила ли Испания это условие как обязательное для разрешения итальянского конфликта? Возможность этого не исключена: есть сведения, что уже в октябре 1613 г. аналогичное желание Испании вызвало тревогу у Марии Медичи.[300] Cловом, в декабре стало известно о назначении церемонии торжественного совершения браков на начало февраля 1614 г., причем принц должен был замещать инфанта, чтобы венчаться с сестрой короля.[301]

«Считая, что решение об этом уже принято, принц решил отъехать от двора».[302] Гранды не смогли достичь своей основной цели — отставки министров никакими «мирными» способами. Им не удалось также втянуть правительство в войну с Испанией. Если бы они допустили совершение испанских браков, они должны были бы отказаться и от надежды на поддержку со стороны гугенотов. Оставался только один путь: война с правительством.

* * *

Характеризуя поведение Конде и его приверженцев в начале 1614 г., один из очевидцев дает краткое, но исчерпывающее объяснение причин готовой вспыхнуть смуты: «... каждый хотел быть приобщенным к самым секретным и важным государственным делам, хотел распоряжаться в управлении (государством), располагать должностями, назначениями, званиями и заведовать финансами.[303]

Поведение грандов в 1614 г. повторяло многие эпизоды гражданских войн XVI в. Некоторые данные позволяют предположить, что на многочисленных собраниях принцев, которые происходили в Париже в начале 1614 г. (как говорили, не без участия английского посла[304]), обсуждалась программа Амбуазского заговора: т. е. захват особы маленького короля. Об этом ходили толки в Париже; папский нунций писал в Рим о намерениях принца явиться в столицу с войском и, подняв народ, добиться отстранения регентши от власти.[305] Но этих данных недостаточно, чтобы с уверенностью приписать грандам такую программу-максимум. К тому же реальная обстановка диктовала другой план действий.

После того, как главные члены аристократической оппозиции разъехались по своим поместьям и провинциям, оставшийся в Париже Бульон объявил королеве в начале февраля претензии грандов и сам поспешил незамедлительно покинуть столицу. Вслед за ним тайком уехал Лонгвиль, и королеве удалось арестовать лишь одного Вандома.

Изменилось поведение грандов и дворян. Невер распоряжался в Шампани как полновластный хозяин и открыто набирал войска без разрешения короля. Один из королевских казначеев, пытавшийся ему воспрепятствовать, был по его приказу наряжен в шутовское платье и провезен на осле по многим городам и местечкам.[306] «И говорить и писать все принялись с большой вольностью».[307] Появилось бесчисленное количества памфлетов, сатир, стихов и т. п., «что обычно предвещает смуту».[308]

Перед своим отъездом Бульон заявил королеве, что гранды намерены собраться в Мезьере (Шампань), чтобы обсудить меры, необходимые для срочного исправления «беспорядка в управлении государством». Кроме того, он изложил причины отъезда Конде и его жалобы. В Королевском совете было решено немедленно отправить к принцу, в его поместье в Берри, герцога Вантадура и государственного советника Буассиза с просьбой вернуться ко двору.[309] Данная им инструкция информирует нас как о существе жалоб Конде, так и о линии поведения, принятой правительством. Конде объяснял свой отъезд прежде всего тем, что его не допускают к государственным делам, не предоставляют ему должной доли в милостях и благодеяниях короля и выказывают ему внешнюю холодность. Все эти жалобы были, разумеется, обоснованы. К управлению его действительно не допускали и во многих его просьбах за друзей и креатур ему отказывали.[310] Но королева (т. е. Вильруа) заняла по отношению к принцу с самого начала переговоров позу изумления перед несправедливостью подобных упреков. Она их категорически опровергала и приводила в подтверждение многие факты, действительно имевшие место. Таким образом, часть выставлялась за целое, и жалобы Конде не оставались без ответа. Но правительство поспешило вырвать из его рук инициативу в очень важном деле: в созыве Генеральных штатов. Конде уже не раз высказывал в частном порядке такое требование, и полная уверенность, что он не преминет в агитационных целях выставить его теперь публично, заставила правительство забежать вперед. Как в инструкциях, так и в циркулярном письме королевы от 13 февраля ко всем губернаторам, парламентам и городам,[311] излагавшем несправедливость жалоб и претензий принца, особенно подчеркивалось решение регентши привести все дела в порядок еще до совершеннолетия короля при помощи «добрых советов» представителей сословий. Однако, надеясь, по-видимому, выпутаться из затруднений с наименьшим риском, Вильруа сознательно допустил в этих документах некоторую туманность формулировки, рассчитывая в случае благоприятного для правительства исхода ограничиться лишь созывом нотаблей.[312]

Итак, в феврале 1614 г. правительство занимало довольно уверенную позицию. В секретной инструкции нет и намека на какие-либо уступки принцу. Вантадур и Буассиз должны были лишь урезонить Конде и предложить ему вернуться ко двору. Когда же Конде удалось избегнуть встречи с королевскими посланцами и переправиться через Луару в Шампань на соединение с другими грандами, в Париже было решено не отправлять к нему больше послов, но принять некоторые меры безопасности: в городах выставить стражу, укомплектовать пехотные и кавалерийские полки, а также приступить к найму швейцарцев.[313] Королеве пришлось изменить и тактику по отношению к Гизам: они и герцог д'Эпернон вновь были обласканы и одарены, равно как и их клиентела, а герцогу Гизу регентша посулила должность главнокомандующего армией.[314] Снова был применен классический метод противопоставления одной аристократической клики другой, не менее зловредной.

Среди самих министров не было единства по вопросу о мерах, которые надлежало принять против грандов. Вильруа и Жанен полагали, что достаточно одного гвардейского полка и отряда кавалерии, чтобы «образумить» совершенно слабых грандов.[315] Но канцлер указывал на другое: на наличие почти всех грандов в партии Конде, на слабость группы Гизон и д'Эпернона и, наконец, на гугенотов.[316]

Он был несомненно прав, и дальнейшие события подтвердили его правоту. У принцев было в ту пору больше сил, чем у королевы.[317]

Неожиданная сдача Мезьера, который был 19 февраля захвачен Невером, подвезшим туда артиллерию, чрезвычайно встревожила правительство.[318] Королева спешно послала в Швейцарию полковника Галати, и тому, при помощи французского посла, удалось ликвидировать попытки принцев нанять швейцарцев в свое войско. Обе стороны вооружались и набирали солдат.

В такой обстановке Конде выпустил 19 февраля манифест, который был вручен королеве 21-го.[319] Этот документ отражает основную причину недовольства грандов в очень ясной форме, и современники правильно его истолковали.[320] Принц выдвигал против правительства регентши конкретные обвинения; первым и основным было отстранение принцев и коронных чинов от управления государством, превращение их в ширму, за которой «худородные» министры могут «царствовать, пользуясь беспорядком».[321] Именно к этой горсточке людей, присвоивших себе главные функции в государстве, были обращены дальнейшие претензии. Поскольку Конде рассчитывал привлечь к себе гугенотов именно при помощи протеста против испанофильских тенденций правительства, он не только обвинил министров в заключении союза с Испанией без обсуждения его условий с принцами и в желании осуществить испанские браки до того, как они будут одобрены на Генеральных штатах,[322] но также тщательно подобрал и выставил в манифесте все частные случаи попустительства Испании за истекшие четыре года.

В подборе упреков, касающихся внутренних дел королевства, легко проследить все ту же аристократическую тенденцию. Особенно возмущает принца назначение на должности «недостойных и неспособных людей», т. е. королевских ставленников. Конде считал, что при назначении на должность следовало запрашивать мнение принцев и назначать «людей способных» (т. е. тех, на кого укажут гранды).[323] Тем же способом должны назначаться и послы.[324]

В этой части манифеста, отведенной критике действий правительства, прощупывается программа феодальной реакции — господство в центре (в Королевском совете) и в провинциях (губернаторства и крепости). Но в своем первом публичном выступлении, долженствовавшем завоевать ему симпатии широких кругов населения, Конде не мог выставлять свои требования открыто; он мог рассчитывать лишь на подготовку почвы для них. Поэтому в той части манифеста, которую можно охарактеризовать как попытку использовать в своих интересах недовольство самых различных общественных группировок, принц вынужден осторожно лавировать между ними, умалчивая об острых разногласиях и ограничиваясь эклектическим набором жалоб на тяжелое положение различных слоев общества. Но при всем том его ориентация на родовитых дворян с учетом их коренных претензий выступает и здесь вполне отчетливо: «Дворянство обнищало и разорено… удалено от судебных и финансовых должностей за неимением денег, его жизнь и состояние отданы в чужие руки».[325] На фоне этой ламентации жалобы на обременяющие народ налоги, на недостаточно тщательное выполнение указов о гугенотах, на помехи парламентам в отправлении их функций звучат гораздо скромнее.

Нащупывая себе союзников во всех сословиях и во всех лагерях, на этом первом этапе пробы сил и открытого выступления против правительства гранды были связаны в своих требованиях к нему. Положительная программа манифеста сводится к требованию немедленного созыва Генеральных штатов и отсрочки до них испанских браков. Она маскирует истинные цели инициаторов смуты и воплощается в такую форму, которая удовлетворила бы всех и концентрировала бы оппозицию всех слоев общества против правительства. Требование «свободных и обеспеченных» (libres et seurs)[326] Генеральных штатов, — т. е. со свободными выборами без нажима со стороны королевской власти и с правом не только выслушивать отчеты королевских чиновников, но и самим свободно говорить и вносить предложения, — открывало заманчивые перспективы для всех, кто собирался воспользоваться Генеральными штатами, а ими были в первую очередь сами гранды. Это был удачный и не раз испробованный в XVI в. прием, дававший возможность под дискредитирование правительства регентши и реформу его в феодально-аристократическом духе подвести достаточно широкую базу.

Манифест был напечатан и разослан с сопроводительными письмами парламентам, губернаторам, городам и видным лицам. Все парламенты сочли долгом отправить королеве свои пакеты нераспечатанными.[327] Парижский парламент показал почин, хотя Конде и писал ему: «Именно вам, которых я считаю главными опекунами государства, я хотел бы как можно лучше объяснить свои действия и отчитаться в них». В широком распространении манифеста сомневаться не приходится. Возбуждение, разогретое предыдущими событиями, усилилось еще больше. Появилось множество памфлетов: «discours», «remonstrances», «réponses» и, наконец, ответное письмо королевы.

Оно датировано 27 февраля, но было опубликовано и распространено несколько позже в начале марта,[328] после неоднократного обсуждения в Королевском совете. Смысл этого обсуждения вскрывается из анализа двух вариантов этого документа. Первоначальный текст был подписан королевой 27 февраля, но затем в него Вильруа внес многие собственноручные изменения.[329] Этот исправленный текст и был напечатан отдельной брошюрой, а также в Mercure français.[330]

Характер исправлений недвусмыслен: все они, вплоть до чисто стилистических, имеют целью смягчить первоначальную редакцию, в которой были вскрыты истинные замыслы Конде, клонившиеся к отставке министров. Сравнение двух редакций этого документа, предназначенного в первую очередь для широкой публики,[331] дает возможность истолковать его окончательный текст как стремление сгладить наиболее острые разногласия между министрами и грандами, перевести их в сферу дипломатических препирательств по поводу общественных интересов (intérêts généraux, как их тогда называли в отличие от intérêts particuliera, или проста le particulier, с которыми единственно и следовало всерьез считаться). Перейти в будущем к переговорам с грандами от этих разногласий было бы легче, чем от публичного признания дилеммы: «или мы, или вы».

Чем же был вызван в тот момент такой поворот в политике Вильруа? Ответить на этот вопрос можно лишь предположительно. Свидетельство Поншартрена позволяет считать переделку ответного письма королевы результатом многочисленных дебатов в Королевском совете, закончившихся лишь в начале марта. Для этого же времени мы располагаем еще одним документом: докладной запиской Вильруа, датированной 10 марта, которая тоже говорит о разногласиях в Совете и резюмирует их.[332] Но записка Вильруа отнюдь не рассчитана на широкое распространение и не получила его: ни в мемуарах, ни в письмах современников нет на нее никаких намеков[333] (в противоположность аналогичным случаям в 1612 и 1613 гг.). В записке указаны и причины, вызвавшие эти дебаты. Из сопоставления очень близких по времени дат (27 февраля датирован первый, отвергнутый вариант письма королевы, а через 11 дней составлена записка Вильруа) можно вывести заключение, что та же причина, которая вызвала переработку текста письма королевы, послужила и толчком для сочинения докладной записки. Причина эта заключается в том, что принцы обещали сложить оружие, всячески содействовать испанским и английскому[334] бракам и вообще не выходить из воли королевы, но при одном условии: Конде требовал себе крепость в городе Амбуазе,[335] а другие гранды предъявляли аналогичные претензии.

Вильруа предлагает королеве удовлетворить требования принцев и мотивирует свой совет. Он опирается прежде всего на сложившуюся ситуацию: парламенты и другие верховные суды, так же как и города и все чиновничество, остались верны королю. Однако о грандах и дворянстве он может сказать лишь то, что «изрядное их число» служит королю верой и правдой (но он вынужден признать, что эта вера и правда покупается правительством дорогой ценой). Гугеноты как будто тоже привержены более к миру, чем к войне. Но Вильруа подчеркивает, что такая более или менее благоприятная для правительства обстановка может резко измениться с началом гражданской войны. Во-первых, открытие военных действий объединит Конде с гугенотами: «он ринется в их партию, чтобы усилить религиозным предлогом уже выставленный им предлог общественного блага, и последствия этого союза могут оказаться гораздо более пагубными, чем они кажутся сейчас». Далее, война охватит все провинции и принцам может попасть в руки не один Амбуаз, а много других, более важных крепостей. Вильруа формулирует: «Нынешняя смута имеет очень глубокие корни». Ее можно обезвредить рядом мер. Надо поступиться Амбуазом, допустить грандов в Совет, отменить продажность должностей, особенно придворных, уничтожить полетту и улучшить систему раздачи пенсий и даров. Таким образом, программа, изложенная Вильруа, клонится к тому, чтобы удовлетворить претензии родовитого дворянства и привлечь его на свою сторону. Вильруа боится также и Генеральных штатов, поэтому все эти меры должны быть проведены до их созыва: предлог «общественного блага» будет вырван из рук грандов, а их самих можно будет снова разъединить. Тогда они не смогут найти себе никакой поддержки «в результате тех благодеяний, которые королева окажет обществу».

Основная цель, которую ставит себе Вильруа в этой записке, вполне ясна. Считаясь с серьезными трудностями положения, он советует лишить грандов возможности базироваться на предлогах «общественного блага», и для этого прокламировать намерение правительства заняться реформами, а также пообещать Конде Амбуаз. Когда же королева перетянет общественное мнение на свою сторону, можно будет разделаться с грандами без особого труда.

Однако, выставив такую программу, Вильруа не перешел сразу же к ее осуществлению. Возможно, что он встретил в Совете слишком яростное сопротивление Гизов, чье влияние сильно возросло в виду возможной войны. Но вернее, что записка не была даже и оглашена и явилась лишь материалом для беседы с королевой, подобно записке 1611 г. Это объяснило бы молчание современников не только о ней, но и об изложенных в ней фактах, ставших достоянием гласности лишь позже, во время переговоров в Суассоне (например, о требовании принцем Амбуаза). Будь эта записка зачитана на заседании Совета, сведения об уступчивой позиции правительства несомненно дошли бы в той или иной степени до любопытных, которыми кишел Лувр, и до мятежных грандов. Между тем, вся дипломатия королевской делегации во время апрельских переговоров построена на выдерживании непоколебимой линии сопротивления грандам в их основных требованиях и в скрывании от них трудностей, с которыми правительству приходится считаться. Поэтому записку Вильруа следует рассматривать как секретный документ, дающий правильную оценку событий и указывающий способ действий на довольно большой отрезок времени.

Официальным же выражением политики королевской власти в начале марта 1614 г. явилось письмо королевы. Анализ его показывает, в каком виде Вильруа стремился изобразить восстание грандов перед лицом общественного мнения, и те цели, которые он при этом ставил.

Требование Конде созвать Генеральные штаты Вильруа обезвредил выражением радости по поводу «одобрения» принцем проекта королевы, объявленного еще 13 февраля. Упрек относительно испанских браков был отведен указанием на то, что принцы крови сами их одобрили, дав свои подписи на контрактах. Обвинения против министров королева принимала на себя, превращая полновластных и самостоятельных правителей в своих покорных слуг. Дальше королева заявляла, что ее постоянным желанием было составить Совет именно только из принцев, пэров и коронных чинов. Но в своих попытках в этом направлении она ни от кого не встречала помощи.

Прочтя все эти объяснения (а также и другие, по более частным вопросам), всякий должен был согласиться с выводом королевы, что целью грандов было «просто дурно истолковать все, что было сделано после смерти короля и что, тем не менее, счастливо привело к благу и удаче всех дел и внутри королевства и вне его».[336] Такое заключение казалось тем более обоснованным, что перед тем королева, подобно Конде, перебрала все сословия и каждому указала на опасности гражданской войны и ущерб, который последняя нанесла бы им. Духовенству она посулила в случае успеха гугенотов «гибель и разорение». «Память о нищете и ужасах гражданских войн еще настолько жива», что все, кто пошел бы на удочку «облегчения народа» от налогового бремени, скоро раскаялся бы.[337] О городах королева говорит уверенно; она знает «что они не последуют за виновниками смуты». Но и по отношению к городам у правительства был слабый пункт: оно не имело возможности снабдить их достаточными гарнизонами. Поэтому оно перелагало защиту их от посягательств грандов на самих же горожан. Самое трудное дело для королевы — усовещевание родовитого дворянства — удалось ей несравненно хуже. Королева могла лишь пообещать, что о продажности должностей рассудят Генеральные штаты, а также указать, что именно провинциальному дворянству она раздала гораздо больше денег и должностей, чем Генрих IV. В остальном, она в красивых словах понадеялась на соблюдение «благородным дворянством» своего долга по отношению к королю, несмотря ни на какие соблазны. Если учесть, что в эти самые дни публично ставился и дебатировался вопрос о том, на чью сторону должен перейти дворянин, земля которого зависит от кого-либо из мятежных принцев: на сторону сеньера или короля,[338] слабость позиции правительства в одном из решающих пунктов сказывается особенно ярко.

Неуверенность регентши в основной военной силе государства — дворянстве — диктовала тон и содержание письма. Пресечь смуту мирным путем, добиться возвращения принцев ко двору, чтобы «прекратить все беспорядки и волнения, которые происходят в провинциях королевства»,[339] являлось его основной-целью. Но этому возвращению правительство еще считало возможным ставить некоторые условия: принцы должны отказаться от требований отсрочки испанских браков, а также «свободных и обеспеченных» Генеральных штатов,[340] не говоря уже о том, что публичное порицание политики регентши и образование всевозможных партий никак не могут быть терпимы.

Итак, королева звала назад своего племянника, которого она стремилась изобразить не слишком виновным.[341] В случае если бы этот маневр удался, можно было бы прийти к какому-нибудь с ним соглашению без лишнего шума и затем осуществлять план действий, начертанный Вильруа в докладной записке.

Весь март ушел на рассылку письма королевы по провинциям,[342] а также на сношения с принцами, находившимися в Мезьере. С письмом королевы к ним был послан близкий принцу человек, президент де Ту. Он должен был предложить грандам вступить в переговоры и, вероятно, прощупать их действительные планы и возможности.

В течение марта же стало вырисовываться более отчетливо и соотношение сил, подтвердившее суждение Вильруа в докладной записке. Важное преимущество правительства состояло в том, что все города остались на его стороне: «королева была очень удовлетворена тем, что парламенты, города и коммуны, не исключая даже тех, где преобладали гугеноты, остались верны своему долгу королю».[343] Такая позиция городов таила для грандов немалые опасности: «принцы могли бы достичь очень многого, если бы не натолкнулись на преграды при переправах через реки[344] и на препятствия со стороны городов, которые твердо держались так называемой королевской партии. В распоряжении принцев находились лишь города, расположенные в их доменах,[345] а также те, где они имели свои гарнизоны; таким образом, им было крайне трудно соединить свои силы… Все города остались под королевским знаменем и добросовестно несли стражу, и в этом и заключалась главная сила короля, потому что без хороших пристанищ (bonnes retraites) и переправ те, кто шатаются по полям, быстро попадают в затруднительное положение».[346] В этот момент особенно ярко сказались результаты политики королевской власти, чинившей грандам всевозможные препятствия в их стараниях заполучить в свои руки укрепленные пункты и обеспечить себе верность комендантов крепостей. Но решающее значение в деле сохранения городов на стороне короля следует приписать весьма активной роли буржуазии и чиновничества. Интересная ситуация создалась в Руане. Город не имел губернатора и королевского наместника,[347] а городская милиция в результате длительного конфликта между парламентом и муниципалитетом была без капитанов. У Конде было немало сторонников в Нормандии, и в самом Руане его эмиссары вели активную пропаганду. Перед лицом такой опасности были на время забыты все распри между парламентом, другими судами и городским советом. Парламентом был организован особый совет, куда вошли президенты судебных палат и других организаций города, «чтобы обеспечить все необходимое для блага короля и сохранения города». Этот совет заправлял всеми делами в городе и провинции и действительно сумел предотвратить попытку грандов захватить Руан.[348] Подобные же попытки, вероятно, предпринимались в марте 1614 г. и по отношению к другим городам, ибо многочисленные данные, которые имеются для апреля, свидетельствуют, что ни один из городов северо-востока Франции, как в захваченных принцами районах, так и в прилегающих провинциях, не ускользнул от их внимания и подвергался в той или иной мере опасности захвата. Но все эти старания потерпели фиаско. Гранды не смогли привлечь города на свою сторону ни силой, ни хитростями.

Однако с родовитым дворянством дело обстояло иначе. Его поведение внушало правительству немало обоснованной тревоги: «Силы грандов были значительны, как потому что они выступили первыми (ведь те, у кого чешутся руки, бегут под первые же развернутые знамена), так и вследствие большого количества сеньеров, согласных с жалобами принца, а каждый из них вел за собой большую свиту как из своих приближенных и подданных, так и из друзей. Вся провинция Берри, а также Солонь вплоть до Бос и шартрской области были вооружены; в особенности сильно было смятение в Берри… потому что большая часть дворянства этого края… села на коней, чтобы следовать больше за принцем, чем за королем (что не мешало им утверждать, что они служат королю и на этот раз). Отсюда движение распространилось и в соседние провинции Пуату и Турень, а затем в Анжу и Мэн. Это пламя незамедлительно перекидывалось из одного места в другое при помощи слухов, твердивших о том, что все это замышляется для реформы государства, облегчения народа и сохранения королю его короны и власти».[349] Этот анализ положения, которым мы обязаны роялистически настроенному современнику, подтверждается и другими свидетельствами. Герцог Вандом, которому удалось убежать из-под ареста в Лувре, захватил в своей провинции Бретани крепость Ансенис (близ Нанта), и к нему стянулась большая часть дворянства, как Бретани, так и Анжу и Мэна.[350] В нижнем Пуату и в Бретани наблюдались скопления дворян и раздача поручений по набору вооруженных сил.[351] В Нормандии дворяне укрепляли свои замки, набирали солдат и платили им деньгами, отобранными от королевских сборщиков тальи.[352] Если так обстояло дело в сравнительно спокойной Нормандии, то легко себе представить, что делалось в Шампани, где были сосредоточены главные силы принцев и куда все время стекались новые группы дворян.[353]

Беспрерывное увеличение партии Конде было особенно опасным для правительства, которое, несомненно, в особенности на первых порах, не ожидало, что «зараза» распространится столь быстро и далеко. Королева готовилась к военным действиям и набирала войска. Из Бастилии был вынут (впервые за все время регентства) сперва один миллион ливров, затем еще полтора миллиона.[354] Но меры, которые правительство могло предпринять с целью парализовать растущее дворянское движение, были явно недостаточны. Оно разослало по провинциям полицейские отряды (prévôts des maréchaux), но Дюплесси-Морне писал королеве (в качестве губернатора Сомюра), что вследствие волнений в округе он полагает, что если положение ухудшится, потребуются более крупные силы.[355]

Гугенотская аристократия также внушала правительству немало опасений. Если гугенотские города и держались «королевской партии», то поведение грандов было столь же подозрительным, как и поведение многих католических дворян.[356]

Миссия президента де Ту затянулась, так как он не застал Конде в Мезьере и отправился к нему в Седан. Картина, которую он там имел возможность наблюдать, была отнюдь не утешительна. «Принцы были окружены дворянством, которому они раздавали поручения по набору войск,[357] хотя время года было достаточно неподходящим для открытия военных действий».[358] Свои впечатления де Ту резюмировал по возвращении в Париж: «зло было на деле гораздо более значительным, чем он раньше полагал. Не только тон Конде и его приверженцев становился день ото дня все более резким, но в Мезьере не было недостатка и в войсках; если дело дойдет до разрыва, гугеноты присоединятся к принцам».[359]

Ввиду всех этих обстоятельств де Ту должен был при обсуждении вопроса о месте будущей конференции пойти навстречу желаниям принцев. Не имея на то никаких специальных полномочий, он разрешил им привести в Суассон, где должны были происходить переговоры, свой гарнизон и расположить в округе войска в количестве 4–5 тысяч пехоты и 500–600 кавалеристов «для лучшей безопасности принцев и для обеспечения им пристанища, если в том представится необходимость».[360] Королева же отвела из города свои войска на 25 лье.

Суассон лежит на полпути между Мезьером и Парижем. В результате этой важной уступки принцы перевели свои войска от границы в город, от которого до столицы был один день пути. В такой обстановке должны были начаться переговоры.

* * *

В начале апреля принцы съехались в Суассон, приведя с собой около 4 тысяч пехоты и 600–700 конных.[361] 7 апреля туда же явились и делегаты короля во главе с герцогом Вантадуром. Реальным руководителем делегации был один из лучших дипломатов Генриха IV (если не самый лучший), главный контролер финансов, президент Жанен, глубокий старик, так же как и Вильруа. Их сопровождали президент де Ту и два государственных советника — Буассиз и Бюльон. На долю последнего выпала роль связующего звена между двором и делегатами. В силу полученной инструкции делегаты сами ничего не решали и сносились с королевой, с Вильруа и со всем Королевским советом.[362]

На первом же заседании конференции 8 апреля принцы выставили свои основные общие требования: 1) созыв Генеральных штатов, 2) отсрочка на год испанских браков, 3) разоружение с обеих сторон.[363] Но помимо этих официальных заявлений, в частной и секретной беседе с Бюльоном, который должен был отвезти королеве требования принцев, герцог Бульон раскрыл и «частные» их пожелания: Конде желал получить. Амбуаз, а Невер — Мезьер.[364]

Настроения грандов очень беспокоили делегацию. Боясь снова быть разделенными хорошо известной им тактикой министров, гранды держались сплоченно и не шли на сепаратные переговоры. Они всячески подчеркивали, что ждут помощи со стороны гугенотов, и нисколько не скрывали, что требование отсрочки испанских браков было выставлено ими с целью обострить отношения королевы с Испанией и привести ее к отказу от этого договора. Делегаты с жаром протестовали против отсрочки, справедливо усматривая в этом пункте стремление грандов образовать совместно с гугенотами прочную партию на будущее время и тем самым создать условия для продолжения смут. На заседаниях присутствовали также уполномоченные от Вандома, Ретца и Рогана; следовательно, разговоры о союзе с гугенотами велись не для простого устрашения королевской делегации, а имели под собой реальную почву.

В силу этого Жанен сделал ясный вывод — надо идти на мировую.[365]

12 апреля Бюльон привез из Парижа ответ королевы, которая соглашалась на общие требования грандов, отсрочивая, однако, заключение испанских браков не до Генеральных штатов, а до совершеннолетия короля (в конце сентября 1614 г.). Обсудив этот ответ, гранды потребовали, чтобы он был представлен им в письменном виде, особенно пункт об отсрочке. Имея в руках документ об отсрочке и пользуясь им как магнитом, к которому притянулись бы все враги Испании, включая и иностранные государства, Конде собирался организовать себе партию, еще более опасную для правительства, чем это показалось Жанену с первого раза.[366] При таких обстоятельствах сохранение союза с Испанией приобретало сугубое значение: «Я считаю испанские браки совершенно необходимыми, так как вижу… что в будущем король будет очень нуждаться в помощи» (Испании, — А.Л.).[367] Поэтому, стремясь найти выход, который не вызвал бы конфликта с Испанией, Жанен считал возможным дать письменное обещание отсрочки, но без указания, что оно дано по требованию Конде.

Итак, с самого начала переговоров делегаты встретились с серьезными трудностями, и не по поводу «частных» требований, а в связи с одним из главных пунктов. Гранды имели в своих руках такое оружие, при помощи которого можно было принудить королеву к выполнению их личных желаний. Но по своему существу эта тактика была настолько шаблонна, что современники ее быстро поняли: «если не устроятся дела, касающиеся личных интересов принцев, нельзя рассчитывать на сколько-нибудь длительное соглашение».[368] 15 апреля принцы открыто высказали свои личные желания, т. е. назвали требуемые ими крепости.[369] Жанен был подготовлен к этим требованиям. Переписка его с Вильруа вскрывает полное их согласие по вопросу о необходимости поступиться Амбуазом и Мезьером ради сохранения мира. Оба они советовали королеве открыть военные действия против принцев лишь в самом начале, когда, по их мнению, можно было захватить грандов одним ударом.[370]

Однако в Париже отнеслись к требованиям принцев совсем иначе. Слухи об этих претензиях дошли до двора ранее прибытия туда Бюльона и вызвали, по словам Вильруа, «досадный трезвон» (un tintamare fascheux).[371] Поскольку тайна была уже разглашена, Бюльону не оставалось другого выхода, как доложить обо всем на Королевском совете, собравшемся 16 апреля (он вызвал этим поступком чрезвычайный гнев принцев, стремившихся обделать свои «личные» дела втихомолку). Требования Конде встретили ожесточенный протест со стороны вельмож, оставшихся «верными» королю, и этот протест сопровождался весьма прозрачными угрозами покинуть королеву, если она удовлетворит требования мятежных принцев.[372]

Королева очутилась между двух огней. Вильруа писал: «Ее величество боится, что, одарив одних, она все равно не приобретет их верности, а только потеряет других».[373] И несколькими днями позже: «Желание королевы заключается в том, чтобы удовлетворить тех, кто ей здесь служит, и поддерживать их в их добрых намерениях, но этого можно достичь лишь дорогой ценой. Надо будет им отдать новые места, и таким способом мы скоро разделим провинции (между ними, — А.Л.). Подумайте сами, к чему это может привести и в каком положении останутся король и королева после такого раздела верховной власти (autorité souveraine), которая, будучи презираема подданными, падет еще ниже в глазах иностранных государств».[374] Последняя фраза отражает известные колебания Вильруа; он сам признает, что его аргументы в пользу мира и отдачи Амбуаза и Мезьера слабы и встречают серьезные возражения «ввиду прошлых событий и ранга тех персон, которые замешаны в этом деле».[375] Особенно болезненно королева реагировала на требование принцев отдать Неверу захваченный им Мезьер: после всех протестов правительства это означало бы полную его капитуляцию.[376] «Что касается Амбуаза, я вижу лишь твердую решимость не отдавать ничего другого, кроме Шинона»,[377] — пишет Бюльон о попытке заменить важную крепость другой, менее важной.

Как видим, партия, стоявшая за войну, т. е. Гизы и все, кто к ним примыкал,[378] имела в тот момент сильное влияние на королеву. Чтобы правильно оценить всю трудность положения правительства, надо ясно представить себе, до какой степени продажной и ненадежной была та часть знати и дворянства, которая примыкала к «королевской партии». Каждый день можно было ожидать, что тот или иной перебежит в лагерь мятежных принцев, каждого надо было одаривать и закреплять за собой разными посулами.[379]

Война с Конде вынудила бы королеву предоставить командование своими военными силами Гизам и д'Эпернону, а это, по справедливому замечанию Ледигьера, заставило бы гугенотов обязательно примкнуть к Конде, чтобы обеспечить себе безопасность; значит, война велась бы уже не между королем и мятежниками, но между домами Гизов и Бурбонов.[380] C другой стороны, уступив Конде, королева вызвала бы против себя бунт Гизов: «Они предсказывают ей всякие несчастья, которые будут ее преследовать, если она удовлетворит личные претензии принца и недовольных из его партии; они заявляют, что также будут вынуждены удалиться».[381] Понятно, что в таком положении королева действительно «не знала, какому святому молиться и какое решение выбрать».[382] Поэтому Вильруа и резюмировал с грустью: «Итак, сударь, наши дела в очень плохом состоянии, так как мы не можем ни заключить мира, ни решиться на войну».[383]

Из сказанного ясно, что так называемая партия войны, т. е. Гизы и д'Эпернон, стремились прежде всего к уничтожению своих соперников, т. е партии Конде. Война была для них средством целиком забрать королеву «в свои лапы», а победа над принцем принесла бы прежде всего победу им в Королевском совете. Война была бы продолжением борьбы двух групп феодальной оппозиции и несла с собой огромную опасность для королевской власти. Любой ее исход (победа той или другой партии) дал бы победившей группе перевес над министрами. Гизы прикрывали свои цели благовидными предлогами, но и королева и министры со своими приверженцами прекрасно понимали это. «Тысяча возражений (против мира, — А.Л.) выставляется здесь теми, кто стремится к смутам, но это прикрыто предлогом сохранения королевской власти»,[384] — писал Бюльон 24 апреля из Парижа в Суассон.

Распространенное в исторических трудах мнение, что министры не хотели воевать из трусости, является необоснованным. Война была для них в той обстановке немыслима. Они должны были во что бы то ни стало дотянуть без войны до совершеннолетия короля,[385] а для этого нужно было изолировать Конде от гугенотов, избежать разрыва с Испанией и использовать Генеральные штаты для укрепления королевской власти. Всего этого можно было достичь лишь при условии сохранения мира.

Борьба в Совете осложнялась весьма тревожными вестями из Суассона и из провинций. Военные силы принцев все время росли, и параллельно этому умножались с их стороны попытки захвата городов. 11 апреля герцогиня Невер хитростью ввела свой гарнизон в крепость города Невера. Владение этим важным пунктом обеспечивало принцам коммуникацию с западными провинциями.[386] 16 апреля Жанен писал: «Каждую минуту мы узнаем, что с различных сторон являются люди (к Конде, — А.Л.) с предложением службы и набора войск и среди этих людей есть и знатные. Я получил точные сведения о планах захвата Кильбёфа… Известны также и другие планы относительно Лана… а также Перонна и говорят еще и о Пуатье».[387] Вечером того же дня Жанен получил новые сведения: такому то дана тысяча экю на набор полка, другому — тысяча двести, не говоря о прочих поручениях аналогичного характера.[388] Через два дня снова: «из разных мест королевства они получают предложения от многих лиц с обещанием помощи…», «... нас также предупредили о смутах, подготовляющихся в Пикардии в пользу г. Лонгвиля».[389] В. тот же день Вильруа сообщает из Парижа о беспокойстве горожан Лашарите,[390] вызванном скоплением войск принца вокруг города,[391] а в письме от 19 апреля Жанен добавляет к этому, что принцы дали 10 тысяч экю для набора в Льеже пехотного полка и пятисот кавалеристов; в том же письме он подробно излагает все принятые им меры пс укреплению верности королю тех или иных комендантов крепостей и других дворян и по обеспечению безопасности городов, которым угрожают принцы.[392] Вильруа из Парижа, Жанен из Суассона пишут в сотни мест, вербуя дворян в «королевскую партию». Между ними и принцами идет глухая, тайная борьба за каждого сколько-нибудь влиятельного дворянина, который сможет привести с собой хотя бы десяток-другой приверженцев. Вильруа информирует Жанена об агитации грандов в Клермоне, которую удалось расстроить, а также о том, что по приказу королевы в Амбуазе были захвачены деньги, пересылавшиеся принцем Ванд ому на расходы по укреплению бретонской крепости Блаве.[393]

Приведенные сведения вполне подтверждают слова Поншартрена: «В течение всего этого месяца (апреля, — А.Л.) в разных частях королевства дела были сильно запутаны. Насчитывалось даже несколько провинций, как Суассоннэ, Ретелуа, Нивернэ и Бретань, которые открыто выступили на стороне принцев. В других люди были вооружены и выжидали время, чтобы примкнуть к той партии, которая доставит больше выгоды, как, например, в Пуату, где маркиз Бонниве решил вскоре в пользу принца. Некоторые провинции, где насчитывалось много гугенотов, дали слово г. Рогану вооружиться, как только он это найдет нужным».[394]

Итак, первая стадия переговоров происходила в обстановке непрестанного увеличения сил принцев, и это позволяло последним крепко держаться за свои требования. Положение королевы оказалось особенно трудным ввиду непримиримой позиции, которую заняли Гизы, всеми мерами боровшиеся против усиления партии Конде. Двусмысленное поведение гугенотской аристократии, выжидавшей время и не высказывавшейся пока открыто, еще более усугубляло опасения правительства. Дело явно клонилось к войне.

Письмо Вильруа от 16 апреля настолько ясно излагало сомнения и тревоги его и королевы, что вся королевская делегация в целом была чрезвычайно встревожена этими вестями. Жанен ответил 18 апреля очень длинным письмом, где наиболее подробно изложил свою аргументацию в пользу мира. Она сводится в основном к уже известным нам положениям, но особенно сильно звучит в этом письме опасение, что война привлечет гугенотов к принцам и ±ем увеличит их силы. «Те, кто еще не высказался открыто за них, не считают пока себя виновными в оскорблении их величеств, и их можно будет оттянуть к себе. Если же война начнется, они сочтут себя защищенными, лишь присоединившись к ним (т. е. принцам, — А.Л.), и таким образом в государстве образуется новая партия, которая примкнет ко всем недоброжелателям».[395]

После письма Вильруа уже не оставалось сомнений, что ответ королевы на требование крепостей будет отрицательным. Конде официально заявил, что требование крепостей было высказано Мэном и Бульоном без его ведома и согласия, а что на деле он стремится только к исполнению «общих требований», удовлетворение которых королева должна обеспечить некоторыми гарантиями.

Эта декларация Конде была рассчитана, несомненно, не на делегатов, которые прекрасно знали ей цену, а на широкую публику, и преследовала следующую цель: поскольку для принцев стало ясно, что королева не согласится на заключение мира и откажет им в крепостях и что надо готовиться к войне, — следовало публично выразить удовлетворение по поводу согласия королевы на «общие» требования. Тогда вина за срыв переговоров и за открытие военных действий легла бы целиком на правительство, и принцы могли бы использовать это обстоятельство в качестве весьма эффективного метода агитации в свою пользу.[396] Заявление принца в форме lettres patentes от имени его и всех примкнувших к нему грандов и дворян[397] было разослано повсюду с гонцами, разнесшими весть о заключении мира.[398]

На деле же до него было еще дальше, чем в предыдущие дни. При разговоре об «общих требованиях» снова выплыли все прежние разногласия. Сказка про белого бычка начиналась сначала. «Намереваясь выяснить вопрос о желаемых принцами общих требованиях и гарантиях, я наткнулся на такие трудности, что отлично вижу, что они никогда не прекратятся, если не договориться сперва о личных претензиях».[399] Все же принцы пошли на некоторые уступки. Они не возражали против обоюдного разоружения, требуя себе лишь гарнизонов в Суассоне и Мезьере до момента подписания договора. Затем они стали просить Амбуаз уже не навсегда, а на срок, до окончания Генеральных штатов. Встревоженный сообщениями Вильруа, Жанен отверг с негодованием и этот вариант, хотя на деле был готов на него согласиться. Однако эти сниженные требования были высказаны опять-таки только Мэном и Бульоном, пытавшимися, очевидно, в частном порядке нащупать какую-то возможность соглашения. С этого момента трещина между двумя группами грандов определяется вполне отчетливо. После отъезда Конде из Суассона Невер последует за ним, и оба они займут непримиримую позицию, а Мэн и Бульон — уступчивую.

Не дождавшись прибытия Бюльона с официальным отказом королевы, Конде выехал 19 апреля в Ретель.[400] Не оставалось сомнений, что принцы готовились к войне; как раз в эти дни они роздали крупные суммы денег для найма войск, да и отъезд Конде заставлял бояться какого-нибудь враждебного акта с его стороны. Жанен, у которого совесть была очень неспокойна, ибо он знал о приближении к Шампани (вопреки соглашению) королевских полков и швейцарцев, был крайне встревожен и умолял Вильруа настаивать на заключении мира, чтобы «подавить зло, которое на наших глазах растет с каждым днем». Он призывал, пока не поздно, купить грандов «по возможности более дешевой ценой»,[401] будучи уверен, что война принесет с собой гораздо более тяжкие условия мира.

Некоторые историки,[402] высчитав, что у правительства было около 20 тыс. войск, а у Конде около 6 тыс., пришли к выводу о недостойной трусости правительства. Однако министры боялись не войны, а тех последствий, к которым она могла привести. Война неминуемо сблизила бы принцев с широкими кругами родовитого дворянства и соединила бы их с гугенотами (как это и случилось в 1615–1616 гг., когда мир в Лудене обошелся несравненно дороже, чем мир в Сент-Мену, и привел к отставке министров); она легла бы тяжелым бременем на народ, который и без того находился в бедственном положении;[403] она вынудила бы пойти на увеличение налогов, что было опасно в той обстановке. Поэтому при оценке действий правительства следует исходить не из расчета соотношения военных сил в тот или иной отдельный момент, но из рассмотрения всей обстановки в целом.[404]

19 апреля Вильруа известил Жанена, что «дела находятся в очень плохом состоянии».[405] Бюльон привез отказ королевы по всем статьям.[406] Снова начались споры по поводу «общих требований». Принцы настаивали на «свободных и обеспеченных Генеральных штатах» без присутствия короля и требовали письменной отсрочки испанских браков.

В Париже королева не переставала терзаться сомнениями и тревогами, в изложении которых Вильруа подчеркивал важное расположение Амбуаза, стыд и позор отдачи Мезьера, а также трудности во взаимоотношениях с Испанией и с Англией. Разрыв союза с Испанией таил, по его мнению, несравненно большую опасность, чем выступление гугенотов на стороне Конде. Поэтому в Париже не могли согласиться на ту форму письменной отсрочки испанских браков, которой требовали принцы.[407] С другой стороны, благодаря аресту одного английского пастора обнаружились связи принцев (в особенности Бульона) с Яковом I. Принцы просили английского короля задержать заключение брачного контракта между его сыном и принцессой Христиной, поскольку этот договор сильно повредил бы им. Не вызывал сомнений и тот факт, что они и раньше были связаны с английским королем и засылали к нему своих людей. «Вот каковы наши. дела в этом отношении, — с горечью замечает Вильруа, — хотя английский король и продолжает в разговорах с нашим послом осуждать поведение принцев… и предлагает королеве свою помощь. Кроме того, он делает вид, что всячески расположен к заключению этого брака...»[408]

Итак, Вильруа больше всего беспокоила возможность внешнеполитических осложнений, к чему он имел достаточно оснований. Ему нужно было не сорвать намеченных союзов; он отлично знал, что при соответствующих обстоятельствах Испания и Англия с такой же охотой принялись бы разжигать гражданскую смуту во Франции, как и 15–20 лег тому назад, и что Гизы тоже обратятся к Испании.

Письмо Вильруа от утра 24 апреля свидетельствует о полном засилье Гизов. Вильруа констатирует в этом письме невозможность повлиять на Марию Медичи и вырвать ее из «лап» военной партии. К тому же его позиция была слаба, ввиду вскрывшихся закулисных интриг Испании и Англии. После этого письма Жанену стало ясно, что без его непосредственного и немедленного вмешательства дело мира будет проиграно. «Говорю вам, сударь, что вы не сможете осуществить испанские браки, вступив в войну, потому что со всех сторон встретите к тому помехи… Войной вы заставите принца полностью объединиться с гугенотами, и он потянет туда за собой всех находящихся с ним сейчас принцев, которые, в случае заключения мира, отделятся от него… Я непримиримый враг всего, что может благодаря трусости привести нас к расчленению государства, но… война ввергнет нас в эту беду, а не отдача Амбуаза».[409] На следующий день он выехал в Париж.[410]

Приезд Жанена сразу изменил положение. Было решено уступить принцам и заключить мир.[411] Но условия, при которых он был бы приемлем для правительства в этот момент, удалось выработать далеко не сразу и в течение всего этого времени де Ту и Буассизу пришлось сидеть в Суассоне как на горячих угольях и всеми силами удерживать принцев от военных действий.[412]

29 апреля к Конде приехал в Ретель посланец от королевы с предложениями мира, которые, однако, не заключали полной уступки принцам. Кроме удовлетворения общих требований (разговор о них был в данный момент не столь важен), королева предлагала Конде 120 тысяч экю и одну из четырех крепостей на выбор, а насчет Амбуаза было сказано нечто уклончивое и двусмысленное.[413] Город Мезьер королева оставила в руках Невера, с тем, однако, что крепость должна была быть снесена.[414] Иными словами, принципиальная уступка все же была сделана: гранды должны были получить то, в чем им столько времени отказывали, — крепости. Помимо этих официальных даров, предполагались, конечно, и секретные: пенсии, наследственность их должностей и т. д. Но таким решением отнюдь не устранялась ярость «обиженных» Гизов; наоборот, они должны были бы, казалось, при таком положении дел пустить в ход свои угрозы.

Разгадку решения правительства следует искать в определившейся, наконец, позиции гугенотов, главным образом Рогана.[415] Источники дают не одно свидетельство тому, что Роган медлил с присоединением к Конде, но держал все наготове. Наивно было бы думать, что и министры пассивно ждали того момента, когда он открыто выскажется за принцев. Переписка Дюплесси-Морне дает немало данных для характеристики поведения правительства по отношению к гугенотам. Эта политика лишь усилила все ту же давно проводившуюся линию: надо было лишить Рогана поддержки со стороны всей гугенотской массы, не дать ему в руки «религиозного предлога». Поэтому королева «вняла благоразумному совету» Дюплесси-Морне (которому упорно не хотела внимать во время Сомюрской конференции и после) сделать что-либо для общих интересов гугенотов и разрешила общее собрание (assemblée générale), ускорив его созыв.[416] Таким образом, возможность успешной агитации среди всех гугенотов была у Рогана отнята перспективой предстоящего общего собрания, а роялизм гугенотских городов делал невозможным вовлечение всей гугенотской партии в целом в борьбу с правительством. Главенствующее же положение, которое среди принцев занимал Бульон, препятствовало Рогану, его врагу, примкнуть к ним.[417] Иными словами, в данном случае Роган вынужден был определить линию своего поведения не как глава гугенотской партии, но лишь как один из крупнейших вельмож со своими приверженцами. Поэтому он счел, наконец, за лучшее перейти на сторону двора.[418] Известие об этом решении пришло в Париж 25–26 апреля, так как 28 апреля оно достигло уже; и Суассона.[419]

Такой успешный исход не мог не укрепить мирных позиций министров, ибо угрозы Гизов при изменившейся ситуации были уже не столь опасны. С другой стороны, отказ Рогана от выступления ослаблял и без того уже разъединенных принцев, т. е. должен был возбудить у них большее тяготение к миру. Действительно, Бульон писал 29 апреля Жанену из Ретеля, что принц согласился остаться там для благополучного окончания переговоров и что «дела находятся в таком состоянии, что позволяют надеяться на хороший и счастливый исход конференции».[420]

Правда, и на этот раз не обошлось без торговли.

1 мая принцы отправили в Париж свой ответ. Они соглашались оставить Вандома без поддержки,[421] но просили увеличить денежную сумму до 150 тыс. экю и дать пенсии Лонгвилю, Ретцу, Люксембургу и другим сеньерам, а главное они отнюдь не собирались поступаться Амбуазом.[422]

Такая настойчивость вызывалась, с одной стороны, какой-то надеждой, которая им была подана насчет этой крепости, с другой же — слухами из Парижа о новой перемене настроений при дворе в пользу войны.

Гизы не преминули устроить королеве соответствующую демонстрацию по поводу уступок принцам, а герцог объявил во всеуслышание, что готов выступить в поход.[423] Вряд ли это заявление всерьез поколебало позицию правительства, но оно было очень на руку сторонникам войны, т. е. Конде и Неверу. Решив начать войну, они выехали из Ретеля, несмотря на предупреждение делегатов.

3 мая Невер захватил в Шампани важную пограничную крепость Сент-Мену.[424] На следующий день туда же явился и Конде в сопровождении большого отряда. Так подкрепили они свою «надежду на получение Амбуаза».

Смысл этого военного выступления ясен. Боясь быть окруженными стягивавшимися к Шампани королевскими войсками, принц и Невер взяли инициативу в свои руки. Они полагали, что добьются удовлетворения своих «частных» претензий лишь при помощи войны, которую и начали.

Известие о взятии Сент-Мену доставило Гизам полное торжество, так как миролюбивая политика министров была полностью скомпрометирована: несмотря на все уступки, она привела к той же войне, которой требовали Гизы. «Поскольку всякая надежда на соглашение казалась потерянной, было предложено выступить в поход и поручить командование армией герцогу Гизу».[425]

Но в этот момент дело приняло неожиданный оборот. Слухи о войне разлетелись по Парижу с быстротой молнии и вызвали в городе решительный протест. В каких именно кругах? Источники говорят ясно лишь о членах Парижского парламента, но многие высказывания позволяют думать, что недовольство охватило гораздо более широкие слои населения столицы и что парламент явился лишь выразителем мнения чиновничества, буржуазии и народа. Позиция их всех была направлена против гражданской смуты.

Чтобы понять всю закономерность антивоенного выступления парламента, нужно учесть то напряжение, в котором держали всех суассонские переговоры. Всевозможные слухи толковали скорее о мире, чем о войне, тем более что правительство старалось создать иллюзию успеха, даже когда его не бывало, а в последние дни апреля и в начале мая мирный исход в связи с возвращением Жанена в Париж казался вполне вероятным.[426] Правда, некоторые сведения о требовании войны партией Гизов стали просачиваться за пределы Лувра уже в конце апреля,[427] но они не получили широкого распространения и их еще нельзя было понять как решение правительства начать войну. Теперь же это решение казалось окончательным и было предано гласности.

Париж истолковал его как увертюру к новой гражданской войне — и воспротивился. «Война была всем настолько ненавистна, а мир желанен, что и из-за тридцати Амбуазов не следовало его нарушать» — вот наиболее отчетливая формулировка охвативших всех чувств.[428] Назначение Гиза главнокомандующим вызвало особенное волнение. «Многие лица предупредили королеву, что и при дворе и в городе по этому поводу сильно роптали».[429] Многие советники парламента[430] и другие его члены явились к первому президенту с заявлением, что «Париж любой ценой хочет мира и что они требуют отправить к королю депутацию и умолять его о принятии условий (принцев,— А.Л.), каковые, как бы тяжелы и неприятны они ни были, все же более мягки и переносимы, чем гражданская война».[431]

Королева и министры поспешили опереться на этот протест, чтобы парализовать старания Гизов и привести дело к мирному концу. Они оформили его официальным путем, созвав 5 мая чрезвычайное заседание Королевского совета и пригласив на него (вопреки всем обычаям) президентов парламента и счетной палаты, купеческого старшину и других видных лиц.[432] В их присутствии был поставлен на обсуждение вопрос об Амбуазе: все высказались за отдачу его принцам. «Военные советники» королевы вынуждены были промолчать.[433] Был составлен соответствующий акт, и делегатам вручены полномочия на подписание мирного договора.[434]

Политика министров получила в критический момент весьма реальную и активную поддержку со стороны приверженцев «королевской» партии: чиновничества и городов.[435] При таком настойчивом и откровенна высказанном желании мира происки Гизов были гораздо менее опасными, чем раньше. От ловкости королевских делегатов зависела теперь большая или меньшая цена за столь необходимый мир. 13 мая была достигнута договоренность почти по всем пунктам,[436] и договор подписан 15 мая.[437]

Как и во всяком договоре того времени, большая часть его статей представляет собой дипломатическую мишуру. Прощение принцев королевой, обещания грандов отказаться навеки от всяких лиг не имеют (не имели и для современников) значения. Суть заключалась в немногих конкретных статьях договора и, что еще существеннее, в секретных пунктах.

Мир обошелся недешево; дороже, во всяком случае, чем это было запланировано в Париже. Тому было две причины. Первая заключалась в том, что общественное мнение, высказавшееся публично против войны, объективно укрепляло позиции грандов. Зная, что королева воевать не может и не будет, они были особенно настойчивы в своих требованиях. Вторым обстоятельством, поразившим делегатов особенно неприятно, было заключение между принцами особого письменного соглашения.[438] Такое положение вещей не давало делегатам возможности продолжать прежнюю политику разъединения грандов. Пришлось поступиться не только Амбуазом, но и Мезьером. Официальный текст договора гласил, что крепость в Мезьере должна быть разрушена; на деле она оставалась неприкосновенной и передавалась Неверу. Королеве сообщили об этом решении post factum.[439] Невер получил также право передачи по наследству должности губернатора Шампани. Другим грандам по секретным статьям были даны различные права и милости, а также денежные суммы,[440] не считая тех 450 тыс. ливров, которые были включены в договор на предмет оплаты военных расходов принцев. Обиженным оказался один Вандом, которому достались на этом пиршестве скромные крохи.[441]

Делегаты выторговали, правда, одну важную уступку: обещание отсрочки испанских браков было изъято из договора. В отдельном письме на имя принца[442] королева обещала отложить их до совершеннолетия короля. Хотя в письме и фигурировала столь важная для Конде фраза: «... поскольку Вы попросили об этой отсрочке...»,[443] все же приличия были соблюдены, а Испания лишена формального предлога для каких-либо обид.

Мир был подписан, обе стороны воодушевлены лучшими намерениями, а народ возымел надежду оправиться от бесчинств и грабежей солдатчины обеих партий.[444]

Принцы получили все, к чему стремились: крепости, деньги. Правительство же вынуждено было пойти на частичное «расчленение» государства и отдать грандам Шампань с крепостями и Амбуаз — дорогу на запад и юго-запад, в гугенотские провинции.

Все же вывод о том, что в 1614 г., в первом туре борьбы с принцами правительство потерпело полное поражение, был бы неверен. Во-первых, правительство избегло войны. Во-вторых, мир в Сент-Мену означал лишь тактическое и временное отступление министров. Ареной настоящей борьбы должны были стать Генеральные штаты.

Может показаться странным, что то требование принцев, которое они неустанно выдвигали за годы, предшествовавшие открытому разрыву с правительством (т. е. в 1610–1613 гг.), а именно: отставка министров и превращение Королевского совета в орган феодально-аристократической реакции, — не фигурировало в договоре. Реальная обстановка весной 1614 г. не позволила им это сделать. Свое первое вооруженное выступление грандам пришлось расценить лишь как средство для достижения полной победы при помощи Генеральных штатов. Нет сомнения, что если бы манифест принца произвел большее действие и склонил бы на сторону грандов не только дворянство, но и буржуазию, т. е. если бы знать получила более глубокую социальную опору, принцы не замедлили бы воспользоваться выгодами такой ситуации и поставили бы вопрос о смене правительства. Но при переговорах в Сент-Мену,[445] поддержанные лишь дворянством (и то в масштабе нескольких провинций), покинутые гугенотской аристократией, они имели возможность говорить о Королевском совете лишь в частном порядке. Все же они о нем говорили. В письме к Жанену от 3 июля 1614 г. Бульон прямо указывает: «вспомните, пожалуйста, мое мнение, высказанное в Сент-Мену, о том, что следует… составить Совет, в котором гранды нашли бы себе больше места, чем прежде, и были бы приобщены к обсуждению и решению всякого рода дел...»[446] Но, разумеется, «вспоминать» об этом мнении министры совершенно не желали.

Оценивая итоги первого этапа смуты, необходимо подчеркнуть, что мирная политика правительства, последовательно стремившегося к прекращению дворянского мятежа, была активно поддержана чиновничеством и буржуазией, т. е. теми слоями, которые больше всего были заинтересованы в укреплении абсолютизма, в сохранении за правительством ключевых позиций. Но объективно эта политика находила себе также и пассивную поддержку со стороны народа, так как междоусобица несла ему только разорение и новые тяготы. Правительство было очень заинтересовано в поддержке всех этих социальных сил. Но оно учитывало, что сможет добиться спокойствия народа лишь при условии сохранения налогов на прежнем уровне. Отсюда его стремление не повышать их. Используя бастильские золотые запасы, оно рассчитывало хотя бы отчасти удовлетворить аппетиты вельмож и сохранить власть в своих руках. Война с ее неизбежными огромными расходами неминуемо легла бы тяжелым бременем на народные массы и рано или поздно привела бы к росту налогов, вызвав опасность народных движений, которых в обстановке ослабления центральной власти следовало всячески избегать.

Глава IV.

Генеральные штаты 1614–1615 годов

енеральные штаты 1614 г. были навязаны королеве принцами, желавшими опереться на них для смены правительства. Последнее же занимало оборонительную позицию и стремилось парализовать претензии грандов. Эта ясная ситуация определила собой и метод действий обеих сторон за время между подписанием мира в Сент-Мену и открытием Штатов.

Обе партии приложили все усилия к подготовке Штатов в свою пользу, и в этом соревновании перевес, в общем, остался за правительством. Выборы были подготовлены им достаточно тщательно.[447] Поездка двора в Нант дала возможность ознакомиться с положением дел в наиболее неспокойных западных провинциях и навести там порядок среди дворянства. Успехи в деле замирения дворянства Пуату и Бретани немало способствовали поднятию престижа «королевской» партии. Дела Конде были, наоборот, довольно плачевны. Ему не удалось укрепиться в западных провинциях и повлиять там на выборы депутатов. Попытка подчинить своему влиянию Пуатье (при помощи давления на муниципальные выборы, где он хотел провести в мэры одного из своих ставленников) кончилась провалом. Когда же вслед за тем принц затеял поездку в свою провинцию Гиень (он был там губернатором), муниципалитет Бордо и генеральный наместник известили его, что по примеру горожан Пуатье они закроют перед ним ворота города.[448] Поскольку опасность для правительства со стороны грандов и дворянства западных провинций была ликвидирована, стратегическое расположение Амбуаза (переправы через Луару на запад) уже не имело той цены, которую ему придавал принц.

Благоприятная для правительства обстановка позволила провести ряд мер. Прогноз насчет состава депутатов был настолько оптимистичен, что уже не стоило так задабривать гугенотов, как к тому вынуждали события мая — июня. Поэтому общее собрание гугенотов, назначенное на 15 июля, долженствовавшее предварить Штаты, было под разными предлогами отложено.[449] Затем сами Штаты были перенесены с.10 сентября на середину октября,[450] а тем временем королю исполнилось 13 лет, и 2 октября, на lit de justice, он объявил себя совершеннолетним и назначил королеву главой Совета. Одна из главных целей, которые ставили себе министры, была достигнута: регентство закончилось благополучно. Старания грандов осуществить созыв Штатов еще в период малолетства короля, когда можно было оспаривать законность регентства королевы и потребовать изменений или, на худой конец, угрожать постановкой этого вопроса, не привели ни к чему. Теперь король обладал всей полнотой власти и мог назначить в Совет кого угодно; препятствовать этому с формальной стороны было уже невозможно.

Кроме того, в целях осуществления непрестанного контроля над Штатами было изменено и место их созыва. Вместо того, чтобы собраться в Сансе, как было указано в договоре по желанию Конде, депутаты съехались в Париж. Правительство сделало все, что можно было сделать в той обстановке для подготовки Штатов в своих интересах.

Но это вовсе не означало, что Штаты проявят полную покорность по отношению к правительству и полное с ним согласие. Подбор депутатов и давление на выборах привели лишь к тому, что на Штатах оказалось мало прямых ставленников Конде и других грандов.[451] Но каждое сословие заговорило, на Штатах в полный голос и заявило все свои претензии. Вопрос заключался в том, в какой мере эти претензии могли сослужить службу для партии Конде или, наоборот, укрепить позиции правительства. Для достижения своих целей и правительству и Конде приходилось сталкиваться с одним и тем же серьезным препятствием, они были заинтересованы в поддержке обоих сословий — и дворянства и третьего сословия. Рознь же, разделявшая последних, была столь глубока, что не допускала примирения их интересов, но, наоборот, требовала выбора между ними.

Штаты стали ареной ожесточенной борьбы между вторым и третьим сословиями, которая не только проявлялась в деталях, но была стержнем, вокруг которого возникали все новые и новые конфликты. Эта борьба не была новостью, но в 1614–1615 гг. она достигла, пожалуй, своего кульминационного пункта.

Каков же был состав депутатов?

Духовенство было представлено на Штатах почти исключительно своими наиболее влиятельными и важными членами: архиепископами, епископами, деканами и канониками крупнейших кафедральных церквей, аббатами и приорами важнейших монастырей.[452]

О дворянстве нельзя сказать того же самого. Аристократии в составе депутатов не было совсем.[453] Сословие послало на Штаты многих известных представителей родовитого провинциального дворянства, из которых примерно четвертая часть занимала должности бальи и сенешалов.[454] Но были и такие, чьи предки не принадлежали к «благородному» сословию. Вот несколько примеров. В мессире Рене Потье, шевалье, сеньере и графе де Трем (Tresmes), капитане гвардии и бальи г. Валуа, нетрудно, несмотря на графский титул и военные должности, признать члена семьи Потье, династии государственных секретарей. Из потомков знаменитого канцлера Лопиталя среди депутатов от дворянства насчитывалось четыре человека (не считая архиепископа экского): кавалеры орденов, капитаны рот, маркизы или бароны, бальи. Это представители крупных чиновных семей, породнившихся с родовитым дворянством еще в XVI в. Но вот и дворянин совсем недавнего происхождения: мессир Антуан Деге (Des Hayes), шевалье, сеньер де Корменен и Куртен, бальи и губернатор г. Монтаржи.[455] С первого взгляда, по своим должностям и титулам он ничем не отличается от настоящих родовитых дворян. Между тем, отец его был простым адвокатом, а сам он женился на дочери стряпчего парижского аббатства Сеи-Жермен-де-Пре.[456] Это — пример чиновника, быстро одворянившегося благодаря фьефу и военной должности. Но в целом палата второго сословия состояла из родовитых дворян.

Состав депутатов третьего сословия неоднороден. Высшее чиновничество никогда не входило в состав депутатов Штатов.[457] В палате третьего сословия преобладала верхушка среднего провинциального чиновничества (провинциальные парламенты также не были представлены), т. е. главные судьи (lieutenants généraux) и советники бальяжных и сенешальских судов, президенты и советники президиальных судов и т. п. К ним следует присоединить адвокатов и прокуроров в тех же судах, многие из которых были членами городских магистратов. Взятые вместе, эти чиновники составляли более двух третей депутатов третьего сословия. Многие из них именовались владельцами таких-то сеньерий. Кое-кто происходил из настоящих родовитых дворян, как, например, Леонар дю Кастене, сеньер и барон дю Мюра, главный судья Лимузенского сенешальства.

Четкая классификация депутатов третьего сословия невозможна в силу того, что почти каждый из депутатов являлся владельцем нескольких должностей. Многие адвокаты входили в состав городских советов, а мэры, эшевены и консулы занимали одновременно должности королевских финансовых чиновников и т. п. Перед нами по преимуществу тесно сращенная верхушка провинциальных городов, заполнившая и городской и королевский аппарат, характеризовать которую можно лишь в целом.

Среди ее представителей скромно затесались 5–6 купцов (от Парижа, Орлеана, Пуатье, Ларошели и др.) и столько же синдиков третьего сословия провинциальных штатов. При засилии в палате чиновников они не могли не быть оттеснены на задний план.

Само правительство не обращалось к Штатам ни с какой программой или требованиями. На торжественном открытии 27 октября канцлер предложил составить сводные наказы и представить их королю В этом и должна была заключаться вся работа Штатов, к которой сословия приступили без отлагательства. Но в процессе ее каждое из них жадно ловило все слухи о том, что делалось в других палатах, при дворе и т. п., и принимало соответствующие контрмеры. Это крайне осложнило работу палат, вызвало неоднократные обращения к королю, сопровождалось борьбой памфлетистов.

* * *

В связи с этим наказы сословий представляют, помимо естественного к ним интереса, исключительное значение. Какие программы предложили депутатам их избиратели, какие шансы были для их принятия и в какой мере и какими средствами палаты стремились к их осуществлению?

Наказ от духовенства[458] можно обойти, так как это сословие не имело своей ярко выраженной политической программы. Сводный наказ дворянства не мог быть использован,[459] однако обилие наказов провинциальных[460] отчасти компенсирует этот пробел. В местных дворянских программах отчетливо проступают как общие черты, так и специфика отдельных провинций. В целом дворянские провинциальные наказы единодушны в главных своих требованиях. Программа родовитого дворянства представляет собой яркий образец феодальной реакции и вместе с тем попытку самозащиты от удачливого соперника — аноблированного чиновника. Сами дворяне говорят об этом с совершенной ясностью, жалуясь на утрату своих привилегий, на умаление своей чести в результате невероятной наглости чиновников, «унижающих блеск дворянского сословия» и лишающих его надлежащего положения в государстве. Пути восстановления утраченного дворянством величия обрисованы в дворянских наказах весьма детально.

Родовитое дворянство, желая превратиться в замкнутую касту, отгороженную непреодолимыми барьерами от проникновения в нее чуждых элементов, предлагало в каждой провинции создать специальные комиссии из дворян, которые составят списки родовитых дворян (vrais gentilshommes), и только лица, внесенные в эти списки, будут пользоваться правами и привилегиями дворян. Никакие должности не должны аноблировать. Только король имеет это право, но дает дворянское звание лишь за особые заслуги, и «новые» дворяне всегда и во всем должны занимать в сословии последнее место. Не может аноблировать и владение фьефом, и уж тем более не может земля передавать новым владельцам-ротюрье присущие ей титулы. Вдовы-дворянки могут вторично выходить замуж (и, следовательно, приносить свое имение новому супругу) только за дворян. Необходимо совершенно запретить приобретение фьефов недворянам и разрешить принудительный выкуп тех дворянских земель, которые были проданы за последние 25 лет аноблированным буржуа.

Не менее важно для упрочения положения дворян повысить доходность родовых поместий. Вечный ценз и другие поборы должны быть значительно увеличены; баналитеты на мельницы, печи и виноградные прессы восстановлены; фиксирована заработная плата батраков. Продукты из дворянских поместий (вино и зерно) не должны облагаться при продаже никакими поборами.

Далее, выдвигая на первое место требование отмены полетты и продажности должностей, родовитые дворяне стремились твердо закрепить за собой такое количество важных должностей, что, по сути дела, они сами желали превратиться в чиновно-служилое сословие, включив влиятельные судебные и финансовые должности в число своих прерогатив. Даже канцлер, по их мнению, должен быть родовитым дворянином, равно как и государственные секретари. Родовитыми дворянами должны быть заполнены верховные суды, казначейство, президиальные суды, не говоря уже о придворных и военных постах, которые должны превратиться в дворянскую монополию. Все должности должны раздаваться королем без всякой мзды и без посредничества вельмож.

Наказы требуют создать в провинциях обособленную от прочего населения дворянскую вольницу. Родовитые дворяне группируются вокруг своего предводителя — бальи или сенешала, которому возвращаются его судебные, военные, административные и полицейские функции почти в полном средневековом объеме. Только дворяне должны занимать все места комендантов крепостей и городов, а также в лесном и водном ведомствах. Их тяжбы и ссоры должен разбирать и судить дворянский судья. Родовитое дворянство должно быть свободно от всех косвенных налогов и поборов, иметь монополию на охоту и ношение оружия, само судить в первой инстанции своих вассалов, контролировать раскладку тальи в своих поместьях и т. д. и т. п.

Эта дворянская программа свидетельствует, что родовитое дворянство само хотело занять государственный аппарат, оставив для чиновной мелкой сошки неважные и последние места и уравновесив влияние высшего чиновничества своим собственным. Оно тем более стремилось к таким переменам, что учитывало невозможность осуществления чаемой феодальной реакции в своих поместьях без завоевания преобладания в королевском аппарате, т. е. без реальной административно-судебной власти в своих руках; вся история XVI в. слишком хорошо обучила дворян этой элементарной истине.[461] Господствующее положение в центре, т. е. подчинение монарха воле дворянства и неограниченная власть в деревне, при колоссальном увеличении всех дворянских привилегий, должны были замедлить развитие в стране буржуазных отношений. Старое дворянство настолько укрепило бы свое положение, что крестьянство было бы целиком отдано в его власть и распоряжение.

На деле этот идеал во всей своей полноте оставался для французского дворянства в начале XVII в. лишь мечтой. Настойчиво и энергично оно к ней стремилось, вполне отдавая себе отчет в том, что именно мешало ее осуществлению: излишняя, по мнению дворянства, самостоятельность центральной власти, ограничивавшей дворянские аппетиты.

Родовитое дворянство считало в 1614 г., что для достижения его идеала существовало универсальное средство — уничтожение чиновничества, вернее, низведение его в прежнее ротюрное и подчиненное состояние. Отмена наследственности и продажности должностей, которую все дворянство выдвигало как одно из своих основных требований, должна была нанести чиновникам сильный удар; она разорила бы их и лишила политической власти. В дальнейшем прочие мероприятия завершили бы начатое; захват дворянством аппарата в центре и на местах позволил бы затем распоряжаться везде по своему, дворянскому, усмотрению.

Могло ли дворянство рассчитывать на успех, на принятие правительством его требований? У него были к тому известные основания. Правда, в своем прямолинейном стремлении всячески унизить и обездолить чиновничество, оно было одиноко. Ни у буржуазии, ни у духовенства не было причин питать к чиновничеству такую ненависть, какую питало родовитое дворянство. Больше того: дворянской программе в целом были враждебны все слои третьего сословия. Но в руках дворянства был такой крупный козырь, как требование отмены полетты и вообще продажности и наследственности должностей. Этот пункт был широко популярен, так как выдвигался не одним дворянством. Ставя его во главу угла, дворянство вправе было рассчитывать на поддержку общественного мнения и, следовательно, могло надеяться на успех.

При анализе программы третьего сословия приходится опираться не на провинциальные наказы, но почти исключительно на чрезвычайно длинный сводный наказ, испытавший в процессе своего оформления сильное воздействие различных факторов.[462] Однако узаконившаяся практика того времени, по которой депутат являлся не более чем уполномоченным (procureur) своего бальяжа со строго определенными правами и функциями, в значительной степени связывала инициативу депутатов и заставляла их держаться буквы привезенных ими с мест наказов. Поэтому мы вправе рассматривать общий наказ третьего сословия скорее как сводку, а не как существенную переработку провинциальных наказов.

Следует остановиться, хотя бы вкратце, на единственном из имеющихся у нас в распоряжении провинциальном наказе, составленном в Анжу.[463] Из него явствует, что крестьянство в выборах не участвовало, чем и объясняется тот факт, что голоса крестьянства совсем не слышно не только в анжуйском, но и в сводном наказе.[464] Анжуйский наказ ценен еще тем, что в силу особых условий, сложившихся в Анжере, он отредактирован не чиновниками, а главным образом местным купечеством и адвокатами. Отсюда два его важнейших требования, проходящих красной нитью через весь наказ. Первое заключается в восстановлении в полном объеме всех функций муниципалитета (чьи права к тому времени были уже значительно ущемлены правительством): свобода выборов мэра и эшевенов, уничтожение лишних королевских судебных учреждений, передача финансов и полиции в ведение городского совета и т. д. и т. п. Второе требование касается отмены полетты и продажности должностей. Оно выставлено в чрезвычайно резкой форме: впредь всякий, кто осмелится предложить восстановление упраздненных должностей и их продажность, должен считаться государственным изменником, и это в свою очередь должно стать одним из основных законов государства (loix fondamentales). Анжуйский наказ очень последовательно требует упразднения продажности и наследственности всех и всяческих должностей, начиная с коронных чинов и высших церковных бенефициев и кончая последним сержантом или клерком захудалого сеньериального суда. Необходимо также отметить требование обуздать произвол дворянства при помощи выездных судов (Grands Jours), «тем более, что это будет наилучшим средством воспрепятствовать мятежам дворянства против его величества, притом средством более дешевым, чем посылка войск».[465] Этот пункт сочетает протест против дворянских бесчинств с осуждением их вооруженных выступлений против королевской власти. Любопытно требование об отмене всех видов соляного налога (габели) и замене его общим и равным для всех без исключения налогом (taille de sel). Кроме того, что это требование очень характерно для буржуазии, особый интерес оно представляет потому, что впоследствии вошло в финансовый проект Ришелье как база планировавшейся им налоговой реформы.

Наказы парижских цехов также рисуют некоторые детали программ третьего сословия.[466] В них отчетливо проявляются характерные для столичной цеховой верхушки начала XVII в. требования усиленного протекционизма, полной свободы торговли и снижения пошлин и сборов. Но одновременно с этим имеются пункты, защищающие цеховой режим и требующие запрещения свободного ремесла. Парижские «старшие цехи» стремились к еще более замкнутой олигархии мастеров, и к использованию в своих интересах цеховых прав.

Сводный наказ третьего сословия не отличается ни краткостью, ни стройностью, характерными для дворянских наказов. Недостает ему и внутреннего единства. Отражая интересы разных слоев третьего сословия, он вынужден был смазывать и маскировать их противоречивость.

Важнейшей частью наказа является начало, торжественно озаглавленное «Основные законы» (Loix fondamentales), заключающее требования, которые должны были, по мнению составителей, стать вечными и неизменными законами французской монархии, подобно знаменитому Салическому закону о престолонаследии. Все они (за исключением § 1 о независимости короля от всяких форм духовной власти) посвящены протесту против гражданских смут. Наказ требует запрещения незаконных лиг, а также союзов дворян с иностранными государствами, наборов войск и устройств складов военного снаряжения, сборищ и совещаний, устраиваемых без разрешения короля. Виновные в них причисляются к государственным преступникам (lèse-Majesté) и ставятся вне закона: каждый имеет право напасть на них с оружием в руках.

В число «основных законов» включено также и требование периодических Генеральных штатов (через каждые 10 лет).

Выделяя все эти требования в особый раздел и подчеркивая их первостепенную важность, третье сословие (верхи среднего чиновничества и буржуазия) требовало укрепления абсолютизма и ликвидации феодальной анархии, реальная угроза которой встала в 1614 г. В этом отношении третье сословие объективно выражало устремление всего народа, которому феодальная анархия несла наибольшие тяготы и разорение.

Это обстоятельство было важнейшим, и оно определило основную линию палаты третьего сословия по отношению к королевской власти в 1614 г. Поскольку снова подняли голову феодальные вельможи, постольку кардинальным политическим требованием широчайших слоев французского общества оставалось требование сильной центральной власти и строжайшее наказание мятежников. В тот момент подобная позиция была очень важна для правительства.

За этим вступлением следовал длиннейший ряд пунктов, которые излагали и в основном и в деталях все, что вызывало недовольство третьего сословия. При этом бросается в глаза наряду с общностью интересов верхов провинциального чиновничества и буржуазии, редактировавших наказ, также и известная противоречивость требований этих слоев третьего сословия.

В целом третье сословие было солидарно в отношении налогов (требование снизить талью и все прочие налоги до уровня 1576 г., т. е. первых блуасских штатов, после которых начался особенный рост цен и налогов), уничтожении пенсий, возвращении придворных штатов и их жалований к уровню 1576 г. и особенно в отношении финансистов: требование специального суда над ними (Chambre de justice). Безусловно, общим было также требование уничтожить и выкупить множество лишних судебных и финансовых должностей, созданных после 1576 г., так как, в особенности при отмене полетты и продажности, наличие их было слишком невыгодно и для старых, основных кадров чиновничества (умаление доходов) и для буржуазии (увеличение изъятий от платежа тальи).

Требования, сгруппированные в разделе «Церковь», были также общими для обоих слоев. Они клонились к упорядочению замещения церковных должностей, к наведению порядка в госпиталях и монастырях, к окончательной ликвидации церковной юрисдикции. Третье сословие желало, чтобы церковные учреждения не посягали на возвращение своих земель, отчужденных во время гражданских войн. Да и как ему было не требовать этого, когда почти все бывшие церковные земли находились в цепких руках чиновников и буржуазии![467]

В разделе «Дворянство» сосредоточено наибольшее количество политических требований третьего сословия, которые опять-таки бьют в одну точку: против принцев — за укрепление королевской власти. Третье сословие требует ограничения количества губернаторов до двенадцати и лишь трехлетнего срока их функций,[468] т. е. требует обеспечения контроля над знатью и сокращения ее поля деятельности. Требует оно возвращения правительству городов и крепостей, уступленных принцам по миру в Сент-Мену, а также смещения всех губернаторов и комендантов крепостей, назначенных после 1610 г., т. е. в период усиления феодальной аристократии.[469] Требует неустанного контроля над всеми действиями дворян и принцев, требует не предоставлять дворянству никаких новых прав, т. е., по сути дела, отвергает всю дворянскую программу в целом. Дворянское сословие определено в наказе как исключительно военное («сословие, коему поручена военная сила для защиты государства»[470]), эта военная сила должна быть целиком обращена лишь на внешнюю войну. Рядом мер третье сословие стремится не дать дворянству возможностей использовать свою военную силу для дворянских мятежей. Особенно интересен в этом плане пункт о крепостях и замках,[471] который впоследствии претворил в жизнь Ришелье. Третье сословие требует разрушить все непограничные крепости и замки как дворянские, так и королевские и ни в коем случае не укреплять их вновь, а также не разрешать постройку новых; комендантам же подлежащих разрушению крепостей не предоставлять в городах никаких прав. Военное значение этих внутренних крепостей было очень велико во время гражданских смут; владея ими, мятежное дворянство подчиняло себе всю округу и чрезвычайно затрудняло действия королевских армий. Этим объясняется настойчивость требований третьего сословия, стремившегося изменить средневековый облик городов и дворянских замков и превратить городские крепости в тюрьмы, а феодальные замки — в загородные дворцы.

Общей платформой для чиновничества и буржуазии была и их позиция по отношению к произволу дворянства в своих землях. Наказ третьего сословия включает группу пунктов, очень характерных в двух отношениях. Во-первых, они отчетливо рисуют те приемы, при помощи которых дворяне пытались осуществлять свои чаяния; во-вторых, выражают решительный протест против таких попыток. Эти требования свидетельствовали о том, что во Франции начала XVII в. уже существовала социальная сила, достаточно мощная для того чтобы поставить осуществлению дворянской программы действенные преграды. Третье сословие требует от короля запретить дворянам всякие поползновения возобновить барщину с крестьян без юридических к тому оснований, т. е. без надлежаще оформленных документов. Королевским судам должно быть вменено в обязанность самим начинать расследование таких незаконных действий сеньеров, даже если пострадавшие крестьяне не осмеливаются жаловаться на своих господ. Эти пункты очень выразительны и важны.[472] Королевские суды стремились сами выступать в роли государственных прокуроров, пресекающих в самом зародыше проявления дворянского самоуправства. Дворянам должно быть запрещено взимание и всех других поборов — пеажей (мостовые и речные пошлины), баналитетов, произвольной тальи с держателей, формарьяжа (вмешательства в браки держателей) и т. п., если у них нет на то надлежащих документов.[473]

Бесспорен буржуазный характер этих пожеланий. Верхи провинциального чиновничества, смыкавшегося с буржуазией в этих требованиях, поддерживали их в силу того, что в своих благоприобретенных сеньериях они хозяйничали главным образом при помощи испольной и денежной аренды или же применяли наемный труд, т. е. ни в барщине, ни в пеажах и баналитетах в ту пору не были заинтересованы. Кроме того, у них, судей и законников, в случае нужды нашлись бы «надлежаще оформленные» документы!

Наконец, третье сословие требовало полного и категорического запрещения дуэлей, казни каждого дуэлянта, конфискации его имущества. Оно умоляло короля не смягчать ничем этих мер и неукоснительно выполнять их. не поддаваясь ни на какие уговоры и мольбы.

Анализ требований третьего сословия по разделу «Дворянство» показывает, что третье сословие в том виде, как оно было представлено на Штатах 1614 г., стремилось пресечь самым радикальным образом все попытки старого родовитого дворянства сохранить и увеличить свою дворянскую вольницу. Оно желало превратить родовитое дворянства лишь в военно-служилое сословие, необходимое для Франции ввиду военной опасности со стороны Габсбургов. Оно хотело дисциплинировать его, а также не допустить значительного увеличения феодальных рент, так как это противоречило интересам новодворянских и буржуазных элементов.[474] Однако наказ третьего сословия не направлен против, существования дворянства вообще. Он лишь желает пресечь буйство дворян и заморозить их феодальную власть над крестьянством на существующем уровне. Третье сословие не борется с дворянством как с антагонистическим классом. Нуждаясь в крепкой власти дворянского монарха, оно не возражает против классовых устоев государства, стремясь лишь пресечь все попытки повернуть вспять колесо истории.

Есть однако один пункт наказа третьего сословия в этом разделе, где разошлись интересы буржуазии и чиновников. Речь идет о запрещении дворянам и чиновникам заниматься торговлей, откупами и банковскими операциями через подставных лиц. Этот пункт отражает интересы только буржуазных кругов, которые стремились защитить себя от проникновения в сферу своей деятельности тех привилегированных сословий, которые юридически сами не могли, без утраты налоговых привилегий, заниматься такими делами, но осуществляли это скрыто. Требуя в таких случаях отмены для них налоговых привилегий, буржуазия стремилась обезопасить себя от привилегированных конкурентов.

Наиболее длинный раздел наказа третьего сословия посвящен взаимоотношениям чиновничества и центральной власти в судебной области (Justice).[475] Чиновничество отчетливо формулирует свою точку зрения на то, какой должна быть, по его мнению, судебная и административная деятельность правительства.[476] Оно требовало отказа короля от вмешательства в судебную практику на местах. Королевский совет, по их предложению, вообще не должен судить и не должен изымать от судов дел их компетенции. Не должны судить без апелляций (souverainement) посланные на места «докладчики» (maîtres des requêtes) Королевского совета (будущие интенданты).[477] В этих важнейших из всего раздела требованиях чиновничество защищало свою бесконтрольность в судебной практике, свою монополию на отправление правосудия. Параллельно с этим оно требовало почти полного прекращения функций сеньериальных судов, а также вносило ряд предложений по упорядочению самой практики судебных процессов. В них отчетливо слышен голос скупого и расчетливого буржуа, негодующего на дороговизну и медлительность французского суда.

Есть еще один любопытный пункт в этом разделе: об освобождении крепостных. Любопытна и его формулировка: пусть все сеньеры, и духовные и светские, в определенный срок и за установленную судами плату освободят своих крепостных (mainmortables), а если не пожелают, то пусть король объявит крепостных «способными держать, владеть и приобретать земельные наделы (héritages), при уплате сеньерам суммы, равной той, которую сеньеры получили бы при освобождении сервов и менмортаблей от крепостной зависимости, невзирая ни на какие местные кутюмы».[478] Третье сословие очень решительно желала полной ликвидации серважа в общегосударственном масштабе и в принудительном порядке, завершая этим пунктом свою программу уничтожения наиболее тяжелых крепостнических порядков.

В разделе о правосудии третье сословие безусловно не могло обойти животрепещущий вопрос о продажности должностей. Вокруг него в палате третьего сословия разгорелись самые ожесточенные споры между чиновничеством и буржуазией. Начисто убрать этот пункт из наказа не удалось, но сформулирован он был наикратчайшим образом и достаточно двусмысленно: «Да соблаговолит Ваше Величество прекратить продажность судебных должностей и да замещает их согласна старым ордонансам».[479] Это означало: возобновите прежнюю практику выборов, т. е. кооптацию, при которой должности все равно оказались бы в руках узкого круга семей.

О полетте речь идет в следующем разделе «Финансы и домен», где опять-таки пункт, отредактированный в результате жестоких дебатов, носит компромиссный характер: отменив полетту, король должен замещать должности путем выборов, и, кроме того, должна отпасть и столь стеснительная для чиновников «оговорка о 40 днях», и чиновники могут передавать свои должности подходящим лицам. Как будет показано ниже, такая редакция почти начисто уничтожала смысл отмены полетты.

Если сравнить эту двусмысленную, скользкую формулировку с тем категорическим требованием отмены полетты и продажности всех должностей, которое было в анжуйском наказе третьего сословия, разница выступит особенно ярко. Можно сказать, что сводный наказ третьего сословия выхолостил этот пункт, содержавшийся, несомненно, не в одном анжуйском наказе, и обезвредил его в интересах преобладавшего в палате чиновничества.

Зато и чиновники и буржуа, не только не мешая, но явно помогая друг другу, составили длиннейший список[480] всех должностей, подлежащих отмене, но, разумеется, не простой и безусловной отмене, как требовало дворянство (révocation pure et simple), a отмене путем выкупа (remboursement) государством или же путем погашения за смертью владельца. La propriété avant tout! Нужно учесть, что список составлялся людьми, которые в налоговом отношении страдали от излишнего количества новых должностей (торгово-промышленная буржуазия) или же терпели ущерб в своих материальных интересах (владельцы основных «старых» должностей). В конце этого перечня, отчаявшись, видимо, в достижении исчерпывающей полноты, третье сословие присовокупило: «И поскольку невозможно точно перечислить все должности, созданные в королевстве к большому ущербу старых чиновников (anciens officiers) и всех Ваших подданных, просим Ваше Величество отменить все эдикты, создающие или восстанавливающие эти (т. е. новые, с 1576 г. созданные, — А.Л.) должности».[481] Несомненно, что эти пункты, которые, начиная еще с Тьерри, оценивались как — «великодушная жертва» третьего сословия, на деле выражали его исконные и важные интересы. Не менее очевидно, что эти требования отвечали также и интересам широких масс крестьянства и плебейства, на плечи которых особо тяжело ложился этот специфически французский налог в виде «добавок» к талье и габели, из которых оплачивалось «жалованье» чиновникам на вновь созданных должностях. Если учесть, что со всем третьим сословием и с народом в этом вопросе заодно было и дворянство, хотя и по другим, чисто сословным причинам, то очень ярко и наглядно выявляется всеобщая оппозиция финансовой политике правительства в этом вопросе. Эта же всеобщность присуща еще лишь двум пунктам, требовавшим, во-первых, суда над финансистами и периодической проверки их деятельности,[482] во-вторых, сокращения налогов до уровня 1576 г., который в 1614 г. был образцом умеренности и справедливости.

Итак, финансовая политика правительства встречала в третьем сословии отрицательное отношение. Практика увеличения налогов, откупов, создания новых должностей отвергалась палатой третьего сословия, имевшего за собой в этом поддержку всего народа. Какие же реформы предлагало третье сословие взамен этой всем ненавистной практики? Прежде всего — выкуп домена. В этом вопросе, имевшем в 1614 г. почти двухвековую давность, с наибольшей наглядностью сказывалась неизжитая еще феодальная природа французской буржуазии. Согласно средневековой правовой норме государь в мирное время покрывает государственные расходы доходами с коронных земель (домена), а в военное время взимает с подданных субсидии. Неизмеримо выросшие потребности государства не могли быть покрыты в начале XVII в. одними доходами с домена, и политическая мысль давно признала необходимость постоянных налогов. Однако речь о выкупе домена заходила всегда, как только требовалось найти выход из затруднительного финансового положения. Домен короны был уже давно заложен и перезаложен, и, следовательно, доходы с него оказались сведенными к минимуму. Выкуп его дал бы казне некоторые дополнительные ресурсы, Сюлли разработал проект выкупа домена, но не успел довести его до конца.[483] Но если бы даже выкупные операции и были доведены до конца, все равно сеньериальные ренты и доходы с коронных земель, которыми король владел как крупнейший сеньер в королевстве, не могли быть основой бюджета крупного централизованного государства. Их все уменьшавшаяся реальная стоимость никак не могла сочетаться с ростом в стране буржуазных отношений. Эта мера не могла вывести абсолютистское государство из хронического финансового кризиса. Но почти всем слоям французского общества в начале XVII в. выкуп домена представлялся некоей панацеей, которая позволила бы ликвидировать огромный государственный долг (лишние должности и государственные ренты) и сократить налоги до уровня «блаженной памяти» 1576 г.

Поэтому в программе финансовых реформ третьего сословия выкуп домена занимает первое место. Вслед за ним идут пункты о понижении всех доходных статей государственного бюджета: ликвидация внутренних таможенных сборов (следовательно, и самих таможен), полная свобода внутренней торговли и снижение пошлин на экспорт и импорт, уничтожение общего откупа на габель, всех добавок к талье и габели, всех поборов и т. д. и т. д. Таким образом, третье сословие, требуя радикального сокращения доходов, не предложило никаких радикальных мер по перестройке всего бюджета. Оно не стремилось изменить самую систему налогообложения, ликвидировать огромные налоговые привилегии двух «благородных» сословий и чиновничества. Сводный наказ замолчал интересное предложение анжуйской буржуазии о введении равного для всех налога на соль. Третье сословие хотело лишь отмены пенсий и даров дворянам, принцам и придворным, да и то отмены неполной, поскольку за королем все же оставалось право одаривать за особые заслуги всех, кого он пожелает. Ниже будет показано, какое значение приобрел этот пункт об отмене пенсий дворянам в процессе заседаний палаты третьего сословия. Здесь же важно подчеркнуть, что привилегированное чиновничество, заседавшее в палате, и помыслить не могло об отмене налоговых привилегий, своих и дворянских, а буржуазия все еще путалась в старых представлениях о государственных финансах и делала лишь первые робкие шаги по пути ликвидации сословных налоговых привилегий.

Пункты, отражающие специфические требования буржуазии, отнесены в самый конец наказа, перемешаны с пунктами о полиции (раздел так и называется «Полиция и торговля») и вообще составляют всего лишь десятую часть наказа.[484] Наряду с полной свободой муниципальных выборов и внутренней торговли, едиными мерами и весами, хорошей монетой буржуазия хотела протекционизма во всех его формах. Ей были нужны покровительственные пошлины для французских изделий на внутреннем рынке, где она зачастую оказывалась слабой против иноземных конкурентов. Она требовала последовательного и неуклонного проведения политики покровительства и опеки короля над отечественным производством,[485] полного запрещения импорта иностранных мануфактурных изделий и экспорта сырья. Она требовала таких условий для своего роста и развития, которые были возможны лишь при наличии сильного централизованного государства, обладающего большим весом и авторитетом в международных отношениях. В этом пункте цели ее и абсолютизма вполне совпадали.

Подводя итог наказу третьего сословия и сравнивая его с наказом дворянства, следует подчеркнуть два основных момента. Во-первых, процесс разложения старых феодальных норм и отношений под воздействием новых капиталистических начал далеко зашел к XVII в. Поэтому как ни мечтало родовитое дворянство о возвратен старому — для старого уже не было места. Экономическая деятельность буржуазии и ее политическая мысль выступали против дворянской реакции. Во-вторых, солидарность чиновничества и буржуазии по многим пунктам наказа не дает оснований отождествлять их в социальном плане. Это была общность интересов различных по своей сути социальных слоев, основывавшаяся на том, что у чиновного дворянства не было в то время причин препятствовать развитию буржуазной экономики, а буржуазия была еще слаба, не уверена в себе, оттеснена на второй план чиновничеством и во многом еще шла у него на поводу.

Была ли выполнима программа третьего сословия в целом? Клонилась ли она к умалению абсолютизма?

На второй вопрос следует ответить отрицательно. Лишь сильная королевская власть могла ликвидировать смуту и укрепить международное положение Франции, выполнив основные пункты буржуазной программы. Она же могла сохранить за чиновничеством его привилегированное положение против требований родовитых дворян. Эти обстоятельства обеспечивали устойчивый роялизм палаты третьего сословия, т. е. верхов среднего чиновничества и буржуазии.

Но в целом программа была невыполнимой. Хотя третье сословие заявило самый решительный протест против гражданской войны, тем не менее чиновничество не желало отказываться от своих важнейших сословных привилегий и уступать свои должности старому родовитому дворянству. Тем самым правительство в своем мероприятии, направленном на удовлетворение основного требования родовитого дворянства— в отмене полетты, было лишено поддержки чиновничества. Финансовая программа третьего сословия делала упор главным образом на сокращение налогов. Третье сословие предлагало абсолютистскому государству существовать на поступления от домена, т. е. на феодальные доходы короны. Это предложение никак не могло быть согласовано с его же требованием усиления королевской власти внутри страны и в Европе. Поэтому эти финансовые проекты были нереальны. Что же касается суммы отдельных конкретных требований третьего сословия, то сравнение их с практикой французского абсолютизма наглядным образом показывает, что именно они, а не дворянские требования, определили многие стороны деятельности абсолютной монархии в ее работе по централизации страны в течение почти всего XVII в.

* * *

Как только мы переходим к рассмотрению работы Штатов, в первую очередь поражает ярый дух местничества в палате третьего сословия и ожесточенная оппозиция провинций против монополии парижских депутатов на руководящие места в палате, оппозиция бесплодная, ибо в конце концов не только председателем оказывается купеческий старшина Парижа Робер Мирон,[486] но и заместителем его становится Мэм, гражданский судья парижского округа, а одним из секретарей — парижский эшевен Клаписсон.

В начале ноября палата первого сословия вынесла следующее решение: всем трем палатам выбрать из наказов несколько важнейших требований, касавшихся общих государственных интересов, и совместно представить их королю с нижайшей просьбой ответить на них (т. е. принять или отвергнуть) еще во время сессии Штатов. Такой способ дал бы Штатам возможность оказать давление на правительство с целью принятия их требований. Выбрав эти наиважнейшие пункты и настаивая на их принятии, палаты тем временем продолжали бы работать над составлением наказов. Это дало бы возможность разъехаться по домам после закрытия Штатов с готовым ответом правительства и стимулировало бы последнее не задерживать своего решения.[487]

Предложение духовенства оказалось для палаты третьего сословия неприемлемым, так как такая «общая» программа была химерой, и вызвало смятение среди депутатов, ибо большинство боялось, что другие — сословия включат пункты, нежелательные для третьего сословия. Но вскоре делегатов от палат вызвали к королю, и тот приказал соблюдать старый порядок и работать над наказами, ответ на которые будет дан незамедлительно. Еще до аудиенции кое-кто из представителей третьего сословия, собирая в Лувре информацию, узнал об осуждении правительством предложения духовенства, главной целью которого было принятие постановлений Тридентского собора.[488]

Но сорвав это предложение в целом, третье сословие отнюдь не отказалось совсем от такого метода работы. И оно, и другие палаты, начиная буквально с того же дня, стали обращаться к королю с отдельными требованиями и предлагать другим палатам совместные выступления по этим требованиям. Именно вокруг таковых и разгорелась распря между палатами.

7 ноября третье сословие решило просить короля отменить сданные на откуп чрезвычайные поборы. Первые два сословия присоединились к этой просьбе, прибавив к списку новосозданные должности, и в таком виде петиция пошла к королю, оказавшись единственной общей программой, одинаково удовлетворявшей все сословия; но состояла она из второстепенных пунктов.

10 ноября, когда третье сословие, опаздывая по сравнению с остальными, приступило к первой стадии составления сводного наказа,[489] ненеизбежно встал вопрос: включать ли в них требования отмены полетты, встречавшиеся в некоторых бальяжных наказах? Провинциальные бюро, составленные из депутатов всех входящих в провинцию бальяжей я повторявшие в миниатюре состав палаты (т. е. с преобладанием чиновников) решили этот вопрос отрицательно. Тогда один из депутатов провинции Лионнэ, Риваль, первый эшевен скромного городка Монбриссона (т. е. лицо нечиновное), опротестовал это решение и, самолично выступив на общем собрании палаты, предложил требовать отмены полетты. Случилось это 13 ноября, когда, по словам Рапина, «и без того ее собирались отменить, если в это срочно не вмешаться».[490] Накануне в палате дворянства было решено просить короля задержать отсылку в провинции квитанций на уплату полетты до закрытия Штатов.[491] Легко себе представить, какое волнение вызвали в палате и эти новости и выступления эшевена из Монбриссона. Прочие депутаты от провинции Лионнэ опротестовали его, так как оно не только было ими отвергнуто при составлении провинциального наказа, но они к тому же «сочли пристойным вовсе умолчать о нем, так как многие наказы включали требование уничтожения полетты и было бы преждевременно включать их в провинциальный наказ».[492] После шумных прений палата поддержала это решение и вообще запретила выступать по отдельным пунктам без предварительного решения в провинциальных бюро. Этими мерами она рассчитывала потушить первые искры пожара.

Но его уже усиленно раздували в палате второго сословия. Третье сословие поняло, что вопрос о полетте уже вышел за пределы их зала. На длинном заседании, обсуждавшем это предложение дворян, с большой речью выступил представитель провинции Гиени Монтень. Он предложил предъявить королю несколько иную программу из трех пунктов я настаивать на принятии ее целиком. Она включала: сокращение тальи на 25 процентов (до размеров 1576 г.), отмену полетты и пенсий.

Красноречие Монтеня было направлено на замаскирование истинных целей чиновничества: оратор защищал бедный народ и декларировал отказ от полетты. Однако больше всего он настаивал на отмене пенсий, ибо в этом пункте можно было бить наверняка.

Началось сражение между защитниками и противниками полетты. Последние сразу же вскрыли маневр оратора, клонившийся к тому, чтобы поставить короля перед невозможностью согласиться на все три требования разом; ведь государство, говорили враги полетты, нуждается в деньгах и не может снижать тальи, а отмена пенсий несвоевременна ввиду малолетства короля, так как ожесточит дворян, что приведет к новой смуте. Победили защитники полетты, и было решено выставить три требования обязательно слитно. Однако «самоотвержённое», на первый взгляд, предложение об отмене полетты сопровождалось требованием вовсе отменить «оговорку о 40 днях». Теряя полетту, чиновники стремились возместить себе ущерб хотя бы таким способом.[493] Рапин откровенно говорит, что делалось все это, чтобы затруднить короля и сделать ему невозможным ответ на все три предложения.[494]

Как и следовало ожидать, два первых сословия потребовали выбросить параграфы 1 и 3, оставив только просьбу об отмене полетты. Но третье сословие твердо стояло на своем и желало или сохранить все три пункта или отказаться от них совсем. Для объявления этого решения к духовенству и дворянству был послан президент президиального суда в Клермоне (Овернь) Саварон. Он доказывал духовенству и дворянству, что нужно уничтожить не следствие, а причину, т. е. не полетту, а саму продажность должностей.[495] Отмена же одной полетты приведет лишь к скверным политическим последствиям; как и до 1604 г., гранды будут домогаться для своих креатур важнейших должностей и упрочивать свое влияние в ущерб королевскому. Вопрос с пенсиями гораздо насущнее. Нельзя доводить народ до крайности чрезмерными поборами, которые растут параллельно росту пенсий. Следует опасаться протестов народа, бояться, как бы он не сбросил иго подчинения![496]

Дворянство плохо встретило эту речь. Тогда третье сословие решило самостоятельно отправить к королю свою программу (17 ноября), ко оказалось, что прочие сословия уже находятся в Лувре и совместно просят об отмене полетты и розыска по габели, утверждая, что только эти вопросы являются срочными,[497] а с вопросом о пенсиях можно повременить и включить его в сводные наказы, так как на пенсии списки составляются только в марте, а выплата производится в июне. Это был ловкий маневр, который третьему сословию надо было парировать немедленно. Очутившись перед королем, Саварон произнес новую речь на знакомую нам тему, но аргументация была все та же: народ страшно беден из-за множества поборов, надо сократить пенсии, тогда сократятся и налоги. Вот главнейшая мера для упорядочения дел в государстве. А отмена полетты не даст существенного облегчения, тем более что полетта вовсе не новость, введенная Генрихом IV, но существовала издавна при перемене должности аналогично droit de fief, «оговорка же о 40 днях» уж совсем необязательна. В пылу красноречия Саварон попрекнул дворян в продажности (упрек был очень распространен в антидворянских памфлетах, появившихся в связи со Штатами). Разгорелась знаменитая ссора сословий. В качестве примирителя в палату третьего сословия явился Ришелье, епископ Люсонский, и предложил палате принести извинения дворянству. В ответ Саварон заявил, что «существует много дворян, входящих в третье сословие… и весьма способных в исполнении своих должностей, каковые облагораживаются достоинством их персон, а, с другой стороны, не одно дворянство получает пенсии; пенсионеры имеются во всех трех сословиях».[498] Подчеркивая перемешанность дворянства и чиновничества, Саварон указывал на необоснованность претензий дворянства отделить себя от «третьего сословия» непреодолимой стеной.

Третье сословие согласилось извиниться лишь после третьего предложения, сделанного духовенством. Палата поручила заместителю председателя палаты Мэму произнести речь в дворянской палате, но отнюдь не по предложенной духовенством форме, а по собственному усмотрению (ce que luy viendroit en la fantaisie).[499] Однако Мэм, вместо того чтобы ликвидировать распрю, подлил масла в огонь, назвав в своей речи три сословия тремя братьями и полностью отождествив третье сословие на Штатах с чиновничеством. Дворяне, добавил он, должны считать третье сословие, т. е. чиновников, братьями и не презирать их, так как они отнюдь не брезгают чиновными должностями и не пренебрегают брачными узами с третьим сословием. В заключение оратор привел притчу о старших сыновьях-расточителях и младшем восстановителе.

Дворянство справедливо усмотрело в словах Мэма желание чиновничества стать не только вровень с дворянами, но и выше их. Добившись аудиенции у короля, оно высказало устами своего председателя барона Сенесе свою точку зрения о третьем сословии вообще: «Сословие, занимающее в собрании Штатов последнее место; оно состоит из городского и сельского народа (peuple), причем сельские жители почти все обязаны омажем и подчинены суду двух первых сословий; горожане же — это буржуа, купцы и несколько чиновников. Эти-то последние (т. е. чиновники, — А.Л.), забывая свое положение и свой долг и без согласия тех, кого они представляют, хотят сравняться с нами».[500] Дворянская точка зрения объединяла в понятии «третье сословие» все население Франции за вычетом двух первых сословий и отводила чиновничеству лишь роль «представителя» единого третьего сословия. Наоборот, само чиновничество желало полностью отделить себя от народа и присвоить себе название «третье сословие».[501]

Наконец, сам канцлер вызвал Мэма и предложил ему формулу «разъяснения»: он, Мэм, дескать, имел в виду лишь частные семьи, где бывают старшие сыновья-расточители. При выходе из Лувра Мэм слышал, как дворяне, возвращавшиеся от короля, заявляли, что не потерпят, чтобы сыновья сапожников называли себя их братьями.[502] Только через две с лишним недели, 5 декабря, сословия примирились, обменявшись приличествующими комплиментами.

Позиция правительства по отношению ко всем этим событиям определялась в первую очередь поддержкой, которую оно получило от палаты третьего сословия в самом важном для себя вопросе о политической власти. Имея эту опору, оно смогло провести в начале декабря реформу, удовлетворив соперничавшие сословия лишь в той мере, в какой это способствовало укреплению абсолютизма. Полетта была отменена, а пенсии сокращены на 25 процентов. Талья осталась на прежнем уровне. Важно отметить, что в финансовом отношении казна не понесла ущерба, так как экономия на пенсиях почти покрывала утраченный доход от полетты.

Дворянство потерпело некоторый урон, но главное его требование было выполнено. Третье сословие тоже получило — по вопросу о пенсиях — частичное удовлетворение, но по сути реформа означала для него провал в деле защиты полетты.

Тогда третье сословие применило другую тактику: стало добиваться снижения тальи, ибо это нарушило бы финансовое равновесие реформы и снова заставило бы министров пересмотреть вопрос о полетте. Для этой цели было решено потребовать от правительства бюджет, чтобы рассмотреть его с точки зрения возможности снизить талью. Вместе с тем третье сословие снова потребовало специального суда над откупщиками налогов, в чем встретило горячую поддержку остальных палат и общественного мнения, так же как и в вопросе о снижении тальи.

Таким образом, Штаты оказались единодушными в требованиях весьма существенного уменьшения государственных налогов и суда над крупнейшими кредиторами казны. В ответ на эти требования на Штаты явились все члены финансового управления во главе с президентом Жаненом, который выступил в палате третьего сословия. Он заявил, что у Штатов только две задачи: передать государю жалобы народа и оказать помощь королю. Что касается бюджета, то его можно, пожалуй, обсудить в Королевском совете совместно с несколькими делегатами от Штатов, и станет совершенно ясно, можно или нельзя сократить талью.

Через два дня в палате были оглашены и бюджет и финансовый отчет с февраля 1611 г., т. е. с момента отставки Сюлли. Дефицит казны составлял около 4 миллионов ливров, и такое радикальное уменьшение поступлений, как сбавка тальи, оказывалось невозможным. Аргумент о необходимости сбавки тальи был парализован плачевным состоянием королевских финансов. Третье сословие оказалось без оружия для защиты полетты.

Тогда появился на сцену и оставался в центре внимания почти до конца Штатов знаменитый первый пункт сводного наказа третьего сословия, Этот тезис воинствующего галликанства провозглашал полную независимость французского короля от любой власти, в том числе и духовной. Не рассматривая его детально, надо лишь отметить, что он вполне согласовался с политической теорией абсолютизма, но в 1614 г. французское правительство не могло использовать этой, казалось бы вполне подходящей для него, идеологии и вынуждено было, не осуждая ее официально, затушевывать ее действие и пресекать ее развитие. Это относится ко всей первой половине XVII в. Дело заключалось в том, что Рим был нужен Франции как дипломатический союзник против Испании. Следовательно, нельзя было с ним ссориться. Эти отношения между Францией и папством были коренными на все время франко-испанского соперничества, т. е. до гегемонии Людовика XIV, когда галликанская доктрина получила, наконец, свое полное признание.

Свыше месяца этот пункт наказа третьего сословия оставался в центре внимания Штатов. Поддерживаемое нунцием духовенство многократно выступало против него с чрезвычайной настойчивостью.

Несмотря на протесты духовенства, несмотря на дебаты в своей же палате и примирительную позицию Мирона, третье сословие твердо стояло на своем и не желало отказываться от первого пункта. Он стал в его руках надежным средством для дипломатических действий в защиту полетты. Парламент поддержал палату, издав 2 января постановление, подтверждавшее прежние акты об осуждении цареубийств. Одновременно он организовал активное противодействие отмене полетты. Уже с конца ноября зашевелились все парижские и провинциальные. верховные суды, и Парижский парламент решил послать к королю делегацию от всех верховных судов. Она была принята в Лувре 4 января, и первый президент Парижского парламента — одна из важнейших персон в королевстве — привел в своей речи все аргументы за сохранение полетты, добавив, что ее отмена заставит чиновников «искать другой защиты и поддержки», а их недовольство может привести к «утрате мира и спокойствия». Это была недвусмысленная угроза.[503]

Парламент и третье сословие связали воедино в своей дипломатии защиту полетты и первый пункт. Настаивая на нем и играя, таким образом, на трениях правительства с нунцием, они рассчитывали добиться сохранения своей привилегии.

6 января король запретил дебаты по этому вопросу и взял его на рассмотрение в своем Совете. Одновременно он приказал закончись составление сводного наказа к 25 января.

На этом заседании Королевского совета Конде выступил с защитой первого пункта и с похвалами по адресу парламента и его действий в данном вопросе. Надо отметить, что течение событий на Штатах складывалось для принца невыгодно. Теперь же обстоятельства изменились в удобную для него сторону. Поддержка им третьего сословия — и парламента, недовольство которых он намеревался использовать в своих целях, нисколько не роняла его в глазах дворянства, поскольку первый пункт не вызывал в их среде волнения. Поэтому у правительства появился новый мотив для скорейшей ликвидации инцидента и для закрытия Штатов вообще.

Но выступление Конде не могло не отозваться на поведении третьего сословия. За месяц до того в палате третьего сословия циркулировало мнение о желательности апелляции к принцам в критическом случае. Теперь оно становилось и более обоснованным и более популярным. Палата снова отважилась 10 января просить о сбавке тальи. Но» Королевский совет не изменил своей линии. Делегатам от третьего сословия было приказано вовсе вычеркнуть первый пункт, для представления наказа был дан последний срок: 3 февраля. Палата чрезвычайно взволновалась; оппозиция, насчитывавшая большинство членов, выступила весьма энергично и пожелала письменно оформить свой протест. Это настолько окрылило Конде, что он даже решил явиться в Штаты, но король категорически запретил это, равно как приказал палатам не принимать его. Когда же через несколько дней (6 февраля) приближенный принца, Рошфор, оказался повинным в убийстве одного дворянина и принц открыто взял убийцу под защиту, то это событие, не имевшее к Штатам никакого отношения, вызвало бурную реакцию палат. Духовенство припомнило Конде его выступление в пользу первого пункта и сочло необходимым выразить королю свое негодование. Но третье сословие было настолько раздражено против двора, что упрекало Мирона за то, что он от имени палаты (но не спросив ее разрешения) присоединил свой голос к выступлению духовенства: «Мы, — замечает Рапин, — ничуть не собирались требовать правосудия против г. принца».61 Лишь после соответствующего нажима со стороны правительства третье сословие все-таки отправило в Лувр по этому поводу делегацию, но та выступила крайне сдержано.

Между тем, несмотря на неоднократные приказы двора, наказы все еще не были готовы. Атмосфера становилась все более и более напряженной. Третье сословие отвергло все проекты о выкупе должностей, представлявшиеся различными прожектёрами и откупщиками под предлогом «отсутствия времени на их рассмотрение». Но в качестве противовеса одному из проектов, за который очень хлопотали первые два сословия, оно выдвинуло требование об уничтожении всех новых придворных и военных должностей.62 При таких обстоятельствах заседания палаты грозили затянуться до бесконечности.

Когда редактирование наказов близилось к концу, дворянство предприняло последнюю попытку совместных действий.

Выставленная всеми палатами 9 февраля по инициативе дворянства программа состояла из четырех пунктов:

1. Штаты продолжают заседать после вручения наказов.

2. Все палаты посылают делегатов для присутствия в комиссии по рассмотрению наказов.

3. Королевский совет представляет Штатам список членов комиссии по рассмотрению наказов.

4. Король учреждает суд над финансистами.

Последний пункт, составлявший «гвоздь» программы, был на деле общим для всех палат. Что касается первых трех, то они были выражением обычного для всех собраний Штатов стремления оказывать давление на правительство (в смысле выполнения наказов) и после закрытия Штатов.

Правительство не приняло и не отвергло этой программы. Оно ее замолчало, одарив делегатов обещаниями, что «всем будет дано достаточное удовлетворение». Больше всего оно теперь торопилось скорее закрыть Штаты. Обстановка для него ухудшилась, так как парламенты и другие верховные суды уже начинали «вопить» по поводу отмены Полетты и, что еще хуже, активизировали этим энергию Конде. Получив афронт при своей попытке явиться лично на Штаты,[504] он явно стал ориентироваться на парламент. Он посетил его 11 февраля и затеял общее собрание всех палат, собираясь, по-видимому, выдвинуть свою политическую программу. Эта попытка ему не удалась, но симптом был достаточно тревожный.

Наконец, наказы были зачтены в палатах, и на 23 февраля была назначена торжественная церемония их вручения с речами от каждого сословия, закрывавшая Штаты.

С какими же итогами пришло каждое из сословий на закрытие Штатов, что им дала почти четырехмесячная работа в палатах?

Духовенство выиграло по вопросу о первом пункте, и епископат мог поставить себе в заслугу значительную победу. Правда, она отчасти обернулась против сословия в том смысле, что предпринятая затем попытка убедить прочие палаты в необходимости принятия постановлений Тридентского собора встретила решительный отказ со стороны третьего сословия, крайне раздраженного всем предыдущим. Но эта попытка, осуществленная буквально в самые последние дни заседаний Штатов, вообще не могла рассчитывать на успех. За этим требованием французских епископов было уже столько десятилетий упорной борьбы и постоянных провалов, так стабильна была оппозиция всех слоев общества против этого требования (обстановка 1614–1615 гг. никак не могла считаться исключением), что у самого духовенства, пожалуй, не было иллюзий на счет возможности принятия своих пожеланий именно таким путем.[505] Поскольку у него не было больше важных требований и все прочие пункты сводились лишь к искоренению злоупотреблений, то у первого сословия не было причин быть недовольным, и оно искренне постановило выразить одобрение политике правительства.

Успех дворянства был еще значительнее. Отмена полетты, давшаяся после такой борьбы, могла оказаться неплохим началом для выполнения основных пунктов дворянской программы. Важнее всего был для них теперь суд над финансистами. Поэтому и второе сословие могло присоединиться к похвалам регентше.

В ином положении оказалось третье сословие. Оно не смогло защитить своих сословных интересов. Тем не менее, надежды на помощь парламента и на милость королевы в соединении с искусным нажимом со стороны двора привели к тому, что и оно включило в программу речи своего председателя благодарность королеве за мир, за мудрое управление, за испанские браки.

* * *

Программы речей, которые должны были произнести на закрытии Штатов представители палат, были составлены и обсуждены заранее. Ораторы тоже были намечены правительством задолго до дня церемонии. Пожелание королевы, чтобы от третьего сословия выступал председатель палаты Мирон, пришлось не по вкусу оппозиционной группе депутатов, выдвигавших Мэма, но они вынуждены были подчиниться.

Насколько можно судить, такое же пожелание королевы, касавшееся Ришелье, прошло 23 января в палате духовенства без всяких возражений:[506] епископ Люсонский успел уже к тому времени зарекомендовать себя. Его активность на Штатах была очень велика. Помимо выступлений в своей палате он постоянно избирался, когда нужно было отправить делегации к другим сословиям. 5 ноября, т. е. в самом начале работы Штатов, он возглавил депутацию в палату третьего сословия с предложением о порядке работы палат; 20 ноября он пытался примирить дворянство и третье сословие в связи с их ссорой из-за речи Саварона; 4 декабря его отправили к дворянству для совместного заявления королю о необходимости суда над финансистами; 5 января от снова побывал там же, чтобы выработать совместный протест против постановления парламента о первом пункте наказа третьего сословия. Наконец, 7 февраля, уже будучи намечен оратором духовенства, он был отправлен в палату дворянства, чтобы просить его присоединиться к духовенству и выразить королю и королеве «всяческое повиновение, верность и покорность и заверить, что оба сословия негодуют по поводу попытки отделить власть короля от власти королевы-матери...», т. е. осудить поведение Конде, о чем уже была речь.[507] Его лояльность, дипломатическое искусство и энергия были несомненны для всех.

На закрытии Штатов он выступал первым, как и полагалось. Речь его, которую он сам очень ценил и издал отдельной брошюркой (а впоследствии включил в текст своих мемуаров), естественно, привлекла внимание историков. Пико рассматривает ее как личное блестящее произведение Ришелье.[508] Аното, наоборот, подчеркивает, что она была построена по заранее данной программе палаты духовенства и что в заслугу оратору может быть поставлено лишь внешнее оформление,[509] а также некоторые персональные нотки. Весь акцент речи Аното сосредоточивает на личном честолюбии молодого епископа, ожидавшего наград именно от Марии Медичи и потому особенно ее восхвалявшего в конце своего выступления. Марьежель, следуя за Аното, из всей речи привел лишь цитату, где особенно ярко проявилось, на его взгляд, честолюбие Ришелье.[510] Чрезвычайно подробно излагает речь Делош,[511] считая ее «настоящим дипломатическим документом»,[512] но отмечая при этом с некоторым недоумением, что современники, кроме коллег по палате, не только не оценили ее, но даже не заметили. Обстановка на Штатах интересует Делоша только как мизансцена для выступления Ришелье. Блестяще отделанная фигура епископа совершенно поглощает бескрасочный фон, на котором развертывается его деятельность; этот прием особенно бесплоден при исследовании раннего периода карьеры Ришелье, ибо гипертрофированное внимание к мелочам искажает правильную перспективу.

Если же рассмотреть речь в плане тех итогов Штатов, о которых было упомянуто выше, то она предстанет в таком виде. Речь Ришелье[513] отличается последовательностью и логичностью изложения, ясностью, некоторой сухостью и краткостью. Все эти характерные для Ришелье качества сказались в первом же его публичном выступлении. В остальном, т. е. по содержанию, речь лишена индивидуальности и лишь приличествует обстоятельствам. Поэтому она и прошла незамеченной.

Согласно наказу своей палаты, Ришелье одобрил политику регентши, в частности испанские браки, и поддержал решение короля оставить Марию Медичи во главе Королевского совета. Он требовал отмены продажности должностей, сокращения пенсий и просил о восстановлении церкви в ее прежнем величии.

Результатом этих реформ должно быть упорядочение финансов, притом без излишнего отягощения народа. Дворянство вернет себе прежний блеск, религия процветет, церковь вновь будет обладать властью и распоряжаться своим имуществом, а народ освободится от притеснений чиновников.

Обеспечивала ли такая программа подобные результаты? Делош отказывается думать, что Ришелье верил в ее целительные свойства. По его мнению, отмена полетты и продажности должностей не улучшила бы положения дворянства, не было надежд и на возрождение церкви.[514]

На деле отмена продажности должностей привела бы к возвеличению первых двух сословий за счет чиновничества, а это вернуло бы церкви добрую долю ее независимости, а дворянству — экономическую силу и политический вес. Мало того, ведь частично эти требования были правительством уже приняты и объявлены, т. е. практически на них не надо было и настаивать. Требовать нужно было их закрепления, что и сделал Ришелье в конце своей речи: «Посему мы усиленно просим и объявляем… в Вашем (короля, — А.Л.) присутствии, что не сможем получить никакого удовлетворения нашим жалобам ни с помощью новых ордонансов, ни путем подтверждения старых, если за ними не воспоследует их точного исполнения, и не на один только день, но навсегда». Тогда будет «основательно устроено царство разума».[515]

Речь Ришелье была построена на общих местах и не содержала по сути ни одного требования (кроме просьбы к королеве не отступать от намерения отменить полетту), возлагала все упования на королевскую власть, словом, была так же невыразительна, как и вся роль духовенства на Штатах.

Депутат дворянства Сенесе произнес лишь несколько слов и требовал уничтожения продажности должностей и отмены пенсий, раздаваемых придворным вельможам (это пожелание было типично для провинциального дворянства).[516] По сути, он также просил больше всего о закреплении уже данных обещаний.

Наоборот, речь Мирона была длинна, очень патетична и сложна по своим дипломатическим приемам.[517] Оратор начал с указания зол, терзающих Францию. Подрыв благочестия и правосудия, бесчинства дворянства, недостойное поведение духовенства, его стремление незаконными способами увеличить доходность бенефициев при малом рвении к служению богу, абсентеизм епископов, назначение королем неподходящих лиц на церковные места — все это расшатало церковь, лишило ее авторитета и уважения. Достаточно известны бесчинства дворян, их дуэли, насилия над бедным народом и чиновниками. Правосудие подорвано длительностью процессов. Все эти беды тяжелым бременем ложатся на народ, на крестьян, страдающих и от чиновников и от дворян, но больше всего от солдат. Народ трудится неустанно, но все его доходы уходят на уплату налогов и всевозможных новых поборов, не говоря уже о том, как истощают и мучают его грабежи солдат и военные постои. «Надо пресечь это зло, иначе они (крестьяне, — А.Л.) вспомнят, что солдат — это тот же крестьянин, но вооруженный; виноградарь, взяв аркебуз, из наковальни превратится в молот; тогда все станут солдатами, не будет больше пахарей и все умрут с голода… Недавно, у всех на глазах, лишь одна армия, обчистив почти половину Франции и все пожрав, разошлась по своим домам, обогатившись за счет бедного народа и не сделав при этом ни единого выстрела».[518]

Эти часто цитируемые отрывки из речи Мирона, будучи рассмотрены во всем контексте речи, означают следующее: 1) речь идет о крестьянстве (laboureurs), страдающем от насилий солдатчины; 2) оратор предупреждает, что, не получая защиты, крестьяне решатся, наконец, на самоличную расправу с войсками, и тогда вообще все превратятся в солдат, не будет больше пахарей и наступит голод и 3) приводится, пример бесчинства военщины (смута 1614 г.). Общий смысл этих заявлений заключается в осуждении междоусобной войны и связанных с нею солдатских бесчинств, что вполне согласуется с наказом третьего сословия и с программой, которую Мирон получил от своей палаты.

Характерно, что в речи Мирона полетта и продажность должностей отнюдь не фигурировали в качестве «зол и пороков», разъедающих Францию. Таким образом, и в своем заключительном слове на закрытии Штатов председатель палаты третьего сословия кардинально разошелся с предыдущими ораторами в диагнозе основной болезни.

Еще более знаменательно лекарство, предлагаемое Мироном для излечения пороков в правосудии. Король должен сократить излишнее количество чиновников и «уничтожить продажность остающихся должностей, а на то время, пока он не сочтет возможным распоряжаться ими безвозмездно,[519] мы его умоляем, чтобы он, отменив ежегодный сбор (полетту, — А.Л.), который издавна сопровождал продажность, уничтожил бы также и "оговорку о 40 днях", вкравшуюся скорее благодаря попустительству, чем по прямому приказу власти… и принял бы во внимание, сколько эта "оговорка о 40 днях" принесла несчастий и жестокостей чиновникам, делая из них добычу случайностей». Посему чиновники припадают к стопам короля и просят у него возможности «отправлять свою службу в полной надежности и свободе; ведь они являются головой и душой городов и вселяют в сердце и умы народа почтение и послушание, каковое они сами первыми осуществляют на деле».[520]

Итак, третье сословие не изменило тактики. Раз уже полетта была утрачена, оно хотело отмены «оговорки», т. е. потеряв легализованную надежность владения должностями, оно стремилось обеспечить себе полную свободу передач должностей, что означало возможность сохранения их в семьях. Зато об отмене продажности военных и придворных должностей — «вещи совершенно постыдной», Мирон говорил категорически, подчеркивая при этом, что собственно об этом и просить-то не следует, ибо король уже «решил осуществить это благое дело».

За дворянством, по мнению Мирона, следовало неотступно следить, запрещать дуэли, дебоши и насилия, строго карать за недостаток почтения и послушания королю, заставить дворянство бояться наказаний и гнева короля. Следовало полностью уничтожить пенсии, упорядочить назначения на церковные должности и снизить налоги до уровня 1576 г.

Вот вся программа реформ… Суммирование наглядно демонстрирует ее скудность. Предоставление чиновникам полной свободы в распоряжении своей собственностью — должностями, обуздание своеволия дворян, искоренение злоупотреблений при распределении церковных мест, сокращение государственных доходов. Самым важным элементом является требование прекращения междоусобицы. Это было единственное требование государственного масштаба, которое выгодно отличало заключительную речь президента третьего сословия от сословных программ других палат. Оно не противоречило интересам правительства, которое само прилагало все усилия к ликвидации феодальной аристократии как политической партии.

Таким образом, оратор естественно и логично мог перейти в последней части своей речи к выражениям преданности королевской власти, и особенно королеве Марии Медичи, которой воздал хвалы за мудрую и осторожную политику во время регентства и за испанские браки. Так же как и Ришелье, Мирон выразил уверенность в ее дальнейшей помощи королю советами и руководством, вспомнил Константина и Елену и снова просил защитить народ от бесчинства солдатчины.

Оценивая речь с точки зрения ее замаскированной цели, следует признать, что аргументация защиты чиновничества была построена достаточно ловко. Хотя Мирон и сделал вначале оговорку, что он не намерен никого специально обижать, но добрая половина его речи состояла из обвинений двух первых сословий в плохой службе королю, в угнетении и разорении народа. Чиновничество же — и именно оно одно из всех сословий — оказывалось единственной, безусловно послушной и верной опорой трона, требующей лишь самой «малости», т. е. отмены «оговорки о 40 днях».

Выслушав речи, король произнес несколько заключительных слов, обещав рассмотреть наказы и дать на них скорый и благожелательный ответ. Генеральные штаты 1614–1615 г. закрылись.

* * *

Подводя итоги Штатам, надо осветить два главных вопроса. Какова была их роль в политической ситуации тех годов? Каково их значение как последней (до 1789 г.) ассамблеи всефранцузского сословного представительства, на что указывается во всех исторических трудах?[521]

Ни в наказах, ни в работе палат, ни в заключительных речах нельзя найти программы ограничения королевской власти в интересах развития страны в единственно прогрессивном в ту пору направлении, т. е. в направлении к буржуазному обществу. Привилегированные сословия стремились к некоторому ослаблению центральной власти в свою пользу. Их сословные притязания клонились или к восстановлению старых, уже изжитых порядков (родовитое дворянство), или к прочному закреплению существующих. Конфликт между двумя фракциями дворянства — родовитым и чиновным — не снимал общей для всего класса заинтересованности в центральной власти, которая обеспечила бы ему.; возможность эксплуатации народных масс. Спор шел о том, какую именно форму должно было принять в начале XVII в. во Франции господство дворянского класса.

Перед абсолютизмом еще не встала буржуазия, которой он мешал бы в ее развитии, но другие силы, которые ему мешали, угрожали ему вполне отчетливо. Существовала партия Конде с определенной реакционной политической программой, и с ней отчасти смыкалась программа родовитого дворянства. Штаты не поддержали Конде в его попытках осудить политику регентши и сменить состав Королевского совета.[522] Больше того: палата третьего сословия решительно высказалась против внутренней войны. Это было самым важным выигрышем правительства. Тем самым устранялась реальная для него опасность.[523] Что касается уступок, которые сделало правительство, идя навстречу пожеланиям палат, то они не были уступками в точном значении этого слова. Уменьшение пенсий и отмена полетты не ущемляли сколько бы то ни было серьезно интересов королевской власти. Больше того: все эти меры входили в ее деловую, практическую программу действий и не искажали общей линии поступательного развития абсолютизма. Беда правительства заключалась не в этих решениях, а в невозможности их выполнения, как будет показано ниже.

Касаясь значения Штатов 1614 г. как последней ассамблеи всефранцузского сословного представительства, следует отметить, что в 1614–1615 гг. определилась бесполезность Штатов для самих сословий. Палаты не включали главных и наиболее влиятельных членов своих сословий — знати и высшего чиновничества. Представляя лишь провинциальные средние слои, они не обладали должным авторитетом и компетенцией. Для того, чтобы превратить старый средневековый институт в орган буржуазной революции, нужна была Франция конца XVIII в., а не начала XVII в. В 1614 г. Генеральные штаты могли выполнить лишь одно важное дело: обмануть надежды инициатора их созыва, т. е. феодальной аристократии. В этом отношении они принесли несомненную пользу не только абсолютизму, но и всей стране в целом, ибо отвергли самую реакционную из всех возможных в ту пору политических программ.

Но торжественной церемонией закрытия Штатов 23 февраля 1615 г. нельзя закончить историю протекавшей на них борьбы. Она продолжалась и после того, как на следующий день были срочно приведены в обычный вид просторные помещения августинского монастыря и депутаты третьего сословия оказались перед закрытыми дверьми и, в полном смысле слова, без законного места собраний (siège social).

Особенно тяжело пришлось третьему сословию. Часть его членов разъехалась по домам в грустном настроении. Другие, более упорные, остались. Полетта составляла их главную заботу, «свербила у них в ухе», как замечает Рапин.[524] Слухи о готовящемся сопротивлении парламентов подогревали их надежды, и они рассчитывали привезти на места хорошие новости.

В начале марта Парижский парламент возглавил движение за. восстановление полетты. Но прежде чем его протесты оформились в специальной ремонстрации, в недрах его самого произошли знаменательные события: Конде удалось использовать недовольство парламента и объединить свою программу с его требованиями. Помимо личных связей с некоторыми видными членами парламента,[525] он пользовался большим престижем среди молодых советников следственных палат[526] и увлек их на путь политических действий, в то время как почтенные президенты и старые советники намеревались ограничиться одной лишь полеттой. На бурном заседании 9 марта следственные палаты потребовали созыва всех палат для обсуждения политической ремонстрации, поскольку, по их словам, парламент существует «для надзора за сохранностью государства», которое ныне находится в опасности в руках 2–3 министров, «пренебрегающих законами монархии».[527] Первый президент весьма энергично противился этому натиску, заявив, что никогда он не соберет такого собрания, запрещенного королем. На это ему было заявлено, что хотя он и «первый в сенате, но имеет всего лишь один голос». На следующий день Конде получил от короля категорическое запрещение появляться в парламенте; правительство опасалось, что «объединение его чаяний с волею этого могущественного органа приведет к печальным последствиям для министров». В глазах бывших депутатов третьего сословия, с напряженным интересом следивших за этими событиями, принц оказался «усердным защитником блага государства, сторонником мира и порядка». Все свои надежды они возложили теперь на парламент и принца. Парламент собрался 10 марта в полном составе, хотя и без Конде, но решил хлопотать только о полетте; «благоразумная» партия взяла верх. Пока же, до окончательного выяснения, было принято и занесено в протокол постановление, запрещавшее допускать к присяге новых членов парламента без документального удостоверения, что все их денежные взаимоотношения с наследниками прежних владельцев должностей находятся в полном порядке. Напомним, что правительство, отменив полетту, обещало не препятствовать безденежным передачам. Парламент же собирался пойти дальше и внутренними способами сохранить денежную ценность должностей. Как и следовало ожидать, отмена полетты почти сразу же возымела свое действие: по всей стране цены на должности упали на одну треть и продолжали падать дальше.[528] Чиновничество стремилось всеми способами задержать это падение, грозившее подорвать его материальное благополучие.

10 марта король дал аудиенцию Мирону и депутатам третьего сословия.[529] Они протестовали против решения правительства увеличить, табель (чтобы возместить потерю доходов на отмене полетты) и требовали дать им письменное подтверждение этого протеста, дабы они могли «очиститься» перед своими избирателями, которым, вместо желанного снижения налогов, они принесут новое увеличение. Но никакого ясного ответа они от правительства не получили.

Тогда депутаты перешли от устных заявлений к письменным. 16 марта они составили просьбу к королю за 70 подписями с протестом против увеличения габели и требованием уменьшить пенсии. На следующий день они получили возможность изложить Жанену свою аргументацию. Она заключалась в новой модификации уже известного нам дипломатического приема: спору нет, отмена полетты и продажности очень хороша, но история показывает, что «мало вероятия, чтобы обещание этого блага оказалось бы прочным». Из-за нужды в деньгах продажность будет восстановлена, но увеличение габели не будет отменено и останется навсегда.[530] Жанен заявил, что отмена продажности будет оформлена в качестве «основного закона» (loy fondamentale)[531] и введена в текст королевской присяги при коронации, так что нечего будет опасаться отказа от этой меры, тем более приятной для чиновников, что они просили о ней наравне с прочими сословиями. Эта горькая для депутатов пилюля не была единственной, так как Жанен отверг предложение о новом сокращении пенсий, сказав, «что это может дать повод к новым смутам… что недавние события могут служить тому примером: они обошлись более чем в 4 миллиона ливров, не считая разорения нескольких провинций… и все же они уже в прошлом и ничто в сравнении с тем, что произойдет, если гранды не будут удержаны при помощи жалований, которые их обязывают пребывать возле короля и выказывать ему верность; он (Жанен, — А.Л.) молил бога, чтобы правительство не оказалось вынужденным платить принцам еще гораздо больше». Когда депутаты указали, что можно сэкономить нужную сумму на сокращении гарнизонов, Жанен ответил, что гарнизоны крайне нужны не только в пограничных крепостях, но и в городах, расположенных в центре страны. Словом, у него на все был готов ответ. Решение правительства в этом пункте и в устройстве суда над финансистами казалось твердым.

Депутаты еще раз, 21 марта, добрались до канцлера, но он их совершенно недвусмысленно выбранил и предложил отправиться домой. Один из них все же произнес речь перед королем и принцами, но, сообщает Рапин, «так как никто не был расположен даровать нам то, о чем мы просили, то ответ мы получили двусмысленный и туманный и вынуждены были удалиться без надежды достичь наших желаний.»[532] Это был окончательный отказ.

По-видимому, такой финал определил выбор тактики парламентом, который имел все основания опасаться, что, опираясь на общественное мнение, правительство будет успешно выдерживать принятую линию. Надо было искать союзников. Поэтому парламент решил принять программу Конде и созвал на 28 марта всех принцев, герцогов и пэров, чтобы обсудить с ними важнейшие государственные дела, мотивируя этот незаконный акт тем, что вопреки обещанию правительство не посоветовалось с ними при ответе на главнейшие требования Штатов.[533] Тем самым парламент вступил в открытый конфликт с правительством, причем даже королевский надзор в парламенте (генеральные прокурор и адвокат) поддержал это мнение, а о молодежи следственных палат и говорить нечего: они многократно собирались ночью во дворце Конде, составили текст ремонстрации и настаивали на приеме у короля для ее прочтения. Конде, в свою очередь, пользуясь таким поворотом дел, все решительнее требовал у королевы реформы Совета, причем теперь он желал мест не только для себя и других принцев, но и для представителей парламента. Другие верховные суды, парижские и провинциальные, присоединяли свои ремонстрации. Волнение охватило в равной степени и среднее чиновничество. В провинциях многие чиновники одобряли действия и намерения принцев. Кредит ослабел, финансисты и откупщики отказывали правительству в займах, ссылаясь на расстройство дел и растерянность в чиновном мире. Пользуясь этой обстановкой, Конде лихорадочно готовил новую военную кампанию.[534]

Если бы не было угрозы со стороны феодальной аристократии, почуявшей благоприятный для себя поворот в делах, правительство, наверное, попыталось бы сохранить свою линию. Но перед союзом Конде и парламентов оно вынуждено было отступить. 13 мая оно объявило о продлении полетты до конца срока, на который она была дана в 1612 г., т. е. до 1 января 1618 г.[535] Увидев, что главный козырь потерян, Конде уехал 20 мая из Парижа и стал открыто готовиться к войне. Но парламент не мог ретироваться столь быстро и продолжал настаивать на приеме у короля для оглашения ремонстрации[536]. Так как она не имела теперь такого значения, то король принял 22 мая в Лувре парламентскую делегацию в присутствии принцев и министров и выслушал чтение длинного (из 27 пунктов) документа.[537]

Прежде всего, в нем были перечислены исторические примеры выступлений парламента в качестве политического учреждения, что способствовало благу и процветанию государства. Заметим кстати, что правительство никогда не оставалось в долгу в этом отношении и в своих постановлениях, тоже согласно давнишней практике, приводило немалое число контрпримеров — случаев отказа парламента от политической инициативы и скромного ограничивания своих функций только судебными. Обе стороны бывали при этом правы. В критических случаях правительство не только подкрепляло авторитетом парламента свои действия, но порой даже приветствовало его инициативу. Совсем свежим примером тому могло служить требование парламентом мира в мае 1614 г. Что касается «скромности» парламента в других случаях, то она выражалась в отказе поддержать те или иные требования грандов, и, напоминая об их похвальных прошлых действиях, правительство особо подчеркивало недостойное поведение «верховного суда» в 1615 г. Сложность политической борьбы, ее многочисленные и прихотливые перипетии действительно давали парламенту, особенно в периоды ослабления королевской власти, реальный политический авторитет, используемый, как правило, на благо абсолютизма. Но конфликт 1615 г. принадлежал к явлениям такого рода, когда речь шла не о политических прерогативах парламента, но об его кастовых и материальных привилегиях. Ремонстрация напирала не на них (тем более, что к моменту оглашения настаивать было уже ненужно), а на общие требования. Среди них лишь несколько пунктов било прямо в цель, и их простое перечисление сразу определяет тенденцию документа: § 3 требовал ввести в Королевский совет принцев и коронных чинов и убрать из нега всех «новых» персон; § 5 защищал коронных чинов, губернаторов и комендантов крепостей от смещений и умаления их прав; § 7 требовал отмены продажности всех военных и придворных должностей (о прочих не было упомянуто вовсе).

Многочисленные параграфы, осуждавшие дурное управление финансами и требовавшие суда над финансистами, заключались угрозой назвать публично имена виновников беспорядка.

Таким образом, не Штаты, а парламент осуществил заветное и основное пожелание принцев: требование реформы Королевского совета в аристократическом духе и укрепления их позиций на местах. Парламент, а не Штаты, грозил правительству скандалом, т. е. обнародованием имен виновников, которых он требовал (пока что не называя имен) убрать из Совета.

Отвечая на ремонстрацию, канцлер и Жанен выступили с резкими опровержениями. Присутствовавшие пэры подтвердили свою верность королю и заявили о несогласии с парламентом. Это было им тем легче сделать, что большинство (Гиз, д'Эпернон, Монморанси) вообще не принадлежало к партии Конде, а Невер и Вандом от нее откололись. Тем не менее, даже такое частичное выступление аристократии лишало демонстрацию необходимого резонанса.

Последовавшее затем постановление Совета предписало вычеркнуть из парламентских регистров «мятежные» документы. Общее заседание всех палат, созванное по этому поводу, показало резкую перемену в настроении парламента: большинство высказалось за подчинение воле короля, «как будто бы все, что до сих пор было сделано, исходило вовсе не от них».[538] Еще месяц прошел в переговорах с правительством, и, наконец, 28 июня все было улажено путем компромисса: парламент выразил покорность, король не настаивал на вычеркивании. Выиграв по сути, правительство не препятствовало парламенту облечь отступление в приличную форму.

* * *

Генеральные штаты сыграли прежде всего большую роль в процессе размежевания социальных сил между двумя лагерями — правительством и феодальной знатью. Затем в столкновении этих главных политических противников, и притом на таком этапе борьбы, когда ее исход был еще неясен, на долю Штатов выпала также и крупная политическая роль. Абсолютизм получил от них поддержку в тот момент, когда он в ней нуждался в своей борьбе с аристократией.

Однако события, развернувшиеся после Штатов, изменили обстановку. Правительство вынуждено было отказаться от принятой им реформы, полетта была восстановлена. Эта неудача правительства коренилась не в том политическом весе (хотя и очень большом), которым обладало чиновничество, но в наличии все той же аристократической партии. Не будь возможности блока между ней и чиновничеством, «вопли» парламентов и других верховных судов не представляли бы той опасности, которую они приобрели в 1615 г. Однако, продлив полетту, правительство уронило свой престиж. Народ не получил никакого облегчения.[539] Обманутые в своих надеждах, родовитые дворяне теснее соединились с грандами, буржуазия была сильно раздражена. Победившее чиновничество боялось дальнейших колебаний в политике правительства, тем более что полетта была продлена лишь на два с половиной года. Такое положение вещей объективно укрепляло партию Конде, увеличивало ее влияние и внушало ей большие надежды на успех, чем в 1614 г. Причины, вызвавшие междоусобицу, усилились, и новая война была неизбежна.

Глава V.

Гражданская война и Луденский мир 1616 года

ерез полгода после роспуска Генеральных штатов, осенью 1615 г. началась новая война. На этот раз в ней приняли активное участие гугенотские вельможи и дворяне. Феодальная аристократия не получила от Штатов никакой поддержки. Но и правительство не смогло осуществить даже той скромной программы реформ, которую обещало во время Штатов, что вызвало недовольство во всех слоях общества. Это обстоятельство не могло не окрылить Конде и его партию. Стремились использовать такую обстановку и гугеноты. Поэтому союз феодальной аристократии с гугенотами, не осуществившийся в 1614 г., осенью 1615 г. стал закономерным.

Положение дел в июне 1615 г., т. е. в самый канун смуты, охарактеризовано современником следующим образом: «Отъезд принца (из Парижа, — А.Л.) причинил тем, кто был истинно заинтересован в благе короля и королевства, такое огорчение, что его трудно выразить словами. Всем было ясно, что надвигается новая война, тем более опасная, что гугеноты, которые должны были вскоре собраться на свое собрание, не преминули бы ввязаться в войну и вступиться за интересы принца, поскольку он вступался за гугенотов и пытался всеми средствами помешать испанским бракам, которых они так опасались».[540]

Позиция гугенотов становилась решающей.

Выдвинутая Конде в 1614 г. программа включала пункт о разрыве союза с Испанией (отказ от испанских браков), что имело наибольшее значение именно для гугенотов. Однако тогда они не поддержали принцев; гугенотским грандам не удалось увлечь за собой всю партию в целом, в которой города играли решающую роль. К тому же, близкая перспектива созыва Генеральных штатов, на которых должны были решиться все наболевшие вопросы, снимала необходимость открытого выступления гугенотов.

Эта лояльность гугенотской партии в 1614 г. позволила правительству оттянуть на год созыв очередной политической конференции гугенотов, которая, таким образом, уже не предшествовала Генеральным штатам и не могла быть использована Конде для укрепления своих позиций.

У гугенотов — депутатов на Генеральные штаты не было своей особой программы. В мемуаре, написанном накануне Штатов, Дюплесси-Морне выразил пожелание, чтобы все привилегии гугенотов (включая и все «милости», grâces) были провозглашены «основными законами государства», что означало включение их в текст присяги, произносившейся королем при коронации.[541] Это была бы наиболее прочная из всех возможных форм гарантии, которая ликвидировала бы царившую в партии «неуверенность» (incertitude) и оформила бы гугенотское «государство в государстве» на прочных, так сказать, конституционных началах. Но эта программа-максимум была в тех условиях совершенно невыполнима и не была выставлена на Штатах. На последних заседаниях Штатов, хлопоча о принятии постановлений Тридентского собора, духовенство получило от дворянства согласие поддержать такой проект этого принятия, который не содержал никаких оговорок в пользу гугенотов. Тогда последние, в лице своих депутатов от дворянства, заявили протест и отказались подписать наказ дворянской палаты.[542] В связи с этим правительство сочло необходимым еще раз заявить о своем твердом намерении соблюдать все данные гугенотам эдикты, но сделало это не в форме официального акта, а в своей административной переписке.[543] Инцидент был замят в самом начале. Во всем прочем поведение депутатов-гугенотов было примерным, тем более что общая обстановка на Штатах не давала им никакой возможности протестовать против союза с Испанией. Такую возможность они надеялись получить на своей предстоящей конференции.

Но выигрыш правительства, оттянувшего эту конференцию до 1615 г., оказался временным. Общее ухудшение обстановки задевало и гугенотское дворянство и толкало его на союз с Конде. После разочарования, которое Сомюрская конференция 1611 г. принесла гугенотским вельможам и дворянам, они не могли рассчитывать добиться цели, действуя только своими силами. А для Конде союзники-гугеноты были вдвойне желанны, после того как продлением полетты правительство разорвало его союз с парламентом и изолировало его от чиновничества.

При перспективе возможного союза принцев с гугенотской партией вопрос об оформлении испанских браков получал особое значение, поскольку именно общий протест против них мог стать базой объединения Конде и гугенотов.

Франко-испанский союз действительно таил для гугенотов много опасностей. Временный и условный характер их привилегий заставлял: партию стремиться к их более твердому закреплению. Не добившись таких гарантий ни при издании Нантского эдикта, ни позже на Сомюрской конференции 1611 г., гугеноты предвидели необходимость защищать свои привилегии с оружием в руках. При такой перспективе союз правительства с Испанией был для них опасен не потому, что они боялись усиления иезуитов, ультрамонтанов и т. п., т. е. усиления так называемой «католической партии». Главная опасность для них заключалась в том, что этот союз ухудшил бы общее международное положение всех кальвинистов, а это отразилось бы и на помощи зарубежных единоверцев французским гугенотам.[544]

Учитывая последствия возможного союза Конде с гугенотами, правительство стремилось к тому, чтобы еще до конференции гугенотов заставить принца принять участие в оформлении браков, т. е. принудить его ехать вместе с королем и всем двором в Бордо, неподалеку от которого должен был состояться обмен принцессами. В течение июня 1615 г. — королева неоднократно посылала к уехавшему из Парижа Конде своих доверенных лиц, которые уговаривали его ехать в Бордо. Но он не давал определенного ответа, стремясь выиграть время и оттянуть поездку[545]. Он ждал открытия гугенотской конференции, рассчитывая, вместе с тем, на осложнения, которые вызвала бы во франко-испанских отношениях такая длительная отсрочка браков.

Наконец, в начале июля к принцу поехал Вильруа. Суть его переговоров с Конде, изложенная мемуаристами очень сжато, раскрывается с максимальной полнотой в неопубликованной записке, составленной Вильруа 6 июля, в день этих переговоров.[546] Из нее явствует, что принц соглашался ехать в Бордо и обещал увезти с собой своих друзей, т. е. обещал мир на следующих условиях: 1) реформы Королевского совета, 2) выполнения ремонстрации парламента.

Первый пункт означал смену правительства. Конде хотел быть главой: Королевского совета и занять своими приверженцами места в специальном «военном совете» (conseil pour la guerre), создания которого он требовал, стремясь сосредоточить в своих руках распоряжение денежными и военными ресурсами государства. Впервые за время смуты он мог, наконец, выставить свое основное требование. Тон его был уверенным и твердым. «Все эти слова, — пишет Вильруа, — он говорит так, будто бы все его желания должны осуществляться беспрепятственно и; немедля…» Уверенный в поддержке гугенотов, Конде хотел также обеспечить себе и помощь парламента, который мог оказать ему важную услугу, поддерживая его как главу нового правительства против старых членов Королевского совета, влияние которых надо было бы парализовать. Но при этом Конде подчеркивал, что удовлетворить надо не все требования парламента, но лишь те, которые касаются правосудия, отрицая тем самым за верховными судами право вмешиваться в государственные дела.

В ответ на такие далеко идущие требования Вильруа мог лишь настаивать на прибытии принца в Париж или в один из близких к столице городов, чтобы иметь возможность на месте договориться о конкретных формах, в которые воплотилось бы выполнение требований принца. Но тот категорически отказался, заявив, что все должно быть осуществлено еще до его прибытия ко двору. Причиной своего отказа он выставил опасение быть арестованным, в чем, как показали события 1616 г., он был совершенно прав.

Вильруа отметил также преимущества, которые были у принца и давали ему такую уверенность: предстоящая конференция гугенотов и внешнеполитические осложнения, т. е. затруднения, связанные с испано-савойским (по сути с испано-французским) конфликтом.

Через два-три дня Вильруа привез Конде ответ королевы. Требования принца были ею приняты, но при условии его поездки в Бордо. Конде не решился поверить согласию правительства (к чему у него были веские основания) и отправился к другим грандам в Нуайон, чтобы договориться с ними. Туда же 26 июля прибыл и Вильруа с подтверждением «решения королевы выполнить все основные требования принца, равно как и некоторые личные его пожелания.[547] Поездка в Бордо по-прежнему оставалась обязательным условием для выполнения всех уступок правительства. 28 июля вдогонку Вильруа был послан государственный секретарь Поншартрен с поручением добиться от Конде или безотлагательного отъезда в Бордо, или ясного отказа. Правительство опасалось, что гранды стремятся переговорами выиграть время и сорвать поездку двора, оттянув ее до глубокой осени, когда она станет невозможной. Оба государственных секретаря — Вильруа и Поншартрен — убедились на месте в справедливости этих предположений. Все гранды (Конде, Лонгвиль, Мэн, Бульон и Сен-Поль) заявили в письменной форме, что настойчивость правительства выдает его истинные цели, так как оно явно не собирается выполнять их требования. Принц отказался ехать в Бордо и назвал имена тех советников, в действиях которых он усматривал гибель для страны. Это были: д'Анкр, канцлер Силлери, его брат коммандор Силлери,[548] Вильруа, Доле и Бюльон,[549] т. е. те самые лица, чьи имена угрожал обнародовать парламент в своей ремонстрации.[550]

Такой ответ рассеял последние сомнения: намерения обеих сторон были ясны. С первых же дней августа все стали готовиться к войне. Правительство разослало по городам приказ не впускать принцев, а те, не теряя времени, попытались захватить важнейшие крепости. Лонгвиля постигла в Амьене неудача: его выставили оттуда сами горожане. Он смог укрепиться только в Корби и в Катле. Это были единственные крепости в Пикардии, принадлежавшие принцам. Мэн остался в Суассоне (попытка королевской гвардии захватить город не удалась)[551] и укреплял Нуайон, Куси и другие близлежащие города. Бульон вернулся в Седан, Сен-Поль отправился в Гиень.[552] Принцы набирали войска, подготовляли захват городов, грабили кассы королевских казначеев и сборщиков. Начиналась новая гражданская война.

В 1615 г. в самой партии принцев произошли некоторые персональные изменения. Фактически ее по-прежнему возглавлял герцог Бульон, а номинально — принц Конде. К ней примыкали, как и 1614 г., губернатор Пикардии герцог Лонгвиль и губернатор Иль-де-Франса Мэн. Но губернатор Шампани (одной из важнейших пограничных провинций) герцог Невер откололся от принцев. Ему предстояло в недалеком будущем завоевывать свое фамильное достояние — Мантую, а сделать это без помощи французского правительства было невозможно; поэтому в тот момент Неверу было выгоднее остаться нейтральным. Зато в коалицию принцев включился граф Сен-Поль, один из крупнейших сеньеров юга Франции. Он был особенно нужен принцам, ибо мог обеспечить им связи с дворянством Гиени и Лангедока, т. е. тех провинций, где влияние главарей партии было невелико. Между тем поездка короля в Бордо ставила особенно остро вопрос о том, присоединится ли к принцам вся масса юго-западного дворянства, а не только гугенотская его часть, на которую Конде в известной мере уже мог рассчитывать.

Однако для оценки удельного веса партии Конде в 1615 г. недостаточно перечисления ее членов. Необходимо оценить вес тех вельмож, которые занимали в то время позиции лояльных «слуг» короля. Это были по-прежнему четыре брата Гиза во главе с герцогом, затем два побочных брата короля Вандомы, старший из которых, Цезарь Вандом, был губернатором Бретани и в 1614 г. одним из самых активных членов коалиции грандов. Вне партии Конде был в 1615 г. и старый герцог д'Эпернон, чье влияние могло соперничать с влиянием герцога Бульона. Следовательно, в 1615 г. партия принца отнюдь не вобрала в себя даже большинства грандов. Противовесом ей была другая группа, обладавшая если не преимущественным, то почти равным положением. Но в противоположность партии Конде, осуществлявшей известное единства действий, «лояльная» группа феодальной аристократии в большей степени раздиралась внутренними ссорами и соперничеством. Ее «верная» служба королю и на этот раз обусловливалась особыми обстоятельствами, которые временно привязывали к трону того или иного вельможу. Эта лояльность была крайне ненадежна и требовала для своего продления и укрепления немалых денежных даров и пожалований политического характера. Неблагоприятным для правительства обстоятельством было наличие в партии Конде губернаторов Пикардии и Иль-де-Франса, а также государя Седана, так как владение некоторыми городами в этих провинциях облегчало грандам получение военной помощи из-за границы. Опыт смуты 1614 г. показал, что без союза с гугенотами и без наемных иностранных войск партия Конде не могла рассчитывать на значительные успехи. Поэтому насущными задачами правительства являлась изоляция феодальной аристократии от иностранных государств, а также разобщение Конде и гугенотов, для чего следовало не допустить продвижения армии принцев на юг за Луару в гугенотские западные провинции.

* * *

Сразу же по получении отказа принца 30 июля король направил в парламент декларацию по поводу разрыва с Конде и предстоящей войны. В ней указывалось, что при переговорах были приняты все пожелания принца в части общественных дел, но отвергнуты его личные притязания, что и вызвало войну.[553] Эта декларация открыла собой целую серию документов подобного рода, в которых обе стороны — и король и принцы — апеллировали к парламенту и к общественному мнению, освещая события со своей точки зрения. Ответом на эту декларацию был манифест Конде из Куси от 9 августа, адресованный уже не королеве, как в 1614 г., но всем судебным корпорациям и всем сословиям. Изданный в Седане и перепечатанный в других городах, он был разослан по всей стране и за границу. Масштаб действий принцев значительно расширялся по сравнению с 1614 г.

Изменился в соответствии с обстановкой и тон манифеста. Если за год до того Конде еще только нащупывал почву и пробовал свои силы (чем объясняется эклектичность манифеста 1614 г. и его попытки отразить недовольство и чаяния всех слоев общества), то в манифесте 1615 г. очень резко проступили две основные линии: 1) защита и восхваление Парижского парламента и 2) порицание испанофильской политики правительства. Наряду с ними фигурировала, разумеется, и старая тема — нападки на «безвестных» (venus de rien) «дурных» советников — маршала д'Анкра, канцлера Силлери, Вильруа и других, которые обвинялись в узурпации власти, в притеснении грандов, в произвольном распоряжении пенсиями и всеми должностями. Больше всего доставалось д'Анкру: было сказано, что он особенно заинтересован в том, чтобы отменить полетту, так как это даст ему возможность заместить своими креатурами все важные места и тем самым увеличить свою клиентелу и влияние. Д'Анкру же приписывались замыслы ареста Конде и других принцев.

Это натравливание парламента и всего чиновничества на д'Анкра как на главного виновника отмены полетты в начале 1615 г. сопровождалось попыткой разжечь давнишнюю распрю парламента с Большим советом (т. е. с судебной палатой, составлявшей часть Королевского совета), узурпировавшим, по мнению чиновников, часть функций и компетенции «верховных судов». Таким образом, манифест был рассчитан на привлечение в лагерь Конде гугенотов и парламентов. Кроме того, принц стремился использовать общее недовольство Генеральными штатами, не давшими никакого облегчения для народа. Он заявлял в манифесте, что министры запретили ему доступ на Штаты, посему он и не смог использовать их для задуманных реформ.

Целью манифеста являлась реформа Королевского совета и отставка правительства. Была в нем еще одна новая и очень опасная для; правительства нота. Конде заявлял, что если против них, «наилучших» людей королевства, будут двинуты войска, они будут защищаться и призовут к себе на помощь иностранные государства.

Королева не ответила на манифест, но появилось множество памфлетов,[554] защищавших политику правительства и не пропускавших без ответа ни одного из важных пунктов манифеста.

Эти памфлеты были гораздо резче по тону, чем год назад, в 1614 г. Тогда автор памфлетов «Письма Жака Простака», хотя и констатировал, что «народ всегда относился к вам (принцам, — А.Л.) плохо и всякий раз, видя разрушенные колокольни, сожженные амбары и вытоптанные поля, проклинал вас как виновников этих бед»,[555] но все же он стремился образумить грандов, и притом в довольно вежливых выражениях. Теперь же, в памфлете «Ответ сельской общины Жантили и соседних с ней на призывы, содержащиеся в манифесте господина принца,»[556] гранды были названы просто мятежниками, «выступающими под насквозь прогнившим знаменем общественного блага (bien public), над которым смеются даже малые ребята». Все население призывалось оказывать им вооруженное сопротивление. Еще любопытнее другой памфлет,[557] в котором самым ярким образом сказалось беспокойство правительства в связи с поведением дворянства. Проповедуя родовитому дворянству полное послушание воле короля, автор памфлета требует, чтобы дворяне сопровождали явор в поездке в Бордо и покинули партию тех, «кто ищет только предлога вооружиться, чтобы использовать это с выгодой лишь для себя», т. е. партию Конде.

Манифест принца заставил правительство еще раз обсудить все обстоятельства, при чем мнения в Королевском совете разделились. Одни предлагали смягченный план действий, заключавшийся в некоторой отсрочке испанских браков (что успокоило бы гугенотов и все государства антигабсбургской коалиции) и в напряжении всех сил для борьбы с Конде и скорейшей ликвидации его партии. Другие настаивали на немедленной поездке в Бордо, и заключении браков, считая, что их отсрочка, вызвав трения (а возможно и конфликт) с Испанией, создаст правительству затруднения, желанные для всех «смутьянов». Подробная аргументация обеих сторон, приведенная в мемуарах прекрасно осведомленного свидетеля — Поншартрена,[558] позволяет определить положение правительства. Ему надлежало выбирать между гражданской войной и опасностью конфликта с Габсбургами. Рассуждая логически, в первую очередь следовало ликвидировать междоусобицу и лишь затем переходить в наступление против Габсбургов. Именно в этом и состояла основная линия политики французского правительства вплоть до середины 1630-х годов. Но для каждого из коротких отрезков времени, заключенных в этом периоде, приходилось применять, сообразно с обстоятельствами, разнообразные методы. В 1615 г. и внутреннее положение и общая международная обстановка настойчиво диктовали внутренний мир и союз с Испанией. Удовлетворение требований Конде, т. е. образование нового правительства, состоящего из принцев, означало для королевы и старых министров Генриха IV «погибель государства» (la ruine de l'Etat). Пойти на это они не могли. Торопясь заключить и оформить союз с Испанией, они рассчитывали на то, что успеют это совершить до того, как Конде сумеет набрать свои войска, тем более что ядро королевской армии было уже наготове. Надо было также не допустить объединения принцев с гугенотами и этим предотвратить развертывание военных действий. Рассмотрение событий 1616–1617 гг., когда правительство применило другой метод — не лавирование, а энергичную ликвидацию смуты вооруженной рукой, — покажет, как трудно было осуществить это в те годы, даже имея за собой обеспеченный тыл, т. е. союз с Испанией.

На этот раз было решено ехать в Бордо. Королевские войска должны были образовать две армии: главная, в 11 тысяч, оставалась в центре страны против войск Конде, а четырехтысячный отряд гвардии предназначался для сопровождения короля. Парижским верховным судам и городским властям королева поручила защиту столицы. Те не поскупились на обещания верности, но так как недовольных, особенно в парламенте, было изрядное число, то правительство решило арестовать главного сторонника принца, парламентского президента Леже. Арест его не вызвал никаких серьезных протестов, и президента спокойно отвезли в Амбуазскую крепость. Таким образом, партия Конде в парламенте на время была обезглавлена.

Однако в Париже было далеко не спокойно. Неудачный результат. Генеральных штатов принес народном массам глубокое разочарование. Налоги не были снижены, полетта была восстановлена, о суде над финансистами ничего не было слышно. Недовольство правительством охватило всю страну. Оно делает понятным и то обстоятельство, что агитация грандов имела некоторый успех в народе и в буржуазии, поскольку Конде выступал против д'Анкра, обвиняя во всех бедах преимущественно его. Имя выскочки-итальянца, как некогда имена миньонов Генриха III, стало символом коррупции правящих верхов, их самовластия, презрения к нуждам народа. Роялизм части дворянства и буржуазии, а также роялистские иллюзии народных масс не только не страдали от этого, но, наоборот, выигрывали, так как источником всех зол оказывался не король, но наглый узурпатор. Роялистские иллюзии масс были настолько сильны, что не только в своей агитации, но и во всех официальных актах, гранды должны были выступать от имени короля, за короля и против дурных министров. В своих декларациях Конде призывал все население Франции и чиновников признать за ним авторитет королевской власти (recognoistre le Roy soubs nostre autorité). Выданные им поручения на набор войск или назначения на должности начинались словами «для службы королю под началом г. принца» (pour le service du Roy sous l'autorité de monseigneur le prince).[559] Cовет принца назывался «Королевский совет при особе г. принца».[560] Такая фразеология в известной мере совпадала с политическим мышлением самой знати, поскольку та ратовала за короля, хотя и под опекой грандов. Но широкое и настойчивое применение этой фразеологии было, безусловно, агитационным приемом.

Конде не ограничивался им. Он усиленно стремился снискать себе личную популярность. Подражая Генриху IV, он часто посещал парижских купцов,[561] обедал у них, смешивался с толпой народа на улицах во время празднеств, прогуливался по Парижу без свиты. «Этими способами, — писал венецианский посол, — он надеется выиграть больше, чем прошлогодней смутой, и говорит, что парижане такие помощники, без которых нельзя предпринимать ничего важного».[562] Другой современник также отмечает, что в Париже многие симпатизировали принцу (как врагу д'Анкра) и считали себя роялистами. Но у д'Анкра были свои сторонники, хотя неизмеримое большинство парижан было страшно озлоблено против высокомерного и наглого авантюриста и пользовалось каждым поводом, чтобы выказать ему эту ненависть.[563]

Эти факты свидетельствуют, что тяжелое положение народа, усугубленное неудачей Генеральных штатов, заставляло его настойчиво искать выхода.[564] Смута, пусть даже в форме дворянского мятежа, обостряла это недовольство, которое гранды пытались ввести в русло своих политических интересов. Поэтому понятны те усиленные мероприятия по охране столицы, которые были сразу же осуществлены парижскими властями.

О том, какую тревогу вызвала подготовка к войне в провинциях и каких она потребовала материальных тягот и расходов, можно судить по некоторым данным, каковые с полным правом можно распространить на все города и села Пикардии, Иль-де-Франса, Шампани, Пуату, Бретани и т. д., словом, на все провинции, охваченные войной, а частично и на всю страну. С начала августа 1615 г. все горожане несли круглосуточную стражу у ворот города и на башнях, члены городской милиции отбывали ночные дежурства в своих кварталах.[565] Для ремонта городских стен и укреплений города Mo. была собрана с горожан сумма в тысячу ливров, но уже к октябрю ее не хватило, и эшевены заняли под свою личную ответственность 4 тысячи ливров. Были введены принудительные работы (corvée de fortification) по ремонту укреплений, на которые ежедневно брали с каждой семьи по человеку. К этому следует добавить повысившиеся цены на продукты первой необходимости.[566] В Труа пришлось истратить на ремонт городских стен и укреплений свыше 60 тыс. ливров; городской совет задолжал всем.[567] В Мулене наличных денег оказалось недостаточно и тоже пришлось влезть в долги.[568] Расходы на укрепление ложились тяжелее всего на мелкие города, так как их бюджет был скуден, а стены и бастионы в плохом состоянии. Некоторые городки и бурги должны были истратить на это очень большие для них суммы, достигавшие четырех с лишним тысяч ливров (Питивье, Ву, Монлери и др.).[569] Ремонт укреплении необходимо было провести в срочном порядке, чтобы не оказаться застигнутыми врасплох. К работам привлекались также и окрестные крестьяне, заинтересованные в укреплении городов, куда они стекались со своим скотом и скарбом при первой опасности.[570] Они же должны были потом участвовать в покрытии долгов, сделанных городами в связи с ремонтом укреплений. Из этих данных, которые являются (несмотря на ограниченность наших источников) типичными примерами, рисующими положение, общее для всей северо-восточной, а затем и западной Франции, явствует, каким тяжелым дополнительным гнетом была для народа междоусобица, какое разорение, нищету и страдания она несла плебейству и крестьянству. Можно себе представить тяжелое положение городских народных масс, страдавших и от дополнительных поборов, и от понижения реального заработка, не говоря уже о необходимости отдавать рабочее время на караулы и общественные работы. Но у них хоть была защита в виде городских стен и укреплений! Крестьянам же не оставалось другого спасения, как бежать в города, бросив жилища, поля и виноградники на произвол судьбы.

Вернемся к изложению событий лета 1615 г.

Обе стороны — правительство и принцы — усиленно набирали войска. Для этого Конде послал своих эмиссаров в Германию, Швейцарию и Англию. Особенно важна была для него в тот момент Германия. Он собирался использовать ее не только как место вербовки солдат, но и как главное средство дипломатического давления на французское правительство. Германия сыграла очень важную роль в развитии гражданской смуты во Франции., иг поэтому ей необходимо уделить особое внимание.

Дипломатия Генриха IV в Германии освещена в исторической литературе довольно полно, но все исследования резко обрываются на смерти короля, т. е. на 1610 г. Период же регентства обычно изображается как полная перемена политической линии и забвение «протестантской» ориентации в угоду испанофильским тенденциям Марии Медичи. На деле это было не так.[571]

Генрих IV, так же как впоследствии Ришелье, вовсе не делал ставку на Унию протестантских князей как на единственного своего союзника в Германии и не имел цели укреплять Унию, безусловно, везде и во всем. Франция была заинтересована прежде всего в том, чтобы поддерживать в Германии то политическое равновесие между католическими и протестантскими князьями, которое одно могло пресекать опасные для Франции великодержавные замыслы Габсбургов. Вся французская дипломатия в течение Тридцатилетней войны также была подчинена этому главному принципу.[572] Иными словами, Франция поддерживала Унию лишь в меру своих интересов.

Что касается отношения Унии к Франции, то заинтересованность германских князей во французской помощи определялась всякий раз самыми разнообразными обстоятельствами, колебавшими неустойчивое соотношение сил в Империи. Поэтому взаимоотношения Франции и германских протестантских (а частично также и католических) князей можно назвать прочным союзом лишь постольку, поскольку у них существовал общий враг — Габсбурги. Но в зависимости от различных обстоятельств, союз этот мог нарушаться и нарушался каждой из сторон.

Внешняя политика Франции в первую очередь определялась внутренним состоянием страны. В период гражданской войны никакие внешние войны были Франции не под силу. Но французское правительство вовсе не думало в корне менять свою дипломатию в Германии и в других странах. Оно собиралось действовать всеми доступными ему средствами для достижения основной цели, важной для национальных интересов государства, — ослабления Габсбургов. Сложность этой задачи была в том, что внутри Франции существовала не одна, а две оппозиционные партии, причем первую (грандов) надо было изолировать и от Испании и от протестантских государств, а вторую (гугенотов) — только от последних.[573] Но при этом, даже в период «мирных» отношений с Испанией, которые были лишь временной передышкой и всегда были чреваты разрывом, Франции необходимо было сохранить связи со своими союзниками, необходимыми для будущей, неминуемой борьбы с Габсбургами. Вследствие этого французское правительство всегда было коренным образом заинтересовано во всяческом ослаблении «Австрийского дома»,[574] и потому не отказывало в помощи всем, кто с ним боролся. Осложнение заключалось не в том, что эту помощь надо было скрывать (как раз наоборот, ее можно было оказывать открыто, не вступая при этом официально в войну с Испанией или императором).[575] Беда была в том, что она не могла быть значительной, ввиду внутреннего истощения Франции. Французское правительство не оказывало в интересующий нас период существенной поддержки членам антигабсбургской коалиции отнюдь не из желания католички Марии Медичи угодить Испании, а в силу своей внутренней слабости, которая не давала ему возможности справиться вооруженной рукой даже со смутой. Оно неоднократно подчеркивало эту причину в письмах к своим послам в германских княжествах и в итальянских государствах.[576] Не менее важно и то, что сами эти государства прекрасно учитывали слабость Франции, так как самым ощутимым образом испытывали на себе печальные результаты такой слабости. Все основные антигабсбургские союзники Франции (Голландия, Венеция, Савойя, Уния и др.) нуждались в сильной Франции и свое отношение к раздиравшей ее смуте строили исходя из своих интересов. Они готовы были способствовать укреплению той из сторон (правительства или грандов), которая в данный момент обладала большими шансами на успех и, следовательно, могла бы своей победой ликвидировать гражданскую войну. Поэтому при начале смуты в 1614–1615 гг. они поддерживали правительства Марии Медичи, правильно рассчитывая, что регентша скоро справится с Конде.

Что касается Унии, то ее конкретная программа общих с Францией интересов сводилась в 1615 г. к следующим вопросам:

1. Надлежащий исход конфликта о Клеве-Юлихском наследстве, из-за которого в 1610 г. готова была вспыхнуть война. Спор этот, разрешенный французскими войсками уже после смерти Генриха IV, осложнился в исследуемый нами период конфликтом между маркграфом Бранденбургским и герцогом Нейбургским.

2. Сдерживание испанских военных сил, сосредоточенных в испанских Нидерландах под руководством Спинолы.

3. Противодействие усилению Католической Лиги, поддерживаемой Испанией.

4. Противодействие кандидатуре эрцгерцога Альберта на императорский престол.

Последний пункт был самым важным, так как смерть императора Рудольфа (в январе 1612 г.) активизировала испанскую дипломатию, стремившуюся к тому, чтобы корона германского императора досталась бы правителю испанских Нидерландов и супругу инфанты Изабеллы-Клары (дочери Филиппа II) эрцгерцогу Альберту. Франция, Уния и весь блок антигабсбургских держав категорически противились этому проекту.[577] Уния просила Францию воздействовать в нужном направлении на церковных курфюрстов и послать своего представителя на сейм курфюрстов, чтобы парализовать усилия испанского посла,[578] что и удалось осуществить. Но этот успех, одержанный Францией в 1612 г. при выборах Матвея, не был окончательным, так как в предвидении смерти этого больного старика Испания продолжала хлопотать о своем кандидате, и противодействие ей должно было быть и в дальнейшем систематическим и непрерывным.

Но если по этим четырем пунктам между Францией и Унией была полное согласие и совпадение интересов, то иначе обстояло дело по вопросу об испанских браках. Так же как и в другие страны, французское правительство послало в Германию летом 1612 г. (еще до окончательного завершения дела и официального о том объявления) со специальной миссией бывшего посла Генриха IV при императоре Анселя. Он должен был подробно мотивировать заключение союза между Францией и Испанией.[579] Миссия его имела известный успех, так как Уния, хотя и реагировала очень настороженно на все события во Франции, тем не менее продолжала оставаться лояльной по отношению к ней.[580] В этом плане интересно коллективное письмо князей Унии к Людовику XIII от 20 марта 1613 г.,[581] в котором почти без всякой дипломатической вуали изложены чаяния и опасения Унии. Последняя была заинтересована в том, чтобы все усилия французской дипломатии были направлены не только на пользу Унии, но и против Католической Лиги.[582]

Весной 1614 г., т. е. во время первой гражданской войны, протестантские князья были прекрасно о ней информированы еще до официального обращения к ним французского правительства.[583] В конце марта они заверили королеву в полной лояльности Унии. Резолюция, принятая князьями в Штутгарте, гласила, что они «решили сохранить неизменно добрые отношения с Францией в память некогда оказанной ею помощи и единодушно стремиться к ее благу и пользе, всеми мерами стремясь поддержать в ней мир и порядок».[584] Действительно, во всех источниках, печатных и рукописных, нет данных, указывающих на какую-либо помощь, оказанную грандам из Германии и других мест,[585] кет и беспокойства об этом со стороны французского правительства… Кратковременность смуты и ее сравнительно небольшой размах внушили Унии уверенность в том, что правительство в силах справиться с Конде.

Эта мысль была тем более для князей соблазнительна, что, чем дальше, тем более необходимой становилась для Унии помощь Франции. Положение Унии быстро ухудшалось, и она недвусмысленно намекала Людовику XIII, что ждет оплаты за оказанную некогда ею Генриху IV помощь,[586] тем более что последняя и впредь может пригодиться Франции. В нескольких письмах курфюрста Пфальцского от 26 июля 1614 г.[587] звучит настойчивая мольба о немедленной и эффективной помощи. Курфюрст пишет, что Уния со всех сторон окружена врагами. Католическая Лига и эрцгерцог Альберт производят усиленный набор, войск в Германии, Италии, Франш-Конте и Нидерландах. В конфликте с маркграфом Бранденбургским герцог Нейбургский обратился за помощью к Испании, что дает ей прекрасный повод вмешаться вооруженной рукой в германские дела. Словом, только быстрое и авторитетное вмешательство Франции сможет предотвратить войну, восстановив равновесие в Германии. Уния не останется в долгу. «Ваше Величество обяжет этим всех наших князей… а когда в том будет необходимость получит и от них помощь».[588] В таком же духе составлено коллективное письмо князей Унии к Людовику XIII от 25 сентября 1614 г. из Гейльбронна.[589] Они настойчиво просят о немедленной военной и дипломатической помощи; особенно им важен дипломатический демарш Франции в Голландии.

Французское правительство сразу же отправило своего уполномоченного для улажения Клеве-Юлихского конфликта, и это обстоятельство сильно подняло престиж Унии.51 Глубокая заинтересованность Унии в сильной Франции (т. е. не раздираемой гражданской смутой) прекрасно выражена в письме герцога Ангальт-Бернбургского к Марии Медичи от 28 декабря 1614 г.,[590] где говорится о радости по поводу совершеннолетия короля и о надеждах на его благополучное правление: «Дела наших государств (т. е. Унии, — А.Л.) настолько тесно переплетены с Францией, что мы существеннейшим образом заинтересованы в ее внутреннем спокойствии».

Князья Унии, обстоятельно информированные о событиях на Генеральных штатах, т. е. о провале Конде и пассивности гугенотов, возымели в начале 1615 г. надежду, что французское правительство, укрепив свое внутреннее положение, сможет оказать Унии более эффективную поддержку. Больше всего князей пугали действия Спинолы и его медленное, но неуклонное продвижение из испанских Нидерландов в рейнские области. На правах старого друга и советника Генриха IV Мориц Гессен-Кассельский в письме к Людовику XIII от 23 марта 1615 г. указывал на опасность со стороны Испании, грозящую не только Унии, но в конечном счете и самой Франции: «Нынешнее положение в Германии столь напряжено в результате действий маркиза Спинолы, совершаемых под прикрытием приказов императора, но на деле опирающихся исключительно на военную мощь Испании, что я сильно опасаюсь, как бы государства Империи, жестоко столкнувшись между собой, не ввергли бы ее в большой пожар, который в дальнейшем распространится и на тех, кто так или иначе связан с Германией. Все это, безусловно, приведет к опаснейшим последствиям, к неизбежному сокрушению и перевороту в Империи, задев, возможно, и другие государства, которые ныне убаюканы сладкими обманными речами наших врагов и не отдают себе в этом отчета...»[591] Мориц настойчиво добивался от Франции энергичного воздействия на Испанию в желательном для Унии плане. И действительно, французские послы в Брюсселе, Испании и Голландии осуществили этот дипломатический нажим.[592] Напомним, что дело заключалось все в том же споре из-за дележа Клеве-Юлихского наследства, который привел бы в 1610 г. к войне, если бы не убийство Генриха IV. Успех Габсбургов в этом вопросе разом покончил бы в их пользу с хрупким равновесием сил в Германии, изолировав Голландию от ее германских союзников и дав Испании мощный плацдарм для дальнейшего наступления. Франция самым коренным образом была заинтересована в противодействии этим испанским планам, но действовать ей приходилось с сугубой осторожностью, чтобы не сорвать союза с Испанией. Поэтому французские дипломаты сделали в июне 1615 г. ровно столько, сколько нужно было для смягчения остроты конфликта; ликвидировать же самый конфликт Франция в ту пору была не в состоянии. Это можно было сделать только войной. В силу этого Уния имела все основания быть не вполне довольной и мечтала о большем нажиме Франции на императора.[593]

Таковы были взаимоотношения французского правительства с Унией к лету 1615 г., т. е. в канун новой гражданской войны. Вышеизложенные факты показывают, как существенна была для Унии помощь французского правительства. Нужны были особые обстоятельства, для того чтобы Уния переменила позицию и стала бы поддерживать Конде и Бульона. Последние очень рассчитывали на эту перемену и всячески старались ее вызвать. Они были заинтересованы в помощи немецких князей-протестантов, так как опыт смуты 1614 г. наглядно показал им, как важны были иностранные наемные войска. Поэтому они сразу же стали через своих агентов набирать пехоту и кавалерию в западной Германии и Льежской области, намереваясь переправить эти отряды во Францию через Седан. С этой целью они попытались привлечь на свою сторону князей, и в начале французскому правительству удалось воспрепятствовать этим попыткам. По его просьбе архиепископ Кельнский запретил пропускать войска в Седан через свою территорию,[594] а герцог Ангальт-Бернбургский заверил Францию, что Уния не отступит от своей прежней политики, и выразил надежду, что и эта смута окончится так же скоро и благополучно, как и первая.[595]

Однако, несмотря на все просьбы французского правительства, набранные в Германии войска соединились с армией Конде и значительно усилили ее. Тот же архиепископ Кельнский писал впоследствии, что он не смог своими запрещениями воспрепятствовать на своей территории набору отрядов для Конде.[596] А князья Унии должны были для оправдания себя ссылаться на всем известные нравы немецкого дворянства, которое «издавна не терпит, чтобы его стесняли в желании присоединиться к той или иной армии».[597] Таким образом, Конде и Бульон смогли использовать западногерманские княжества для увеличения своих войск. Отношения Унии и Франции стали заметно портиться уже с начала 1616 г.

* * *

Вернемся к августу 1615 г. Тогда правительство считало свои отношения с Унией более или менее надежными, и Голландия не внушала опасений, так как присутствие Спинолы на Рейне заставляло ее ценить союз с Францией. Савойя и Венеция были заняты борьбой (первая с Мантуей, вторая — с Фердинандом Австрийским) и также нуждались в поддержке французского правительства, хотя герцог Савойский, разумеется, всеми скрытыми способами стремился использовать смуту в своих интересах. Зато в Швейцарии дела были далеко не блестящи, В смуту 1614 г. французский посол сумел быстро набрать для правительства 6 тысяч швейцарцев и арестовал эмиссара Конде.[598] Но в 1615 г., как только обозначилась перспектива новой гражданской войны, власти Бернского кантона вызвали домой около 4 тысяч своих сограждан, а один из их агентов пытался организовать возвращение и всех других, еще оставшихся во Франции.[599] Французский посол. писал правительству, что союз Франции с Испанией равно встревожил и протестантские и католические кантоны Швейцарии, «поскольку основой их величия были войны между Францией и Австрией».[600] Они боятся мира, «боятся, что союз этих государств приведет к тому, что нужда в их солдатах отпадет, и они будут вынуждены повесить на гвоздь свое оружие». Такие настроения были весьма подходящими для успешной агитации грандов (через Бульона и его друга, курфюрста Пфальцского), имевшей целью усилить недовольство испанскими браками. Французскому послу пришлось немало потрудиться, чтобы добиться хотя бы нейтралитета Швейцарии.[601]

Что касается Англии, то для французского правительства не была сомнений, что Яков I был очень раздражен франко-испанским союзом. Сильное протестантское движение в Англии заставляло его самого искать союза с Испанией, но его попытки устроить брак принца Уэльского с инфантой были неудачны. Уже в смуту 1614 г. он пытался завязать сношения с грандами. В 1615 г. агент Конде был отправлен в Англию с просьбой о помощи, но на обратном пути его удалось арестовать и заключить в одну из крепостей в Пикардии.

В целом, перспективы начинающейся внутренней войны казались правительству благоприятными. Задача заключалась в том, чтобы и в дальнейшем достичь полной изоляции грандов от иностранных государств. «Если только иностранные государства не примкнут к принцам, к чему мало данных, или если не присоединится к ним вся гугенотская партия в целом, мы надеемся, что законность действий короля и его сила и власть рассеют эту тучу. Ведь они (принцы, — А.Л.) сами по себе не имеют ни влияния, ни возможности противодействовать союзу короля (с Испанией, — А.Л.), или разорвать его. Если верить их похвальбам, так они рассчитывают найти себе союзников и внутри страны и за границей. Но такие заявления делаются не столько потому, что сами они в этом уверены, сколько с целью запугать нас и заставить отказаться от поездки».[602] В этом оптимистическом прогнозе было, однако, весьма существенное условие: «если не присоединится к ним вся гугенотская партия в целом». В середине августа,[603] когда были написаны эти слова, возможность такого исхода казалась весьма вероятной.

Гугенотская конференция, открывшаяся в Гренобле[604] 15 июля, не давала пока оснований для беспокойства. Борьба между разными группами депутатов, которая вскрылась впоследствии и определила сперва колеблющуюся, затем мятежную политику конференции, в первый месяц заседаний проявлялась мало.[605] Перевес имели роялистически и миролюбиво настроенные депутаты городов. Программу этой миролюбивой группы лучше всего выразил Дюплесеи-Морне.[606] Учитывая разлад в партии, проявившийся столь отчетливо во время Сомюрской конференции, он считал теперь самыми насущными задачами укрепление единства партии и разумное использование имеющихся прав и привилегий; этими способами можно было достичь «если не возвеличения наших церквей, то по меньшей мере упрочения надолго нашего положения».[607]

В инструкции,[608] которой правительство снабдило своих комиссаров, посланных в Гренобль, главное внимание было уделено мерам, которые должны были помешать объединению гугенотов с грандами. Конференции запрещалось принимать и выслушивать посланцев как от принцев, так и от иностранных государей и вообще заниматься политическими делами. Комиссары должны были разъяснить, что король неустанно оказывает помощь своим протестантским союзникам и ведет переговоры о браке своей сестры с принцем Уэльским. Этот проект английского брака[609] являлся как бы дипломатическим противовесом испанским фракам, бывшим в арсенале Конде опасным агитационным средством. Но больше всего надежд Королевский совет возлагал на герцога Ледигьера, генерального наместника Дофинэ и вождя всех юго-восточных гугенотов. Его большая приверженность к правительству была в то время очевидна, и это обстоятельство особенно тесно связывало его с умеренной партией на конференции, но ожесточало против него все крайние элементы. Правительству было выгодно местонахождение конференции именно в Гренобле, т. е. под неусыпным контролем и воздействием Ледигьера, вдалеке от Парижа, Пуату и Гиени. Эти же мотивы заставили конференцию, едва только на ней взяли перевес сторонники Конде, освободиться от стеснительной опеки Ледигьера и самовольно покинуть Гренобль.

Положение резко изменилось после разрыва правительства с принцами и опубликования манифеста Конде. Уже 10–11 августа на заседаниях конференции выступил уполномоченный принца с предложением союза. Он получил уклончивый ответ, но тем не менее добился успеха в другом: было решено просить короля принять во внимание требования Конде и Парижского парламента. Этим актом конференция, если не покидала еще позиции нейтралитета, то во всяком случае демонстрировала свои симпатии к принцам.

Другая просьба к королю — ответить на наказ конференции до ее роспуска[610] — была стандартной и всегда сопровождала все аналогичные собрания. Правительство неукоснительно отклоняло такие требования, что не мешало, впрочем, им возникать столь же неукоснительно в каждом новом случае. Нет нужды подчеркивать, насколько важно было для собрания существовать официально в момент получения ответа на свой наказ; по сути дела, это было единственным средством заставить правительство принять нежелательные ему требования.

Делегаты от конференции настигли короля уже в Туре; 17 августа двор выехал из Парижа в Бордо, оставив против Конде маршала Буадофена, собиравшего войска у Mo, на востоке от Парижа. Армия принцев формировалась в то время на востоке Пикардии, в Тьераше. Намерения принца были еще неясны. Он мог двинуться или дальше на север, в Пикардию, или к Парижу, или же попытаться обходными путями пробиться в гугенотские западные провинции. Пока же, в течение августа, он собирал свои войска[611] и не двигался с места, что дало королю возможность благополучно проехать больше половины пути и прибыть 31 августа в Пуатье.[612] Но там принцесса Елизавета (будущая испанская королева) заболела оспой, что вызвало непредвиденную задержку почти на месяц, до 28 сентября.[613]

28 августа, однако, когда король выслушивал заявления делегатов конференции, ничто еще не предвещало помех в путешествии, а бездеятельность Конде внушала правительству самые розовые надежды.[614] Поэтому гугеноты должны были выступать осторожно.[615] На аудиенции они больше всего напирали на просьбы принять первый пункт наказа третьего сословия на Генеральных штатах и отменить решение духовенства о принятии постановлений Тридентского собора. Прочие же пункты наказа конференции депутаты даже не решились огласить перед королем, так как в них были требования новых крепостей севернее Луары,[616] содержания пасторов на государственный счет, самостоятельного назначения губернаторов в гугенотские крепости, реформы Королевского совета и т. п. Этот наказ представлял собой попытку использовать обстановку надвигавшейся смуты для укрепления и территориального расширения гугенотской партии. Среди католиков эта программа всегда вызывала крайнее возмущение. «Гугеноты будут с каждым разом требовать себе все больше и больше, и их возрастающая мощь приведет католиков к такому утеснению, что и они будут вынуждены тоже требовать для себя крепостей… а королю останется только титул...»[617] Не одобряли ее и умеренные гугеноты,[618] особенно города.

Правительство отклонило почти все пункты[619] и ответило отказом на просьбу конференции и гугенотских грандов, желавших, чтобы двор немедленно вернулся в Париж.[620] Оно считало военные силы Конде ничтожными (преуменьшая численность его армии[621]) и возможность мира с принцами весьма вероятной.[622]

Бездействие Конде и уверенность правительства в своих силах смущали как конференцию, так и всех гугенотов вообще. Они избегала решительных действий, боясь оказаться в проигрыше, если мир будет заключен еще до открытия военных действий, как это было в 1614 г. По отношению к Конде они также занимали выжидательную позицию, рассчитывая на получение от него подробной информации о наличной армии и военных планах.[623] Такая информация была им представлена 9 сентября. В программе Конде фигурировали пункты, важные для гугенотов (отсрочка испанских браков, соблюдение и закрепление эдиктов о гугенотах и т. п.). За это принц требовал открытого и оформленного союза с ним, объединения всех вооруженных сил под его командованием, отказа от сепаратных переговоров о мире. Он уверял, что войск у него достаточно и что он вправе рассчитывать на иностранных союзников.[624]

Через несколько дней конференция совершила еще один запрещенный правительством акт: она выслушала речь уполномоченного английского короля. Яков I выступил в роли «защитника и покровителя всех кальвинистов». Стремясь к «поддержанию свободы в Европе», он предлагал гугенотам свою помощь и просил информировать его о планах и действиях конференции.[625] Тем самым обнаружилась истинная позиция Англии и ее планы, состоявшие в разжигании внутренней войны во Франции и в срыве франко-испанского союза.

Гугеноты решились, наконец, примкнуть к принцам. Получив. 19 сентября почти полный отказ правительства, конференция постановила 21–22 сентября переехать из Гренобля в Ним (т. е. в самый центр гугенотских областей на юго-западе) и возобновила там заседания 1 октября.[626] Протесты и увещевания Ледигьера не привели ни к чему,[627] ибо намерение переехать было вызвано желанием конференции освободиться от его стеснительного надзора и контроля. Ледигьер назвал эта решение «открытым мятежом», но не смог изменить его.[628] Для понимания дальнейших событий важно подчеркнуть, что это постановление конференция приняла без согласования с гугенотскими провинциями.[629]

Успех крайних дворянских элементов конференции, сумевших увлечь за собой всю основную массу депутатов, объясняется тем, что именно в это время Конде начал, наконец, свой поход.

* * *

В начале сентября принц закончил в основном формирование своей армии. В Пикардии ему удалось привлечь на свою сторону многих дворян и горожан, «обиженных» маршалом д'Анкром.[630] Вокруг Конде собралось большое количество зависящих от него дворян с их друзьями. Такие же отряды были у Лонгвиля,[631] у Мэна и у Люксембурга.[632] В общей сложности у принцев было около 8 тысяч войск, преимущественно дворянской кавалерии. В этом отношении армия Конде сильно отличалась от королевской, где преобладала пехота (до 5 тысяч человек), а дворян-добровольцев было гораздо меньше. По мнению многих современников, дворянская кавалерия Конде была превосходна.[633] Кроме того, в руках принцев находились почти все города восточной Пикардии и восточного Иль-де-Франса: Корби, Катле, Нуайон, Сен-Кантен, Шони, Лафер, Лан, Суассон, Крейль, Пьерфон.[634] Артиллерию принцы получили от Бульона, из Седана.[635] Не задерживаясь более, Конде двинул часть своей армии на север в Пикардию, к Гаму.[636] Но д'Анкр, находившийся в Амьене с самого начала смуты, принял все меры, чтобы преградить принцам путь на Катле и Корби, занятые Лонгвилем. Захват Пикардии был весьма желателен для Лонгвиля, так как он стал бы тогда подлинным хозяином своей провинции, откуда был оттеснен могущественным генеральным наместником д'Анкром. И для всей партии принцев в целом овладение пограничной с испанскими Нидерландами провинцией имело огромное значение. Кроме того, полностью заняв Пикардию, принцы получили бы прочный плацдарм для наступления в Нормандию и в Иль-де-Франс. Понятно то особое внимание, которое правительство уделяло Пикардии, этой ахиллесовой пяте французских границ. Д'Анкр усиленно набирал там войска из местного дворянства и снабдил людьми и боеприпасами гарнизоны крепостей в Амьене, Руа, Мондидье и Перонне. Именно эти сильные гарнизоны, а также маневрировавшие между ними отряды капитанов д'Анкра повсюду мешали продвижению армии принцев,[637] тем более что от Парижа двигались отряды Буадофена, которому был дан приказ действовать — совместно с д'Анкром в Пикардии и Шампани.[638] Поэтому Конде вынужден был отказаться от продвижения на север и остановился в Нуайоне. Там он издал приказ королевским финансовым чиновникам о сдаче ему всех королевских денег.[639] Ответом на это была королевская декларация от 10 сентября, объявившая Конде и всех его приверженцев государственными преступниками.[640] Регистрация этой декларации в Парижском парламенте прошла с большими трудностями и при большинстве всего лишь в пять голосов. Протестовали приверженцы принцев. Они даже добились издания парламентом специального постановления, смягчавшего королевскую декларацию.[641]

Тем не менее, благодаря усилиям муниципалитета эта парламентская оппозиция не получила в Париже широкого отклика, и Конде пришлось оставить надежду на овладение столицей.[642] Он двинулся в последнем из оставшихся в его распоряжении направлений — на юг. «Армия принца находится у Нуайона», — писал Пюизье Леону из Пуатье 27 сентября 1615 г. (с некоторым опозданием, так как вести доходили из Парижа в Пуатье через 5–6 дней). «Говорят, что он намерен двинуться к Суассону, чтобы оттуда приблизиться к Парижу и посмотреть, нельзя ли там взбунтовать в свою пользу народ, каковой совсем к тому не расположен и ненавидит принца за зло, которое тот сеет. Маршал Буадофен следует с королевской армией за принцем, ища удобного случая (для сражения. — А.Л.), которого он не упустит; но очень важно, чтобы при этом он мог ничем не рисковать. Вскоре он будет иметь такую сильную кавалерию, что сможет быть уверенным в своих действиях. Трудно сказать, каковы теперь намерения принца, но вскоре они станут известными. Как слышно, он рассчитывает на союз с гугенотами».[643] Как видим, в этом письме указана истинная причина осторожности королевского главнокомандующего Буадофена: у него была слишком слабая (по сравнению с армией принцев) кавалерия.[644] Это помешало ему воспрепятствовать переправе Конде через Уазу и даже привело к тому, что при этом Мэн разбил один из королевских отрядов.[645] Забегая вперед, скажем, что в течение всей кампании Буадофен так и не дождался усиления своей кавалерии, что пагубным образом сказалось на боеспособности его армии.

В конце сентября двор выехал из Пуатье на юг и 7 октября прибыл в Бордо. Еще 15 сентября стало известно, что Сен-Поль поссорился с Роганом и перешел на сторону короля, а за ним последовало и все тяготевшее к нему католическое дворянство Гиени. Поэтому гугенотские вожди, герцоги Роган и Лафорс не смогли собрать на юге армию, достаточную для того, чтобы преградить путь королю, хотя отряды гугенотских дворян были рассеяны по всей Гиени и ожидали прихода войск Конде.[646] Но поскольку общее дворянское движение в Гиени было сорвано благодаря переходу Сен-Поля на сторону короля, лишь часть дворян-гугенотов выехала за пределы провинции в армию принца. Большинство осталось на месте и затем позже, в марте — апреле 1616 г. приняло участие в местной войне с дворянами-католиками. Таким образом, в Гиени и вообще на юге[647] гранды могли рассчитывать лишь на гугенотские города, но те проявили в ту пору большой роялизм. Рогану с трудом удалось склонить на свою сторону лишь Монтобан,[648] а многие города вообще не пожелали иметь с ним дела.

Но это не остановило Конде. Главными трудностями в его походе на юго-запад были переправы через большие реки, для чего необходимо было брать силой города, в которых были мосты. На эти водные преграды и верность городов больше всего и рассчитывало правительство и все его сторонники, пренебрежительно относившиеся к военной мощи Конде. Но крупным козырем принцев было то, что во главе их армии стоял герцог Бульон, считавшийся лучшим французским полководцем того времени,[649] в то время как за главнокомандующим королевской армией маршалом Буадофеном не числилось никаких военных доблестей и талантов. Тактика Бульона заключалась в том, что он намечал наиболее благоприятный для переправы пункт и быстрым маршем подводил к нему свою небольшую, сравнительно с королевской, армию: Если комендант городской крепости (а почти во всех городах в ту пору еще были крепости) оказывался сговорчивым, городские ворота открывались перед армией Конде и она благополучно переходила реку но мосту. Если же городские власти отказывали в пропуске армии, Бульон немедленно направлялся к другому городу, и Буадофен вынужден был следовать за ним.[650] В конце сентября Бульон переправил войска через Марну в Шато-Тьерри, где ему беспрепятственно открыли ворота. Таким же способом он занял и Эперне на Марне. Дальше предстояла переправа через Сену. Его не пропустили ни в Мелене, ни в Монтеро, ни в Бре. Тогда он быстрым переходом отклонился на восток и перешел реку в ее верховьях, в маленьком городке Мери-сюр-Сен.[651] При этой операции Буадофену удалось разбить один из отрядов армии Конде, но помешать переправе он не смог. Перейдя Сену, Конде объявил себя и принцев правительством, стал силой собирать налоги и грабить королевских сборщиков и откупщиков. Для населения пришла пора жестокого разорения,[652] ибо и королевская армия грабила немало, хотя она: находилась в ином положении, чем армия принцев: Буадофен получал в городах продовольствие и с переправами через реки у него не было трудностей.

Армия Конде, состоявшая из опытных в военном деле дворян, стремившихся как можно скорее попасть за Луару, в гугенотские провинции, все время опережала королевскую армию. При этих условиях особо важной становилась задача удержать ее в Шампани, не дать переправиться через Луару, укрепить тем или иным способом верность королю городских властей. Между тем Конде удавалось проникать в некоторые небольшие города, где у него были в гарнизонах приверженцы, Б других случаях он привлекал на свою сторону и городские низы используя внутреннюю борьбу в городе. В этом отношении интересно письмо маркиза Ришелье (брата епископа Люсонского), офицера в армии Буадофена:[653] «никаких важных сражений до сих пор не было, наши враги больше стремятся утомить нас, чем сражаться с нами.[654] Наша бдительность спасла этот город,[655] который был в неминуемой опасности из-за распрей, которые вызвал в нем принц. Я полагаю, что-будут приняты меры, чтобы сохранить его за нами и в дальнейшем. Мы. позаботились также и о прочих городах по этой реке; ведь нам следует больше остерегаться недоброжелательства народа, чем военной силы принцев, которые тем более опасаются нашей пехоты,[656] что не могут с уверенностью использовать преимущества своей кавалерии, численность которой не равноценна ее качеству».[657]

Почти сразу же после переправы через Сену, армия Конде перешла таким же способом Ионну и, имея все время бок о бок армию Буадофена, приблизилась к Луаре. Эта широкая река была одним из последних препятствий. Перейдя ее, Конде сразу попадал в Берри, где его ждало зависящее от него местное дворянство, а затем в гугенотскую провинцию Пуату. Там уже были сформированы дворянские отряды под предводительством Сюлли и Субиза (брата Рогана), а гугенотские города должны были (по предположениям принца) встретить его с открытыми воротами.

Успехи Конде тем более внушали тревогу, что они подняли престиж принцев[658] и окрылили гугенотов.

Однако сильно укрепленные города на Луаре (Жаржо, Жьен, Лашарите) не впустили Конде, и перейти реку ему удалось лишь 28–29 октября у маленького городка Бонни, обманув при этом бдительность Буадофена.[659] В данном случае Конде получил помощь от местного вице-бальи.[660] Это был, несомненно, крупный успех принцев.[661] Их армия быстро прошла через Берри, включив в себя дворян — сторонников. Конде и отряды герцога Невера, который, несмотря на свой «нейтралитет», отдал принцам своих людей, набранных, кстати сказать, по королевским поручениям.[662] К середине ноября армия Конде была уже в Пуату; Буадофен следовал за ней по пятам.

Появление Конде в Пуату вызвало чрезвычайное увеличение его армии.[663] Местное гугенотское дворянство стекалось к нему и группами и поодиночке, не говоря уже о том, что у Субиза было 4 тысячи пехоты и 500 человек кавалерии. Полностью присоединился к принцам и Сюлли, губернатор Пуату, со всеми своими городами.[664] Но среди умеренных гугенотов, и особенно в гугенотских городах, тревога была велика. Конде повсюду засылал послов, хвастаясь своими успехами и подчеркивая единение всех принцев с гугенотской конференцией. Не преминул он послать своего доверенного и к Дюплесси-Морне, в Сомюр. Принц прекрасно учитывал важное значение этого сильно укрепленного города и большой авторитет «гугенотского папы» среди его единоверцев. Но Дюплесси-Морне не изменил своей роялистской позиции, дав этим пример и многим другим гугенотским губернаторам.[665]

Для понимания создавшейся обстановки, когда не только каждый дворянин определял на свой страх и риск свою политическую позицию в гражданской войне, но такой же свободой выбора обладал и каждый губернатор королевского города или комендант королевской крепости (и это всем казалось в порядке вещей), интересно письмо Ришелье, епископа Люсонского к Марии Медичи.[666] Оно не только ярко рисует тяготение к принцам многих важных лиц, но и указывает способы, при помощи которых это тяготение можно превратить в «верность королю». Ришелье сообщает, что ему доподлинно известно, что Конде трижды посылал своих людей к губернатору Пуатье, герцогу Роанне, склоняя его на свою сторону и предлагая ему самый важный (после Бульона) пост в своей армии. Герцог Роанне стал уже набирать войска (без королевского разрешения) и имеет под своей командой 800 пехотинцев и кавалерию. Но, сообщает Ришелье, герцог отдаст своих людей не Конде, а королю, если получит чин маршала, сумму денег, равную стоимости его губернаторской должности,[667] и место капитана в своем отряде. Ришелье пишет еще об одном лице, которое Сюлли стремится соблазнить милостями принца. Это лицо хотело бы за сохранение «верности королю» получить от правительства чин капитана в своем (уже набранном) отряде.

Несомненно, что такие колебания между двумя лагерями часто разрешались в пользу правительства.[668] Но не менее часты были и другие случаи, когда колебаний не было вовсе, и дворяне притягивались к принцам, как железо к магниту. Этим объясняется тот факт, что дворянская кавалерия в армии Конде все росла и росла.[669] К середине ноября у него уже было около 13 тысяч французских войск и 500 рейтаров под командованием графа Витгенштейна, который успешно пришел к Конде через Шампань, разбив у Труа королевский отряд.[670]

Между тем королевские военные силы были разделены на 3 части (армии Буадофена и д'Анкра, гвардия при короле). Поэтому решать дело сражением в Пуату было невозможно.[671] Конде был намного сильнее Буадофена. К тому же он опередил Буадофена при переправе через Вьенну, которая была последней водной преградой перед Пуату. Роялисты сильно рассчитывали на трудности переправы через нее большой армии принцев, но эти расчеты не оправдались,[672] и Конде мог беспрепятственно, умножая по пути свои дворянские полки, двигаться на юг, к Гиени, запирая королю обратный путь в Париж. Понятны те настойчивые просьбы и требования о присылке подкреплений Буадофену, которые шли из Пуату и окружающих провинций к правительству в Бордо.[673]

Но именно этого правительство и не могло сделать, так как, в силу сложившейся на юге обстановки, опасалось оставить двор без армии. Хотя с церемониями браков и обменом принцесс очень спешили, но раньше конца ноября закончить их не удалось,[674] а тем временем происходили следующие события в Гиени и Лангедоке.

Возобновив работу в Ниме, гугенотская конференция решила присоединиться к Конде («раз уж война началась во всем королевстве, то нет никаких оснований оставаться нейтральными»[675]) и послала 31 октября делегатов к принцу с условиями соглашения. Она постановила продолжать заседания до тех пор, пока будет длиться война. Это означало непрерывный контроль над принцами, ибо военные силы и денежные средства гугенотов оставались в ее распоряжении, а Конде предоставлялось лишь право давать советы и оказывать содействие. Все поручения на набор войск тоже должны были находиться в распоряжении конференции.[676] Она же назначала на все должности (губернаторские, судебные и финансовые, освобождавшиеся на юге из-за смерти или отсутствия владельцев), причем назначала даром, и эти должности должны были впоследствии по мирному договору с королем остаться у новых владельцев.[677] В провинциях, где гугеноты не имели своих крепостей, Конде должен был предоставить им таковые из числа захваченных им городов. В гугенотских же крепостях Конде не мог распоряжаться совсем. Союзники не имели права заключать сепаратного мира с королем. Цели борьбы гугенотов с правительством состояли в следующем (помимо уже перечислявшихся пунктов о реформе Совета, испанских браках и др.): Нантский эдикт должен быть издан в своей первоначальной форме[678] и все добавления к нему (т. е. крепости, гарнизоны и т. д.) зарегистрированы парламентами; наказ гренобльской конференции должен быть принят правительством целиком, и Беарн присоединен к гугенотской организации.[679] Осуществление этих требований означало бы невиданное еще до той поры усиление гугенотской партии.

В залог выполнения программы Конде должен был отдать гугенотам один из только что захваченных им городов, а для непрестанного контроля над принцами два делегата конференции оставались при них в качестве советников.

Конференция составляла свои требования в период успеха Конде, и все крупнейшие гугенотские сеньеры поддержали ее. Примкнули даже и некоторые города: Эгморт, Жаржо, Ларошель. Но следует подчеркнуть, что даже после отправки делегатов к Конде на конференции еще продолжалась борьба партий, и умеренные депутаты городов добились посылки делегации к правительству с уверениями в своей лояльности и просьбами удовлетворить претензии принцев.[680] Больше того: стали обостряться противоречия внутри гугенотской партии.

Невзирая на постановления конференции, гугенотские гранды сами стали назначать комендантов в крепости и губернаторов в города, смещая королевских ставленников. Они вмешивались в выборы городских муниципалитетов, ставили новые гарнизоны, набирали в Севеннах солдат для своих отрядов и т. д. Обнаружилось, что они не желали быть у конференции на поводу и сами претендовали на руководящую роль.' Гугенотские города (Монтобан и др.) тщетно пытались с этим бороться. Анархия начинала захлестывать сельские местности.[681]

Правительство издало 10 ноября декларацию по поводу гугенотского восстания, в которой снова подтверждались уже существующие привилегии гугенотов. Все гугеноты, взявшиеся за оружие, объявлялись государственными изменниками; города же, примкнувшие к восстанию, полностью лишались своих прав и привилегий.[682] Эта декларация оказала очень быстрое воздействие; уничтожив дипломатическую вуаль лояльности, которой до того конференция прикрывала свои акты, она вызвала среди гугенотов резкое размежевание.[683] Особенно интересна и важна позиция гугенотских городов. За немногими исключениями, они или вовсе не примкнули к восстанию или очень быстро отошли от него. Придя в Пуату, Конде убедился, что далеко не все гугенотские города встретили его с открытыми воротами. К нему примкнули лишь города, находившиеся в полном владении гугенотских грандов — Тонне-Шарант, Жаржо, Рошфор, Сен-Жан-д'Анжели. Присоединение Ларошели к Конде имело для принца огромное значение: там он нашел и деньги и продовольствие для своей армии. Позиция этого города объясняется тем, что внутренняя борьба была в нем чрезвычайно обострена, и гугенотские гранды стремились использовать в своих интересах закоренелую вражду плебейских масс к муниципальной олигархии.[684] Однако губернаторы прочих многочисленных гугенотских городов не присоединились к Конде и не впустили в свои города его отряды. В некоторых случаях они даже впустили к себе королевские войска.[685] Еще ярче проявилось миролюбие южных гугенотских городов. Они протестовали против начатой конференцией войны, и в их числе были все города нижнего Керси, Альбижуа, Лораге, Гиени и Лангедока.[686] К началу декабря большая часть южных гугенотских городов полностью порвала с конференцией и отказалась от войны. Рогану даже пришлось покинуть Монтобан, несмотря на то что он командовал всеми гугенотскими войсками на юге. Дюплесси-Морне с полным правом писал в те дни, что сбылись его прогнозы: «Наши города не пойдут без чрезвычайной необходимости на такие крайности (т. е. войну, — А.Л.)», и далее: «путь, избранный для того, чтобы дать почувствовать наше единство (т. е. война, — А.Л.), на деле еще больше обнажил наш раскол».[687]

Отход городов имел чрезвычайно важное значение. Он означал, что нимская конференция (точнее взявшая на ней верх крайняя группировка дворян и пасторов), гугенотская знать и гугенотское дворянство оказывались без тех денег и крепостей, на которые они вначале рассчитывали. Но если не последовало общего единодушного выступления всей гугенотской партии в целом, то и позиция гугенотских союзников Конде — вначале очень самостоятельная — должна была измениться. Конференция, лишенная поддержки городов, а следовательно и денег, превращалась, по сути дела, в орудие в руках гугенотских грандов. Это был тем больший урон для партии Конде, что у самого принца не было денег, а поскольку гугенотские города в Пуату не дали ему пристанища, армия его должна была жить за счет сельских местностей. Его солдаты грабили занятые области, обирая крестьян до последней нитки.[688] Не лучше вели себя и добровольцы-дворяне. Многие, заняв мелкие укрепленные пункты, образовывали собственные отряды, жившие систематически грабежом окрестного населения. Как всегда при подобных обстоятельствах, и офицеры и солдаты вели себя, как в завоеванной стране.[689] Наступала зима, военная кампания явно затягивалась. Многие дворяне покидали армию Конде и пробирались к себе домой.[690] Новых подкреплений из-за границы Конде не получал.[691] Поэтому полный и официальный союз с гугенотами имел теперь для него чрезвычайную важность. Поскольку он был очень нужен и для конференции, то все разногласия и противоречия были отодвинуты на задний план и 27 ноября в Санзэ (Пуату) союз был оформлен подписями Конде и делегатов конференции. Следует отметить, что прочие принцы не подписали договора,[692] т. е. был заключен лишь персональный союз между Конде и гугенотами. Не предвосхищая того, какое значение этот факт сыграл при мирных переговорах в Лудене, следует подчеркнуть, что вследствие этого к началу декабря против правительства выступала отнюдь не вся коалиция грандов и гугенотской партии, но лишь Конде со своими католическими и гугенотскими «друзьями и сеньерами», а также часть гугенотского дворянства и немногие гугенотские города.

Однако, несмотря на такую обстановку, далеко не оправдавшую первоначальных надежд как Конде, так и гугенотских вельмож, принц не согласился начать переговоры о мире,[693] которые ему неоднократна предлагались через третьих лиц,[694] и начал продвигаться со своей армией из Пуату на юг. В первых числах декабря он был уже около Жарнака (т. е. в Сентонже), другая часть его войск перешла Шаранту и оказалась в Ангумуа.[695] До Бордо оставалось лишь 30 лье.

Правительство оказалось в тяжелом положении. В конце ноября, стало ясно, что оставаться в Бордо на зиму невозможно. Первоначально предполагали отправиться вместе с армией Гиза навстречу Конде.[696] Но сообщение об оформлении союза принцев с гугенотами заставила изменить решение. Силы врагов оказались слишком значительны. К тому же нельзя было отправить против принцев всю армию Гиза, так как положение в Гиени было настолько тревожным, что оставить провинцию без королевских войск представлялось крайне рискованным: основная группа гугенотских грандов начала военные действия именно на юге.[697] Самое же важное заключалось в том, что ехать, в сущности, было уже некуда. Конде был на пороге Гиени: «принц прибыл в эту провинцию и разбойничает в ней со своими грабителями, так как его солдаты заслуживают своими действиями именно это имя...»[698] Королевская же кавалерия была по-прежнему малочисленна, и прибытие подкреплений все еще только ожидалось.[699]

Как раз в ту пору в Бордо прибыло русское посольство Ивана Кондырева и Михаила Неверова. Русские послы были приняты королем и изложили свои цели. Россия предлагала установить дипломатические отношения (что означало бы признание Францией правительства Михаила Федоровича), а также возобновить торговые связи. Кроме того, послы просили оказать дипломатическое воздействие на Польшу и Швецию и запретить французам служить во враждебных Москве армиях: «А нам бы еси великий государь способствовал где будет можно и людем своим против наших ротных людей у польского и свейского королей наймоватись и в наше государство войной ходить не велел».[700]

Обстановка для этого посольства оказалась максимально неблагоприятной. Можно ли было рассчитывать на дипломатическое воздействие на Польшу и Швецию, когда французское правительство была связано внутренней войной? Могло ли оно запретить своим подданным наниматься в шведскую и польскую армию, когда оно было бессильна запретить им сражаться в армии принца Конде против самого короля? Отметим, что в следующем году оно оказалось бессильным запретить французам служить в армии герцога Савойского, т. е. в непосредственной близости от Франции. Поэтому неудивительно, что, приняв для формы все предложения России и заверив послов, что французам будет запрещена служба в шведской и польской армиях, правительство ничего не сделало для осуществления своих обещаний. Оно не могло ничего сделать. Послы не получили даже прощальной аудиенции, так как двор выехал из Бордо на север. Им была дана ответная грамота, где-были прописаны все титулы московского царя; этим французское правительство признало Михаила Федоровича.[701]

Вернемся к оценке положения в декабре 1615 г. Военная обстановка складывалась не в пользу правительства. Но и Конде, несмотря на все успехи, был в затруднительном положении. Поэтому обе стороны изъявили согласие начать мирные переговоры. Попытки наладить переговоры предпринимались и раньше, но правительство ни за что не желало заключать мира с коалицией Конде и гугенотов. Принц же не мог выступать без последних, так как не рассчитывал добиться в одиночку своих целей.[702] Теперь же правительство воспользовалось посредничеством герцога Невера и дало свое согласие на предварительные переговоры о времени, месте и участниках мирной конференции. Только после принятия этого важного решения, оно смогло выехать 17 декабря из Бордо в Пуатье, куда и прибыло в конце месяца.[703]

С самого начала министры не хотели войны. Заключив испанские браки, т. е. достигнув основной цели, поставленной в то время, они меньше всего хотели ее продолжать. Канцлер Силлери, Вильруа и Жанен глубокие старики, пережившие все перипетии междоусобиц XVI в., знали по опыту, что гражданские войны не выигрывались во Франции одной или двумя победами на полях сражений. Хотя они ясно видели те изменения, которые время принесло с собой (т. е. ослабление принцев по сравнению с XVI в., раскол среди гугенотов, роялизм городов) тем не менее они держались широко распространенного мнения, которое сформулировал Сюлли в письме к Вильруа: «Если искать выход из создавшегося положения в войне, то мы ввергнемся в нее не на дни или месяцы, но на долгие годы, и после горячего и бешеного приступа она выродится неизбежно в длительную лихорадку (fièvre lente), которая нас подточит, поглотит и вооружит друг против друга самым позорным образом».[704] Больше всего они боялись углубления смуты, которое неизбежно привело бы в движение народные массы, а также вызвало бы вмешательство иностранных государств. «До сей поры наши друзья и соседи сдерживают себя, но я не сомневаюсь, что, как только они убедятся, что Франция снова превратилась в театр, на котором разыгрывается кровавая трагедия, настроение многих из них изменится, так как руководствуются они собственными интересами, а не благорасположением к нам…» — писал Пюизье к Леону 10 октября из Бордо, имея в виду двусмысленную позицию Венеции и Савойи.[705] Из Германии шли настойчивые увещевания помириться с принцами,[706] основанные на заинтересованности князей Унии в скорейшем прекращении смуты.[707]

Какую бы оппозицию ни устраивал парламент, он высказался против войны еще до отъезда короля из Парижа.[708]

Была, наконец, еще одна существенная причина, по которой не война с Конде, а мир представлялся более желательным: отсутствие денег.

О состоянии в те годы королевских финансов (как, впрочем, и во многие другие периоды) можно судить лишь по косвенным и приблизительным данным. Поэтому эти суждения не могут претендовать на точность. Но все же представляется бесспорным, что золото бастильского запаса, растраченное на подарки грандам и на выплату сумм по договору с Конде в Сент-Мену в 1614 г., иссякло к зиме 1615 г. Уже в сентябре Вильруа говорил, что до сих пор правительство держалось благодаря ловкости и деньгам (par finesse et par finances), но что теперь и то и другое на исходе.[709] Из такого положения могло быть два выхода: увеличение налогов или займы. В условиях гражданской войны первый путь грозил вызвать народные восстания, особенно среди крестьянства, и без того тяжело страдавшего от бесчинств и грабежей обеих армий. Второй путь — займы у финансистов — также был небезопасным. Следует учесть то единодушное негодование на финансистов, которое особенно ярко проявилось во время Генеральных штатов и вылилось в требование суда над ними. Суд этот был правительством обещан, но не осуществлен, и министры всячески старались затушевать нарушение этого обещания. Война и, следовательно, — займы у финансистов, и, следовательно, — их торжество и хозяйничанье в государственном финансовом управлении неизбежно должны были увеличить недовольство чиновничества и торгово-промышленной буржуазии, составлявших тогда более или менее надежную опору для королевской власти. Кроме того, хотя с самого начала правительству было ясно, что мир с Конде и гугенотами тоже будет стоить немалых денег, все же война обошлась бы неизмеримо дороже, не говоря о том, что исход ее был сомнителен, а вызванные ею осложнения во внешней политике — неизбежны.

Таковы были мотивы правительства. Что касается принца, то его расчеты на помощь всей гугенотской партии не оправдались, и кроме того, гугеноты твердо желали держать его под своим неусыпным надзором, предоставив ему лишь роль военачальника. Хотя армия принца была велика, но составлявшие ее дворянские отряды подчинялись ему лишь через посредство своих капитанов, а надежность последних зачастую была сомнительна. Коалиция примкнувших к принцу вельмож также была заинтересована в том, чтобы держать его под контролем. Среди них он был, в полном смысле слова, лишь «первым среди равных».[710] Кроме того, военное преобладание Конде распространялось только на Пуату, Сентонж и смежные районы, т. е. на территорию, занятую его войсками. Шампань и Иль-де-Франс, где Конде в октябре расставил гарнизоны в некоторых городах, были к декабрю, в основном, потеряны для принцев. Военная кампания Рогана на юге также провалилась: он смог взять лишь два города, остальные к нему не примкнули. Переговоры принцев с английским королем о помощи дали ничтожные результаты. Учитывая обстановку, Яков I соглашался лишь посредничать через своего посла в деле заключения мира между Конде и правительством.[711]

Таким образом, обе стороны были заинтересованы в открытии мирных переговоров. Однако обе стороны не были склонны к большим уступкам, так как за каждой было много преимуществ и не было ни победителей, ни побежденных. Правительство вправе было считать себя в выигрыше в том отношении, что вопреки всем трудностям оно успешно оформило заключение союза с Испанией, что одновременно означало (об этом не следует забывать) невозможность получения принцами помощи от Испании. Объективный выигрыш правительства заключался также в том, что гугенотская партия не проявила единства и в основном осталась на позициях благожелательного к королю нейтралитета. Но диктовать мир принцам по своему желанию и усмотрению правительство все же не могло[712] главным образом потому, что армия Конде была очень велика. А поскольку она, в основном, состояла из французских дворян, это означало, что дворянский мятеж принял в 1615–1616 гг. большие размеры, охватив не только восток и центр страны, как в 1614 г., но распространившись на запад и на юг. В этом для правительства заключался значительный минус, а для Конде — большой плюс, так как явление не носило случайный и кратковременный характер, а было вызвано глубокими социально-экономическими причинами, изменить которые правительство было не в состоянии.

* * *

Сознавая все свои слабые и сильные стороны, но одинаково стремясь к миру («каждый на свой манер»),[713] и правительство и Конде заняли сначала достаточно твердую линию. Конде пожелал участия гугенотов и английского посла в мирной конференции, а также освобождения президента Леже. Правительство отказалось от «услуг» английского посла, тем более, что, узнав об этих планах, испанский посол и папский нунций поспешили заявить, что и они жаждут оказать такие же «услуги» и также присутствовать на конференции.[714] Было ясно, что активное вмешательство иностранных держав во внутренние дела Франции в высшей степени осложнило бы всю обстановку, не говоря уже о падении престижа правительства в общественном мнении страны. Правительство отказало и в освобождении президента Леже, не желая усиливать позиции Конде в парламенте, но уступило в отношении гугенотов.

Дело в том, что, хотя партия гугенотов раскололась и не последовала целиком за конференцией, все же все гугенотские гранды были в лагере Конде,[715] а за ними следовала и масса гугенотского дворянства-Роялизм гугенотских городов был очень важен для королевской власти, но он был преимущественно пассивным, так же как и роялизм прочих городов. Города защищали себя от армии принцев, но не выступали активно против Конде. Следовательно, отказ правительства от переговоров с гугенотами мог бы иметь для короля плохие последствия, подогрев угаснувшие было симпатии всей гугенотской партии к своей конференции. Необходимо учесть то напряженнейшее внимание, которое проявляли ко всем событиям власти гугенотских городов. Чтобы не сорвать их нейтралитета, нужна была сугубая осторожность.

Поэтому король принял (хотя и в неофициальном порядке) депутатов от нимской конференции, просивших внять желанию мира, высказанному Конде, и разрешил конференции переехать в Ларошель.[716]

15 января королевские уполномоченные во главе с Вильруа и маршалом Бриссаком договорились с Конде об открытии 10 февраля мирной конференции в Лудене и о перемирии до марта. Король со всем двором переехал в Тур, чтобы иметь более быструю и тесную связь со своими уполномоченными. Перед отъездом Вильруа составил подробный мемуар и зачитал его в Королевском совете,[717] решения которого по отдельным пунктам отразили позицию правительства в середине января, когда оно чувствовало себя еще вполне уверенно. Важнейшим вопросом было участие Конде в Королевском совете. По этому пункту королевским уполномоченным было предложено сослаться на согласие королевы, данное еще при переговорах с Конде в июле-августе 1615 г. Во всех прочих требованиях — свободе сношений с иностранными государствами, новых «милостях» (т. е. привилегиях) гугенотам, денежных вознаграждениях принцам и т. д — следовало отказать прямо или же с проволочками.

Однако наибольшие трудности возникли не по этим вопросам, а в связи с военными условиями перемирия. Правительство хотело, чтобы Конде распустил главную часть своей армии, а оставшуюся разместил по гарнизонам в ближних и дальних городах. Со своей стороны, оно обещало сделать то же самое. Но принцы ни за что не хотели распускать свои кавалерийские дворянские отряды, так как они были их главным преимуществом перед королевской армией. Кроме того, они настаивали на пребывании короля и его армии в Туре, так как боялись, что, уехав в Париж и уведя с собой свою гвардию, король полностью ликвидирует их гарнизоны в городах Пикардии, Шампани и Иль-де-Франса, т. е. оставит Мэна, Лонгвиля и Невера без опорных баз в городах их провинций. Эти условия они ставили как обязательные для начала переговоров. Гугенотские гранды: Роган, Субиз, а с ними и Сюлли, вообще были недовольны переходом на мирное положение и соответствующим образом влияли на Конде. Очень усиливало позиции принцев также присоединение к ним губернатора Бретани, герцога Вандома, приведшего с собой большую армию (до 10 тыс. человек). Поэтому Конде не шел ни на какие уступки,[718] и Вильруа должен был уступить, заявив, что король оставит при себе около Тура лишь 6 тысяч войск. Войска короля разместились в деревнях и в городах вокруг Тура, войска Конде — вокруг Лудена.

Письма Дюплесси-Морне дают яркое представление о том, какая жизнь началась для жителей этих областей.[719] Вся территория через короткое время оказалась буквально обглоданной обеими армиями. Даже привилегированные гугенотские города в Пуату, Сентонже и северной Гиени были набиты солдатами вплоть до чердаков. Усиленная охрана и круглосуточная стража нужны были теперь уже не для защиты городов ют опасности извне, но для поддержания хотя бы элементарного порядка в массе разнузданной военщины. Еще хуже было в деревнях, целиком отданных на произвол грабителей. «Вы не поверите, каких денег требуют от народа. С деревни, обычно платящей 300 ливров тальи, теперь требуют на содержание войск по 1200–1500 ливров, да притом в трехдневный срок и под угрозой всех строгостей военного времени».[720] Не менее страдала и торговля, особенно по такой важной водной артерии, как Луара. Солдаты захватывали суда с вином, а другие товары облагали громадными пошлинами. В Гиени многие дворяне силой захватили города, расположенные по Гаронне и Дордони, и взимали контрибуции с проходивших по рекам торговых судов; с бочки вина брали экю, а с других товаров — 5 процентов их стоимости. Купцы несли огромные убытки, и торговля почти прекратилась.[721] «Все купцы в страшной тревоге», — писал Дюплесси-Морне, справедливо указывая, что такое перемирие хуже войны, что народ доведен до отчаяния и находится в таком состоянии, что вынужден будет прибегнуть к самозащите.[722] Казалось, готовы были оправдаться предсказания Мирона на Генеральных штатах, что нет для народа бедствия хуже грабежей солдатчины и что следует опасаться, как бы виноградарь не взялся за оружие, чтобы защитить себя и свое добро.

В Бретани, Мэне и Анжу разбойничали отряды герцога Вандома, начавшего войну на свой страх и риск, а затем присоединившегося к Конде. Его войска собирали с деревень и городов контрибуции, доходившие до 18–20 тыс. ливров, сжигали пригороды, если города пытались отказать им в деньгах или во впуске в город, захватывали торговые суда на реках и в морских портах. Все население этих провинций жило в страхе. Местные полицейские силы были совершенно недостаточны, чтобы противостоять большой армии Вандома, а небольшие города не имели возможности защищаться своими силами. Навести порядок можно было лишь с помощью большой армии. Но такой путь означал войну, которой правительство стремилось избежать. Поэтому Вильруа прилагал все усилия, чтобы заставить Вандома распустить большую часть своих войск, а оставшиеся разместить вместе с отрядами Конде неподалеку от Лудена. Эти усилия привели лишь к частичным успехам, и угроза осады Нанта войсками Вандома сохранялась на всем протяжении мирных переговоров. Экономическая жизнь этого крупного торгового центра была парализована.

На юге Гиени перемирие соблюдалось плохо, и гугенотские сеньеры продолжали свои бесчинства, которые затем (в феврале — марте) вылились в настоящую войну между герцогом Лафорсом и его врагами, войну со сражениями, осадами и взятием городов и т. п. Местное население, особенно крестьянство, страдало от этого не меньше, чем от иноземного нашествия[723].

Дофинэ, Лионнэ, Прованс и Лангедок, где не было вооруженных грабежей, были в лучшем положении, но и на них легли тяжелые расходы по содержанию войск, так как губернаторы набрали значительные военные отряды и заключили между собой соглашение о совместных действиях, если войной будут охвачены их провинции.[724]

Таким образом, феодальная анархия охватила почти весь запад страны, от Бретани до Беарна. Опасаясь народных волнений, правительство всячески стремилось к скорейшему миру.[725] Но Конде ждал приезда гугенотов из Нима, и фактически переговоры начались лишь 16 февраля. Против королевских уполномоченных выступал Конде со своими приверженцами, гугенотские гранды и депутаты нимской конференции, т. е. вожди дворянства западных и северо-восточных провинций обоих вероисповеданий.[726]

Само же правительство олицетворялось в то время, королевой-матерью, канцлером Силлери, президентом Жаненом и двумя государственными секретарями.[727] Маршал д'Анкр находился в Пикардии и подолгу бывал без известий от двора,[728] так что непосредственное его влияние на королеву в то время исключено. Зато влияние его жены, Леоноры Галигаи, было очень велико. Она была тесно связана с небольшой группой финансовых дельцов, среди которых находились Бюльон и Доле, сторонники крайних решительных мер против принцев вплоть до ареста Конде. Удаления именно их требовали парламент и Конде еще в мае-августе 1615 г. В январе 1616 г. королева вынуждена была пожертвовать Бюльоном и командором Силлери,[729] который как бы олицетворял собой союз с Испанией, поскольку был чрезвычайным послом, оформившим этот союз. Вопрос об удалении Доле был снят его смертью.

Таким образом, состав правительства оставался прежним. Инструкции, данные королевским уполномоченным, разрешали вести переговоры только о делах государственных. Все личные претензии грандов, должны были переадресовываться правительству. О новых привилегиях для гугенотов не могло быть и речи.[730]

22 февраля принцы предъявили свои «общие пункты».[731] Это была сводка всех основных, уже известных нам требований рассчитанных на завоевание программе грандов самой широкой популярности. Там фигурировали принятие § 1 наказа третьего сословия, отмена постановлений Тридентского собора, отмена полетты, сокращение пенсий и тальи и т. д. и т. п. На первом месте было выставлено требование тщательного следствия по делу об убийстве Генриха IV, требование, которое по расчетам принцев должно было найти горячий отклик в народе. Но были и другие пункты, в выполнении которых гранды были действительно заинтересованы. К ним относились требование выполнить наказ гугенотской конференции, загладить все «обиды», нанесенные Конде в 1614–1615 гг. муниципалитетом Пуатье и бордосским парламентом, а также требование срытия крепости в Амьене. Последнее было особенно важно для Лонгвиля, а так как он был одним из самых надежных союзников Конде, то принц особенно рьяно защищал его интересы. В основном требования принцев являлись компиляцией из всех злободневных вопросов. Но, разумеется, дело вовсе не в них. Они лишь должны были служить принцам козырями в их дипломатической игре.

Правительство (т. е. Жанен, канцлер и государственные секретари) совершенно точно определило суть требований Конде: «Они составлены больше с целью завоевать благорасположение всех сословий королевства, смутить и совратить умы, чем с целью содействовать общественному благу»[732]. Соответственно этой оценке, оно дало ответ на требования принцев. Пройдя через редакцию Вильруа, большого искусника по части сглаживания острых углов, ответы правительства никак не могли удовлетворить принцев, ибо за гладкими формулировками ясна была уклончивая позиция министров по поводу гугенотов и относительно § 1 и т. д., а главное по поводу реформы Королевского совета.

Тогда принцы заявили 1 марта о своем недовольстве и желании разорвать переговоры.[733] В эти дни к Конде официально присоединился Вандом, армия которого почти равнялась по численности армии принцев и военные силы грандов возросли примерно вдвое.[734] Из-за границы приходили невеселые вести. Венецианцы дали понять правительству, что никакой помощи от них ждать не следует.[735] Мориц Гессен-Кассельский холодно отклонил все разговоры о помощи Франции со стороны Унии, выразив «твердую уверенность, что король не будет нуждаться ни в людях, ни в средствах, чтобы рассеять все беспорядки».[736]

Необходимо добавить для полноты картины, что английский посол пребывал в Лудене в тесном контакте с Роганом.

В частных беседах, с глазу на глаз,[737] Конде и другие принцы предъявили королевским уполномоченным свои личные, т. е. самые важные требования. Они были колоссальны. Уже владея северо-восточными провинциями, принцы желали владычествовать также и на западе и в центре. Конде хотел создать себе в Берри настоящий апанаж. Мэн претендовал на губернаторство в Гиени со всеми ее городами. Роган требовал себе губернаторство в Пуату и часть Гиени, Суассон — Нормандию. Вандом желал быть полным господином в Бретани и в Нанте, Лонгвиль — в Пикардии и в Амьене. Сюлли хотел возвращения всех своих должностей, от которых он был отставлен в 1611 г. Бульон мечтал быть полным хозяином всех военных ассигнований (тальона) и главнокомандующим французской армией. Их денежные претензии составляли сумму около 6 миллионов ливров. Каждый требовал себе гарнизонов, содержащихся за государственный счет.[738]

Кроме того, Конде требовал предоставить ему власть в Королевском совете. Налицо законченная программа аристократической реакции: власть в центре (Королевский совет) и на местах (господство в провинциях). Вильруа назвал эти требования «распадением государства».

Перед лицом таких претензий и такой опасности Вильруа применил старый и испытанный метод действий. Он постарался расколоть группу принцев. С Конде и Бульоном велись сугубо секретные переговоры и им было обещано полное удовлетворение их просьб.[739] В результате Конде уже 3 марта обнаружил явное тяготение к миру и взялся сам руководить переговорами, которые пошли без проволочек полным ходом.[740] 7 марта королевские уполномоченные уехали к королю в Тур и повезли с собой полный список как общих, так и личных требований грандов, а также требования гугенотской конференции, возобновившей работу в Ларошели.[741] Пользуясь перерывом, Конде также уехал из Лудена.

В ответ на это все остальные гранды устроили нечто вроде бунта против своего вождя. Справедливо подозревая его и Бульона в сепаратных переговорах с Вильруа, они заявили, что, поскольку истинная военная мощь находится в их руках (войска, города, деньги), Конде должен добиваться удовлетворения всех их претензий. Особенно упорствовал Роган со своей кликой (Рони, Субиз, Сюлли). Их особенно возмущало желание Конде обменять губернаторство в Гиени на Берри, т. е. иметь, как было сказано, совершенно самостоятельный апанаж.[742] Эта демонстрация возымела свое действие. Конде спешно вернулся в Луден и дал своим союзникам твердое обещание действовать совместно.

Тем временем в Туре правительство в полном составе рассматривало положение дел. Требования принцев поставили ребром вопрос о переходе власти в руки феодальной аристократии. Поэтому необходимо было учесть все обстоятельства. Обсуждение продолжалось несколько дней. Один из государственных секретарей, Поншартрен, составил для своих мемуаров сводку этого обсуждения.[743]

У правительства было немало преимуществ. На его стороне были все крупные города, коронные чины. Народ жаждал прекращения смуты. В руках правительства находились переправы через реки. Но за Конде стояло большинство принцев и дворян, а те, которые находились в королевских войсках, были крайне ненадежны. Военный перевес был на стороне принцев.

Кроме того, в городах было неспокойно. Народ тяжело страдал из-за необходимости нести караулы и стражу, от экстраординарных поборов, от разбоя и насилий солдат в пригородах. От городов нельзя было ждать активной помощи. Они сами были «истомлены» и слали правительству жалобы и просьбы о помощи. Крестьянство страдало от разбоя солдатчины и было на грани терпения. Для войны требовались большие средства, которыми правительство не располагало. Все парламенты и другие верховные суды жаждали мира. Мир, как бы он ни был тяжел, все же был для правительства выгоден, если уметь им впоследствии воспользоваться для восстановления своих дел и репутации.

Все эти обстоятельства склоняли королеву и министров к решению заключить мир. Однако это решение ставило их перед необходимостью «удовлетворить два важнейших требования: отдать Амьен Лонгвилю и предоставить Конде право подписи на постановлениях Королевского совета («как это делает канцлер»).[744]

Реформа Королевского совета, т. е. вопрос о власти, который, по выражению де Ту, «всегда будет вызывать острые разногласия и никогда не будет разрешен»,[745] была гвоздем всех переговоров. Современники прекрасно это понимали и правильно оценивали огромное значение этого требования, имевшего целью изменить направление политики государства в интересах феодальной аристократии. Таково, например, мнение тосканского резидента: Конде хочет подписывать все постановления Королевского совета, хочет, чтобы Совет состоял только из (вельмож, чтобы в нем не было представителей чиновничества, как это было до сих пор. Уступка принцу в этом вопросе означает огромную опасность для королевской власти, так как Конде будет всесильным в Совете, а гранды будут владыками в своих провинциях и будут по всем делам обращаться к нему как к своему главе. Министры окажутся совсем бессильными, «и это будет наихудшим злом». У гугенотов Конде будет в большом почете, так как он их полностью удовлетворит. Кроме того, за ним утвердится слава, что именно ему удалась реформа Совета.[746]

Вильруа видел, что, отказав принцу в этом пункте, правительство развяжет войну. Поэтому он настаивал перед королевой на необходимости этой уступки. Сперва королева с гневом отвергла оба требования. Но Вильруа подсказал ей способ удовлетворить д'Анкра отдачей ему Нормандии,[747] а насчет Конде «сказал ей на ухо, что не следует противиться тому, чтобы дать перо человеку, руку которого она сможет удержать, когда захочет. Поняв смысл этих слов, королева позволила ему вернуться (в Луден, — А.Л.) и заключить мир, что он и Сделал».[748] Смысл этих слов Вильруа заключался в том, чтобы ценой этой уступки (как видим, Вильруа полагал, что она будет фиктивной) отколоть Конде от прочих принцев, привлечь его в Париж и там держать под контролем, а в случае недоразумений прибрать его к рукам. Нет сомнений, что под этими выражениями подразумевался арест Конде. Напомним, что об этой мере при дворе толковали еще осенью 1615 г., что авторами ее считались Доле и Бюльон, удаления которых Конде тогда требовал и в начале 1616 г. добился. Причиной своего нежелания приехать (в Париж в июле-августе 1615 г. Конде тоже выдвигал боязнь ареста. Мысль о таком исходе прямо-таки носилась в воздухе. О ней прекрасно знали гугенотские гранды, желавшие войны (Роган, Сюлли, а с ними заодно и Вандом) и указывавшие принцу на опасность для него постоянного пребывания в Париже, тем более что все обещания, которые ему давало правительство, могли быть нарушены.[749]

Но несмотря на все угрозы, Конде твердо стоял на своем. Он рассчитывал провести полную смену правительства и отставить старых. министров,[750] что дало бы ему в руки всю власть и обезопасило его от ареста.

Таким образом, правительство сделало вид, что в этом важнейшем вопросе оно уступает. Но Вильруа ограничился только этой уступкой, т. е. согласился дать Конде лишь право подписи. Сама же реформа Королевского совета должна была быть разработана и осуществлена при участии Конде и других принцев только после заключения мира.[751]

14 марта королевские уполномоченные вернулись в Луден и привезли ответ короля. На следующий день Конде и другие гранды в частном порядке узнали о решении насчет их личных требований. Конде был очень доволен и заявил о желании скорейшего заключения мира.[752] Но королевским уполномоченным пришлось еще долго и упорно торговаться. Смысл этих длительных переговоров может быть сведен к следующему. Особенно много спорили по поводу § 1 наказа третьего сословия. Конде настаивал на резкой и точной формулировке этого пункта, так как это был один из главных козырей в его дипломатической игре.[753] Здесь он бил наверняка, пользуясь опытом, приобретенным на Генеральных штатах, и зная, что правительство особенно боится трений с Римом, ввиду тревожной обстановки в северной Италии. Поэтому он был непримирим и лишь тогда, когда выторговал себе и Лонгвилю все основные требования, согласился на принятие осторожной и двусмысленной формулировки, составленной Вильруа.[754] По требованию последнего, де Ту убедил гугенотов, чтобы и они больше не настаивали на этом пункте.

Такая же судьба постигла и другие «общие» требования принцев, послужившие лишь разменной монетой в дипломатии Конде.

Единственно важными требованиями принцев были (после уступки правительства в вопросе об участии Конде в Королевском совете) требования Лонгвиля и гугенотов. Вопрос о губернаторстве для Лонгвиля вызвал наибольшие пререкания и был разрешен лишь в самый день подписания мира. Правительство категорически отказало в срытии Амьенской крепости,[755] имевшей большое военное значение, поскольку Амьен находился почти на границе с испанскими Нидерландами. Тогда возник проект предложить Лонгвилю губернаторство в Нормандии с 3 городами: Каном, Дьеппом и Понделаршем. Но Лонгвиль не хотел отказываться от Пикардии, так как «почти все пикардийские дворяне, составляющие цвет французского дворянства, предпочли всем милостям двора дружеские узы со своим губернатором» (т. е. Лонгвилем, — А.Л.),[756] и поэтому герцог не мог их покинуть. Упорство Лонгвиля, поддерживаемого Конде, грозило сорвать мирные переговоры. Тогда Леонора срочно известила мужа, и д'Анкр, явившись из Амьена в Париж, официально заявил о своей готовности «ради блага государства» отдать Амьен и другие пикардийские крепости в распоряжение королевы. Этим актом он рассчитывал завоевать себе популярность и широко оповестил о нем, напечатав письмо к королеве отдельной брошюркой.[757] Что касается сути дела, то и речи не могло быть ни о какой «жертве» со стороны д'Анкра, так как взамен Амьена и Пикардии ему обещали провинцию не менее важную и богатую — Нормандию.

Вопрос о требованиях гугенотов был, в сущности, важнейшим в течение всего марта-апреля, так как уже 16 марта по важнейшим пунктам между грандами и королевскими уполномоченными было достигнуто соглашение, и список всех требований с ответами по каждому пункту послан на рассмотрение гугенотской конференции, заседавшей в Ларошели. Конференция, как указывалось выше, была слаба в том отношении, что оказалась изолированной от юго-восточных и южных гугенотов, не принявших в смуте никакого участия.[758] Кроме того, гугенотские города запада и юго-запада (за единичными исключениями) также весьма громко и настойчиво требовали мира.[759] Но конференция опиралась на вождей всего западного и юго-западного гугенотского дворянства — на Рогана, Субиза, Сюлли, Рони, Латремуйля и других, а те были настроены очень воинственно и с подозрением относились к Конде, Бульону и другим ближайшим соратникам принца, ратовавшим за мир. Гугенотские гранды неоднократно заявляли о своих планах и о недоверии к принцу. Поэтому в их интересах было всячески поддерживать конференцию, где руководящую роль уже давно играли их прямые ставленники. Гугенотские гранды стремились максимально использовать свой временный союз с Конде, так как сами по себе, т. е. без поддержки гугенотских городов, они были бессильны. События 1612 г. показали это вполне наглядно. Им надо было при помощи Конде. выторговать от правительства побольше уступок. Главнейшие их требования заключались в получении себе новых крепостей (на севере за Луарой), т. е. в территориальном расширении гугенотского «государства в государстве», а также в присоединении гугенотских общин Беарна к французским гугенотским общинам. В этой пиренейской провинции, вошедшей в состав Франции вместе с Наваррой в качестве домена Генриха IV, в XVI в. была произведена почти полная секуляризация церковных имуществ, захваченных местным дворянством и городами. Еще Генрих IV, а вслед за ним и регентша, намеревались восстановить в Беарне католический культ, а содержание католического духовенства обеспечить поступлениями с королевского домена, т. е. содержать его на жалованьи.[760] Одновременно они собирались вообще включить Беарн во Францию, т. е. ликвидировать огромные местные вольности, делавшие из Беарна почти самостоятельное государство. Эти намерения крайне тревожили все сословия провинции, предвидевшие, что дело вскоре дойдет и до возвращения католической церкви ее имуществ, давно уже освоенных в частной собственности как гугенотами, так и католиками. Речь шла о существенных материальных интересах всех имущих слоев. Местные штаты Беарна всеми мерами противились восстановлению католического культа, опасаясь, что правительство кончит тем, что конфискует бывшие церковные земли. Провинция была очагом незатихающих волнений и столкновений между гугенотами и католиками, составлявшими меньшинство. Поэтому последние настойчиво просили установить для них в Беарне такой же modus vivendi, какой существовал для гугенотов во Франции, т. е. дать им крепости с гарнизонами и артиллерией. В ответ на это гугеноты решили присоединиться к французским гугенотам, при сохранении, однако, всех многочисленных привилегий Беарна. Ларошельская конференция приветствовала это намерение, так как оно усиливало гугенотскую партию. По этим же причинам правительство относилось к нему отрицательно, но было вынуждено согласиться.

Помимо этих важнейших требований, гугеноты желали еще, чтобы король оплатил расходы по содержанию конференции (около 150 тыс. ливров), а также дал денежные субсидии городам на укрепления (например, 30 тыс. ливров для Ларошели). Королевские уполномоченные категорически отказались удовлетворить эти требования, что вызвало негодование гугенотских грандов. Одновременно с этим разнесся слух, что королевская армия отправляется в Бретань для наведения там порядка. Все вместе взятое настолько накалило атмосферу в Лудене, что создалась угроза срыва переговоров, а королевские уполномоченные оказались перед перспективой ареста:[761] ворота Лудена были закрыты, и город оказался во власти воинственно настроенного дворянства.

При этой неблагоприятной обстановке было получено письмо от короля. Правительство, раздосадованное всевозможными проволочками и встревоженное непрекращавшимися стычками и грабежами солдат, решило занять более твердую линию и требовало скорейшей ликвидации всех затруднений. Оно считало, что незачем церемониться с гугенотской конференцией, и было очень недовольно дебатами по поводу § 1 наказа третьего сословия, которые всячески старался обострить английский посол.[762]

Поншартрену пришлось поехать в Тур и доложить подробно о состоянии дел. Правительство приняло решение удовлетворить все личные претензии грандов, еще раз продлить перемирие (до 15 апреля), покончить со спорами по поводу общих требований. Теперь все дело заключалось в поведении Ларошельской конференции, куда были посланы сведения об этом решении.

Тем временем гранды наперебой осаждали королевских уполномоченных со своими личными претензиями, которые росли день ото дня. Поншартрен и Вильруа не находили слов, чтобы охарактеризовать невыносимую наглость жадных вельмож.[763] Речь шла отнюдь не об одних пенсиях и дарах. Принцы требовали себе военного господства в провинциях. Каждый хотел иметь крепость или свой специальный полк (главным образом кавалерийский), где нашла бы себе оплачиваемую казной службу его дворянская клиентела. Это значило, что в первую очередь принцы стремились к политическому господству.

Кроме препирательств с грандами по поводу их требований, королевским уполномоченным необходимо было организовать нечто вроде финансового совещания, т. е. изыскать средства на предстоящую оплату войск при роспуске как королевской армии, так и армии Конде. Для этой цели в Луден были вызваны королевские финансовые чиновники, а со стороны принцев был уполномочен Сюлли.[764] Эту комиссию сразу же окружила свора откупщиков и финансовых прожектёров, слетевшихся в Луден в ожидании богатой наживы. Было ясно, что для реализации огромных сумм правительство должно будет прибегнуть к займам.

Как раз в эти дни королевские интенданты составили документ, озаглавленный «Денежные средства, которыми можно располагать при нынешних обстоятельствах».[765] В нем по пунктам были расписаны как наличные деньги, находившиеся в распоряжении правительства, так и возможные поступления от планируемых чрезвычайных налогов. Наличных денег в руках казначеев было 694 тыс. ливров. Можно было рассчитывать на получение от тех же казначеев на протяжении полугода 1.100 тыс. ливров. Увеличение откупов, в том числе откупа на соль и, соответственно, цены на соль, могло дать 210 тыс. ливров. От экстраординарного обложения товаров, шедших по Гаронне, Луаре, Шаранте, Сене и Марне надеялись получить 1.712 тыс. ливров. Эта статья дохода планировалась на два года (1616–1617), а чтобы получить деньги немедленно, эти поборы предполагалось сдать на откуп. Таким образом, общая сумма доходов составляла 3.716 тыс. ливров[766] и была явно недостаточна для покрытия предстоящих расходов. Это обстоятельство окрыляло всех денежных дельцов и спекулянтов, толпившихся и в Лудене и в Туре.

Из вышеприведенного документа явствует, что правительству необходимо было изменить свою налоговую политику. Хотя основной и самый тяжелый налог — талья — остался на прежнем уровне, а увеличение габели предполагалось провести в незначительных размерах (на 105 тыс. ливров в год), все же общая сумма налогов была увеличена. Главная их тяжесть должна была лечь на торговлю, но в конечном счете страдал народ. Конкретно это означало, что, например, с товаров, шедших по Гаронне, предполагалось получить в два года (1616–1617) 600 тыс. ливров. А ведь речь шла об области, где в течение лишь первого квартала 1616 г. уже было взыскано с населения свыше 330 тыс. ливров на содержание королевских полков и гарнизонов,[767] не считая того страшного разорения, которому она подвергалась, как и прочие провинции, занятые войсками! Вот что смута несла народу, на плечи которого должны были лечь разнообразные дополнительные косвенные налоги, и буржуазии всего государства, ибо даже после окончания войны раскошеливаться должны были все купцы — от руанцев до марсельцев.

* * *

Несмотря на уступку, сделанную правительством, положение в конце марта — начале апреля, пока ожидался ответ из Ларошели, продолжало оставаться напряженным. Было известно, что Роган и Сюлли всячески разжигают страсти в Ларошели и толкают конференцию на войну. Войска Вандома блокировали Нант. В Пуату население было вынуждено прибегнуть к самозащите от грабежей солдатчины и оказывало военным отрядам самостоятельное вооруженное сопротивление.[768] Перемирие ничуть не спасало от грабежей, и правительство констатировало с тревогой, что чем дольше оно продолжалось, тем опаснее становилось положение.[769] Даже Конде был вынужден признать, что соседние с Луденом области дочиста разорены.[770]

Сведения о чрезмерных претензиях гугенотов распространились по всей стране, и к правительству стали поступать заявления от католиков отдельных провинций с протестами против предоставления гугенотам новых привилегий.[771] Дело могло в любой момент снова кончиться войной.[772]

Все это вынуждало правительство к большей сговорчивости в отношении личных претензий грандов, в особенности гугенотских грандов, которые все время «вопили о нанесенных им обидах».[773] Поншартрен прямо писал в Тур, что остановка лишь за этими частными претензиями. Но как можно было соглашаться на них, если они были столь грандиозны? Вильруа писал в те дни: «Если с божьей помощью, то ли миром, то ли войной, мы не укрепимся настолько, чтобы восстановить власть короля и его репутацию в глазах его подданных, нужно быть готовым к падению французской монархии (de veoir bientost par terre cette monarchie)».[774]

3 апреля пришел ответ от Ларошельской конференции, которая была недовольна результатами мирных переговоров и стояла на своем. Узнав об этом, правительство дало своим уполномоченным приказ: или немедленно подписать мир (без уступок гугенотам) или покинуть Луден, т. е. пойти на разрыв переговоров.[775] Вильруа, Бриссак и Поншартрен спешно выехали в Тур и через день вернулись обратно — с миром. Несмотря на отсутствие прямых сведений о характере обсуждения в Королевском совете, все последующие события свидетельствуют, что было решено добиться мира во что бы то ни стало, т. е. ценой уступок грандам, с целью отколоть их (в том числе и гугенотских грандов) от Ларошельской конференции и, кроме того, особо «облагодетельствовать» Конде для того, чтобы отколоть его от всех других вельмож.[776] С этого дня, стремясь скорее оформить мир, Конде проявил необычайную энергию, активно воздействуя в этом плане на свое окружение.[777]

Смысл его поведения был быстро разгадан и внушил гугенотским городам большие опасения. Было ясно, что и конференция должна идти на мировую, иначе она может оказаться в опасном одиночестве. В этом направлении на нее было оказано известное воздействие гугенотскими городами, очень полезное для правительства.[778] Конференция согласилась отказаться от своих требований, рассчитывая не упустить своего, когда Конде будет вершить всеми делами в Королевском совете.[779] Казалось, все оборачивалось вполне благополучно и мир мог быть подписан.

Но непредвиденное обстоятельство (опасная болезнь Конде)[780] отсрочило это событие. В течение нескольких дней, когда он был при смерти, все грозило полным провалом. В персоне Конде была заключена вся суть дипломатии правительства, стремившегося разбить его союз с другими грандами. Смерть принца дала бы перевес всем сторонникам войны.[781] Поэтому, как только Ларошельская конференция узнала о его тяжелой болезни, она выдвинула требование, чтобы ей разрешили дальнейшее существование вплоть до выполнения всех ее требований и регистрации парламентами эдикта о мире, т. е. usque ad infinitum. Однако в этом ей было отказано.[782] Она пробовала опереться на гугенотских грандов, но те хлопотали о выполнении ее требований лишь для виду: им уже было обещано удовлетворение их личных претензий,[783] и они торопились с заключением мира. Чрезвычайно торопился и Конде. Получив гарантию выполнения своих требований (специальным пунктом в договоре), он, еще будучи больным, подписал утром 3 мая пункты мирного договора; следуя за ним, все вельможи составили особые акты о присоединении к этому договору.[784] Депутаты Ларошельской конференции торговались до самого вечера и выторговали себе, наконец, продление конференции на 6 недель.[785] В этот срок должны были быть распущены все войска, а правительство обязалось выполнить дарованные гугенотам статьи договора.

Итак, после «невероятных трудов»[786] мир был подписан и через два дня ратифицирован правительством.[787] По всей стране было объявлено о разоружении.

Подписанные 3 мая в Лудене документы состоят из трех частей: 4), 54 пункта общего характера, 2) 15 пунктов частного характера, 3) секретные пункты.[788] Первые две части вместе составили королевский эдикт, изданный в Блуа и зарегистрированный парламентом. Секретные пункты, будучи королевской «милостью», не подлежали регистрации, но в самом эдикте имелся пункт (53) об их неуклонном выполнении.

На первом месте в эдикте фигурировали требования, рассчитанные на завоевание программе и действиям Конде широкой популярности. В эдикте правительство обязывалось ответить через 3 месяца на наказы Генеральных штатов, рассмотреть § 1 наказа третьего сословия, отменить принятие духовенством постановлений Тридентского собора, восстановить все прерогативы парламента и рассмотреть его ремонстрацию и т. д. Подтверждались эдикты, данные гугенотам, их культ (равно как и католический) восстанавливался всюду, где он существовал до июля 1615 г., т. е. до начала смуты. Что касается полетты, то она не только оставалась в силе, но специальным пунктом разрешалось чиновникам, не уплатившим ее из-за войны, оформить уплату в месячный срок. Продажность и наследственность придворных и военных должностей официально отменялась, но, как будет видно ниже, в секретных пунктах гранды осуществляли ее в полном объеме.

Группа пунктов обеляла во всем принцев и всех их сообщников. В конце эдикта 3 специальных пункта (50–52) устанавливали новые налоги для покрытия военных расходов: увеличение налога на соль[789] и взимание поборов с товаров, провозимых по рекам.

Во второй части эдикта правительство давало удовлетворение гугенотам и принцам по поводу отдельных частных случаев (по большей части в замещении судебных и военных должностей), а также предоставляло принцам полтора миллиона ливров на покрытие военных расходов.

По секретным пунктам Конде получил львиную долю добычи. Он стал хозяином в Берри и в Шиноне, получил гарнизоны и кавалерийские отряды, деньги для себя и приближенных.[790] Мэн получил гарнизоны в своих шампанских городах, военные отряды, деньги. Ему было отказано лишь в губернаторстве в Париже. Вандому подтвердили все его права в Бретани, но отказали в Нанте и в Динане. Бульон получил гарнизоны, отряды и деньги. Претензии Латремуйля и Люксембурга были сильно урезаны, но кавалерийские отряды и деньги были даны и им. Сюлли, который представил последовательно два списка своих требований (гарнизоны, артиллерию, деньги за отобранные при отставке должности, право передачи своих должностей сыновьям и т. д.), согласился затем на предложение урегулировать их после заключения мира по арбитражному решению нескольких советников. Роган получил несравненно меньше просимого и должен был довольствоваться одним отрядом, деньгами и губернаторством в Пуату (после смерти Сюлли). Прочие гугенотские гранды также оказались обделенными. Гугенотам было разрешено присоединить к себе гугенотов Беарна; ларошельцы получили 45 тыс. ливров на возведение укреплений. Лонгвиль, не желавший отказаться от своей провинции Пикардии, несмотря на предложение обменять ее на Нормандию, остался при своем, но Амьена не получил — туда был назначен другой губернатор. Подписывая мир по настоянию Конде, Лонгвиль заявил, что «у него достаточно сил и друзей, чтобы защититься от всякого, кто стоит ниже его».[791] Было ясно, что он не преминет привести в действие эту угрозу и будет добиваться господства в Пикардии.

Мир стоил очень дорого. Правительство вынуждено было раздать принцам около 3 миллионов ливров, не считая денег на содержание гарнизонов и кавалерийских отрядов принцев, не считая увеличения ежегодных пенсий. Для уплаты этих сумм оно должно было влезть в долги и увеличить налоги. Выигрыш правительства заключался только в том, что требование отдать принцам города (Амьен, Нант, Динан и др.) было отклонено и компенсировано крупными денежными кушами. Северная Гиень, владения которой так добивались гугенотские вельможи, тоже осталась в руках правительства. Оно сумело избегнуть опасности захвата знатью крупнейших городов, что означало бы начало распадения государственного единства. По сравнению с миром в Сент-Мену, правительство потеряло только города, отданные Конде: Бурж и Шинон.

Но гранды достигли своей основной цели, т. е. захвата власти ц Королевском совете. Каковы бы ни были дальнейшие планы королевы и Вильруа в отношении Конде, как бы ни собирались они в будущем обмануть его, все же мир был заключен только после категорического обещания поставить принца во главе Совета. А эта важнейшая уступка, о которой за два года до того, в 1614 г., не было и речи, означала поражение правительства. Чем же оно было вызвано?

Во-первых, бесспорным является факт значительного увеличения военных сил Конде сравнительно с 1614 годом. Несомненно, что родовитые дворяне были чрезвычайно раздражены восстановлением полетты, пренебрежением правительства к их основному требованию. В итоге, лучшие части французской армии (знаменитая французская кавалерия) оказались в подавляющем большинстве в армии принцев. Война 1615–1616 гг., хотя и свелась в военном отношении к передвижениям войск и нескольким стычкам, показала все же, что вооруженные силы правительства уступали силам принцев. Основное ядро армии Конде, т. е. кавалерия, которая была особенно важна при быстрых маневрах, состояло из дворян-добровольцев, которых подняли на мятеж причины социально-экономического порядка. Все усилия правительства создать в королевской армии значительные кавалерийские части не увенчались успехом. А это означало, что ему не удалось привлечь на свою сторону массу провинциального дворянства.

Возросший по сравнению с 1614 г. размах дворянского мятежа вызвал, в свою очередь, присоединение к принцам гугенотских вельмож с их дворянами. Война 1615–1616 гг. показала воочию полное тождество классовых интересов католических и гугенотских дворян, равно как и аристократов; тождество, которое в гражданских войнах XVI в. было замаскировано конфессиональной борьбой.

Города в целом, не исключая и гугенотских, остались на той же позиции, что и в 1614 г., т. е. на стороне правительства. Французская буржуазия обоих вероисповеданий не изменила роялизму в 1615–1616 гг: и тем самым отвела от правительства непосредственную опасность. Особенно был важен для правительства роялизм гугенотских городов. Но как бы ни было (велико значение союза городов с королевской властью в критический для последней момент, все же роялизм буржуазии был пассивным. Буржуазия воспрепятствовала развитию войны и в пространстве и во времени, но не дала правительству достаточной опоры для решительной победы абсолютизма над мятежными принцами и дворянами. Такая необходимая для победы опора заключалась бы в значительных денежных суммах, т. е. в увеличении налогов на буржуазию, а не на все третье сословие в целом. Но, как показали (не говоря уже о прочих свидетельствах) Генеральные штаты, буржуазия меньше всего желала оплачивать сама умиротворение страны, хотя свой протест против междоусобицы она сумела облечь в конкретные формы. По мнению буржуазии, средства для ликвидации войны правительство должно было изыскивать не путем новых налогов, но путем прижимания финансистов. Оберегая свои кошельки и боясь народных восстаний, буржуазия предлагала выкуп домена и экспроприацию государственных кредиторов. Первая мера не дала бы крупных результатов, вторая вообще была рискованной, так как могла в критический момент лишить правительство кредита и оставить его совсем без средств. Что касается чиновничества, то рецидив междоусобицы при сохранении полетты лишь укрепил его приверженность к трону.

Перейдем теперь к существеннейшему вопросу о позиции народных масс в 1615–1616 гг. С первого взгляда может показаться, что внутренние войны 1610-х годов представляют собой всего лишь дворянский мятеж под предводительством знати, т. е. что они свидетельствуют лишь о временном отсутствии политической консолидации в господствующем классе и только. Но следует подчеркнуть, что и характер смуты, и ее исход, и, главное, сама возможность ее возникновения — все это кроется в поведении недворянских элементов страны, т. е. подавляющего большинства ее населения.

Однако если позицию буржуазии можно определить по источникам сравнительно легко, то труднее сделать это по отношению к народным массам. Изобилуя фактами, относящимися к придворным интригам и конфликтам в среде аристократии и дворянства, источники очень скупо освещают мнение и поведение народа. И все же можно, как будто, сделать некоторые выводы.

Осторожная налоговая политика регентства в 1610–1614 гг. привела к тому, что к первому выступлению принцев в 1614 г. народ остался равнодушен. Но к Генеральным штатам он не проявил такого же равнодушия. Дебатировавшиеся на Штатах вопросы о пенсиях и полетте непосредственно упирались в вопрос о снижении налогов, в чем были глубочайшим образом заинтересованы широкие народные массы. Бесплодность дебатов на Штатах и последовавший затем провал реформ воочию показали тщету всех надежд на снижение налогов. Глубокое недовольство народа было известно правительству, и оно больше всего стремилось избежать повышения налогов, зная, что такое повышение неизбежно приведет к восстаниям (правильность этого предвидения блестяще подтвердили события после 1620 г., когда непрерывный рост налогов вызвал почти непрерывные народные движения). Эту боязнь правительства и его нежелание повышать налоги использовали в своих интересах привилегированные сословия на Генеральных штатах, маскируя свои истинные цели «заботой о бедном народе».

Но в 1615–1616 гг. для Конде, как для предводителя дворянского мятежа, требовалось более сильное средство идеологического воздействия на массы. Тяжело разорявшая народ междоусобица никак не вязалась в глазах народных масс с «заботой» о них. Лживость этой мотивировки била в глаза. Лозунг борьбы о министрами, выдвинутый Конде в 1614 г., не мог снискать ему в той обстановке симпатии народа. А он усиленно искал широкой популярности, так как понимал, что сколько бы то ни было серьезного успеха он мог добиться лишь путем использования в своих целях недовольства народа. Свою борьбу за власть принцы прикрыли демагогическим лозунгом борьбы с узурпатором-иностранцем д'Анкром. Эта борьба велась ими якобы во имя защиты интересов короля и народа. Выступая «в защиту короля» против д'Анкра, принцы рассчитывали использовать иллюзии народных масс относительно «хорошего короля». Они пытались направить ненависть народа к правящим верхам (олицетворявшимся для него в те годы в персоне итальянца) в выгодное для себя русло, и это им в некоторой степени удалось. Поскольку в своей агитации Конде выставлял себя врагом «узурпатора» (чего на деле не было, ибо принц собирался с ним сотрудничать), постольку его агитация имела известный успех. Она вызывала, преимущественно в городских низах, глухое брожение при приближении войск Конде и усиливала демонстрации ненависти к д'Анкру со стороны парижан и пикардийцев. Обещая народу реформы, проваленные якобы д'Анкром, принцы добились того, что в 1615–1616 гг. к их лозунгам стали прислушиваться те, кто имел причины для недовольства, т. е. в первую очередь народные массы. Смута начинала углубляться. Разоряемый грабежами народ стал переходить к самозащите. Классовая борьба в городах (Ларошель) обострилась и была на руку аристократии.

Успех Конде в 1615–1616 гг. определился в конечном счете не только и не столько усиленным приливом в его армию родовитого дворянства, сколько возросшим недовольством народа в связи с провалом реформ после Генеральных штатов. Именно в этом плане общее положение во время второй войны значительно отличалось от положения в 1614 г.

В этом заключалась важнейшая перемена по сравнению с 1614 г. В своих манифестах правительство вскрывало истинную суть лживой агитации принцев, но оно было право лишь по форме. Однако дело было не в форме, а в существе протеста народных масс. Этот протест находил себе выражение, разумеется, не в виде союза аристократии с народом (этого союза не было и быть не могло), но в виде брожения, для правительства очень опасного, ибо оно грозило перерасти в волнения более крупного масштаба.

Луденский мир означал поражение старых министров, врагов феодальной аристократии. Победив их, Конде расчистил себе дорогу к власти. Это была лишь временная победа, и на месте своих поверженных врагов Конде почти сразу же увидел врагов новых. Феодальная аристократия была бессильна повернуть вспять колесо истории. Но все же в мае 1616 г. она одержала временную победу, используя изменившуюся обстановку в стране.

Луденский мир, т. е. прекращение междоусобицы, принес буржуазии и народу бесспорное благо. Вакханалия феодальной анархии в западных провинциях была столь тяжела, что он был встречен с неподдельной радостью. Кончилась война, сопровождавшаяся, по словам современника, «таким разорением и разбоем, такими лишениями и злодеяниями… что лучше будет для чести французов, если память о ней исчезнет навеки».[792]

Однако мир принес с собой новые налоги, которые легли на плечи народа, уже истомленного грабежами на территории половины страны. К старым тяготам, которых было более чем достаточно, добавлялись новые. Условия мирного договора не включали никаких реформ. Они откладывались на неопределенное время и связывались с именем победителя, т. е. Конде. Луденский мир не разрешил ни одного из наболевших вопросов. Больше того: он не принес и не мог принести стране внутреннего мира. Власть получил Конде, т. е. глава феодальной аристократии. Королева собиралась избавиться от него, если бы он сумел стать настоящим хозяином в правительстве. Но за принцем стояла партия его приверженцев, и арест Конде развязал бы новую войну, как это и произошло. Другого выхода быть не могло, так как именно в результате Луденского мира гранды настолько усилились, что сдаваться без нового боя у них не было никаких причин.

Глава VI.

Правление маршала д'Анкра (1616–1617)

адость, охватившая всю страну при известии о подписании мира, сменилась беспокойством, как только был опубликован мирный договор; когда же стали известны его секретные пункты, беспокойство перешло в открытое недовольство.[793] Парижский народ и буржуазия негодовали по поводу новых налогов. «Народ не понимает причины увеличения своих тягот и не желает их нести», — писал в июне 1616 г. тосканский резидент.[794] Население столицы не желало сдавать оружие, розданное в начале второй гражданской войны (в предвидении осады Парижа войсками Конде), и открыто проявляло «чрезвычайную дерзость». Ненависть к д'Анкру усилилась еще больше. В летучих листках и брошюрах имя его обливалось грязью.[795] Негодование начало распространяться и на королеву с сыном. Мария Медичи вынуждена была признать, что «парижане и весь народ потеряли почтение к их величествам и говорят о них только дурно».[796] Подобные настроения были не только в столице, но и во всех провинциях и городах. Везде ждали мира и облегчения налогов. Мир же принес их увеличение, и это не могло не раздражать все податное население в целом и народные массы пострадавших разоренных областей в особенности.

Немалое волнение царило среди гугенотов. Их гранды получили несравненно меньше королевских даров и милостей, чем Конде со своими исконными союзниками. Было ясно, что правительство мало посчиталось с требованиями, касавшимися всего гугенотского «государства в государстве», и пошло лишь на незначительные уступки. Обнаружившееся при этом ослабление гугенотской партии в целом рождало сомнение в том, что будут осуществлены даже эти скромные уступки. Поэтому главной опорой гугенотов стал Конде. Они рассчитывали, что и он, особенно на первых порах будет нуждаться в их поддержке и в качестве главы правительства выполнит условия Луденского мира.[797]

В такой обстановке должен был встать во главе правительства вождь феодальной аристократии. Луденский договор знаменовал для Конде решительный перелом в его карьере. Первоочередной задачей он считал проведение реформы Королевского советами в связи с этим смену персонального состава правительства.

Еще во время переговоров королева была вынуждена удалить по требованию Конде нескольких своих неофициальных советников. Теперь настала очередь и официальных лиц. Отставка канцлера Силлери была решена в феврале — марте, а в конце апреля государственная печать была от него отнята[798] и 27 мая вручена первому президенту экского парламента Дюверу. Этот представитель высшего провинциального чиновничества пользовался в чиновных и буржуазных кругах репутацией честного человека с независимым образом мыслей. Его назначение, встретив в этих слоях полное одобрение,[799] ничем не нарушало общепринятой практики, в силу которой посты канцлера или хранителя печати завершали карьеру многих парламентских президентов. На очереди была отставка старых министров Генриха IV — Вильруа и Жанена, избавиться от которых было несравненно труднее.

После смерти Генриха IV реальная власть находилась в руках Вильруа, Жанена и четырех государственных секретарей. Кружок неофициальных советников Марии Медичи мог лишь весьма незначительно влиять на политическую линию правительства: мог распоряжаться прибыльными финансовыми и придворными должностями, мог сам обогащаться всякими способами, главным образом путем грабежа казны, но вопросы большой политики решались без участия этих приближенных королевы, которая, так же как и юноша-король, лишь санкционировала решение министров. Главенствующая роль старых министров сказывалась особенно отчетливо в критические моменты — например, во время переговоров с принцами в 1614 и 1616 гг., когда министры в основном смогли провести свою линию в соответствии с общими принципами своей политики. Но после Луденского мира их роль была кончена. Конде потребовал удаления всех министров, понимая, что реальным главой Совета он сможет быть только без них.[800]

Д'Анкр поддержал это стремление Конде,[801] так как собирался использовать принца в своих интересах, т. е. отставить с его помощью старых министров, чтобы затем отстранить и самого принца. Материалы судебного процесса Леоноры Галигаи,[802] а также другие документальные источники и мемуаристы единодушно свидетельствуют, что с мая 1616 г. влияние д'Анкра чрезвычайно возросло[803] и что после ареста Конде 1 сентября того же года и вплоть до своей смерти в апреле 1617 г. маршал действительно был некоронованным владыкой Франции. Ему удалось достичь этого потому, что он не только всецело подчинил королеву своему влиянию, но и смог, пользуясь Конде, как тараном, сместить почти всех старых министров и заменить их своими ставленниками, т. е. смог овладеть аппаратом власти. Пока эдикт о мире проходил регистрацию в парламентах, пока Конде вступал во владение полученными им по договору городами и крепостями, т. е. в течение мая — июля, состав правительства был обновлен почти полностью.[804] При этом ярко сказалось господство системы продажности должностей в высшем государственном аппарате Франции.

Отстранить Жанена было сравнительно просто, так как финансовые должности не были столь прочно наследственны. Жанену временно оставили для видимости его прежнее звание сюринтенданта, но на деле его функции стал выполнять Барбен.[805] В качестве вознаграждения за понесенный ущерб зятю Жанена, Кастилю, была дана должность одного из интендантов финансов.[806]

Сместить Вильруа было несравненно труднее. Должности государственных секретарей были крепко наследственными, а это означало, что их не только нужно было купить у владельцев (которые юридически лишались своих прав на должности после акта их продажи), но необходимо было заставить владельцев расстаться со своим наследственным добром. Поэтому, чтобы отставить Вильруа, был применен ряд последовательных маневров.

Вильруа отправлял свою должность совместно с мужем своей племянницы, маркизом Пюизье,[807] который получил должность в приданое за женой и владел ею en survivance de М. de Villeroy, т. e. после смерти последнего автоматически наследовал бы ее, а пока, как говорится, входил в дела. Сначала от Пюизье отняли его право наследования этой должности, и все дела перешли в ведение одного Вильруа.[808] Через некоторое время, якобы с целью помочь старику, ему дали в помощники некоего Манго. Но Вильруа, заслуженный и авторитетный сановник, министр четырех королей,[809] не хотел сдаваться. Он энергично защищался, «утверждая, что должность принадлежит ему и без судебного процесса[810] никто не может ее от него отнять, что он прекрасно справится с делами без помощника, а если таковой потребуется, то он подыщет его сам и притом более подходящего и более обученного, чем Манго».[811] Но в покое его не оставили. Тогда он назначил за должность огромную цену — полмиллиона ливров. Манго, только что продавший свою должность первого президента бордосского парламента за 300 тыс. ливров, предлагал Вильруа эту же сумму. Наконец они сторговались на 400 тыс. ливров, и лишь после оформления этой сделки с Пюизье (как наследником этой части имущества Вильруа) Манго получил 9 августа, т. е. через два с лишним месяца, королевскую грамоту о назначении на должность государственного секретаря для совместного ее отправления с Вильруа, причем каждый имел равные права на подписывание бумаг.[812] И действительно, французские послы еще 3–4 месяца адресовали депеши Вильруа как главе французской дипломатии. Оставление Вильруа на равных правах с Манго было вызвано необходимостью осуществить столь важную в делах иностранной политики преемственность.

Итак, смещение Жанена и Вильруа прошло с большими трудностями. Назначение на их места Барбена и Манго было воспринято с нескрываемым негодованием и расценено как отказ от прежней политики. За старыми министрами была репутация опытных и осторожных политиков школы Генриха IV. Когда стало известно о назначении их преемников, королева и д'Анкр подверглись решительному осуждению за свой выбор.[813]

Барбен, маклер итальянского банкира Гонди, еще при Генрихе IV стал крупным откупщиком.[814] Его компаньоны по откупам свели его с супругами Кончини,[815] и в 1614 г. он купил должность интенданта придворного штата Марии Медичи.[816] С супругами Кончини он был связан теснейшим образом, особенно с Леонорой, которая в своих бесчисленных спекуляциях пользовалась его советами и помощью.[817] Барбен был крупный и ловкий делец. Его официальное положение при королеве и неофициальное при Леоноре позволяло ему быть в курсе всех придворных и государственных дел. Современники с удивлением отмечали исключительно редкое для финансиста качество. Барбен не брал и не давал взяток.[818] Но дело не в его личных качествах. Его назначение на один из руководящих постов в правительстве было вызвано плачевным состоянием государственных финансов. Стремясь найти выход из этого положения и опасаясь повышать налоги во время смуты, правительство неизбежно должно было обратиться к займам. Впервые после многих лет[819] перед финансистами открылась заманчивая перспектива крупных афер с государственными займами, сулившими им колоссальные прибыли. Разумеется, об обещанном на Генеральных штатах суде над финансистами правительство начисто «забыло». В лице Барбена к управлению государственными финансами была привлечена группа крупнейших денежных тузов, которые должны были кредитовать казну в неминуемой новой гражданской войне и, следовательно, получали возможность обогащаться на этих займах. Именно поэтому назначение Барбена было встречено всеобщим негодованием. Дювер даже отказался приложить печать к приказу о назначении Барбена, но принужден был затем подчиниться специальному распоряжению королевы.[820]

Что касается Манго, то к моменту его назначения на пост государственного секретаря за ним числились кое-какие заслуги. Сын знаменитого адвоката, он уже с 1600 г. был докладчиком,[821] а в 1601–1603 гг. членом комиссии по выполнению Вервенского мирного договора с Испанией.[822] В 1614–1615 гг. он выполнял функции королевского комиссара в Пуату.[823] Своим назначением в государственные секретари он был всецело обязан д'Анкру, которого выручил в одном сомнительном судебном процессе. Чтобы ради общественного мнения создать Манго приличествующую промежуточную ступеньку к такому высокому посту, его сделали на короткий срок первым президентом Бордосского парламента.[824] Его карьера оборвалась со смертью д'Анкра. Ришелье считал его более пригодным для должности хранителя печати.[825]

Барбен и Манго были в глазах общественного мнения, т. е. в придворных, парламентских и буржуазных кругах Парижа и крупнейших городов, выскочками и креатурами д'Анкра, чем и определялось отношение к ним со стороны этих кругов, поддержанное широкими массами столичного населения, для которых все, что имело касательство к ненавистному имени временщика, было столь же ненавистно. Действительно, в составе французского правительства уже с конца XVI в. не было финансовых дельцов типа Барбена, — его репутацию и общественное положение нельзя сравнивать с положением Сюлли и Жанена. Что касается государственных секретарей, то они уже издавна передавали свои должности только сыновьям и зятьям. Назначение Манго ломало эту «славную» в их глазах традицию. Сместить прочих секретарей д'Анкр не решился, хотя и намеревался.[826]

Подбирая новый кабинет министров, д'Анкр стремился преодолеть господство в высшем аппарате нескольких чиновных династий, представители которых, воспитанные в традициях самостоятельности своей касты, с одной стороны, и сохранения принципов осторожной политики Генриха IV — с другой, неминуемо стали бы противодействовать усилению д'Анкра. Поэтому он и заместил важнейшие посты людьми, которые без него не имели шансов попасть в правительство.

Третьей креатурой д'Анкра был Ришелье, однако его положение отличалось положения Манго и Барбена.

Ришелье официально вошел в состав нового правительства лишь в конце ноября, когда после отставки Дювера Манго стал хранителем печати и на его место назначили епископа Люсонского. Но уже с лета 1616 г. он сумел войти в доверие к Марии Медичи и д'Анкру, неоднократно выполняя разные поручения (например, ездил к Конде уговаривать его ускорить свой приезд в столицу[827]), и намечался на пост одного из государственных секретарей. Если бы д'Анкру удалось отставить всех четырех секретарей (а не только одного Вильруа), то Ришелье, или, как его тогда называли по имени его епископства, Люсон, занял бы одно из первых же освободившихся мест. Поскольку этого не случилось, до декабря он был как бы неофициальным членом правительства, прекрасно осведомленным о всех делах.

Из всех ставленников д'Анкра только Ришелье была уготована блестящая судьба. Барбен и Манго сошли со сцены сразу же после смерти своего патрона. Ришелье же после нескольких лет унижений и изгнания снова начал восхождение к власти и, наконец, добился ее в полном объеме. Пребывание в составе правительства д'Анкра явилось для него как бы подготовительной ступенью к дальнейшей политической деятельности и сыграло огромную роль в его политическом воспитании. Он, несомненно, глубоко продумал в своем уединении в 1618–1619 гг. (особенно во время авиньонской ссылки) преподанные ему жизнью уроки и сделал все вытекавшие из них выводы. В этом-то прежде всего и проявился его политический талант. То, что для заурядных людей (Барбена и Манго) оказалось полным крахом их карьеры, для него было лишь началом деятельности, равной, которой не знала вся история феодальной Франции.

Было бы неправильно обойти полным молчание биографию Ришелье за годы, предшествовавшие его появлению в правительстве д'Анкра, не только потому, что, характеризуя других членов этого правительства, следует остановиться и на епископе Люсонском, но и потому, что этот период его биографии чрезвычайно типичен для социальной истории изучаемого периода.

Предки Ришелье по отцу принадлежали к мелкому провинциальному дворянству Пуату. Только бабка, Франсуаза де Рошуар, могла похвалиться действительной знатностью рода. Семья была бедна и ничем не выделялась из множества подобных ей мелких дворянских семей провинции. Отец Ришелье добился высокого положения; вынужденный бежать из Франции после совершенного им убийства (вендетты), он отправился в Польшу, где попал в окружение будущего Генриха III. Вернувшись с ним на родину, он остался при дворе, был ценим королем за храбрость и получил должность великого прево (grand prévôt, т. е. судьи всего королевского придворного штата), стал кавалером ордена св. Духа. Это был незнатный дворянин, выдвинувшийся на королевской службе, каких было много при дворе Генриха III. Генрих IV оставил его при себе, как и многих других приближенных своего предшественника. Франсуа Ришелье был женат на дочери известного парижского адвоката Лапорта. Его дети, в том числе и будущий кардинал, не могли похвастаться безукоризненным дворянством, не были personnes de qualité. Вопрос о социальном происхождении был для прославившего всю семью Армана-Жана, в особенности в дни его могущества, одним из самых больных.[828]

Несмотря на высокий ранг отца и приданое матери, семья во время Лиги разорилась. Для оплаты похорон великого прево, умершего в 1590 г., пришлось продать его орденскую цепь. Вдову осаждали кредиторы, и она буквально бежала от них в родовой замок в Пуату. Годы детства и отрочества Ришелье прошли в обстановке гражданских войн, разорения и стеснения во всем. Еще ребенком и юношей он узнал, что такое дворянская бедность, терзался окружавшей его нуждой и научился ценить деньги и их власть. «Он был скуп, — пишет Тальман де Рео о всемогущем кардинале, — не то чтобы он не жил широко, но он любил деньги».[829]

Самой ценной частью во всем фамильном состоянии было Люсонское епископство, полученное от короля в 1583 г. Среди прочих французских епископств оно занимало одно из последних мест, но без 13 тыс. ливров ежегодного дохода,[830] который шел с него вдове Ришелье (пока ни один из малолетних сыновей не мог еще стать епископом), она не смогла бы вырастить детей. Арману-Жану, как самому младшему из сыновей, предназначалась карьера офицера, и воспитание он получил соответствующее. Но после пострижения в монахи брата, который должен был стать епископом Люсонским, это место занял Арман, так как иначе епископство было бы утрачено. Так сочеталась в будущем кардинале военная выправка, сослужившая ему затем в военных походах большую службу, с богословским образованием, которое он спешно получил в Сорбонне за минимальный срок, проявив при этом исключительные способности.

Честолюбие было главной чертой его характера. Вкрадчивый, любезный и льстивый, епископ Люсонский поставил себе целью сделать карьеру во что бы то ни стало. С чрезвычайной энергией он взялся за управление своим захолустным и нищим епископством, жители которого в большинстве были гугенотами. При той осторожной религиозной политике, к которой обстоятельства вынуждали Генриха IV и Марию Медичи, епископ Люсонский мог похвалиться известными успехами. В своем диоцезе он умело проводил католическую контрреформацию, ловко избегая острых столкновений и конфликтов. Он стремился выдвинуться в среде духовенства, но его роль на Генеральных штатах 1614 г. в палате первого сословия показала ему, что для настоящей политической карьеры поддержки духовенства недостаточно. Поэтому после окончания Штатов он стал ориентироваться на личные связи друзей своего деда по матери, адвоката Лапорта. В семье адвоката Бутилье он встретился с Барбеном, который рекомендовал его супругам Кончини. В то же время через своего старшего брата, маркиза Ришелье, члена избранного кружка дворянской придворной молодежи, Ришелье постарался приблизиться и к Марии Медичи. Такими путями Ришелье втерся в милость как королевы-матери, так и ее фаворитов. По рекомендации Леоноры он вошел в штат королевы Анны Австрийской,[831] заняв тем самым при дворе прочное и почетное место, которое немало помогло ему в дальнейшей карьере, прикрывая благоприличным одеянием холодные расчеты молодого честолюбца. Но решающим моментом в его карьере явилось знакомство с Барбеном,[832] который указал д'Анкру на энергичного, обходительного и ловкого епископа как на вполне подходящего кандидата в государственные секретари. Добившись своей цели, Ришелье с необычайным усердием и энергией взялся за порученные ему дела. Хотя в глазах всех он был ставленником д'Анкра, тем не менее его духовный сан и родственные связи в придворных и чиновных кругах выгодно отличали его от прочих министров временщика и создавали ему особое положение.[833]

После того как была произведена смена министров, необходимо было осуществить и общую реформу Королевского совета. Вначале, еще в Лудене, принцы хотели разделить его на три или четыре части, выделив советы по судебным и финансовым делам и предоставив всем губернаторам право участия в них,[834] что означало превращение феодальной аристократии in согроrе в правящую группировку. Но после приезда Конде в Париж этот вопрос был пересмотрен, и в соответствии со стремлением принца забрать всю власть в свои руки первоначальный проект был забракован. Организация совета осталась, в сущности, прежней. Главой совета по финансовым делам (conseil des finances) стал Конде, который подписывал все его постановления. Вместе с тем сохранился и прежний совет по управлению финансами (conseil de direction), в котором решались важнейшие дела и где заседали Конде, Жанен и четыре интенданта.[835]

Кроме того, существовал совет по депешам (conseil des depesches), где рассматривались государственные дела. В него входили принцы, коронные чины и государственные секретари.[836] Конде принимал самое активное участие в работе всех советов, подписывая все постановления и все денежные документы. Отставив министров и введя своих союзников в важнейший государственный орган, он стал самой важной и влиятельной персоной во Франции. Его дворец в Париже был полон просителей, его окружала пышная свита, и каждый стремился заручиться его благоволением. Лувр опустел.[837]

* * *

Что же означало для страны правление феодальной аристократии, возглавленной Конде и опиравшейся на новый персонал Королевского совета?

Прежде всего следует рассмотреть как позиции и цели феодальной аристократии, выдвинувшей первого принца крови в правители государства, так и его собственные намерения. Принцы отнюдь не собирались предоставить Конде всю полноту власти. Еще в Лудене, незадолго до подписания мирного договора, на заседании совета принца гранды предложили такой проект организации Королевского совета, по которому они должны были по двое присутствовать поочередно при дворе (т. е. при Конде), в то время как прочие оставались в своих провинциях. Интересы каждого из них должны были защищаться всеми сообща.[838] Этот проект имел целью поставить принца, под контроль его приверженцев, а также прочнее скрепить грандов между собой и ослабить их раздоры. Осуществив его, феодальная аристократия оказалась бы властелином и в центре и на местах. Но разгоревшиеся между принцами разногласия заставили отказаться от этого проекта.

Еще до приезда Конде в Париж Бульон и другие вельможи, получившие доступ в Королевский совет, попытались при первом же случае использовать свою победу и заставить королеву выполнить их волю. В северной Италии (франко-испанские противоречия были там особенно напряженными, так как герцог Савойский старался использовать все возможности, чтобы усилиться путем захвата соседних территорий) летом 1616 г. возник новый конфликт между Савойей и Миланом. Узнав об этом, французские дворяне сразу же поспешили в савойскую армию, ведя за собой свои отряды, оказавшиеся без дела после заключения «Иудейского мира.[839] В результате этого основная часть савойской армии состояла из французов. Правительство заняло в связи с этим двойственную позицию. С одной стороны, оно было прямо заинтересовано в том, чтобы «смутьяны», т. е. ненадежные провинциальные дворяне, тяготевшие к грандам и составлявшие их военные кадры, покинули Францию на более или менее длительный срок. При новой внутренней войне, которая казалась неизбежной, армия вельмож значительно поредела бы, если бы французы остались в савойской армии. Но, с другой стороны, французская дипломатия в Италии сводилась не к разжиганию конфликтов, а к ликвидации их, ибо всякое обострение даже чисто местных противоречий могло привести к столкновению двух основных врагов — Испании и Франции, чего в период междоусобицы следовало всячески избегать. Поэтому ради соблюдения декорума правительство (дело было в июне — июле, когда Вильруа не был еще отставлен) запретило дворянам и вообще всем французским подданным служить в войсках герцога савойского,[840] но сделало это в порядке простого запрета, без применения к ослушникам соответствующих санкций. Одновременно с этим оно приняло ряд мер для примирения врагов, в частности послало в Турин специального посла Бетюна.

Гранды, наоборот, стремились ввязать правительство в войну с Испанией, ибо война была для них, как и для всего родовитого дворянства, всегда желанным и прибыльным делом. Рассчитывая стать полными хозяевами, они не хотели упустить такой благоприятный случай. Поэтому они возражали против решения правительства и требовали оказать Савойе реальную военную помощь. Королева отвергла их требования. Тогда они демонстративно покинули Совет и решили ждать приезда Конде,[841] стараясь перетянуть на свою сторону всех вельмож «королевской партии», т. е. Гизов с их сторонниками, что им и удалось. Боясь в результате победы Конде оказаться оттесненными от всех синекур, прибыльных должностей и пенсий, Гизы объявили королеве о недовольстве ее политикой и примкнули к партии принца. Кроме того, гранды усиленно натравливали парижан на д'Анкра, сваливая на голову и без того ненавистного итальянца все вины. В летучих листках д'Анкра ругали на чем свет стоит, а Конде прославляли как защитника общественного блага.[842] В столице создалась напряженнейшая обстановка. Власти решили отнять оружие у городской милиции, которая насчитывала в то время 10–12 тыс. человек,[843] производились обыски у наиболее подозрительных лиц. Страх восстания висел в воздухе.[844] Одновременно начался полицейский террор, достигший апогея зимой 1617 г. К тому же правительство оказалось без военачальников, так как измена Гизов, которые имели огромную дворянскую клиентелу, поставила его перед фактом объединенной коалиции всех грандов и родовитого дворянства. Королеве пришлось срочно назначить главнокомандующим побочного сына Карла IX, графа Овернского, который в свое время принял участие в заговоре д'Антрагов против Генриха IV и поплатился за это пожизненным заключением. Теперь, после 10 лет тюрьмы, его освободили из Бастилии и поставили во главе королевской армии.[845] Следует подчеркнуть, что эта мера была вызвана тем, что пост главнокомандующего мог быть занят только принцем крови или вельможей такого ранга, как Гиз, иначе офицеры-дворяне не сочли бы для себя возможным подчиняться его приказам. Незаконорожденность д'Оверня не клала на него пятна: королевские узаконенные побочные сыновья являлись в ту пору принцами крови, так сказать, второго ранга.

При таком повороте дел вельможи принялись действовать каждый на свой страх и риск, набирая военные отряды и укрепляя города и крепости. Гранды, и особенно Лонгвиль, не скрывали своих приготовлений к новой войне.[846] Видя, что власть находится в руках д'Анкра и его новых министров, гранды собирались предъявить Конде, как только он прибудет в Париж, требование уделить им соответствующее место в правительстве и обеспечить за ними полную самостоятельность в их губернаторствах. Иначе они грозили новой смутой. Завоевав победу, они хотели воспользоваться ею сполна.

Приехав в Париж в конце июля, Конде сразу же оказался между двух огней — между грандами и д'Анкром — и был поставлен перед необходимостью выбора. Самостоятельного политического веса он не имел. Его привела к власти победа феодальной аристократии, и он должен был выполнять политическую программу своих союзников. Некоторая популярность Конде в столице была крайне непрочной и зиждилась на всеобщей ненависти к д'Анкру.

Конкретная официальная программа действий Конде была сформулирована в одном из памфлетов 1616 г. Принц обещал «сменить членов Королевского совета, облегчить положение народа, возвысить дворянство, упорядочить правосудие и пресечь расхищение казны».[847] Приехав в Париж, он объявил: «Я явился сюда, призванный народом, желаемый дворянством и прошенный многими принцами… Мне надлежит исправить все ошибки. Испанцы забрали себе здесь такую власть… что управляют государством по своей воле».[848] Демагогический характер этого заявления бесспорен. Оно имело в виду воздействовать на народные массы и на гугенотов.[849] Стремясь сохранить некоторую долю самостоятельности, Конде явным образом намеревался лавировать между грандами и министрами д'Анкра.

Кроме того, став хозяином королевской казны, он принялся щедрой рукой одаривать свою клиентелу и вербовать новых приверженцев, раздавая дворянам пенсии, придворные и военные должности. Государственные доходы сделались в его руках средством для кормления родовитого дворянства и образования обширной дворянской «партии» принца.[850] По отношению же к прочим грандам Конде занял выжидательную позицию и не выступил на их стороне по вопросу о Савойе. Как только вельможи разгадали игр Конде (а это случилось в первые же дни его пребывания в Париже), они стали действовать самостоятельно от принца и укрепляться в провинциях.[851] Лонгвиль захватил важную пограничную крепость в Пикардии — Перонн. С июля 1615 г. там находился гарнизон, поставленный д'Анкром. Гарнизоны в цитаделях городов всегда были для горожан несчастьем, и ничего так не страшились городские власти и народ, как появления в городе солдат. Рассчитывая на могущество д'Анкра, солдаты вели себя в городе крайне нагло и вызывающе. Горожане ненавидели их, и агитация принцев против д'Анкра встречала в их среде горячее сочувствие. В августе 1616 г. над городом нависла новая угроза. В ответ на открытую подготовку Лонгвиля к захвату пикардийских городов д'Анкр предпринял ремонт укреплений и был намерен усилить гарнизон Перонна. Но городской совет отказался впустить в город новые отряды, и против крепости, угрожавшей городу бомбардировкой, были возведены баррикады. Эти распри между д'Анкром и городскими властями были на руку Лонгвилю, но мэр и эшевены вовсе не желали становиться целиком на его сторону и открыто выступать против правительства. Они послали в Париж депутацию, чтобы изъявить верноподданность королю. Так же как и во многих аналогичных случаях во время второй и третьей гражданских войн, они были «за короля и против д'Анкра».

События в Перонне, освещенные во многих источниках, интересны еще и тем, что по ним можно судить, какое напряженное положение было во всех городах на охваченной междоусобицей территории, поскольку обстановка везде была примерно такой же.

Отряды д'Анкра угрожали городу извне, гарнизон — изнутри. Очутившись буквально между двух огней, городские власти послали за Лонгвилем, чтобы освободиться хотя бы от внешней опасности. Действительно, приближение герцога отвело угрозу нападения извне. Но вслед за тем Лонгвиль 14 августа ввел в город свои войска, и уплатив солдатам гарнизона просроченное жалованье, заставил их покинуть крепость, а многих переманил в свой отряд. Перонн оказался целиком в его руках. Однако городские власти отнюдь не были в восторге, предвидя кару со стороны правительства за попустительство Лонгвилю.

Правительство справедливо расценило захват Перонна как начало самовластия грандов в их губернаторствах и решило пресечь это в самом начале, ибо ободренные успехом Лонгвиля прочие принцы готовились к таким же действиям.[852] До главе королевской армии был поставлен д'Овернь, и она направилась к Перонну. Но в Королевском совете принцы заявили решительный протест. Вынужденный, высказаться прямо, Конде присоединился к ним и потребовал вступить в переговоры с Лонгвилем. Д'Анкр уступил и, боясь оставаться в Париже, уехал в Нормандию. Мария Медичи была в отчаянии, так как было ясно, что принцы не только захватят другие города, но и перейдут к решительным действиям.

Действительно, вынудив Конде перейти на свою сторону гранды собирались целиком захватить власть в свои руки. Было решено или убить супругов Кончини, или выслать их в Италию. Марию Медичи предполагалось заточить в монастырь. Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы какие-то «барбены и манго» управляли страной. Вельможи собирались действовать от имени короля и делать все, что им было угодно.[853]

В отсутствие д'Анкра главой правительства оказался Барбен. Имея перед собой коалицию всех грандов и зная прекрасно их планы, Барбен и Мария Медичи решили осуществить арест главарей феодальной аристократии — Конде, Бульона, Мэна, Гиза. Действовать должны были офицеры гвардии королевы, так называемые «семнадцать сеньеров», наиболее отчаянные головорезы из всех придворных офицеров. Конде знал об этих планах, но был настолько уверен в силах грандов, что не обратил внимания на предупреждения. 1 сентября он был арестован в Лувре и переправлен затем в Венсенский замок. Однако прочих принцев арестовать не удалось; их вовремя оповестили, и они сломя голову умчались в Суассон, ближайший укрепленный город, принадлежавший Мэну, где могли считать себя в безопасности. В Париже остался только Гиз. Но при сложившихся обстоятельствах его арест терял свое значение, и королева намеревалась переманить его на свою сторону.

Так кончилась последняя в истории Франции попытка самостоятельного правления феодальной аристократии. Несмотря на то, что это правление продолжалось только месяц и вследствие борьбы за власть со старыми министрами и д'Анкром не могло осуществиться в своем полном и чистом виде, все же общий его характер очевиден. Господство вельмож означало феодальную реакцию. Губернаторы встали на путь самовластия в провинциях, казна превратилась в источник для кормления родовитого дворянства. Централизация государства была поставлена под угрозу.

* * *

Арест Конде был серьезным шагом, чреватым важными последствиями. Он отнюдь не был неожиданностью; многие предвидели его возможность и считали вероятным насильственное удаление грандов с политической арены. Правительство предвидело эту меру уже при подписании «Иудейского договора. Теперь, после месяца господства знати в Совете и на местах, ее требовала сама логика политической борьбы. Других способов избавиться от пришедшей к власти знати у правительства не было.

Но следует учесть, что правительство не смогло осуществить свой план целиком. Аристократия не была обезврежена, она лишь потеряла своего «законного» главу. В случае ареста всех грандов возможность возникновения гражданской войны была бы ликвидирована или, на худой конец, отсрочена на длительное время. Теперь же она была неминуема. Грандам необходимо было лишь реорганизовать свои силы и подыскать приличествующие условиям демагогические лозунги. На первое не требовалось много времени, а лозунг был налицо: «за короля и против д'Анкра!».

Арест одного лишь принца создавал для правительства еще одно неблагоприятное обстоятельство: гранды могли быть и действительно стали опасны своей антиправительственной агитацией за границей.

Таким образом, обстановка надвигавшейся новой гражданской войны была для правительства неблагоприятной. Основная масса населения: всей страны жаждала мира. Правительство д'Анкра не имело той моральной и политической поддержки, которой в известной мере пользовались старые министры Генриха IV. В глазах подавляющего большинства оно было правительством ненавистного временщика, расправившегося с первым принцем крови, чтобы расчистить себе путь к неограниченному господству. Военные силы принцев в тот момент превосходили королевскую; армию. В их руках находились многие важные укрепленные пункты в восточных провинциях, у них были деньги, полученные по «Иудейскому договору. Грозила осложнениями и международная обстановка. Все союзники Франции в антигабсбургской коалиции[854] прекрасно учитывали минусы правительства и должны были сделать из этого соответствующие выводы.

В день ареста Конде правительство разослало курьеров ко всем губернаторам в города и к своим послам за границей.[855] Мотивируя арест Конде, оно ссылалось на заговор знати, причем Конде был обрисован как жертва этого заговора. Такая интерпретация должна была смягчить нежелательный эффект от сообщения о незаконной мере по отношению к важнейшей персоне и переложить основную вину на прочих грандов.

Больше всего опасений вызывала тревожная обстановка в столице. Однако (любопытный факт!) парижский народ не проявил к судьбе Конде никакого участия и не откликнулся на призывы к его освобождению, исходившие от матери принца, напрасно объездившей все людные улицы и площади. Зато этот же народ неожиданно и с чрезвычайной яростью разграбил дома маршала д'Анкра и его секретаря. Королева послала для наведения порядка отряд гвардейцев; в них стали стрелять, один из дворян был убит, прочие ретировались. Правительство настолько боялось восстания, что вынуждено было проглотить такую «дерзость» и не посмело наказать участников.

Оно попыталось договориться с грандами, чтобы выиграть время. Больше всего надежд Барбен возлагал на Гиза. Но тот заломил за «покорность» королю такую бешеную цену, что согласиться на его условия означало создать своими руками «нового Конде». Гиз пожелал получить пост главнокомандующего (для себя), губернаторство в Лионе (для сына) и пост интенданта финансов (для кардинала Гиза). Сумма этих требований означала исключительное усиление дома Гизов, захват ими военных и финансовых командных постов. Кроме того, учитывая ненадежность обещаний Марии Медичи, Гиз требовал поручительства папского нунция и испанского посла.[856] Он знал себе цену в тот момент. Принцы обещали ему главенство в их партии и командование своей армией, уже насчитывавшей в тот момент 8–9 тыс. пехоты и 1,5 тыс. кавалеристов. Торопясь застигнуть правительство врасплох, они собирались идти на Париж.[857]

Правительство спешно приняло ряд мер. Было решено в кратчайший срок набрать армию в 10 тыс. пехоты, 6 тыс. швейцарцев и 2 тыс. рейтаров,[858] не считая гвардейских полков. На это нужны были огромные деньги, которых в казне не было. Поэтому срочно было проведено одна финансовое мероприятие, анализ которого ясно показывает, что означало присутствие в правительстве д'Анкра финансиста Барбена.

Еще при Генрихе IV Сюлли начал операцию по выкупу заложенного королевского домена, который в ту пору состоял преимущественно из различных принадлежавших короне феодальных поборов. Суть ее заключалась в том, что откупщики должны были выкупить эти права короны и через определенный срок вернуть их в казну. Эффект этого мероприятия должен был сказаться в 1624 г., когда все доходы с домена стали бы полностью поступать в казначейство. Буржуазия и народ связывали с увеличением этих доходов большие надежды, так как оно позволило бы снизить талью и косвенные налоги. Однако в сентябре 1616 г. правительство решило частично аннулировать операции по выкупу домена и снова заложить домениальные поборы в канцеляриях королевских судов (greffes), составлявшие большую долю поступлений с домена.[859] Разрывая договоры с откупщиками, правительство обязано было выплатить им значительную неустойку и взамен этого получало право сразу же снова заложить эти домениальные права тем же откупщикам. Иными словами, оно совершало заем у финансистов на чрезвычайно выгодных для тех условиях. Оно получало разом крупную сумму, но этот заем, заключенный в критический момент, был убыточен для казны и прибылен для кредиторов. Можно сказать, что Барбен обставил эту операцию к максимальной выгоде своей и денежных тузов. Поэтому эта мера вызвала чрезвычайное возмущение в самых широких слоях населения.[860] Рушилась надежда на снижение налогов, и, кроме того, было ясно, что снова началось засилье финансистов.

Решение о проведении этой финансовой операции было объявлено в сентябре одновременно с официальной королевской декларацией по поводу ареста Конде. Оба документа были встречены с огромным недовольством.[861] В королевской декларации обстоятельства ареста принца излагались уже в ином духе, чем в циркуляре, разосланном в день этого события. Раз восстания не последовало и народ отнесся к происшедшему спокойно, надо было извлечь из этого всю пользу. Теперь правительство осуждало поведение Конде и проявляло большую милость ко всем его приверженцам. Всем, кто отказался бы от принца в двухнедельный срок, было обещано королевское прощение. Тем, кто не последовал этому приглашению, грозило обвинение в государственной измене.

Декларация была составлена очень неудачно, в туманных и многосложных выражениях. В ней отчетливо сказалась двойственность политики правительства, остерегавшегося резкого тона по отношению к Конде и одновременно надеявшегося привлечь на свою сторону хотя бы часть грандов и родовитого дворянства. Поэтому обвинения по адресу Конде не могли звучать убедительно и не оправдывали тех крайних мер, которые были осуществлены по отношению к такой важной персоне. По всем этим причинам, но главным образом в силу общего недовольства, эта декларация и манифест короля от 12 сентября вызвали смятение во всей стране. Каждый истолковал эти документы соответственно своим интересам. Лояльные гугеноты были встревожены и раздражены. Надежду на выполнение правительством данных гугенотам обещаний они возлагали преимущественно на Конде как своего союзника. Арест принца заставил отказаться от этих радужных планов. Дюплесси-Морне не постеснялся в письме к королю назвать этот арест «досадным» (fascheux). Он предупреждал короля, чтобы тот не ждал от него столь верной службы, как в прошлую войну.[862] Яснее нельзя было выразить своих намерений.

В Лангедоке и католические и гугенотские дворяне предприняли обычные свои действия. Несмотря на запрещения правительства, часть дворян (5 полков) еще в августе отправилась через Дофинэ в армию герцога Савойского. Как только до провинции дошли сведения об аресте принца, начался местный дворянский мятеж, захват городов, осады и т. п.[863] Король разослал письма влиятельным на юге дворянам, вербуя их в свою армию и обещая вознаграждения и милости.[864] Вопрос о наборе войск как во Франции, так и за ее пределами стал предметом наиболее острого соперничества между грандами и правительством.

Все города, как и год назад, были переведены на осадное положение.[865] После короткой мирной передышки (май — август) для них снова начались трудные времена: стража, караулы, содержание гарнизонов, расходы на укрепление и т. д. Снова по Шампани, Иль-де-Франсу и Пикардии поскакали с развевающимися знаменами кавалерийские отряды дворян, потянулись роты пехотинцев. Снова настала пора невзгод для деревень этих провинций. Принцы стягивали свои войска к Нуайону, королевская армия формировалась у Mo.[866]

Один из главарей феодальной аристократии, губернатор Шампани герцог Невер, державшийся во время второй войны более или менее нейтрально, в августе 1616 г., т. е. еще до ареста Конде, отправился с миссией в Германию и Италию. Основная цель его заключалась в организации крестового похода против турок, но правительство, пытавшееся отвлечь его от этого проекта, поручило ему также выступить перед императором в качестве примирителя Венеции и эрцгерцога Фердинанда, воевавших уже больше года. Франция и в данном случае стремилась ликвидировать конфликт в северной Италии с пользой для себя и с ущемлением интересов Испании.[867] Но не успел Невер выехать из Франции, как его настигла весть об аресте Конде. Он вернулся и присоединился к грандам.[868] Таким образом, теперь. партия принцев включала всех вельмож. Лишь один д'Эпернон не вошел в нее, но вместе с тем ничуть не спешил предложить королю свои услуги. Принцы заключили между собой письменный договор.[869]

После ареста Конде дела за границей приняли неблагоприятный для правительства оборот. Хотя в депеше к Дюморье, французскому послу в Гааге, Манго обрисовал положение правительства в радужных красках и из его слов должно было создаться впечатление, что королевская армия несравненно сильнее противника и что дело грандов заранее проиграно, тем не менее он инструктировал посла, чтобы тот добился от голландского правительства запрещения производить в Голландии набор войск для принцев. В ответ на это Дюморье в письме к королю заверил его в благорасположении к Франции как голландского правительства, так и принцев Нассауских, но в депеше к Манго деликатно пояснил, что аресту Конде следовало бы дать более удовлетворительное объяснение, чтобы побороть дурные намерения многих лиц как в самой Франции, так и за ее пределами.[870] Было ясно, что правительственные декларации встретили в Голландии ироническое отношение. Через несколько дней Дюморье сообщил более точные сведения. В Голландии оказалось много сторонников принцев среди местных влиятельных кругов. Во французский корпус, расквартированный в Голландии (согласно договору Генриха IV о помощи), Бульон прислал рукописный манифест в защиту принцев, и Дюморье боялся, что французские офицеры и солдаты уедут к грандам. Эти опасения подтвердил и полковник французского корпуса, сообщив, что многие из его подчиненных собираются искать счастья (meilleure fortune) в армии принцев. Он считал, что единственным средством, которое могло бы воспрепятствовать массовому отъезду из корпуса, является отнятие от этих офицеров их должностей[871] и замещение их другими лицами. Кроме того, Дюморье настойчиво советовал королю воздействовать на курфюрстов, чтобы те не только запретили наборы для грандов, но и преследовали их вербовщиков. Немецкую конницу он советовал набирать в Клеве и Юлихе как можно скорее, чтобы ее не перехватили принцы.[872]

Правительство уже действовало в этом направлении, информируя Протестантскую унию в выгодном для себя тоне, воздействуя на курфюрстов и герцога Лотарингского, чтобы те запретили набор войск для принцев. Но сведения, поступавшие из Нидерландов и западной Германии, были неутешительны — наборы для принцев шли полным ходом, и местные власти не оказывали им противодействия.[873]

И в Швейцарии дела были не блестящи. В начале сентября французский посол Кастиль получил распоряжение о найме 6 тыс. швейцарцев, согласно действовавшему договору Франции с Швейцарией. Но городской совет Цюриха не согласился на эту меру, якобы из-за угрожающего положения на швейцарских границах.[874] Кастиль созвал конференцию кантонов, но согласие на набор дали только католические кантоны; протестантские отказали. На этой конференции Кастилю пришлось энергично противодействовать слухам, которые распускали в Швейцарии и Германии приверженцы принцев. В особенности оказалось опасным для французского правительства письмо Бульона к бернцам, в котором сообщалось о скором присоединении к принцам всех гугенотов. По всем этим причинам Кастилю не удалось в сентябре собрать нужного контингента швейцарцев.[875]

В Венеции новость об аресте Конде была получена правительством раньше, чем французским послом, и последний не смог изменить неблагоприятного от нее впечатления, так как его уверениям о силе французского правительства не придавали значения и утверждали, что король покинут всеми грандами и находится в тяжелом положении. Эти сведения (как видим, достоверные) были восприняты Синьорией с большим огорчением. Глядя на все события во Франции с точки зрения своих непосредственных интересов, венецианское правительство боялось, что французские части, находившиеся в савойской армии, вернутся на родину, чтобы принять участие в новой смуте, вследствие чего герцог Савойский, враждовавший с миланским губернатором, окажется слабее последнего, и Испания вскоре будет иметь возможность обернуть свои силы против Венеции. К тому же все эти перемены к худшему могли произойти в такое время, когда Франция, обессиленная междоусобицей, не могла бы оказать Венеции нужной помощи.[876]

По тем же причинам был очень встревожен герцог Савойский и настойчиво просил у Франции скорой и сильной помощи.[877]

Насторожилась и Испания. Испанское правительство решило переехать в Валенсию, чтобы быть поближе к Италии,[878] где, как было ясно, должно было произойти первое столкновение двух непримиримых врагов — Франции и Испании. Следует еще раз подчеркнуть, что осторожное поведение испанского короля и его союз с Францией рассматривались не только французским правительством, но и общественным мнением во Франции как явление сугубо временное, за которым должна была последовать война.[879]

Французский посол при императоре,[880] Божи, попал в самое нелепое положение, так как даже в начале октября не имел от своего правительства никаких материалов, кроме злополучной королевской декларации, которая была мало пригодна для дипломатических акций.[881]

Английский посол выразил королеве недовольство арестом Конде и прекратил уже возобновленные переговоры о браке французской принцессы с принцем Уэльским.[882]

Таким образом, французское правительство, получив в течение сентября все эти неутешительные сведения, должно было, констатировать провал своих планов на поддержку иностранных государств и на наем, войск за границей.

В самой Франции обстановка становилась все более напряженной. В Лангедоке началась смута. Встревоженные арестом Конде ларошельцы на следующий же день захватили важную крепость Рошфор, контролировавшую устье Шаранты и закрывавшую доступ к Ларошели с суши. Возможно, что они хотели захватить и Тонне-Шарант, где находилась касса местного королевского сборщика.[883] Д'Эпернон как губернатор Сентонжа вступил с ларошельцами в открытый конфликт. Он созвал к себе дворян Гиени и Гаскони и закупил оружие в Льеже;[884] ларошельцы же попросили помощи у гугенотских грандов и дворян. Началась настоящая война, со стычками, захватом крепостей, судов, боеприпасов и т. д., в которую мало-помалу втянулось все дворянство западных провинций.[885]

Общественное мнение было решительно против войны. Народ боялся разорения и грабежей,[886] буржуазия открыто роптала. Дюплесси-Морне направил старым министрам и оставшимся государственным секретарям (со ставленниками д'Анкра он не желал первым начинать сношения) мемуар, в котором изложил мнение не только гугенотов, но и всех «роялистов», т. е. политических противников принцев. Он указал, что арест Конде не встретил ни в ком сочувствия и что нужно было действовать более осторожно. Новая война страшна и нежелательна, так как неминуемо приведет к тому, что страна будет наводнена иностранными войсками и отдана им на растерзание. Он считал, что Конде должен быть освобожден, а с принцами необходимо заключить мир.[887]

Такой же точки зрения придерживалось огромное большинство во всех слоях населения. Это заставило правительство спешно пойти на мировую. В Суассон были посланы специальные королевские комиссары, которые захватили с собой и секретаря испанского посла. Тот поручился Гизу в надежности обещаний королевы, предлагавшей герцогу пост главнокомандующего королевской армией. Гиз согласился, но не порвал с принцами окончательно. В результате переговоров. 6 октября было подписано соглашение. Гранды получили разрешение остаться в своих губернаторствах (они боялись ареста и ни за что не желали являться в Париж); король согласился оплатить гарнизоны в их крепостях и опубликовал грамоту, обелявшую их действия. Парламент ее зарегистрировал.

Это соглашение не могло быть прочным, и никто не считал его таковым. Правительство уступило потому, что стремилось парализовать агитацию грандов за границей, отвратить иностранные государства от выступлений в пользу принцев и ликвидировать войну Ларошели с Д'Эперноном, грозившую тяжелыми последствиями. Принцы пошли на мировую потому, что от них откололся Гиз, а затем и Лонгвиль, получивший вместо Перонна другую важную крепость, Гам, что означало изгнание д'Анкра из Пикардии.[888] Но обе стороны набирали войска и укрепляли города.[889]

* * *

Перемирие с принцами было использовано правительством в первую очередь для исправления неблагоприятного положения, сложившегося за границей.

В Швейцарии известие о перемирии (которое было изображено французским послом в соответствующих мажорных красках[890]) принесло перелом, и Кастиль вскоре смог переправить во Францию 4 тысячи швейцарцев.[891] В Милан был послан французский представитель, который почти уладил конфликт с Савойей, а затем получил инструкцию отправиться в Венецию, чтобы помирить венецианцев с эрцгерцогом Фердинандом. Таким образом, наметился поворот к лучшему и в северное Италии.[892]

Но эти частичные успехи имели только временный характер, так как целиком зависели от внутреннего положения Франции, а оно продолжало оставаться крайне напряженным.

Особое внимание правительство должно было обратить на Шампань. Это было губернаторство Невера, в руках которого находились все важнейшие пограничные крепости (Ретель, Мезьер, Шато-Порсьен и др.), открывавшие принцам свободные коммуникации с западной Германией и с Седаном. Здесь должна была формироваться армия принцев, и сюда же должны были переправляться их иностранные наемные войска. Несмотря на перемирие (точнее под его покровом), Невер усиленно стягивал к восточной. Шампани вербуемые им французские отряды и подготовлял захват городов (Реймса, Шалона и др.).[893] Так же как и другие гранды, он хотел полностью завладеть всей провинцией. Правительство попыталось было, вразумить Невера; к нему был послан Ришелье, который всячески подчеркивал, насколько герцог должен быть заинтересован в помощи правительства как в связи со своим крестовым походом против турок, так и вследствие мантуанского наследства.[894] Однако Невер не обещал ничего определенного и под шумок любезных бесед продолжал вооружаться. Тогда в Париже было принято решение ввести королевские войска в 16 важнейших в стратегическом отношении шампанских городов (Фим, Реймс, Эперне, Мери-сюр-Сен, Монтаньи, Бюзансе и др.).[895] Линия этих крепостей пересекала Шампань с севера на юг. Это был барьер, закрывавший принцам доступ в глубь Франции. Правительство стремилось избежать прошлогодней ошибки, в результате которой Конде со своей армией беспрепятственно переправился через все реки и дошел почти да Бордо. Зная, что эти города не смогут сами защититься от значительных военных сил принцев, Манго поторопился расставить в них значительные гарнизоны из швейцарцев, которые заняли в конце октября цитадели Реймса, Шалбна, Витри-ле-Франсе и др., укрепив линию обороны по Марне и еще больше оттеснив Невера к восточным границам Шампани.[896] В ответ на действия правительства герцог попытался хитростью захватить Реймс, а Шалон — силой, но в обоих случаях потерпел неудачу. Взбешенный провалом своих планов, Невер разграбил замок реймского губернатора, закрывшего перед ним ворота столицы Шампани, взял заложников и вел себя, как на завоеванной территории. Все это было расценено правительством как акты возмутительные и требующие принятия решительных мер.[897] Однако Вильруа, Жанен и Дювер предлагали смягченный образ действий (передачу дела в парламент), стремясь отсрочить окончательный разрыв с Невером, в то время как д'Анкр, Барбен и Манго требовали полного подчинения герцога. Следствием этого расхождения мнений явилось отстранение Вильруа и Жанена от дел, а Дювер получил отставку. Он уже и до того несколько раз отказывался приложить печать к различным, распоряжениям д'Анкра и его министров, а в данном случае категорически воспротивился их решению. Узнав об отставке Дювера, многие лица из парламентских и буржуазных кругов поспешили выразить ему сочувствие. Хранителем печати был назначен Манго (25 ноября), а место последнего занял Ришелье.[898]

Официальное включение епископа Люсонского в состав правительства д'Анкра знаменовало полную и окончательную консолидацию этого правительства. Все ключевые позиции находились в руках маршала и его прямых ставленников, и их действия не встречали теперь противодействия со стороны остальных секретарей — те не имели реальной власти. Эта перемена означала также переход правительства от политики выжидания к открытой войне с грандами, что в свою очередь лишило его поддержки у населения страны, жаждавшего мира.

Зная, какими сложными путями досталась Манго должность первого государственного секретаря (по сути дела должность министра иностранных дел и военного министра) и как дорого она ему стоила, мы вправе заинтересоваться, на каких основаниях она была передана епископу Люсонскому, не обладавшему и десятой долей средств, необходимых для ее покупки. Ришелье не купил эту должность, а заменил на ней ее истинного владельца, т. е. Манго, взаимоотношения которого с Вильруа оставались в силе. Поскольку должность хранителя печати не была продажной, Манго мог сохранить все свои права на прежнюю должность государственного секретаря и вложенные в нее деньги. Ришелье же никаких прав на нее не получил. В придворных и чиновных кругах была отмечена несообразность назначения Ришелье при отсутствии у него собственности на должность (titre de la charge), каковая собственность для государственных секретарей была обязательной. Таким образом, пребывание Ришелье на посту государственного секретаря не было обставлено никакими, гарантиями и целиком ставило его в зависимость от Манго и д'Анкра, лишая его той самостоятельности, которой обладали настоящие собственники должностей.[899] Ришелье был особенно озабочен тем, чтобы получить в качестве духовного лица первенство среди прочих государственных секретарей.[900] Хотя всеобщая ненависть к покровителям Ришелье ложилась тенью и на его имя, а его первенство среди государственных секретарей вызывало открытое недовольство,[901] тем не менее персонально против него выдвигалось обвинение лишь в неопытности, и ни у кого не возникали сомнения в наличии у Ришелье необходимых талантов; общее мнение было таково, что он «способен к выполнению таких обязанностей» (personnage capable de telle charge).[902]

Став руководителем внешней политики Франции, Ришелье продолжил в основном ту линию французской дипломатии, которая проводилась как Вильруа, так и Манго и состояла в стремлении укрепить положение французского правительства за границей и дискредитировать мероприятия и пропаганду грандов. От успеха в этом направлении в значительной степени зависел и успех внутри страны. Но помимо этой задачи, перед Ришелье встали и другие.

Франко-габсбургские противоречия были в рассматриваемый период по-прежнему коренными и острыми. Они определялись общим международным положением в Европе и касались самого существования Франции как национального и суверенного государства. Часть французской территории (Франш-Конте, Артуа и мелкие провинции на севере) находилась в составе Испании, что означало незавершенность объединения французского национального государства и делало особо уязвимыми его северо восточные и восточные окраины. Поскольку абсолютистская Франция в борьбе с Испанией преследовала цель воссоединения утраченных французских провинций и защиты от Испании тех территорий, на которые все еще претендовали Габсбурги как наследники «бургундского государства» (герцогство Бургундия и другие французские области, принадлежавшие в XV в. бургундскому герцогу), постольку ее внешняя политика (в той мере, в какой она стремилась к достижению этой цели), несомненно, имела прогрессивный характер. Следует указать, что в изучаемый период вопрос о присоединении Лотарингии или французских районов Савойи даже не вставал, и французское правительство не посягало на них. В начале XVII в. эти герцогства рассматривались Францией как суверенные государства.

Однако стремление к объединению всех французских земель не определяло целиком характера внешней политики Франции. Эта политика, осуществлявшаяся в интересах французского абсолютистского государства, имела своей конечной целью утверждение господства этого государства. Борьба Франции с Австрией и Испанией была, по сути дела, борьбой за гегемонию трех крупнейших абсолютистских держав западноевропейского континента, причем к чисто континентальным интересам этих государств начинали примешиваться и интересы колониальные. Три державы имели разные возможности и обладали разными шансами в этой борьбе. Испания стремилась защитить свою гегемонию, завоеванную в XVI в. благодаря пышному, но кратковременному расцвету. Австрия делала судорожные попытки преодолеть расчлененность Германии и стать центром ее объединения. В противоположность своим врагам, отстававшим в плане социально-экономического развития, Франция была страной передовой, в которой буржуазия имела все данные для своего укрепления и развития. Таким образом, Франция обладала наибольшей потенциальной силой в борьбе за европейскую гегемонию, долженствовавшую обеспечить максимальное укрепление французского абсолютизма вовне и внутри. Эти обстоятельства в сочетании с другими благоприятными для Франции условиями определили конечный результат борьбы. Но в изучаемый период раздираемая междоусобицей Франция еще не собралась с силами для агрессивной политики, которую осуществил впоследствии Людовик XIV, а начал в 1630-х годах проводить Ришелье. Но и в 1610-х годах уже были налицо отдельные элементы этой будущей агрессии. Они сказывались, разумеется, в отношениях не с Габсбургами, воевать с которыми Франция была в ту пору неспособна, но с малыми государствами (Савойей, итальянскими и немецкими княжествами). Французское правительство последовательно и довольно беззастенчиво стремилось использовать их в своих интересах, пренебрегая национальными интересами этих государств. Необходимо подчеркнуть, что такую же политику вела и Испания, но более грубо, особенно в Италии. Захватив южную часть полуострова и Милан, превратив эти владения в свою колонию, Испания задерживала национальное объединение Италии. Противопоставляя испанской политике свое стремление использовать мелких итальянских государей в интересах противодействия Испании, Франция, в сущности, действовала в таком же направлении. Соперничество обеих держав в Италии приводило к тому, что эта несчастная страна изнемогала и истощалась в непрерывных войнах или становилась ареной испанских или французских вторжений, которые несли итальянскому народу бедствия и разорение.

Не случайно, что очагом самых острых конфликтов и объектом самого пристального внимания Франции и Испании была именно северная Италия. Испанские Нидерланды, хотя и были зажаты между Францией и Голландией, все же находились в полном владении Испании, содержавшей там большую армию под начальством Спинолы. В Германии Протестантская уния и Католическая лига в какой-то мере осуществляли важное для Франции равновесие друг против друга и против императора.[903] В северной же Италии позиции Испании были сильнее, чем французские, и каждый ее дальнейший шаг в этом направлении грозил (по выражению Вильруа) «соорудить ей лестницу, по которой она поднимется до полного господства в Италии, а вслед за тем и во всем христианском мире». Поэтому даже осторожное правительство регентши не останавливалось в 1610–1615 гг. перед решительными заявлениями протеста, лишь только обострялось положение в северной Италии.

Союзы Франции как с итальянскими государями, так и с германскими князьями, Голландией и т. д. были подчинены одной цели — укреплению антигабсбургского блока, который в тот период был больше направлен против Испании, чем против Австрии, и использовал противоречия, между двумя ветвями Габсбургов. Но эта коренная общность интересов перед лицом сильных врагов отнюдь не снимала многих противоречий, существовавших между Францией и ее союзниками.

Сильнейшей союзницей Франции в Италии была Венеция. Бывшей владычице Адриатики Габсбурги угрожали буквально со всех сторон. Австрия (эрцгерцог Фердинанд) донимала ее войной из-за Истрии. Одновременно миланский губернатор недвусмысленно угрожал западным границам республики; захват Габсбургами Мантуи создал бы непосредственную грозную опасность для самой Венеции. Воюя с помощью иностранных наемных войск, республика была крайне заинтересована в найме швейцарцев. Именно в этом вопросе и сталкивались ее интересы с интересами Франции, для которой использование швейцарских отрядов, равно как и закрытие альпийских проходов для испанских войск,[904] имело первостепенную важность. Вместе с тем Венеция была заинтересована в том, чтобы Франция вооруженной рукой целиком отвела бы от нее испанскую опасность. В свое время Вильруа писал французскому послу, чтобы тот, сохраняя дружественный тон, не допускал самостоятельной политики Венеции в Швейцарии и учел бы то обстоятельство, что она ведет тайную переписку с мятежными принцами, надеясь, что, если Конде возглавит правительство, ей удастся втянуть Францию в войну с Испанией, и тогда она избавится от посягательств Австрии и Милана на свою территорию.[905]

По отношению к Савойе позиция Франции была более резкой. За этим «союзником» надо было пристально следить, парировать его вечно двойственную игру, защищать Монферрат от его посягательств[906] и открыто выступать против герцога савойского, когда он перекидывался на сторону Испании. Вильруа удалось пресечь притязания Савойи на Монферрат и ликвидировать этот конфликт. При содействии Франции 21 июня 1615 г. в Асти был заключен мир, но трения между Савойей, Испанией и Францией не прекратились. Вторая гражданская война, связав руки французскому правительству, осложнила эти взаимоотношения, тем более что начавшаяся война Венеции с эрцгерцогом Фердинандом обострила потребность республики в найме швейцарских войск и в необходимости провода немецких и голландских отрядов через альпийские перевалы в Ломбардию. Венецианский посол в Париже настойчиво добивался согласия Франции и на то и на другое, но правительство отделывалось одними обещаниями, а в письмах к своему послу в Венеции напоминало, что, пока не кончится смута и не отпадет потребность в швейцарских войсках, Венеции ничего нельзя предоставлять, тем более что «их (т. е. венецианцев, — А.Л.) дружба только на словах».[907] Кроме того, мир в Асти, хотя и смягчил остроту конфликта, но одновременно ухудшил положение Венеции, которая оказалась лицом к лицу с испанскими войсками в Милане и опасалась, что они окажут помощь Фердинанду. Еще до своей отставки Вильруа отправил в Италию чрезвычайного посла, Бетюна, для переговоров с герцогом савойским и миланским губернатором. Бетюн должен был также предложить посредничество Франции в примирении Венеции с Фердинандом. «Я не сомневаюсь, — писал Вильруа послу в Венеции, Леону, — что венецианцы очень хотели бы прикончить свои распри с эрцгерцогом Фердинандом при посредничестве их величеств (т. е. Франции, — А.Л.) и что оно принесло бы им больше пользы, чем до сей поры принесли усилия Испании. Вы пишете, что пока наши предложения сочувствия не встречают. Тем не менее мы будем всячески к этому стремиться и, как только представится возможность, осуществим это с пользой и честью».[908] Манго продолжил эту линию,[909] но скоро стало известно, что переговоры о мире будут вестись в Праге, т. е. у императора, а к концу сентября наметились и основные условия соглашения.[910] Таким образом, инициатива ускользнула от Франции и оказалась в руках Габсбургов. Несомненно, что причиной тому были внутренние неурядицы во Франции. Вот почему французская дипломатия должна была спешно добиваться изменения положения в свою пользу. Чрезвычайная заинтересованность Франции в благоприятном для нее соотношении сил в Ломбардии сочеталась в данном случае с заинтересованностью в том, чтобы армия герцога Савойского не оказалась распущенной до окончания борьбы правительства с грандами. Поэтому Франции было крайне важно играть первую скрипку в мирных переговорах и вести их в таком духе и такими темпами, которые соответствовали ее интересам.

23 ноября, т. е. еще до назначения Ришелье, Манго отправил чрезвычайному французскому послу в Турине, Бетюну (на которого была возложена миссия примирения ломбардских государей), очень интересную информацию о внутренних делах и о принятых правительством решениях.[911] Первые были освещены в оптимистических тонах: о всех конфликтах в Шампани, под Ларошелью и т. п. было сказано, что они закончатся благополучно и что вообще все это пустяки (fumée). Такая искаженная информация имела целью создать впечатление, что междоусобица уже ликвидирована и правительство сильно. В Германию предполагалось послать Шомбера, чтобы противодействовать там проискам грандов, а в Испанию должен был поехать Ришелье с поручением договориться об ее участии в мирном урегулировании североитальянских конфликтов. Венеции было разрешено возобновить договор со Швейцарией. Таким образом, уже в конце ноября была намечена программа дипломатических действий, которую в дальнейшем осуществил Ришелье.[912]

Ришелье, став руководителем французской дипломатии, не поехал в Испанию, а решил созвать в Париже, т. е. под руководством Франции, конференцию всех держав, заинтересованных в ломбардских делах. Первые сведения об этом проекте изложены в письмах к Бетюну от 25 и 26 декабря.[913] Причину такого решения следует видеть в нескольких обстоятельствах. Главное из них заключалось в том, что следовало всячески спешить, ибо внутреннее положение в стране ухудшалось с каждым днем, а созывать в Париже дипломатическую конференцию в разгар внутренней войны было невозможно. Поэтому следовало как можно скорее добиться своих целей во внешнеполитическом плане, т. е. замирить, хотя бы наскоро, ломбардских государей и изолировать грандов от иностранных государств, лишив их наемных войск и поддержки. После этого можно было приступить к ликвидации внутренних конфликтов. Другой, уже второстепенной причиной было то, что Ришелье вряд ли мог рассчитывать на усердие и быстроту действий французских послов за границей. Не вдаваясь в детали, отметим, что почти все они были тесно связаны родственными и дружескими узами со старыми министрами Генриха IV и принадлежали к группе виднейших чиновных династий. Этим определялось их отношение к правительству д'Анкра. Последний так и не решился сменить всех послов, тем более что многие из них за долгие годы пребывания за границей приобрели определенный авторитет и установили ценные связи. Ришелье был поставлен в трудное положение. Это сказалось на первом же отправленном им циркуляре, в котором он был вынужден искательно просить послов об информации.[914] Созвав конференцию в Париже, он вел бы переговоры самостоятельно. Таким образом, правительству было необходимо спешить с разрешением внешнеполитических затруднений, и поэтому в тот момент оно не могло начинать военных действий против принцев. Наоборот, следовало и внутренние конфликты попытаться уладить также мирным путем.

* * *

На северо-востоке и на западе Франции положение продолжало оставаться напряженным. Многие города Шампани и Иль-де-Франса были захвачены грандами, поставившими туда значительные гарнизоны.

1 декабря Невер захватил важную пограничную крепость Сент-Мену, ключ к Мезьеру и Седану. Враждебные действия ларошельцев и д'Эпернона продолжались. Герцог отобрал от местных финансовых чиновников казенные деньги для оплаты своих отрядов и гарнизонов, которые он все время увеличивал, и занял своими войсками все города Сентонжа. Область вокруг Ларошели была в его руках. Встревоженные этим гугеноты подготовляли союз с Бульоном,[915] и в Ларошель стекались дворяне.[916] Агенты грандов вербовали в армию дворян Лимузена, Сентонжа, Гиени, Керси, Пуату. Бульон направил своих эмиссаров в Англию, Голландию, Германию и Фландрию, стремясь дискредитировать правительство д'Анкра.[917] Зная о всех затруднениях и дипломатических неудачах правительства, гранды стремились собрать свои силы и выступить как можно скорее, чтобы использовать выгодную для себя обстановку. Несомненно, что у них были связи с Людовиком XIII, который, будучи совершенно оттеснен от дел и не имея в Лувре сторонников, рассчитывал сбросить д'Анкра при помощи принцев и подстрекал их к войне.[918]

В середине декабря гранды решили выступить. Однако нельзя было начинать с военных действий. Войну надо было как-то мотивировать. Тем, что после ареста Конде аристократическая партия примирилась с правительством, она лишила себя на будущее подходящего предлога для обоснования смуты. Всеобщая ненависть к междоусобице была настолько явной, что инициативу гражданской войны нужно было переложить на правительство. Поэтому принцы пошли на провокацию. 14 декабря Бульон отправил правительству дерзкое письмо, в котором, не выступая в качестве главы партии, высказал свои собственные «обиды». Он заявил протест против размещения гарнизонов в городах Шампани и против «притеснений», чинимых ему в Седане, потребовал защиты от таких необоснованных действий и угрожал, что «воспользуется теми законными способами, которыми природа наделила каждого для защиты и самосохранения».[919]

Правительство задержало ответ и опубликовало его лишь 27 декабря. Тем временем оно срочно (но втайне) принялось набирать войска в Льежской области[920] и подготовлять измену коменданта Сент-Мену,[921] так как было опасно оставлять эту крепость в руках грандов. 26 декабря в нее были введены королевские войска, а гарнизон Невера покинул город.[922] Одновременно правительство приняло усиленные меры, чтобы заставить д'Эпернона прекратить свои бесчинства, и в конце декабря герцог обещал отдать захваченные крепости.[923] Тем самым гугеноты потеряли предлог для совместного выступления с грандами.

Правительству удалось также ликвидировать остроту конфликта в Ломбардии, где Савойя и Венеция оказались перед угрозой неминуемой агрессии со стороны Милана.

Помощь Франции была осуществлена в форме якобы самочинной военной экспедиции Ледигьера, который с большим войском переправился из Дофинэ через горы в Савойю и выручил французских союзников. Правительство официально дезавуировало его действия. Но следует учесть, что эта экспедиция как нельзя лучше соответствовала интересам Франции.[924] Во всяком случае цель была достигнута, и помощь Савойе оказана без того, чтобы от этого серьезно пострадали франко-испанские отношения. В то же время самый конфликт не был исчерпан до конца, савойская армия осталась под ружьем, а в ней было множество французов, возвращения которых на родину правительство стремилось избежать.

После этих, хотя бы и частичных, успехов правительство смогло ответить на письмо Бульона в довольно миролюбивом тоне.[925] Предохранив себя от непосредственной опасности со стороны Италии и гугенотов, оно обрисовало в своем ответе все действия грандов как незаконную подготовку смуты и ими объяснило свои мероприятия. Тем самым правительство перекладывало всю ответственность за начало новой смуты на грандов. Что касается провокации Бульона, то оно на нее ответило заявлением, что лучшее для герцога средство самозащиты заключается в обращении к королю, т. е. в отказе от смуты. Правительство не брало на себя инициативы в новой войне.

Для реабилитации правительства д'Анкра за границей Ришелье послал чрезвычайных послов: в Германию (Шомбера), Англию (Дютура), Голландию (Лану) и Швейцарию (Мирона). Главное внимание, по мнению Ришелье, следовало уделить Германии, поэтому Шомберу была вручена подробная инструкция.[926] Она считается в историографии первым важным дипломатическим документом, составленным Ришелье. Аното, а за ним и многие другие историки полагают, что в инструкции впервые после смерти Генриха IV проявилась полная независимость французской дипломатии от Испании и что этот документ находится в противоречии с политикой периода регентства.[927] Иначе оценил ее сам Ришелье; он указал, что она «наилучшим образом оправдывает всю политику правительства после смерти покойного короля»[928] (т. е. Генриха IV).

Инструкция в ясной форме предписывала послу рассеять за границей все опасные для французского правительства слухи и помешать иностранным государям оказать помощь мятежным грандам. Кроме того, необходимо было противопоставить их искаженной информации подробное и мотивированное объяснение политики французского правительства, начиная с 1610 г. Это объяснение изложено в инструкции в осторожных выражениях, и вся смута изображена как следствие естественной слабости правительства в период малолетства короля. Ситуация конца 1616 г., т. е. в момент составления инструкции, охарактеризована оптимистически. Ришелье стремился создать впечатление, что политикой правительства недоволен лишь один Невер. Он подробно опровергал основные обвинения грандов: испанские браки, расхищение казны, карьеру д'Анкра и арест Конде. Зная дипломатию предшественника Ришелье, Вильруа, можно со всей определенностью сказать, что в аргументацию по поводу испанских браков и расхищения казны Ришелье не внес ничего нового и целиком одобрил политику периода регентства, удачно выразив ее в краткой фразе: «Все наши стремления состоят в том, чтобы сохранить себя от всяких посягательств».[929] Несравненно хуже удались Ришелье защита д'Анкра и мотивировка ареста Конде: по этим вопросам он не мог сказать ничего вразумительного.

Главная цель посольства Шомбера и других послов заключалась в том, что они должны были добиться от иностранных государств обещания не помогать мятежным грандам. Чтобы склонить их к такой политике, Франция обещала уплатить свои долги германским князьям и Голландии.[930]

Вторым необходимым внешнеполитическим мероприятием Ришелье считал созыв конференции, о которой всем послам было сообщено в конце декабря, а в начале января Ришелье узнал, что Савойя и Венеция согласны на ней присутствовать,[931] не возражал и испанский посол во Франции.[932] Но главные участники предполагаемой конференции — император и испанский король — не дали ответа, что вызвало значительное беспокойство Ришелье и поколебало его уверенность в успехе задуманного мероприятия.[933] Он не знал, что происходило за его спиной.

В середине декабря, как только венецианцы убедились, что новая война во Франции разразится еще зимой и что, следовательно, самой Франции понадобятся швейцарские войска и она не сможет оказать республике реальной помощи, они перекинулись на сторону Испании и поручили своему резиденту в Мадриде просить посредничества испанского короля в примирении Венеции с Фердинандом. Это было сделано втайне и не помешало Венеции согласиться на участие в парижской конференции. Первым узнал о таком неожиданном повороте дела французский посол при императоре, Божи. Около 10 января в Праге стало известно, что испанский король принял предложение Венеции и переговоры будут вестись в Мадриде с участием представителей императора. Это был сильный удар для французской дипломатии и «большая удача для испанцев».[934] Францию попросту исключили из числа держав, решавших ломбардские дела, нанеся, тем самым огромный ущерб ее международному престижу.[935] Божи сообщил об этом и в Париж и своему другу Леону, французскому послу в Венеции.[936] Только в конце января Ришелье и Леон узнали о том, как их провели. Ришелье разгневался на Леона, подозревая его в коварном умалчивании,[937] и на венецианских резидентов в Париже, высказав им свое негодование, но все же ему пришлось проглотить эту горькую пилюлю. Ришелье понял, что причиной провала созыва конференции была внутренняя слабость Франции.[938] Отметим, что Аното объяснил неудачу Ришелье его молодостью и неопытностью,[939] а Тапье, несмотря на тщательную разработку этого эпизода и многочисленные поправки к изложению Аното, присоединился к этому суждению.[940] Это была первая, но не единственная неудача Ришелье. В течение января — февраля выяснился провал почти всех его заграничных миссий.

Шомбер начал поездку по Германии с посещения главы Протестантской унии, курфюрста Пфальцского. Тот принял его любезно и заверил в своем желании служить интересам французской короны.[941] Однако термин «service du Roy» он (и германские государи) понимал не так, как. французское правительство. Агитация грандов за границей строилась на утверждении, что д'Анкр является узурпатором и не имеет поддержки в стране, а они, принцы, в своей борьбе с временщиком защищают «интересы короля». Это был испытанный прием, прикрывавший авторитетным именем короля притязания феодальной аристократии на власть. Поскольку иностранные государства, нуждавшиеся в помощи сильной Франции, были заинтересованы в скорейшей ликвидации междоусобицы, они становились на сторону сильнейшей партии. В начале 1617 г. они сочли таковой партию грандов. Весьма вероятно, что в своей тайной дипломатии последние подчеркивали связи с Людовиком XIII.

Поэтому слова курфюрста имели двойной смысл. Ришелье сперва истолковал их в благоприятном для себя плане и лишь затем, в марте, понял свою ошибку.[942] В Германии же заявление курфюрста было понято правильно.[943] И действительно, вскоре он обратился к Морицу Оранскому с предложением оказать совместную помощь Бульону, который был объявлен во Франции мятежником.[944] Этим актом курфюрст открыл свои карты. Если к этому добавить, что и ландграф Гессен-Кассельский усиленно советовал французскому правительству (через Шомбера) примириться с грандами,[945] то станет ясно, что миссия Шомбера своей цели не достигла. Немецкие князья не поддержали французское правительство.

В Англии престиж французского правительства пал настолько, что французскому послу пришлось во всем терпеть обиды, а из Парижа ему советовали не обижаться на это. Яков I использовал арест Конде как предлог, на основании которого он мог открыто оказывать помощь Бульону и французским гугенотам. У Франции в этой игре не было никаких козырей. Единственное, что мог изобрести Ришелье, инструктируя своего чрезвычайного посла Дютура, заключалось в напоминании Якову I, насколько для него опасна помощь французским мятежникам, ибо можно и самому попасть в аналогичное положение. Разумеется, не такими словами нужно было воздействовать на английского короля, стремившегося к разжиганию смуты во Франции. Поэтому не удивительно, что Дютур не смог выполнить возложенного на него поручения,[946] и в марте Эдмондс, присутствовавший за год до того на «Иудейской конференции, был направлен во Францию для соответствующих заявлений в адрес французского правительства.[947]

Немногим лучше обстояли дела в Голландии. У Бульона и Конде были там очень сильные позиции. Сестра принца, принцесса Оранская, усиленно агитировала за оказание помощи грандам. Их эмиссары набирали войска даже в самом французском корпусе, расквартированном в Голландии. Ларошельцы отправили в Гаагу своего представителя с таким же поручением.[948] Ришелье ясно видел, что голландское правительство ведет двойную игру и, по-видимому, не собирается действовать в интересах Франции. Он обещал уплатить долги и даже угрожал отозвать на родину французский корпус.[949] Последнее обстоятельство не могло быть для Голландии безразличным, и в данном случае Ришелье чувствовал себя более уверенно. Кроме того, в силу общей международной обстановки Голландия была самым надежным союзником Франции, и поэтому ее позиция осталась более или менее благоприятной. Следует подчеркнуть, что только по этому вопросу оценка Ришелье, данная в его мемуарах, в известной мере соответствует реальности; результаты же миссий Шомбера и Дютура изображены в искаженном виде, и уже совсем лживо заявление, будто бы «престиж короля за границей не потерпел никакого ущерба от их (грандов) клеветнических наговоров».[950]

Подводя итоги, нельзя не отметить, что к началу 1617 г. международная обстановка складывалась для Франции гораздо хуже, чем за 2–3 года до того. Это объясняется в первую очередь общим обострением противоречий между габсбургским и антигабсбургским блоками. Вызванное междоусобицей падение международного престижа главного оплота антигабсбургской коалиции — Франции, не могло не стимулировать роста агрессивных тенденций как в Австрии, так и в Испании. Равновесие сил европейских держав, с большим трудом достигнутое Генрихом IV к концу своего правления (равновесие очень хрупкое и державшееся только благодаря укреплению французского абсолютизма), грозило рассыпаться в прах. Фактически оно уже начинало рассыпаться. Смута во Франции продолжалась третий год, разоряя и истощая страну, и ей не видно было конца. Перед лицом опасности со стороны Габсбургов союзники Франции, видя, что помощи от нее ожидать бесполезно, стремились обезопасить себя любыми другими путями. Эта обостряло противоречия внутри самой антигабсбургской коалиции, чем и воспользовались Австрия и Испания.

Большое значение для Франции и всех антигабсбургских государств имело наследование императорской короны после Матвея. Если бы она досталась испанскому кандидату, т. е. правителю Нидерландов Альберту, это означало бы восстановление империи Карла V. Поэтому в данном вопросе Франция продолжала высказывать большую настойчивость,[951] хотя эти ее акции уже не имели прежней силы. В общей лихорадочной международной обстановке кануна Тридцатилетней войны междоусобица во Франции, ослаблявшая эту страну, приобретала исключительна большое значение. Союзники Франции оказывались предоставленными самим себе. Испания и Австрия имели все основания быть уверенными, что Франция будет бессильна помешать им как в их внутренних делах (это имело особое значение для Австрии), так и во внешних. Рассматривая международное положение тех лет в данном разрезе, можно сказать, что внутренняя война во Франции была одним из факторов, ускоривших развязывание Тридцатилетней войны — первой всеевропейской войны.

События во Франции развертывались следующим образом: во второй половине января гранды пошли на открытый разрыв с правительством, и в середине февраля началась третья война.

В течение этих полутора месяцев правительство и принцы выпустили 8 манифестов и деклараций.[952] Все они были рассчитаны на обработку общественного мнения в соответствующем духе. В своих первых манифестах принцы ограничились перечислением нанесенных им «обид», главной из которых они считали ввод королевских гарнизонов в города их провинций. Одновременно с этими заявлениями гранды продолжали набирать войска за границей и внутри страны. В ответ на заявления и действия грандов правительство обвинило Невера в государственной измене. Сразу же после этого Невер выпустил краткий, но очень выразительный манифест: объявляя д'Анкра узурпатором, он отказывался иметь с ним (т. е. с правительством) дело и публично апеллировал к королю, прося у него защиты против «изменнических» действий временщика. Вслед за Невером аналогичный манифест опубликовали и другие принцы (Бульон, Мэн и Вандом). Они заявили, что тирания д'Анкра и — его приспешников дошла до такой степени, что дальше терпеть ее невозможно. Они требовали изгнать д'Анкра, освободить Конде и составить новое правительство из принцев и старых министров. Требования очень характерны: вельможи стремились использовать в своих интересах всеобщую ненависть к д'Анкру и прикрыться авторитетом министров Генриха IV, возросшим после того, как д'Анкр заполнил правительство своими ставленниками.

13 февраля все принцы были объявлены государственными изменниками, а 18 февраля появилась длинная королевская декларация, составленная Ришелье. В ней были подробно разобраны и подчеркнуты истинные цели грандов и указаны несчастья, которые принесет всей стране новая междоусобица. Гранды стремятся лишь к тому, чтобы захватить власть в свои руки и хозяйничать в Париже так же, как они хозяйничают в своих городах; они желают быть в своих провинциях настоящими тиранами. Они внушают народу несбыточные надежды на облегчение, которое бессильны осуществить; они сами отставили старых министров, а теперь требуют их возвращения и т. п. Все эти соображения, бесспорно, были правильны. Но не в них была в тот момент суть дела. На главный пункт манифестов вельмож, которым те из демагогических соображений прикрыли свои основные требования, — пункт о «нетерпимой тирании» д'Анкра— Ришелье не мог ответить вразумительно. В этом коренилась внутренняя слабость правительства д'Анкра, которую оно было бессильно превозмочь и которая должна была вскоре привести его к гибели.

В такой угрожающей обстановке Ришелье пришлось переключиться с дипломатической деятельности на организацию королевской армии.[953] В начале февраля создалась угроза нападения на Париж,[954] и медлить было невозможно. Поэтому главной задачей, вставшей перед правительством, являлось скорейшее получение из-за границы наемных войск; задача же поддержания отношений с иностранными государствами хотя бы на существующем уровне (об улучшении нечего было и думать) отодвигалась на. второй план.

В конце января Шомберу было предписано прекратить свою дипломатическую миссию в Германии и срочно заняться набором 4 тыс. ландскнехтов и 12 тыс. рейтаров.[955] Но получил он этот приказ только 18 февраля, т. е. с большим опозданием. Превратившись, по его выражению, «из посла в скромного армейского генерала»,[956] он принялся за свои новые функции, но сразу же встретил немалые препятствия. В западной Германии уже давно шел набор войск для грандов, и Шомберу пришлось конкурировать с их эмиссарами. Страсбургский городской совет не только не разрешил Шомберу набирать в городе наемников, но и не пропустил через рейнские мосты сформированные им отряды.[957]

Правительству очень нужны были и голландские войска. Ришелье пригрозил выводом французского корпуса из Голландии, но затем предложил Генеральным штатам послать во Францию равное количество голландцев, и в особенности военных инженеров, специалистов по осаде крепостей. В конце концов было решено отправить во Францию частично французов и частично голландцев, всего 4 тыс. человек.[958]

В Швейцарии был организован новый набор.[959]

С середины февраля Ришелье слал французским послам в Италии оптимистическую информацию: у короля будет большая армия (25 тыс. пехоты и 5 тыс. кавалерии, не считая немецких и фландрских наемников); не будет недостатка и в деньгах. Гранды слабы и даже в Германии не могут найти для себя помощи. Уже через неделю король намеревается быть в Реймсе и оттуда руководить операциями, которые не потребуют много времени.[960] Такая информация (которую, кстати, кроме как в Италию, никуда нельзя было послать, так как на Севере ее сразу же оценили бы по достоинству) преследовала цель создать в профранцузских ломбардских государствах хотя бы некоторую уверенность относительно Франции и усилить их позиции в предстоящем примирении ломбардских государств силами испанской дипломатии, которая не преминула бы добиться при этом обеспечения своих интересов.[961]

Поскольку благодаря королевским гарнизонам, расставленным в шампанских городах, гранды оказались прижатыми к северо-восточной границе, путь в центральную Францию для их армии был закрыт. Этот барьер они так и не смогли преодолеть за всю кампанию. Он же закрывал свободный доступ к грандам для дворянства прочих провинций. Поэтому в 1617 г. в их армии не наблюдалось такого значительного скопления родовитых дворян, как в предыдущие годы. Кроме того, почти вся савойская армия состояла из французских дворян, которые не смогли присоединиться к принцам.

Однако манифесты грандов отнюдь не прошли бесследно. Они проникли во все провинции и вызвали повсюду немалое смятение среди дворянства и населения городов. Но эти настроения имели, в основном, пассивную форму, поскольку гранды были изолированы от остальной страны.[962] Впрочем в январе — феврале значительной королевской армии с д'Овернем во главе пришлось пройти по областям Мэна и Перша и рассеять начавшееся было скопление дворянства. В Мансе была даже снесена цитадель, а в других городах, принадлежавших Неверу и герцогу Мэну, расставлены королевские гарнизоны.[963]

Все свои военные силы гранды разместили по городам и крепостям: восточной части Шампани и Иль-де-Франса. В ближайшее время они ожидали подхода новых отрядов из набранных в Германии и Фландрии наемников. Кроме этих районов, создался еще один очаг войны в апанаже герцога Невера, в Нивернэ, куда его жене (вместе со значительной дворянской клиентелой) удалось ускользнуть из Шампани и где она заняла город Невер и другие крепости.

В результате королевскую армию пришлось разделить на три части: одна действовала в Шампани (под командованием Гиза), другая — в Иль-де-Франсе (под командованием д'Оверня) и третья — в Нивернэ (под командованием маршала Монтиньи). Армия Гиза насчитывала да 10–11 тыс. пехоты (швейцарцы и только что набранные французские полки) и 2,5 тыс. человек кавалерии. Ее должны были усилить ландскнехты и рейтары Шомбера[964] (которые успели достичь только границы, так как с убийством д'Анкра война моментально прекратилась). Армия в Пикардии и Иль-де-Франсе состояла примерно из такого же количества пехоты и 2 тыс. всадников. Кроме швейцарцев в ней была фландрская пехота.[965] Армия Монтиньи сперва состояла только из легкой кавалерии и двух пехотных полков; затем она была усилена до 9 тыс. человек.[966]

Военные действия, в точном смысле слова, развернулись на ограниченной территории: в северо-восточном углу Шампани (между Ретелем и Седаном), в северной части Иль-де-Франса и в смежных районах Пикардии (от Суассона до Сен-Кантена) и в Нивернэ. Но передвижения королевских войск происходили по всей северо-восточной части Франции, и население тяжело страдало от постоев и грабежей. Юго-запад был ареной враждебных действий ларошельцев и д'Эпернона. Расставленные в городах королевские гарнизоны оплачивались из местных средств.[967] Вследствие этого война в той или иной мере ложилась тяжелым бременем на всю страну.

Особенно обеспокоено было правительство подозрительным поведением гугенотов. Еще в январе стало ясно, что с присоединением Беарна необходимо подождать, так как оно было совсем не ко времени.[968] Позиция гугенотов становилась все враждебнее, и в начале февраля они решили созвать в Ларошели окружное собрание. «Народ (в Ларошели) с яростью добился этого, и городской совет не посмел воспрепятствовать».[969] Правительство, так же как и ларошельский муниципалитет, не решилось запретить это собрание, хотя оно созывалось явно не для мирных целей. «Раз идет война, — говорили от имени партии гугенотские гранды, — то и мы будем вооружаться».[970] Позиция гугенотских городов была двойственной. Общее смятение умов в связи с тем, что большинство населения отделяло короля от правительства д'Анкра, коснулось и гугенотской буржуазии, но все же подвинуть ее на открытое выступление было нелегко. Отражая ее настроения, Дюплесси-Морне в письмах к прежним государственным секретарям все время указывал на несвоевременность войны в неспокойной стране и заклинал пощадить бедный народ, «которому стало уже совсем невмоготу».[971]

Правительству предстояла война с грандами на северо-востоке и в центре при наличии опасности возникновения ее и в гугенотских провинциях.

Гиз выехал в армию в феврале, но только в начале марта взял небольшую крепость в восточной Шампани, Ришкур. В это же время Монтиньи овладел несколькими мелкими пунктами в Нивернэ. Гранды ответили на это торжественной декларацией от имени «принцев, герцогов, пэров, коронных чинов, губернаторов провинций, сеньеров, дворян, городов и коммун, объединившихся для восстановления власти короля и сохранения королевства»,[972] в которой призывали всех поддержать их усилия и спасти короля от тирании д'Анкра. Несомненно, агитация против итальянца удалась им теперь лучше, чем в предыдущем году. Имя маршала произносилось с проклятиями по всей стране; он стал воплощением всех бед, принесенных междоусобицей. В столице установился полицейский террор, и на площадях были воздвигнуты виселицы. В феврале и в марте публично казнили двух дворян, вербовавших наемников для грандов, причем дворянство попыталось спасти осужденных, но безуспешно. Швейцарцы окружили эшафот плотным кольцом, чтобы оттеснить волновавшуюся и роптавшую толпу.[973]

Правительство лишило грандов и их приверженцев всех должностей.[974] В провинции Мэн были отставлены все чиновники герцога и заменены королевскими.[975] Но эти решительные и крутые меры были скорее декорацией. На деле, правительство в целом и Ришелье в частности вынуждены были вести себя совсем иначе. Обнаружилось, что королевская армия, состоявшая из дворян под командованием вельмож «королевской» партии, была мало приспособлена для войны со своими же собственными собратьями по сословию и плохо повиновалась правительству. Гиз действовал настолько медленно, что Ришелье пришлось направить к нему в качестве подстрекателей (и шпионов) двух офицеров, а когда их. прибытие в армию привело к скандалу — он уступил и извинился.[976] Письма Ришелье к Гизу наполнены просьбами поторопиться, письма ко роля (писанные тем же Ришелье) полны такими же приказами.[977] Гиз не потрудился даже сообщить официально о взятии Ришкур а, и Ришелье узнал об этом от посторонних лиц.[978] Монтиньи действовал примерно в таком же духе. Королю пришлось несколько раз приказывать Гизу и Монтиньи срывать замки и крепости сразу же после овладения ими.[979] Ришелье послал в армию Монтиньи своего брата, маркиза Ришелье,[980] чтобы иметь достоверную информацию и воздействовать на маршала в соответствующем духе. Он писал брату 14 марта: «Ради бога, ускорьте дела всеми доступными средствами и спешите начать осаду города Невера».[981] Но все эти меры мало помогали. Осады городов затягивались, драгоценное время утекало. Если так осуществлялось руководство армией, то по отношению к отдельным командирам отрядов, находившихся вдалеке от Парижа, невозможно было применить никаких мер воздействия. Восемь раз в течение двух месяцев Ришелье давал распоряжения полковнику Сен-Шамону, требуя его прибытия с полком в армию Монтиньи (куда срочно требовалось подкрепление), но тот так и не исполнил приказа.[982] Гвардейскому полковнику Витри 9 марта было дано распоряжение отправиться в шампанскую армию, но он умудрился 3 недели не отправлять своей роты,[983] а сам так и остался в Париже (он был в заговоре и 24 апреля убил д'Анкра; отсюда его нежелание покидать Лувр). В разгар военных действий и в пору натянутых отношений с д'Эперноном Ришелье был вынужден обращаться к нему для утверждения кандидатов на вакантные офицерские должности,[984] так как без согласия д'Эпернона (как генерального полковника всей французской пехоты) эти назначения не имели бы силы. Стремясь задержать по дороге отряды, набранные для грандов в Севеннах, Ришелье писал лионскому губернатору д'Аленкуру (сыну Вильруа): «Заклинаю вас всем, чем только могу, помогите хоть чем-нибудь».[985] На общем фоне льстивого и пышного эпистолярного стиля епископа Люсонского такие фразы звучат как выражение его крайнего нетерпения, почти отчаяния.

С дворянами надо было торговаться, покупать их верность посулами, дарами, военными должностями; их надо было переманивать от грандов, улещивать их любезностями.[986] Легкой кавалерии не было выплачено жалованье за предыдущие месяцы; она потребовала его в конце марта. Война была в разгаре и медлить не приходилось: оплата была произведена быстро. Король (т. е. Ришелье) писал при этом Гизу: «Рассудите из этого, что, поскольку я так исправно оплачиваю мои войска, резонно требовать от них такой же исправной службы».[987] Иными словами, король и его армия были связаны скорее отношениями наемничества, а не воинским долгом, верностью монарху и т. п.

С такой неповоротливой, пропитанной еще феодальными отношениями и нравами армией Ришелье должен был осуществлять задуманный план, заключавшийся в энергичном и быстром натиске на грандов.

* * *

После взятия нескольких мелких крепостей в Нивернэ Монтиньи занял город Кламси. Характерна история этой «победы». Кламси, средний по размерам укрепленный город, был обещан в качестве добычи солдатам армии Монтиньи, которые уже начинали роптать из-за того, что в этой войне им пока что нечем поживиться. Горожане, видя, что помощи ждать неоткуда, предложили выкуп в 24 тыс. ливров. Монтиньи занял город в начале марта, взял выкуп, но затем вероломно отдал город солдатам на разграбление.[988] После этого его армия отправилась осаждать Невер. Но для штурма этого прекрасно укрепленного города у Монтиньи не было сил. Он требовал подкреплений и артиллерии; Ришелье все время обещал. Но Сен-Шамон, которому было приказано усилить своим отрядом армию Монтиньи, так и не явился в Нивернэ. Осада Невера затянулась. За несколько дней до смерти д'Анкра герцогиня (она вела оборону города) вступила в переговоры с Монтиньи. Рано утром 24 апреля Ришелье составил депешу, в которой отверг предложенные герцогиней условия сдачи (на которые, кстати сказать, соглашался Монтиньи), но к полудню того же дня сам был лишен власти.[989] Таким образом, из задуманной Ришелье быстрой кампании по очистке провинции от военных сил герцога Невера ничего не получилось. После известия об убийстве д'Анкра герцогиня открыла ворота. Монтиньи со своей армией вошел в город и был принят как гость.[990]

Чтобы подчинить правительству Шампань, надо было взять три сильно укрепленные крепости: Шато-Порсьен, Ретель и Мезьер, для чего требовалась сильная артиллерия, которую переправили в армию Гиза из Шалона, Орлеана и Амьена. 30 марта был взят город Шато-Порсьен, а гарнизон крепости — тысяча человек — отпущен на почетных условиях.[991] Королевская артиллерия решила и судьбу Ретеля: 18 апреля он был сдан на таких же условиях. После этого Гиз почти вплотную подошел к границе и к Седану, что вызвало чрезвычайную тревогу среди гугенотов. Но вместо того, чтобы начать осаду Мезьера, армия Гиза, подкрепленная кавалерией, была послана на границу, чтобы воспрепятствовать проникновению во Францию рейтаров и карабинеров которые шли из Германии на соединение с войсками грандов.[992] Этот маневр прервало известие о смерти д'Анкра. Кампания в Шампани привела к страшному разорению провинции.[993] Королевской армии не удалось уничтожить военные силы грандов, так как для этого она была недостаточно сильна.

Главным театром военных действий стал Иль-де-Франс. Здесь, недалеко от Парижа, были сосредоточены основные силы принцев. Они ввели сильные гарнизоны в Лафер, Лан, Пьерфон, Суассон, Куси, Шони и Нуайон.[994] В связи с этим армию д'Оверня сделали наиболее многочисленной и хорошо снабдили артиллерией (уже в начале кампании у д'Оверня было 25 пушек и много боеприпасов). Кроме того, д'Анкр усилил ее фландрскими наемниками.[995] Д'Овернь начал военные действия с бомбардировки Пьерфона, крепости XIV в., считавшейся неприступной, взял ее 2 апреля и разрушил;[996] затем приступил к осаде Суассона. Горожане не имели ни малейшего желания выдерживать осаду и «заботливо» внушали Мэну (введшему гарнизон вопреки желанию городского совета), что его «драгоценная» жизнь подвергается такой опасности, что герцог поступит благоразумнее, если покинет город. Такого же мнения придерживались и некоторые офицеры из свиты Мзна, указывая, что, опираясь на сильные гарнизоны в окрестных городах, он сможет помешать осаде Суассона, тогда как в городе он будет зависеть от весьма неблагоприятных для него настроений горожан. Но Мэн считал, что, уехав из Суассона, он потеряет город, так как горожане (несмотря на сильный гарнизон в цитадели) немедленно его сдадут. Поэтому он остался и руководил обороной города.[997]

Как и раньше, гранды были сильны своей дворянской кавалерией, которая отличалась в успешных вылазках. В то время как армия д'Оверня начала рыть траншеи и окапываться около Суассона, Мэн быстрым кавалерийским налетом на один из пригородов Суассона разбил размещенные там королевские части и захватил пленных и знамя. Расположенные рядом фландрские наемники д'Анкра не двинулись с места на помощь своим товарищам. Они вообще желали подчиняться только своему полковнику, а тот считал себя подчиненным лишь д'Анкру. Легко себе представить, какие отношения были между фландрскими наемниками и остальной королевской армией. В ответ на вылазку Мэна д'Овернь усилил бомбардировку города, многие дома в Суассоне были разрушены, жители убиты. Горожане снова просили Мэна пощадить и их и себя, но тот ответил, что ради «борьбы с тираном» не пожалеет собственной жизни. Известие о смерти д'Анкра застало д'Оверня в приготовлениях к штурму города, причем оно было ему сообщено, осажденными, к которым гонец от короля прибыл раньше, чем к д'Оверню. На бастионе появился солдат, кричавший: «Война кончена! Ваш господин, маршал д'Анкр, убит; король, наш господин, велел убить его!». Ворота Суассона были открыты, и д'Овернь с армией вошел в город.[998]

Если рассматривать эту кампанию с точки зрения военных действий, то может создаться впечатление, что благодаря превосходству артиллерии она протекала для правительства успешно. Последнее в своих письмах к губернаторам, к гугенотам и за границу все время подчеркивало свои военные успехи.

Однако, на деле, положение и королевской армии и правительства в целом было далеко не блестящим. Его осложняли три обстоятельства: нарастание конфликта с гугенотами, появление новой аристократической группировки (так называемой «третьей партии») и неудачи за границей. Ко всему этому добавились и финансовые затруднения.

Правительство не смогло воспрепятствовать окружному собранию гугенотов в Ларошели[999] и собранию гугенотского дворянства в Фижаке. Опираясь на них, Сюлли предложил правительству посредничество в примирении с грандами, а депутация от Ларошельского собрания прибыла в Париж с еще более резким манифестом, чем манифесты грандов, и требовала аудиенции у короля.[1000] Депутацию не приняли и от посредничества Сюлли отказались. Но в предвидении всеобщей конференции гугенотов, назначенной (без королевского разрешения) на 15 апреля, правительству необходимо было принять срочные меры. Ришелье начал с того, что запросил мнение такого опытного и авторитетного политика, как Дюплесси-Морне.[1001] Тот ответил, что у гугенотов есть все основания для вооружения, ибо по всей стране разгорается междоусобица и обе стороны наводняют Францию иностранными наемниками. При таких обстоятельствах гугеноты должны позаботиться о своей безопасности, и конференция должна быть созвана. Но, удовлетворив претензии гугенотов (обещания, данные правительством по Луденскому договору, и некоторые новые пожелания частного характера), правительство сможет смягчить остроту положения, что весьма желательно, ибо успехи королевской армии еще не решают дела. «Гражданская война, — поучал молодого министра многоопытный ветеран междоусобных войн, — имеет ту особенность, что, будучи подавлена в одном месте, вспыхивает в другом».[1002]

Таким образом, позиция Дюплесси-Морне в 1617 г. (отражавшая мнение гугенотских городов) сильно отличалась от его поведения в 1616 г. Тогда он осуждал антиправительственные выступления гугенотских грандов и дворян, теперь он их оправдывал. Считая правительство д'Анкра ответственным за новую междоусобицу, он, так же как и гранды, имел с Людовиком XIII тайные сношения, намеки на которые встречаются в его письмах.[1003] Несомненно, что выражение «служба королю» (service du rоу) приобрело в его устах такой же смысл, как и в среде германских протестантов.

Позиция гугенотов имела для правительства огромное значение. Оно могло выдержать борьбу с партией грандов, могло даже выйти из этой борьбы победителем, но при непременном условии нейтралитета гугенотов.[1004] Луденский мир показал, что союз грандов с гугенотами делал врагов правительства (даже при отсутствии поддержки их городами) такой силой, которая в военном отношении превосходила силу королевской армии. Поэтому Ришелье и спешил разбить принцев в Шампани и Иль-де-Франсе, рассчитывая принудить их к капитуляции до того, как гугеноты организуют свое выступление. Стремясь выиграть время, он пошел на уступки,[1005] но одновременно усилил гарнизоны в городах на север от Ларошели (в Ниоре, Фонтенэ, Партенэ и Маране) и постарался воспрепятствовать наборам войск для принцев в Пуату.[1006]

Уступки, сделанные правительством, продемонстрировали его слабость, и ему не удалось предотвратить созыв гугенотской конференции,[1007] срок которой (15 апреля) приближался и которая обещала быть очень бурной, так как позиции гугенотских грандов ввиду общего недовольства правительством д'Анкра усилились не менее, чем позиции других вельмож.[1008] Гугенотские гранды и даже осторожный Дюплесси-Морне заявили правительству, что не потерпят никаких военных действий по отношению к Седану, оплоту гугенотов на крайнем востоке Франции.[1009] Такое заявление означало, что у принцев не только оставалось прочное убежище на случай, если бы королевская армия взяла Суассон и Мезьер, но что даже при таком плачевном для них исходе войны они получили бы сильную помощь. Такие действия гугенотов заставили бы правительство разделить свои силы между восточными и западными провинциями и привели бы его к поражению.

Понятно поэтому «страстное желание» Ришелье сохранить во что бы то ни стало мир с гугенотами. Но в предвидении неотвратимого с ними разрыва и необходимости войны на два фронта Ришелье уже в апреле стал подготовлять почву, намереваясь получить от духовенства значительную денежную помощь на войну с гугенотами. Из его переписки с д'Анкром явствует со всей определенностью, что правительство имело еще одну возможность получения быстрой и эффективной помощи. Испания не только предлагала, но прямо навязывала правительству свои войска, находившиеся во Фландрии и западной Германии, под командованием Спинолы. Нечего и говорить, что такая «помощь» была бы опаснее врага и означала на деле испанскую интервенцию. Ришелье совершенно искренне всячески стремился ее избежать,[1010] но дальнейший ход междоусобицы мог привести к такому финалу и помимо его воли.

Собравшись в Ларошели 15 апреля, гугенотская конференция выжидала исхода военных операций в Иль-де-Франсе. Осада Суассона затягивалась, а от ее исхода зависело многое. Но, как известно, кончилась она совершенно неожиданным образом, в связи с чем пришлось изменить позицию и гугенотам.

Казалось, готовы были оправдаться слова Дюплесси-Морне о том, что гражданская война, будучи подавлена в одном месте, неизбежно вспыхивает в другом. В марте отчетливо обозначился третий очаг смуты. Возникла так называемая «третья партия». В нее входили все вельможи и губернаторы, считавшиеся до тех пор «лояльными»; Ледигьер, Монморанси (губернатор Лангедока), Бельгард (губернатор Бургундии), д'Аленкур (губернатор Лиона), д'Эпернон и другие. Они решили набрать армию в 35–40 тыс. человек (часть ее уже была набрана, так как Ледигьер и д'Эпернон располагали значительными военными силами) и идти на Париж, чтобы «освободить короля от тирании д'Анкра». А для сего они конфисковали в своих провинциях всю королевскую казну («для блага короля») и предложили гугенотам соединиться с ними. На стороне этой «третьей партии» выступили даже парламенты соответствующих провинций (Тулузы, Бордо, Гренобля и Дижона).[1011]

В лозунгах и в образе действий третьей[1012] партии не было ничего, что отличало бы ее от сражавшихся с королевской армией в Шампани и Иль-де-Франсе вельмож или от гугенотских грандов. Ее выступление на политическую арену означало дальнейшее расширение дворянско-аристократического мятежа, втягивание в него губернаторов и вельмож всех провинций, вплоть до самых отдаленных. Казавшееся близким поражение грандов на востоке страны означало победу правительства над одной из группировок феодальной аристократии, но эта победа ставила под угрозу привилегии и права всех губернаторов. Отсюда их заинтересованность в отпоре правительству. Раздоры и распри в среде вельмож мешали им образовать дельную и монолитную партию и одновременно выступить против правительства в защиту своих кастовых интересов. Но успехи правительства неизбежно вызывали выступления всех прочих грандов. В XVI в. размежевание между ними (очень нестойкое) проходило по признаку вероисповедания. В начале XVII в. этот признак исчез почти совсем, и резче проступило размежевание по группам провинций (юг, запад, восток, центр). Но и оно не являлось определяющим, так как возникновение тех или иных группировок грандов зависело от многих частных причин. Итак, правительство было поставлено перед фактом нового мятежа в южных и западных провинциях страны.

Ришелье попытался всякими уступками в частных вопросах задержать открытое выступление третьей партии. Он одаривал ее вождей, предоставляя им военные должности, торговался с Ледигьером относительно предоставления ему новых губернаторств (Ледигьер желал получить Гиень).[1013] Правительство всеми силами стремилось поскорее закончить военные операции против Мэна и Невера, чтобы развязать себе руки и встретить с достаточными силами войска третьей партии или же вступить с ними в переговоры, опираясь на одержанную победу и значительную армию.[1014]

Угроза дальнейшего расширения смуты чрезвычайно осложняла внешнеполитическое положение Франции. Яков I вознамерился созвать конференцию английских и французских кальвинистов для обсуждения якобы чисто религиозных вопросов.[1015] Ришелье не мог не усомниться в истинности такой мотивировки, так как англо-французские отношения продолжали ухудшаться. Выяснилось, например, что, обещая французскому правительству не оказывать тайной помощи принцам, Яков I собирался оказывать ее открыто. Констатируя полный провал попытки склонить Англию на сторону правительства, Ришелье предписал своему чрезвычайному послу немедленно вернуться во Францию.[1016]

Голландское правительство, если и не проявляло в действиях свое отрицательное отношение к правительству д'Анкра, то в беседе с чрезвычайным послом Лану не сочло, однако, нужным его скрывать.[1017] В середине марта оно поставило перед французским правительством вопрос о необходимости прекращения войны с принцами[1018] и в дальнейшем не препятствовало набору войск для принцев на голландской территории.[1019] Ришелье всеми мерами торопил присылку части французского корпуса из Голландии, но ему не удалось преодолеть нарочитую медлительность голландских властей. Он желал, чтобы эти войска пришли во Францию под командованием Генриха Оранского, так как это было бы доказательством отрицательного отношения Оранских к грандам.[1020] Но и это ему не удалось.[1021]. Не отказывая официально в помощи, голландское правительство приложило немало усилий, чтобы на деле этой помощи не оказать.

В марте — апреле еще более ухудшились отношения с германскими князьями. Просьбы Ришелье о запрещении наборов войск для грандов не помогли, и для них формировались все новые и новые отряды. Приходилось заботиться хотя бы о том, чтобы воспрепятствовать их продвижению во Францию. Но меры, предпринятые Ришелье в отношении рейн-графа, архиепископа кельнского и герцога лотарингского, не привели к успеху.[1022] Гизу пришлось отложить осаду Мезьера и отправиться к границе, чтобы помешать иностранным отрядам принцев вступить на французскую территорию. Но дело этим не ограничилось.

16 апреля германские протестантские князья собрались в Гейльбронне и отправили Людовику XIII коллективное письмо, в котором осуждали дипломатию Ришелье и указывали на необходимость немедленного прекращения войны с грандами и справедливого рассмотрения их обид и претензий. В противном случае, указывали князья, «во Франции разыграется кровавая трагедия», и подданные короля (т. е. гранды и гугеноты, — А.Л.) прибегнут к помощи всех сторонников короля не только во Франции, но и за границей.[1023] Зная смысл термина «служба королю», нетрудно понять, что князья, резко отделяя Людовика XIII от правительства д'Анкра, предупреждали короля о своем намерении поддержать принцев и гугенотов. Война внутренняя грозила перерасти во внешнюю. Эта опасность висела в воздухе и вызывала повсеместную тревогу. Последняя усугублялась тем, что и во Фландрии и в северной Италии были сосредоточены значительные испанские войска, которые только и ждали предлога для того, чтобы вмешаться в междоусобицу во Франции. «Чего можно от всего этого ожидать, кроме как разорения и неминуемой погибели, поражения от врагов и ущемления от тех, кто под маской дружбы и союза не преминет вторгнуться вместе с врагами в нашу страну»,[1024] писал один из современников, несомненно, вспоминая при этом об иностранной интервенции 1590-х годов.

К середине апреля 1617 г. правительство д'Анкра, несмотря на свои военные успехи, находилось в крайне тяжелом положении. К тому же у него не было денег. Уже в начале декабря 1616 г. обнаружился дефицит в полмиллиона ливров, вызванный главным образом щедростью правительства д'Анкра по отношению к откупщикам. Присутствие в этом правительстве Барбена привело к тому, что только за декабрь[1025] 1616 г. Королевский совет, предоставив льготы откупщикам, снизил их взносы по откупам не менее чем на 130 тыс. ливров.[1026] Мотивировкой этих льгот было «разорение» откупщиков в результате междоусобицы (захват денег грандами, сокращение торговли и поступлений по косвенным налогам и т. д.). Тогда же правительство сделало заем у одного из крупнейших финансистов в размере 900 тыс. ливров.[1027] 15 декабря был оформлен новый заем в 250 тыс. ливров;[1028] 29 и 31 декабря — еще два займа на общую сумму в 1060 тыс. ливров.[1029] Все эти займы на общую сумму в 2210 тыс. ливров были заключены под доходы первого полугодия 1617 года (налоги, доходы от продажи вновь созданных должностей, увеличение налога на соль, субсидии от провинциальных штатов и т. п.[1030]). В марте — апреле 1617 г. подобные же займы под поступления второго полугодия 1617 года достигли 2 миллионов ливров, а займы под поступления трех следующих лет (1618–1620) составили 1800 тыс. ливров.[1031] Иными словами, с декабря по апрель было истрачено на войну 6 миллионов ливров, сумма по тем временам чрезвычайно крупная, если учесть, что годовой государственный доход тех лет составлял около 30 млн. ливров. Несмотря на займы, доставлявшие финансистам огромные барыши, правительство было без денег. Оно задерживало выплату жалованья чиновникам и пенсий иностранным государям.[1032] Ришелье вынужден был просить принца Жуанвиля (одного из Гизов) нанять 1200 пехотинцев на свои средства.[1033] Накануне убийства д'Анкра он оказался перед необходимостью ссудить полторы тысячи ливров своих собственных денег, так как «средства е. в. (т. е. короля, — А.Л.) иссякли».[1034] Кредит был исчерпан, и, по-видимому, не потому, что иссякли капиталы финансистов, которым так легко и привольно жилось при наличии Барбена в составе правительства, но потому, что сгустившаяся до предела атмосфера недоверия к правительству д'Анкра внушила серьезную тревогу даже кредитовавшим его финансовым тузам.[1035]

Учитывая все эти осложнения, Ришелье в первых числах апреля начал тайные переговоры с грандами о мире. К принцам был послан в неофициальном порядке с поручением прощупать их намерения личный друг епископа Люсонского, капуцин отец Жозеф,[1036] который впоследствии, в пору могущества кардинала, стал его ближайшим помощником. Он побывал у Невера и Мэна, которые заявили, в той или иной форме, что не пожалеют жизни ради борьбы с наглым узурпатором, оттеснившим от власти законного короля и правившим с помощью своих ставленников, что к ним идут значительные подкрепления и что, если понадобится, они не остановятся перед тем, чтобы ввести во Францию кого угодно, вплоть до турок и самого черта.[1037] Если д'Анкр поставил их перед необходимостью выбирать между Бастилией и войной, то они выбрали последнее, тем более что их союз с гугенотами должен быть вскоре оформлен. Единственным условием, при котором они соглашались приступить к мирным переговорам, было гарантированное обещание со стороны правительства о возобновлении того порядка, который был установлен после Луденского мира (т. е. до ареста Конде).[1038] Это требование означало отставку всех министров, удаление д'Анкра, освобождение Конде и всевластие феодальной аристократии.

Следовательно, попытка пойти на примирение с грандами на приемлемых для правительства условиях провалилась. Весьма вероятно, что д'Анкр не знал об этих тайных переговорах. Во всяком случае, несомненно, что, когда Ришелье попробовал заговорить с ним о необходимости мира, между д'Анкром и его министрами произошла ссора.[1039] Д'Анкр перестал доверять кому бы то ни было, даже д'Оверню,[1040] подозревая его в сговоре с грандами. В свою очередь Ришелье, чувствовавший, что почва начала гореть под его ногами, решил, пока не поздно, разорвать с д'Анкром и просил у королевы отставки.[1041] Мария Медичи обещала дать ответ через неделю, но этот срок не успел истечь, как д'Анкр был убит.

Заговор, душой которого был любимец Людовика XIII Люин, был задуман давно. В него было вовлечено несколько гвардейских офицеров, в том числе гвардейский полковник Витри.

Сперва предполагалось, что король при первом же удобном случае убежит к грандам и во главе их армии пойдет на Париж. В марте д'Анкр проектировал вывезти Людовика XIII в Компьень или в Реймс, очевидно, для того, чтобы показать, что война ведется не только от имени короля, но и самим королем. Эта поездка была окончательно решена в начале апреля, но 8 апреля было объявлено об ее отмене.[1042] Причиной тому было возникшее (как потом оказалось, вполне обоснованное) подозрение, что король поддерживает тайные сношения с грандами. Вызванный в связи с этим из Нормандии в Париж, д'Анкр решил сменить все окружение короля, услать в армию его гвардию, находившуюся в Лувре, и удалить Люина. Были пересмотрены капитаны городской милиции Парижа, и лица, неугодные маршалу, были намечены к отставке. Заговорщики поняли, что медлить нельзя. Утром 24 апреля, когда д'Анкр в сопровождении большой свиты (свыше 200 дворян) явился в Лувр, большие ворота замка были закрыты раньше, чем вся свита успела войти. Витри со своими двумя сыновьями, пряча под плащами пистолеты, пропустили вперед маршала, занятого чтением письма, и зашли ему за спину, отрезав его от свиты. Д'Анкр был убит наповал, никто из его дворян не оказал никакого сопротивления. Король и Люин, готовые к бегству в случае неудачи, в страшном волнении ожидали исхода. Крики «Vive le roy!» известили их о случившемся. Витри удалил из Лувра гвардию королевы и подверг Марию Медичи домашнему аресту. Леонора была арестована и отправлена в тюрьму Консьержери.[1043] Барбен, также был арестован и помещен в Бастилию. От Манго была отнята печать без соблюдения каких бы то ни было церемоний. Парламент отнесся к этому так, как будто бы Манго и не был никогда хранителем печати.[1044] Когда Ришелье явился в Лувр и осмелился заглянуть в галерею, где Людовик XIII стоя на бильярде, принимал восторженные поздравления от толпы дворян и горожан, заполнивших все помещения дворца, он услышал от короля следующие слова: «Благодарение богу, мы избавлены нынче от вашей тирании».[1045] Это означало полную отставку. Ришелье пришлось удалиться.

Людовик XIII призвал Вильруа, Жанена, Силлери и Дювера и облек их полномочиями министров. Королеву решили сослать в Блуа. Повсюду были разосланы гонцы с письмом от имени короля. В нем указывалось, что виной всех бедствий, обрушившихся на народ в связи с междоусобицей, были супруги Кончини. Д'Анкр злоумышлял на жизнь короля, поэтому последний был вынужден прибегнуть к самозащите и избавиться от узурпатора насильственным путем. Мера эта была предпринята в критический момент, когда вся Франция готова была взволноваться. Война с принцами окончена, и король решил править сам.[1046]

Всеобщая ненависть к д'Анкру, который стал в глазах всего населения (начиная от парламентов и кончая простым народом) воплощением произвола и бедствий, принесенных разорительной для страны междоусобицей, была причиной всеобщей радости, о которой свидетельствуют все источники. Гранды, парламенты, города — все спешили изъявить королю свой восторг по поводу его истинного воцарения и ликвидации смуты. Молниеносное окончание «растаявшей как дым» войны было главной причиной этих непритворных восторгов. Убийство маршала в небывалой степени подогрело роялизм не только привилегированных сословий, но и роялистские иллюзии широких народных масс. Гранды, внезапно лишившиеся обоснования затеянной ими войны, также рассчитывали на уступки со стороны короля, во имя интересов которого они якобы воевали.

* * *

На правление д'Анкра пришелся кульминационный этап гражданских войн второго десятилетия XVII в. Накопив за предыдущие годы силы и влияние, феодальная аристократия в целом (т. е. все принцы, губернаторы и гугенотские гранды) образовала партию, превосходящую как в военном, так и в дипломатическом отношении силы правительства.

Однако в 1616–1617 гг. сила феодальной аристократии заключалась не столько в военном превосходстве ее армии, помощи из-за границы и т. д., но в той моральной и политической поддержке, которую лозунги принцев приобрели в населении Франции. Полная изоляция правительства д'Анкра была делом их рук, плодом их агитации. Но основная причина этой изоляции заключалась в раздражении и гневе широких народных масс на бессмысленную в их глазах междоусобицу, истощавшую их силы, обременявшую их новыми налогами, несшую им лишь разорение. На имени иностранца народ сосредоточил свою ненависть. Следует подчеркнуть еще раз, что, несмотря на все усилия грандов, эта ненависть к д'Анкру отнюдь не сопровождалась признанием принцев вождями в борьбе с узурпатором. Увлечь за собой массы, как это было в XVI в., грандам не удалось.

Таково же было и отношение буржуазии. Возмущенное своеволием д'Анкра чиновничество также видело в нем лишь узурпатора. Почему же д'Анкр шел напролом, как бы не видя ожидавшей его пропасти?

В августе 1616 г. вопрос ставился так: власть могла находиться в руках грандов (с подчинением им Конде) или в руках д'Анкра. Роль старых министров, Вильруа и Жанена, была кончена именно потому, что феодальная аристократия была врагом их политики, защищавшей абсолютистский строй. Но собирался ли д'Анкр защищать основы французского абсолютизма? Какие цели он себе ставил?

Его личные качества, бесспорно непривлекательные, должны отступить на задний план. Невежественный и жадный авантюрист, использовавший государственную казну для своего обогащения, зарвавшийся выскочка, веривший в свою звезду с чисто итальянским суеверием, д'Анкр меньше всего думал и заботился о национальных интересах Франции и весьма мало считался с нравами и обычаями страны, куда его занесла фортуна. Политика старых министров, стремившихся путем уступок принцам выиграть время и сгладить острые углы при помощи: лавирования и осторожной дипломатии — эта политика была для. д'Анкра невозможна и неприемлема. Он не мог и не желал ждать. Удача его политической карьеры могла осуществиться лишь рискованными и быстрыми действиями. Он не имел никакой социальной поддержки. «Верность» его дворянской клиентелы была оплачена золотом и в критический момент лопнула, как мыльный пузырь. Министры д'Анкра были его креатурами и разделяли со своим патроном ненависть народа. Гранды не могли сомкнуться с ним, ибо их успех в 1616 г. был в значительной степени обусловлен использованием всеобщей ненависти к итальянцу. Они не желали терять своей популярности сотрудничеством с д'Анкром, который был им совершенно ненужен. Таким образом, у грандов не было иного выхода, кроме продолжения борьбы за власть, а у д'Анкра не было иного выхода, кроме войны с грандами, и не была других средств для ведения этой войны, как союз с финансистами и использование новых, всецело от него зависящих, лиц в качестве министров.

Сама по себе война с феодальной аристократией отнюдь не означала отказа от абсолютистской политики. Но война в тех условиях и при той. международной обстановке затягивала и разжигала междоусобицу и потому объективно влекла за собой длительную разруху в стране, обнищание народа и ослабление центральной власти. Устойчивости абсолютизма надо было добиваться иными, более осторожными средствами.

Как же Ришелье оценил тогда политику д'Анкра и свою деятельность в 1616–1617 гг.? Об этом можно судить по его черновым заметкам, составленным в марте 1618 г. для самооправдания в предвидении судебного процесса над Барбеном.[1047] В этих записях, сделанных только для себя, он не видит в своей политике никаких ошибок и считает ее продолжением политики старых министров. Однако своим настойчивым желанием уйти в отставку еще до катастрофы он осудил политику д'Анкра и фактически опроверг свои же доводы. Что же касается дальнейшей деятельности Ришелье, как до прихода к власти в 1624 г., так и в особенности потом, то одной из его характерных черт, обеспечивших ему успех, было ясное понимание стоявших перед ним задач в сочетании с не менее ясным учетом реальных возможностей для осуществления этих задач. Это драгоценное для политика качество он приобрел в результате большого жизненного опыта, и катастрофа 24 апреля 1617 г. должна была сыграть при этом немаловажную роль.

Глава VII.

Правление Люина (1617–1620)

ризвав в Королевский совет старых авторитетных министров своего отца, Людовик XIII еще больше укрепил свою популярность.[1048] Старые советники имели репутацию осторожных политиков, стремившихся избежать острых столкновений и смут, а их отставка во время правления д'Анкра привлекла к ним всеобщую симпатию. Присутствие Вильруа, Жанена, Силлери и Дювера в Королевском совете было расценено как возвращение к политике Генриха IV, знаменовавшей внутренний мир, в котором больше всего нуждалась измученная междоусобицей и истерзанная грабежами солдатчины страна.[1049]

Для упрочения мира требовалось разрешить несколько неотложных задач — принудить грандов к повиновению, покончить с гугенотской конференцией в Ларошели, освободить страну от всех войск, восстановить международный престиж Франции и противодействовать агрессии Испании в северной Италии.

Настоящим правителем Франции стал не король и не старые министры, а Люин. Получив в дар все личное имущество д'Анкра и часть его должностей, породнившись с аристократическими семьями, он оказался самым богатым и могущественным человеком во Франции, подчинив Людовика XIII своему влиянию. Но в своей политике, внешней и внутренней, он широко использовал (особенно на первых порах) опыт, связи и знания старых министров.[1050]

Почти все принцы один за другим явились в Париж и выразили королю свою покорность.[1051] Смерть д'Анкра лишила их того лозунга, который один давал им популярность и силу.[1052] Охватившая страну радость при известии о конце ненавистного всем итальянца в один час сделала их генералами без армий.[1053] Поэтому принцам ничего не оставалось делать, кроме как ехать в Париж.[1054] Нужно думать, что, узнав о составе нового правительства, они сразу же поняли, что остались в дураках. Но для организации новой войны необходимо было время.

Неожиданный исход событий поставил в затруднительное положение и Ларошельскую конференцию гугенотов: она оказалась в полном одиночестве и в более чем трудной роли мятежника в замиренном государстве. Она послала к королю депутацию с изъявлениями покорности, но король отказал в аудиенции, а при дворе депутатам посоветовали незаметно распустить конференцию, что и было сделано.[1055] Покорность королю пришлось выражать депутатам от национального синода гугенотских церквей.[1056]

Наиболее трудной задачей был роспуск войск, так как на это нужны были большие деньги. На шампанской границе стояли набранные для принцев рейтары, которые не желали оттуда уходить, не получив следуемых им по контракту денег (200 тыс. ливров), и угрожали грабежом французских территорий.[1057] Гизу было приказано отогнать их от границ,[1058] а затем распустить часть своей армии, расставив другую часть по пограничным крепостям. Необходимо было расплатиться и с набранными Шомбером ландскнехтами.[1059] На все это ушло около полутора миллионов ливров, что еще больше увеличило дефицит в бюджете. Но все же, пока что, народ получил облегчение; в деревнях не стало войск, а города перестали нести стражу и караулы.[1060]

Но этого было недостаточно. Важнейшей задачей в тот момент было пресечение возможности новой войны. Для этого требовалось хоть в какой-то мере удовлетворить притязания родовитого дворянства, а также восстановить равновесие в бюджете, т. е. изыскать средства на покрытие долгов, и притом без увеличения налогов. Правительство немедленно приступило к предварительной работе. Было запрошено мнение влиятельных лиц по вопросу о созыве совещания, которое должно было обсудить конкретный план реформ. Дюплесси-Морне предложил создать специальную комиссию, которая подготовила бы материал, а затем созвать собрание нотаблей.[1061] По-видимому, так и было сделано, ибо собранию нотаблей был предложен уже выработанный список предполагавшихся реформ, на которые нотабли должны были дать ответ.[1062]

Однако чрезвычайные события в северной Италии помешали быстрому созыву совещания, и оно состоялось только в декабре. В течение лета и осени почти все внимание правительства было поглощено итальянскими делами.[1063]

Ранней весной 1617 г. для Испании наступила, казалось, самая благоприятная пора осуществить свои агрессивные планы и использовать распри во Франции для захвата Монферрата и Мантуи. Милан, «ключ всей испанской монархии»,[1064] был центром, откуда исходила эта агрессия. В апреле миланский губернатор открыл военные действия.[1065]

В ответ новое французское правительство объявило всем своим и иностранным послам, что Франция теперь достаточно сильна и будет помогать своим попавшим в беду союзникам, т. е. Савойе и Венеции. Одновременно оно предложило враждующим сторонам прервать военные действия и начать переговоры. Предвидя, однако, со стороны Испании проволочки, а возможно и отказ, король приказал нескольким полкам расположиться у самой границы Савойи, чтобы «утешить этой демонстрацией» герцога Савойского и «расположить испанцев к примирению».[1066] Но правительство отнюдь не желало ввязываться в войну, на которую не было никаких средств и которая была очень опасна для неокрепшей еще власти.

Несомненно, Испания учла это обстоятельство и, невзирая на заявление Людовика XIII и его посла, начала в конце мая осаду Верчелли. Тогда французское правительство изменило — план действий. На торжественном заседании Королевского совета в присутствии грандов и коронных чинов было принято решение о посылке герцогу Савойскому 12-тысячной армии под началом Ледигьера и д'Оверня, а Вильруа обвинил испанского посла в том, что именно он является «причиной всего зла, поскольку он изобразил своему королю Францию настолько слабой и расстроенной, что внушил ему мысль о возможности предпринять любые действия».[1067] Кроме того, Людовик XIII разрешил своим подданным служить в савойской армии, и герцог нанял целые полки из числа подлежавших роспуску, а также провел во Франции широкую вербовку. Масса родовитого дворянства, оказавшегося не у дел после окончания гражданской войны, с восторгом ринулась в Савойю, армия которой в короткий срок выросла до 20 тыс., а затем была еще усилена шомберовскими ландскнехтами.[1068] Таким путем французское правительство одним ударом убило двух зайцев. Не оно, а Савойя оплачивала французскую армию, сражавшуюся под савойскими знаменами, в силу чего не было формальных причин для разрыва франко-испанского союза. Вместе с тем Франция оказалась избавленной (хотя бы временно) от массы родовитого дворянства, которое, по словам Вильруа, от праздности и без войны становится нетерпеливым, в силу чего «для предотвращения внутренней смуты очень желательна хорошая внешняя война» (bonne guerre estrangere).[1069]

После взятия Верчелли испанцы намеревались начать осаду Асти, но с помощью французской кавалерии Ледигьер быстро разбил лучшие части испанской армии. Этот успех Савойи лишил Испанию охоты продолжать войну, и она согласна была пойти на переговоры. Савойя и Венеция желали большего, а именно полной ликвидации испанской опасности при помощи французской армии. Но это не входило в планы французского правительства. Оно стремилось всего лишь к восстановлению нарушенного равновесия и боялось развязать большую войну, к которой не было подготовлено. Поэтому оно оказало на своих союзников соответствующее давление и заставило их принять предложенные Испанией условия перемирия в Пьемонте, в Истрии и во Фриуле. Когда же Ледигьер вместе с герцогом Савойским предпринял было атаку на миланскую территорию, то был отозван со своей армией на границу Дофинэ.[1070] В конце августа в Париже состоялась, наконец, конференция всех заинтересованных держав, которую в свое время проектировал созвать Ришелье. На ней были выработаны предварительные условия мира между Испанией и Савойей, Венецией и Фердинандом. Все захваченные во время войны пункты должны были быть возвращены. На основе этих условий в Павии был заключен 9 октября (при посредничестве Франции) мир между Савойей и Миланом, причем поручителем за его выполнение являлся французский король.[1071] Правда, как на востоке, так и на западе северной Италии еще долго продолжались конфликты и военные действия, и лишь к середине 1618 г. наступило умиротворение, которое вскоре вновь оказалось под ударом в связи с начавшейся Тридцатилетней войной. Все же на одном из самых опасных (в смысле обостренности противоречий) участков, в северной Италии, был восстановлен status quo ante, что и составляло в тот момент основную цель французской дипломатии.

В Германии весь комплекс внутренних и внешних противоречий, приведших эту страну и Европу к Тридцатилетней войне, затрагивал интересы Франции самым непосредственным образом. Убийство д'Анкра и ликвидация междоусобицы произвели надлежащее впечатление на германских князей. От угроз они перешли к поздравлениям.[1072] Гейльброннское совещание членов Унии продлило свой союз, несмотря на требование императора о его прекращении.[1073] Возобновились связи Франции с германскими протестантами. Испания оказалась в проигрыше и по весьма важному вопросу о наследовании императорской короны. Правитель испанских Нидерландов Альберт был отстранен, и с лета 1617 г. начались церемонии избрания Фердинанда королем входивших в империю королевств, что в конечном счёте должно было сделать его императором после смерти Матвея.[1074]

Итак, к концу 1617 г., впервые за несколько лет, международная обстановка складывалась для Франции вполне благоприятно. В этом большую роль сыграло прекращение внутренней войны.

* * *

Собрание нотаблей открылось 4 декабря 1617 г. в Руане. После смерти д'Анкра наместничество в Нормандии перешло к Люину, и поездка короля в Руан была весьма нужна для окончательного укрепления престижа нового правительства в самой богатой из всех французских провинций.

Состав собрания был следующим. Духовенство было представлено виднейшими прелатами — 11 архиепископами и епископами. В число представителей дворянства входили 4 гугенота (в том числе Дюплесси-Морне), известных своей лояльностью. Прочие дворяне (9 человек) были по большей части видными офицерами и придворными. Чиновничество состояло из первых президентов и генеральных прокуроров всех верховных судов (столичных и провинциальных) и купеческого старшины Парижа. Общее число чиновников (27) превосходило число прелатов и дворян, вместе взятых. Короля сопровождали кардиналы, маршалы и принцы, но в работе нотаблей они не участвовали.

На открытии собрания королем и канцлером были произнесены соответствующие речи. Однако работа собрания смогла начаться только 9 декабря, так как пять дней длился ожесточенный спор между дворянами и чиновниками, грозивший сорвать ассамблею. Дворянство оскорбилось тем, что между ним и чиновничеством не было соблюдено надлежащей разницы при размещении депутатов, и дворяне оказались рассаженными не то что вровень, но даже ниже чиновников. Дворяне не желали участвовать в заседаниях, пока чиновникам не будет отведено место, полагающееся им как третьему сословию. Чиновники решительно возражали, заявляя, что они ни в коем случае не входят в третье сословие,[1075] что их профессия — дворянская, и многие из них происходят из древних дворянских домов, что в Генеральных штатах они никогда не участвуют и по своему положению в королевстве являются судьями дворян, а посему несогласны уступить свое первенство. Дворяне обратились к королю, жалуясь, что чиновники претендуют уже на первое место и в королевстве и среди нотаблей. Так как чиновники тоже не соглашались приступить к работе, пока не будет разрешен этот конфликт, король приказал разместить депутатов так, чтобы все сословия были расположены примерно одинаково и ни одно не могло жаловаться. Тем самым в разрешении этого местнического спора правительство как бы признало равенство трех фракций господствующего класса — духовенства, военного родовитого дворянства и чиновничества и не согласилось с точкой зрения родовитого дворянства.[1076] Кроме того, было предложено при голосовании начинать сбор голосов с того сословия, к сфере ведения которого относился рассматриваемый вопрос. А поскольку большинство вопросов относилось к юстиции и финансам, то фактически чиновничество играло на этом собрании нотаблей ведущую роль.

Король передал нотаблям список из 20 пунктов, содержавших проект реформ.[1077] Cобрание обсудило их и 26 декабря передало королю свое мнение по каждому из пунктов.[1078] Первым и важнейшим вопросом была реформа Королевского совета. Прежде всего король запросил мнение ассамблеи по поводу состава и организации тайного (т. е. руководящего) совета. Нотабли ответили, что просят оставить его в том виде, в каком он существует. Этот ответ означал утверждение действующего порядка и отказ грандам в их притязаниях на руководящую роль в правительстве. Далее были рассмотрены состав и организация всех прочих секций Совета (совет депеш, судебная палата, совет по финансовым делам). Нотабли согласились с предложенным проектом реформ и утвердили также новый совет по военным делам, куда должны были войти принцы, маршалы и губернаторы. При этом собрание просило короля сократить по возможности число членов советов и не давать больше откупщикам скидок по откупам.

Затем следовали пункты (3–5) о сокращении расходов. Нотабли приветствовали предложенное сокращение армии и гарнизонов до размеров мирного времени при Генрихе IV и сокращение пенсий с 6 до 3 млн. ливров, а даров — до 500 тыс. ливров. Нотабли согласились также на отобрание налоговых привилегий у мелких финансовых чиновников и просили короля не предоставлять более дворянского звания мэрам и эшевенам городов. Они поддержали проект запрещения всех форм продажности и наследственности военных, придворных и церковных должностей, равно как и запрещение кому бы то ни было иметь артиллерию и вооружение[1079] и сноситься с иностранными государствами.

Последние пункты проекта (15–20), касавшиеся упорядочения судопроизводства, реформ в парламентах и отмены полетты, вызвали возражения нотаблей. Они выступили против создания постоянной разъездной комиссии, которая должна была бы контролировать деятельность парламентов. Они возражали и против проекта систематических и повсеместных разъездов докладчиков (maîtres des requêtes), заявив, что это означает «создание в королевстве новой исполнительной власти».[1080] Наконец, по поводу самого важного для чиновничества вопроса — о полетте — нотабли умышленно не дали никакого ответа. Проект предусматривал отмену полетты и содержал просьбу изыскать новый источник для замены поступавших от полетты доходов. В ответ на эти пункты нотабли, умолчав о полетте, попросили лишь уничтожить все должности, созданные с 1576 г., а по поводу изыскания средств предложили Королевскому совету самому разрешить это затруднение, но при этом не увеличивать налогов.[1081]

Этому замаскированному отказу предшествовали следующие события. В конце ноября верховные суды во главе с Парижским парламентом послали к королю депутатов с просьбами сохранить полетту. После многих переговоров король ответил отказом, несмотря на то, что депутации указывали на благотворные результаты полетты, т. е. верность чиновников престолу во время только что закончившихся войн, и заявляли, что если полетта будет отменена, война неизбежно возобновится. Правительство отвергло также компромиссный проект, выдвинутый чиновниками и заключавшийся в том, что полетта должна была остаться только у тех, кто получил должность до 31 декабря 1617 г.[1082] Впрочем король обещал вдовам и наследникам тех чиновников, чья служба отличалась верностью и лояльностью, возмещать частично или полностью стоимость должности, если по новому порядку они должны были ее потерять.[1083]

Отмена полетты вызвала во всех слоях населения, за исключением чиновничества, полное одобрение.[1084] Как и в начале 1615 г., т. е. во время Генеральных штатов, когда полетта была временно отменена, рыночные цены на должности значительно снизились, и материальные интересы чиновников были сильно ущемлены.[1085]

Отказом помочь правительству в изыскании новых источников доходов взамен отмены полетты нотабли в значительной степени подорвали возможность осуществления запроектированных реформ. В докладе Жанена, прочитанном на собрании 14 декабря, была обрисована яркая картина жалкого состояния государственной казны. Общая сумма экстраординарных расходов, вызванных многими годами неурядиц, достигла огромной цифры в 30 млн. ливров, не считая недобора в поступлениях налогов. Под будущие поступления 1617–1620 гг. правительство взяло уже займов на 4 млн. ливров. Сбалансировать бюджет можно было только путем значительных сокращений расходов на армию и на содержание двора.[1086] Но эта мера должна была сильнее всего ударить по родовитому дворянству, и ущерб, нанесенный ею, вряд ли мог быть компенсирован отменой полетты. Поэтому, по сути дела, нотабли не оказали правительству никакой существенной помощи (за вычетом утверждения состава тайного совета без включения в него грандов), а по вопросам судебных и отчасти финансовых реформ даже затруднили политику правительства. Это противодействие задуманным реформам осуществлялось на основе чисто кастовой своекорыстной позиции высшего чиновничества, желавшего обеспечить свои вложенные в должности огромные деньги и сохранить за собой монополию на административно-судебную власть.

Содержание дебатов на собрании нотаблей держалось в секрете, и широкой публике стали известны лишь отмена полетты и чрезвычайное сокращение армии, коснувшееся даже гвардейских полков.[1087]

28 декабря на торжественном заседании нотабли доложили королю о проделанной работе и о своих ответах на предложенные их вниманию вопросы. Король просил их переехать в Париж, куда и сам вернулся со всем двором. Еще раз приняв нотаблей в январе 1618 г., он распустил их по домам.[1088] Никакого ордонанса не последовало, да он и не был нужен, ибо все можно было осуществить в рабочем порядке силами Королевского совета.

В декабре 1617 г., во время работы нотаблей, умер Вильруа. Все современники отнеслись к его смерти как к большой потере и воздали должное его энергии и государственным и дипломатическим талантам.[1089] Несомненно, что это сожаление было тем искреннее, что Вильруа действительно был самым авторитетным из числа старых министров и мог бы оказать Людовику XIII и Люину важную помощь.

Оценивая итоги собрания нотаблей и план реформ, задуманных правительством, необходимо признать, что упразднением полетты и значительным сокращением расходов была намечена, в основном, правильная линия на укрепление абсолютизма. Но все же в этих реформах крылось неустранимое в тот момент противоречие. Сокращение армии должно было оставить за бортом многих дворян,[1090] у которых далеко не всегда имелись средства на покупку должностей, хотя бы и сильно подешевевших. Следовательно, знать снова могла рассчитывать на свою клиентелу. Вместе с тем отмена полетты вызвала недовольство всего чиновничества в целом. Таким образом, возможность новой войны отнюдь не была ликвидирована, тем более что гранды присмирели лишь на время. Однако своим намерением сократить расходы и не увеличивать налоги правительство рассчитывало приобрести популярность в широких массах населения и вследствие этого ослабить пагубные последствия борьбы господствующих сословий между собой. Эта борьба чрезвычайно мешала укреплению абсолютизма как внутри страны, так и вовне. Сокращая армию и придворные штаты, правительство ущемляло материальные интересы феодальной знати и реакционного родовитого дворянства, стремившегося к привольному существованию за счет казны, но оно охраняло коренные интересы и доходы всего дворянства, в частности тем, что отказывалось от повышения налогов. Оно не было бы настоящим абсолютистским правительством (т. е. властью, учитывающей также и интересы буржуазии), если бы стало безоговорочно защищать интересы лишь реакционных феодальных сословий. Что касается частичного ущемления интересов чиновничества (в основном нового дворянства), т. е. отмены полетты, то правительство все же постаралось несколько смягчить эту меру. Сокращая как чрезмерные привилегии одной фракции господствующего класса (чиновничества), так и централизованное «кормление» другой его части (знати и родовитого дворянства), оно пыталось укрепить финансовое положение государства и предотвратить народные восстания.

Не следует также забывать, что в исследуемый период перед французским правительством стояла еще одна задача: ликвидация политической самостоятельности гугенотов. Смута несколько отодвинула выполнение этой задачи, но, с другой стороны, она же наглядно показала ее необходимость. Без разрешения этой трудной задачи не могло быть достигнуто укрепление национального единства Франции, не могла быть достигнута победа над Габсбургами. Уже в 1619–1620 гг. необходимость ликвидации гугенотского «государства в государстве» приобрела первоочередную важность.

* * *

1618 г. был для народа первым спокойным годом после четырех лет почти беспрерывной войны. Но в господствующих сословиях реформы вызвали большое недовольство (plaintes, crieries, murmures, mécontentements). Особенно роптало дворянство, лишившееся большей части пенсий, даров, жалований, гарнизонов и других доходов, которые оно привыкло вытягивать из короля или из народа. Недовольство выливалось в осуждение политики министров и Люина, в насмешки и издевательства над ними, которые дворяне усердно распространяли среди простого народа, стремясь вызвать и у него такую же реакцию.[1091] Но король не желал менять раз принятой линии и подчеркивал это в письмах к своим послам.[1092]

В течение февраля — марта ободренные этой обстановкой начинают поднимать голову гранды. Зреют заговоры, ставящие себе целью освобождение из тюрьмы принца Конде или освобождение Марии Медичи из-под домашнего ареста в блуасском замке. Грандам нужен был хоть какой-нибудь более или менее основательный предлог, хоть какое-то имя, которое могло бы послужить знаменем и лозунгом для их мятежа. Без такого предлога, без «законного» предводителя их выступление не могло иметь никакого успеха.

Заговоры были раскрыты. Несколько памфлетистов, состоявших на службе у принцев, поплатилось жизнью за свои книжонки, «обличавшие» произвол Люина; остальные — попали в Бастилию. Замешанный в одно из дел, Ришелье был выслан вместе с братом и зятем из Франции в Авиньон (на папскую территорию).[1093] Особенно пострадал Барбен, чья жизнь висела на волоске. В конце концов его присудили к вечному изгнанию.[1094] Другим участникам заговоров запрещено было появляться при дворе; некоторых оставили в тюрьме. От Марии Медичи потребовали особого письменного обещания в том, что она не вступит ни в какие сношения с грандами.

Чтобы стать полным хозяином Иль-де-Франса и Парижа, Люин произвел сложную перестановку губернаторов. Он отдал свое наместничество в Нормандии доверенному человеку, будущему воспитателю Гастона Орлеанского, д'Орнано, а принадлежавшее тому губернаторство в сильнейшей крепости юго-запада — Шато-Тромпет (Бордо) — Мэну, который в итоге стал реальным губернатором Гиени.[1095] Люин же получил принадлежавшее до того Мэну губернаторство в Иль-де-Франсе с городами Суассоном, Нуайоном, Шони и Куси.[1096] Значение этих пунктов понятно по той роли, которую они сыграли во время войн 1614–1617 гг. Пожалуй, ни в чем не сказывалась в то время так отчетливо сила феодальной аристократии, как в ее цепком владении губернаторствами. Тот самый Люин, которого гранды честили как наглого узурпатора, был на деле так бессилен перед лицом губернаторов, что и думать не смел об их отставке, а всего лишь с немалым трудом перемещал их. Забегая несколько вперед, отметим, что если владением Иль-де-Франсом Люин обеспечил себе важнейшее в ту пору губернаторство, то, отдав Гиень Мэну, он сам подготовил его будущую измену в 1620 г.

Летом 1618 г. французское правительство добилось с немалым трудом полного замирения Савойи и Милана,[1097] причем королю пришлось поставить Испанию перед дилеммой: мир или поход Людовика XIII в Италию.[1098] Но не только угроза увидеть за Альпами французские знамена повлияла на Испанию. С конца мая началось чешское восстание, и главное внимание Габсбургов приковала к себе Германия. Конфликты в северной Италии временно потеряли свою остроту. Тогда же Франция и Савойя наметили брак принца Cавойского с сестрой Людовика XIII, осуществленный в 1619 г.

Неустойчивая внутренняя и внешняя обстановка не позволили и в 1618 г. довести до конца начатое было присоединение Беарна к Франции. Дело подвигалось черепашьими темпами. Штаты Беарна еще в начале 1617 г. заявили, что «скорее умрут, чем согласятся на возвращение имущества и земель католической церкви». Не желали они и присоединения к Франции, считая Беарн «суверенным государством».[1099] Гугеноты их поддерживали, но не очень активно. Посланного из Парижа комиссара угрозами выгнали из По, и он бежал в Дакс. Хотя Бордосский и Тулузский парламенты зарегистрировали королевский указ о присоединении Беарна к Франции, однако Штаты Беарна заявили, что будут сопротивляться его исполнению с оружием в руках.[1100]

Но в это время правительству было не до Беарна, так как международная обстановка катастрофически ухудшалась. В Голландии был арестован (а затем и казнен) Барневельт, причем все упорные попытки Франции помешать этому остались безуспешными. В Австрии эрцгерцоги арестовали кардинала Клезеля, мешавшего им своей осторожной политикой и стремлением обособиться от Испании. Людовик XIII всеми дипломатическими способами пытался примирить в Германии враждующие стороны,[1101] но разраставшаяся война смела все его усилия. Год кончился с печальными перспективами: в Германии разгоралась война, во Франции зрела новая смута.

Главным ее организатором стал д'Эпернон, начальник пехоты, утверждавший офицеров всех пехотных полков. Поскольку место коннетабля было в те годы вакантно, д'Эпернон являлся самым сильным из всех коронных чинов, по сути дела главнокомандующим армией. Его влияние в среде офицерства (которое все было обязано ему как коронному чину личной клятвой в верности) было таково, что когда он явился в 1617 г. ко двору, навстречу ему выехали все офицеры, находившиеся не только в Париже, но и специально прибывшие для того из гарнизонов Пикардии и Шампани. Свита д'Эпернона при его посещениях Лувра превышала 500 человек.[1102] У него были тесные связи с курфюрстом пфальцским и с принцами Оранскими.[1103] Отношения его с королем и Люином сразу же испортились, так как правительство, естественно, пожелало сократить столь опасную для него власть д'Эпернона и низвести должность начальника пехоты до того положения, до которого уже были низведены прочие коронные чины, т. е. превратить ее в декоративную придворную должность.[1104] Разъяренный этими поползновениями, д'Эпернон позволил себе наглейшую выходку: во время торжественной церковной службы он силой стащил хранителя печати с его места рядом с королем и сам занял это место. После этого скандала ему оставалось лишь одно — удалиться в Мец, откуда ему не разрешали никуда выезжать.[1105]

И вот между Мецем и Блуа, где под «охраной» двух кавалерийских отрядов находилась в замке Мария Медичи, в течение всего 1618 г. шныряли тайные агенты, связавшие, наконец, в один клубок интересы жаждавшего власти д'Эпернона с интересами оскорбленной старой королевы.[1106] В конце января 1619 г. д'Эпернон тайком уехал из Меца и с небольшим отрядом пробрался кружным путем через Бургундию, Овернь и Лимузен в свое другое губернаторство, Ангумуа, поставив короля перед совершившимся фактом. Через несколько дней после его прибытия, ночью 22 февраля Мария Медичи бежала из Блуа и присоединилась к д'Эпернону. На следующий же день было опубликовано ее письмо к королю, в котором она обвиняла Люина в плохом ведении государственных дел.

Люин срочно вызвал из Авиньона Ришелье. Во время пребывания епископа в ссылке за ним, его братом и зятем был установлен тщательный тайный надзор. Из шпионских донесений явствует, что у Ришелье были налажены законспирированные связи с оставшимися во Франции друзьями, и он имел быструю и точную информацию обо всех делах.[1107] В свете этих данных представляется вероятным, что его действия в середине февраля — составление завещания[1108] и расторжение договора на наем дома в Авиньоне, — которые Аното истолковал как акты трагического отчаяния и подготовки к смерти,[1109] являются на деле или подготовкой к бегству в Ангумуа к д'Эпернону, или предвидением скорого вы: зова во Францию. Сам же Аното приводит сведения из враждебных Ришелье источников, которые свидетельствуют (с большой долей вероятности), что, узнав о бегстве Марии Медичи, Ришелье немедленно обратился к Люину с просьбой о возвращении во Францию и предложением своих услуг для примирения короля с матерью.[1110] Наиболее правдоподобная версия состоит в том, что Ришелье знал о заговоре, подготовился к бегству или отъезду и сам предложил себя в миротворцы. Люин же ответил согласием, потому что желал кончить дело именно миром, а не войной.

Каково было соотношение сил короля и принцев, во главе которых встали «обиженные и униженные» фаворитом мать короля и д'Эпернон?

Вожди рассчитывали на всеобщее недовольство грандов (из-за полного оттеснения их от власти) и родовитого дворянства, ущемленного в своих доходах от пенсий, офицерских жалований и т. д.[1111] В письме-манифесте Марии Медичи содержались те же, уже известные по предыдущим годам, требования улучшить управление страной при помощи приглашения в Совет соответствующих лиц.[1112] Появились памфлеты, ратовавшие одни за короля, другие — за грандов. Д'Эпернон и Мария Медичи набирали войска.[1113] К ним присоединились кардинал Гиз, Бульон и сын д'Эпернона, Лавалет, оставшийся в Меце. Эти гранды набирали войска в Шампани и были опасны тем, что занимали восточную границу: Но гугеноты медлили присоединиться к восставшим. Роган остался нейтральным, так как гугенотские города категорически высказались против смуты, а ему самому были обещаны королем «милости».[1114] Несомненно, что вся партия в делом боялась оказаться в таком же нелепом положении, как после убийства д'Анкра. К тому же гугеноты правильно оценили сравнительную слабость сил грандов.

Правительство решило набрать армию; наличие ее должно было помочь ему в заключении мира на более выгодных условиях. Король провел в парламенте два эдикта: о продаже королевских лесов и о так называемых поборах с малой печати (droits' des petits sceaux).[1115] Из всех финансовых мер это были самые осторожные и минимально обременявшие народ.[1116] Часть набранной армии должна была разместиться в Шампани, для прикрытия восточной границы; другая — следовать за королем на запад. Общую численность армии предполагалось довести до 30 тыс. человек. Срочность, с которой набиралась королевская армия, объясняется тем, что было необходимо перехватить большую часть недовольного дворянства и не дать ему завербоваться под знамена Марии Медичи и д'Эпернона.

Все города резко высказались против войны и за мир. Раздражение в Париже, вызванное подготовкой к войне и набором войск, было столь велико, что правительство сочло за лучшее выехать в начале апреля из столицы в Сен-Жермен. В тех городах, где гранды были всевластны (например, в Меце), началось обычное для междоусобицы самоуправство губернаторов и военщины.[1117]

На этот раз главной ареной борьбы должны были стать Ангумуа, Пуату, Лимузен, Гиень, т. е. центральные и юго-западные провинции. Все города в этих провинциях держали сторону правительства, а дворянство Гиени Мэн (который должен был прийти с юга на помощь к королю) привел к покорности довольно оригинальным способом: заставил их поставить свои подписи под обязательством быть верными королю.[1118] Д'Эпернон рассчитывал главным образом на дворянство Ангумуа и Лимузена. Но Шомбер и Мэн опередили его и завербовали местных дворян в королевскую кавалерию, захватив, кроме того, сильную крепость Юзерш и выгнав оттуда гарнизон д'Эпернона.[1119] Снова началась тяжкая пора для горожан и крестьянства этих несчастных провинций: несение стражи и караулов, постоянная угроза нападений, а главное грабежи, грабежи и грабежи солдат, от которых не отставали и офицеры. В Лимузене (где в 1590-х годах разразилось крупное крестьянское восстание так называемых кроканов) появились отряды крестьян, по-прежнему называвшихся кроканами.[1120] Вооруженные тяжелыми старомодными аркебузами, они прятались в лесах и нападали на всех военных, независимо от их принадлежности к той или иной партии.[1121] Самозащита отчаявшегося народа приняла в 1619 г. еще более наглядные формы, чем в 1616 г., когда в Пуату и Они измученное грабежами крестьянство тоже взялось за оружие, чтобы защитить свое имущество.

Параллельно набору войск велись переговоры о мире. К Марии Медичи и д'Эпернону был послан королем только что вернувшийся из северной Италии Бетюн, а также другие, не менее авторитетные лица. Но переговоры подвигались туго. Сперва правительство рассчитывало на то, чтобы разъединить грандов и Марию Медичи.[1122] Однако это не удалось. Действовавший от имени королевы Ришелье имел свою программу, которую стремился провести в полном объеме, на что не соглашались королевские уполномоченные.

Цели д'Эпернона и прочих примкнувших к нему грандов заключались в том, чтобы заставить короля полностью «помириться» с матерью, т. е. дать ей долю власти в правительстве и использовать эту власть в своих интересах, устранив Люина. Учитывая реальное соотношение сил, Ришелье ставил в 1619 г. более ограниченную задачу, а именно: он советовал королеве закрепить за собой свободу и возможность действий в будущем, выторговав у короля «надежное убежище» (demeure seure et libre), т. e. сильно укрепленный город или несколько городов с соответствующими гарнизонами. Сопоставляя в этом плане Анжер и Нант, Ришелье отдавал предпочтение Нанту, ибо этот богатый приморский город с сильной крепостью, снабженной артиллерией, был, несомненно, выгоднее, чем Анжер, так как давал возможность получать морем военную помощь не только из соседних провинций но и из-за границы.[1123] Учитывая это, правительство не желало отдавать Нанта. Видя, что надо применить другие меры, король с армией в 15–16 тыс. человек явился в Орлеан, куда также должен был прибыть с юга Мэн с 10-тысячной армией. Боясь оказаться в тисках между двумя сильными армиями, Мария Медичи и д'Эпернон согласились на условия, предложенные королем.

По мирному договору, заключенному в Ангулеме 30 апреля, королева и ее сторонники получили полное прощение, и правительство обязалось оплатить их военные расходы. Королеве предоставлялась свобода действий и возможность распоряжаться своим огромным имуществом.[1124] Кроме того, она получила губернаторство Анжу с Анжером (отдав за это свое губернаторство в Нормандии) и Пон-де-Се,[1125] а также Шинон в Турени. Явиться в Париж она не пожелала, несомненно, боясь ареста. Таким образом, обе стороны пошли на уступки. Король отдал города, гранды с королевой отказались от Нанта (вернее, им пришлось отказаться, так как невдалеке стояла королевская армия).

Такой мир мог только усилить позиции королевы, за которой стояли гранды. Кроме того, уступки правительства роняли его авторитет. Мир вызвал в стране сильное недовольство, во всем обвиняли Люина.[1126] Оказалось, что и новое правительство с королем во главе не может ликвидировать междоусобицу вооруженной рукой. Почему же король, имея превосходящие силы, пошел на уступки?

Одну из причин этой уступчивости следует искать в международной обстановке. Если и ранее она оказывала сильное воздействие на внутренние дела Франции, то теперь, когда в Германии уже год как шла война, а в северной Италии снова сгущались тучи, французскому правительству все время приходилось оглядываться на своих соседей и сообразовывать свои действия с их делами. Укреплению французского абсолютизма, в основном, мешали внутренние войны, но и международная напряженная обстановка заставляла правительство идти подчас на компромиссы. Оно не могло выдержать борьбу одновременно на два фронта: и внутри и вовне страны.[1127]

Начавшееся в мае 1618 г. чешское восстание было воспринято французским правительством как очень выгодное для него обстоятельство, ослаблявшее Габсбургов. Франция желала оставаться только «зрительницей этой трагедии»[1128] и использовать ее для нажима на Испанию в североитальянских делах. Как император, так и чехи сразу же обратились к Франции. Первый просил Людовика XIII запретить французам служить в армии чехов и вообще не помогать им. Чехи же просили помешать организации помощи императору. Занятая Францией позиция миролюбия и нейтралитета была единственно выгодной для нее позицией.[1129]

При рассмотрении всех последующих событий необходимо учитывать, что французское абсолютистское правительство прежде всего стремилось к укреплению своего могущества внутри страны и в международном масштабе. Однако ослабленное в результате смуты, оно не могло рассчитывать на победу во внешней войне, пока не было хотя бы до известной степени стабилизировано внутреннее положение. Но, разумеется, оно было не в силах целиком приспособить международную обстановку к своей основной задаче, т. е. сперва, без помех с чьей-либо стороны добиться ликвидации внутренней распри, а затем во всеоружии выступить на международной арене с целью оборонять или даже расширять свою территорию. Волей-неволей оно должно было приспособляться к международным отношениям, тем более что коренные национальные враги Франции всячески стремились использовать царившую в стране смуту в своих интересах, а ее союзники оказывали ей помощь и поддержку, руководствуясь также только своими собственными интересами. В конкретной обстановке кануна Тридцатилетней войны, а затем и в первые годы войны это приняло следующую форму.

Для Франции в равной мере было опасно усиление как Габсбургов, так и протестантов. Французский абсолютизм мог получить нужные условия для своего укрепления и роста лишь в обстановке равновесия обеих сил. Он стремился к уничтожению гегемонии Габсбургов путем борьбы с ними и путем поддержки их врагов. Это была главная цель его внешней политики. Но не следует забывать, что правительству приходилось опасаться не только Габсбургов, но и всех европейских кальвинистов. Во Франции существовала сильная и прекрасно вооруженная партия гугенотов, вожди которой — гугенотские гранды всегда стремились использовать эту силу для достижения реакционных целей феодальной знати и родовитого дворянства вообще. Союз принцев с гугенотскими грандами был для правительства очень опасен. «Совершенно ясно, — писал Дюплесси-Морне в 1620 г., — что трудно составить во Франции сильную партию, если в ней не участвуют гугеноты».[1130] Опасность эта возрастала, если в борьбу с правительством гугеноты втягивали в той или иной мере своих иностранных единоверцев (Англию, Голландию, германских князей). Поэтому правительство считало необходимым ускорить ликвидацию гугенотского «государства в государстве» и покончить с его вооруженной силой, поставленной на службу феодальной реакции[1131] и связанной с иностранными государствами. Из этого положения вытекала естественная последовательность политических задач французского абсолютизма. Она заключалась, во-первых, в уничтожении гугенотского «государства в государстве» (без этого нельзя было окончательно пресечь феодальную реакцию); во-вторых, в расправе с ослабленными вследствие этого грандами, т. е. в консолидации внутреннего положения (без этого нельзя было активно вмешиваться во внешнюю войну); в-третьих, в переходе к активной внешней политике, к завоеванию внешнеполитической гегемонии. Эти задачи ясно и кратко перечислены в «Политическом завещании» Ришелье. Но поставил эти задачи не Ришелье. Их выдвинула сама реальная действительность; всякое правительство и до Ришелье пыталось в той или иной мере выполнять их. Но именно на долю кардинала выпала работа по их завершению.

Итак, главным внешним врагом Франции были Габсбурги. Но до той поры, пока гугеноты имели политическую полунезависимость, французскому правительству приходилось следить зорким оком и за протестантами, особенно за германскими князьями и Англией.[1132] Комбинацией этих двух задач — укрепление внутреннего положения и борьба с Габсбургами— определялась политика французского правительства. Сложность ее усугублялась тем, что естественными союзниками Франции в борьбе с Габсбургами были как раз те германские князья, с которыми были связаны гугеноты. Отсюда кажущаяся непоследовательность и даже близорукость французской дипломатии. Но это впечатление обманчиво.

Чешское восстание было сперва выгодно для Франции, так как оно ослабляло императора и, кроме того, затрудняло оказание помощи гугенотам со стороны их германских единоверцев, поскольку главные интересы Унии сосредоточились теперь на Чехии. Французское правительство рассчитывало тем быстрее и легче расправиться со своей гугенотской партией, чем глубже германские протестанты увязали в собственных германских делах. Ведь пока император был слаб, германские князья теряли для Франции свою ценность как члены антигабсбургской коалиции. Они снова приобретали эту ценность лишь при условии изменения положения в пользу Габсбургов. Это была насквозь своекорыстная и двурушническая политика. Ее анализ показывает, что религиозные соображения не являлись главной пружиной европейской дипломатии XVII в. Характерно, что современники это хорошо понимали. Так, в одном интересном памфлете 1620 г. было сказано: «Предлог религии — это ветхий плащ на подкладке. Наружу выставлена забота об общем благе христианского мира, подкрепленная мнимым религиозным рвением, а сквозь все это просвечивает лицемерие и честолюбие».[1133]

Гугеноты прекрасно учитывали влияние международных событий на политику французского правительства по отношению к их партии. Они пристально следили за ходом чешского восстания и за откликами на него в Европе. Впрочем следует заметить, что события в Голландии (борьба Барневельта с Оранским) интересовали их куда больше, да и к судьбе Унии они проявляли тоже больше внимания, чем к чехам. Немецкие протестанты были их старыми, исконными и испытанными союзниками, с чехами же гугеноты были мало связаны. Можно сказать, что заинтересованность гугенотов в успехе чешского восстания была лишь следствием их заинтересованности в судьбе Унии.[1134]

В первую очередь французское правительство использовало чешское восстание для давления на Испанию в североитальянских делах. Оно заставило Испанию вернуть Савойе Верчелли, что означало, наконец, выполнение договора в Павии. Венеция также избавилась от нависшей над ней угрозы, так как Фердинанд должен был устремить главное свое внимание на Чехию. Франция была заинтересована в таком исходе еще и потому, что происки Венеции в Швейцарии (ради найма войск и свободы проходов) шли вразрез с французскими интересами в этой стране.[1135]

Таким образом, чешское восстание способствовало немаловажным успехам французской дипломатии. По отношению же к самой Германии Франция занимала пока выжидательную позицию и советовала императору действовать путем переговоров. Подобной же политики держалась в то время и Уния, главным образом из-за нежелания имперских городов ввязываться в войну.[1136]

По мере развития событий в пользу чехов эта миролюбивая тенденция французского правительства укреплялась все больше и больше. Чрезмерное усиление протестантов совсем не входило в его планы. Оно стремилось к локализации конфликта в восточных областях Империи, ибо активная поддержка той или иной стороны другими государствами должна была превратить этот конфликт во всеевропейскую войну, которая была тогда для Франции совсем нежелательна.[1137] Но неумолимая логика событий ломала эти планы и расчеты французского правительства. Летом 1619 г., т. е. уже через год, стало ясно, что «германские дела принимают вид затяжной и опасной распри и даже больше — всеобщего смятения, которое весьма суровым образом отразится на соседних государствах».[1138] Снова обострилось положение в северной Италии и в Швейцарии; война в Германии привлекла к себе главное внимание испанского правительства и поставила ребром вопрос о переправе туда из Италии испанских войск,[1139] ибо Венеция отказалась пропустить их через свою территорию.[1140] Тогда Испания начала агрессивные действия в долине Вальтелины[1141] (в качестве коммуникации между испанскими и австрийскими владениями, приобретавшей огромное стратегическое значение), что в дальнейшем привело к острому франко-испанскому конфликту.

Легко себе представить, какую тревогу вызвала в. государствах актигабсбургского лагеря новая война во Франции (март 1619 г.) и как тяжело могла она отразиться на их положении. Хотя на этот раз французское правительство сразу же заявило, что по-прежнему будет поддерживать своих союзников несмотря ни на что,[1142] но такое обещание могло оказаться невыполнимым. Последовавшая вскоре смерть императора Матвея еще больше осложнила обстановку.[1143] Именно поэтому французское правительство было в высшей степени заинтересовано в скорейшем прекращении внутренней войны.[1144] Оно официально объявило о своем намерении предложить посредничество для мирного урегулирования германских дел.[1145] Уступчивость в переговорах с Марией Медичи оно мотивировало своей твердой миролюбивой линией в международных делах.

Такова была первая причина поспешности, с которой Люин заключил мир с грандами.[1146] Правительству нужно было обезопасить свой тыл на случай осложнений в Германии. Второй причиной поспешности были дурные вести из Лангедока, где Монморанси снова собирался организовывать «третью партию».[1147] Это были непосредственные причины, заставившие заключить мир в срочном порядке, хотя бы и ценой некоторых уступок. Но под ними в основе лежала та же коренная причина, что и ранее: разжигание войны, ее развертывание вширь и вглубь, неизбежно должно было вывести на первый план народные массы. Не видя конца междоусобице, народ взялся бы за оружие, чтобы защититься от грабежей, насилий и разбоя. Это был бы первый шаг восстания.

Заключив мир с матерью, Людовик, XIII дал за границу соответствующую информацию, изобразив его как свою победу, и снова подтвердил свое намерение не давать Испании никаких поблажек.[1148]

В начале сентября в Туре состоялось торжественное свидание короля с Марией Медичи, которое должно было положить конец слухам о непрочности мира. Затем Мария Медичи отправилась в Анжер.

Вскоре Конде был выпущен на свободу и введен в Королевский совет.[1149] Этим правительство отняло у феодальной знати все предлоги и лозунги для возобновления смуты. Грандам стало не за кого «заступаться»: Конде и Мария Медичи были на свободе, а принц был даже допущен к государственным делам.

Смута 1619 г., четвертая за пять лет, была краткой и ограниченной по масштабам. Она происходила при той же расстановке классовых сил, что и предыдущие. Города твердо стояли за короля. Родовитое дворянство, ущемленное сокращением пенсий и армий, опять отправилось искать службы в войсках знати. Но король сумел расширить свои военные контингенты скорее, чем смогли это сделать гранды, и большинство родовитых дворян оказалось «на стороне» правительства. Чиновничество хотя и было «обижено» отменой полетты, но из-за краткости смуты не успело в нее вмешаться. Кроме того, на этот раз у принцев не было ни одного лозунга, способного хоть в какой-то мере увлечь массы. Как и в 1614 г., народ остался равнодушен к их выступлению. Но разорявшая его нескончаемая междоусобица раздражала его все больше и больше, и он негодовал на правительство, которое не могло привести к покорности разбойную знать и дворянство. Вооруженное сопротивление, оказанное крестьянством Лимузена войскам всех партий, было грозным симптомом.

Поэтому мирный договор 1619 г. не может быть определен как поражение правительства и победа грандов. Быстрым замирением правительство обезопасило себя как от опасного расширения распри, так и от международных осложнений. Кроме того, оно извлекло полезные для себя уроки. Бегство Марии Медичи было для Люина полной неожиданностью[1150] и застало правительство врасплох. Последнее смогло также на практике проверить пользу или вред для себя проведенных им мероприятий, т. е. отмены полетты и сокращения пенсий и армии.

* * *

Летом 1619 г. германские дела осложнились настолько, что потребовали максимального внимания к себе со стороны всех европейских государств. Основная линия французской дипломатии осталась прежней. «Вместе с протестантами, — писал Пюизье 7 августа, — мы заинтересованы в том, чтобы помешать усилению Австрийского дома, однако такими средствами, которые помогут сохранению католической религии». Франция всячески стремится ослабить Испанию, «но незаметно (insensiblement), не вызывая в умах смятения и ожесточения».[1151] Этот «незаметный» образ действий применялся также и к протестантам, которых ни в коем случае не следовало раздражать, чтобы не дать им случая обвинить французское правительство в испанофильстве. Надлежало «ловко проскользнуть между обеими партиями и способствовать тем самым общественному благу».[1152]

Франция не препятствовала избранию Фердинанда императором, так как эта кандидатура была для нее (по сравнению с эрцгерцогом Альбертом или герцогом Савойским) наименьшим злом и поскольку она не хотела усиления протестантов.[1153] Последнее было особенно важно, потому что отношения правительства с гугенотами грозили осложнениями.

В конце сентября в Лудене открылась очередная гугенотская конференция. Уния германских протестантских князей еще ранее пыталась прощупать почву насчет возможной помощи себе со стороны гугенотов; было предложено поставить этот вопрос на конференции.[1154] Кроме того, правительство имело все основания опасаться союза конференции с Яковом I, чья политика в Германии была тесно связана с расчетом на восстание гугенотов во Франции. Яков I был уверен, что гугеноты сумеют создать Людовику XIII такие внутренние затруднения, что Франция будет парализована в своей внешней политике и не сможет активно выступить в защиту императора.[1155] В таком случае стала бы излишней и помощь Англии Фридриху Пфальцскому, которую трудно было оказать в связи с нежеланием Якова разрывать отношения с Испанией. Таким образом, на конференцию возлагали большие надежды как Англия, так и Уния, полагая, что именно поведение гугенотов определит дальнейший ход французской дипломатии в Германии.

При такой поддержке конференция сразу же заняла агрессивную позицию по отношению к правительству. Она составила «предварительный наказ» (avant-cahier), в который вошли наиболее срочные и важные требования (в первую очередь требование отмены эдикта о Беарне), и заявила, что не разойдется, пока не получит полного удовлетворения своих требований. Депутаты от Беарна открыто заявляли, что провинция «скорее отдастся под другое подданство,[1156] чем потерпит осуществление эдикта о возвращении церковных имуществ».[1157] В ответ на эти заявления король предписал соблюдение обычного порядка, т. е. представление ему полного наказа и выбор депутатов, представляющих партию при короле. Конференция отказалась выполнить этот приказ и отправила депутатов к Конде и к Марии Медичи. Эти решительные шаги поддержали не только гранды, но и такие осторожные и лояльные по отношению к правительству лица, как Дюплесси-Морне.[1158] Всем им обстановка казалась вполне благоприятной для того, чтобы пресечь правительственные мероприятия, посягавшие на права и привилегии гугенотского «государства в государстве». Они понимали, что Беарн был лишь началом, а на очереди стояла ликвидация политической мощи гугенотов в целом.

Однако король продолжал настаивать на своем. Тогда конференция постановила не расходиться вплоть до полного удовлетворения своих требований, составила полный наказ и вручила его правительству 20 декабря, одновременно известив его о своем решении.[1159]

В декабре 1619 г. в Париж прибыл посол от императора, граф Фюрстенберг, с поручением просить у Людовика XIII неотложной помощи войсками и деньгами. Положение императора было в ту пору критическим, поэтому подобные посольства были отправлены им повсюду, куда было можно. Фюрстенберг не поскупился на аргументы, долженствовавшие заставить Францию «спасти католическую веру в Германии», но больше всего он напирал на то, что успехи германских протестантов усилят в конечном счете и гугенотов.

Ответ французского правительства на эту просьбу рассматривается во французской историографии следующим образом. Сперва Людовик XIII и французское правительство занимали неопределенную позицию. Затем, выслушав в сочельник пламенную проповедь своего духовника, ратовавшего за поддержание католицизма в Германии, Людовик XIII воспылал религиозными чувствами и пообещал Фюрстенбергу немедленную военную помощь. Тапье назвал это внезапное решение актом «личной политики короля» и сделал из него далеко идущие выводы, считая, что в критический момент Людовик XIII изменил основной политике Франции и дал волю своим религиозным чувствам.[1160]

Однако анализ документов приводит к иному выводу.

Франция противилась тому, чтобы курфюрст Пфальцский стал чешским королем. Это вытекало из общей линии ее дипломатии, стремившейся локализовать чешское восстание и не допустить излишнего (для Франции) усиления протестантов. Французское правительство полагало, что император сможет без посторонней помощи выдержать борьбу с чехами и Унией, ибо последняя без поддержки Англии, Голландии и т. д., т. е. сама по себе, недостаточно сильна для успешной борьбы с Габсбургами и германскими католиками.[1161] Но положение изменялось в случае принятия Фридрихом чешской короны. Тогда в Германии неизбежно должна была начаться всеобщая «сумятица» (meslée), которую, безусловно, поддержали бы иностранные государства.[1162]

Так оно и случилось, и император оказался в тяжелом положении. Вследствие этого прежняя политика нейтралитета обернулась для Франции невыгодной стороной. Успехи германских протестантов воодушевили Луденскую конференцию на активное сопротивление правительству, что как нельзя лучше соответствовало интересам Унии и Англии, ибо парализовало проимперскую внешнюю политику французского правительства. Тогда-то Людовик XIII и решился на демонстративный шаг по отношению к императорскому послу, торжественно обещав ему немедленную и значительную военную помощь для «спасения католической веры». Однако это торжественное заявление осталось нереализованным, и никакой военной помощи Фюрстенберг так и не получил, несмотря на все свои старания. Заявление короля вообще не имело того значения, которое ему приписывается.[1163] Оно имело другую цель и было направлено в первую очередь в адрес гугенотской конференции. 20 декабря правительство было извещено о ее решении добиться удовлетворения своих требований, а 24 декабря король выразил твердое намерение «спасти католицизм» в Германии. Одновременно он приказал конференции разойтись в положенный срок, обещая выполнить лишь те ее пожелания, которые укладывались в рамки Нантского эдикта.[1164] По вопросу о Беарне он не уступил. В итоге конференция, равно как и ее иностранные союзники, была поставлена перед твердым решением правительства не допустить как нежелательного для него усиления германских протестантов, так и своеволия гугенотов. Вместе с тем это заявление должно было поторопить Испанию с оказанием помощи императору (появление в западной Германии французских войск совсем не входило в расчеты испанской дипломатии). Несомненно, что своим заявлением король в известной степени достиг намеченной цели: гугеноты и протестанты не смогли опереться друг на друга в должной мере.

Протестанты были встревожены посольством Фюрстенберга, а затем и намерением Франции активно вмешаться в войну в Германии. Бульон послал Людовику XIII письмо (имевшее публицистический характер), в котором увещевал не оказывать помощи императору и действовать мирным путем, созвав сейм германских князей с участием иностранных держав. Считая, что это слишком затянет дело., французское правительство решило послать в Германию специальное посольство.[1165] Но сперва оно хотело привести к покорности гугенотов. В январе — феврале 1620 г. конференция, хотя и продолжала настаивать на своем, но с меньшей уверенностью в успехе. Уже в начале февраля Дюплесси-Морне предлагал пойти на компромисс. Когда же в конце февраля король издал декларацию, угрожавшую депутатам конференции обвинением в государственной измене, конференция пошла на мировую и согласилась снять требование о Беарне; король же обещал исполнить прочие ее пожелания.[1166]

Одновременно был снова пересмотрен вопрос о Германии.

По этому вопросу мы располагаем ценным документом: докладом Жанена в Королевском совете, на основе которого и было принято решение.[1167] Подробная аргументация Жанена, не представляя собой ничего нового, тем не менее дает цельную картину общих политических установок Франции в то время. Старый дипломат, способствовавший при Генрихе IV заключению перемирия между Голландией и Испанией, отчетливо обрисовал истинное соотношение сил. Он указал, что близкая победа протестантов принесет Франции взамен старой опасности (Габсбургов) новую, которая страшна тем, что усилит гугенотов. Следовательно, необходимо помочь императору. Помощь эта тем более насущна, что нельзя в данный момент рассчитывать на серьезную поддержку императору со стороны Испании. Однако помощь Франции не должна выходить за пределы дипломатических действий, так как нельзя отправить армию в Германию; гугеноты не преминут обратить это в свою пользу и затеют новую смуту. Поэтому надо ограничиться отправкой посольства, которое добилось бы прекращения военных действий и, «несколько ослабив наиболее сильную в данный момент сторону (т. е. протестантов, — А.Л.), сделало бы ее более сговорчивой к миру».[1168] Ослабления этого можно добиться, разъединив лютеран и кальвинистов, а также предупредив возможность военных столкновений на территории Палатината, т. е. локализовав войну в Чехии.

Таков смысл доклада Жанена. Как и ранее, решающим моментом в определении внешней политики Франции было внутреннее положение страны. Свою дипломатию французское правительство строило, в основном, на необходимости покончить с гугенотским «государством в государстве».

Правительство решило разместить по шампанской границе небольшую армию; средства на ее содержание были изысканы при помощи трех фискальных эдиктов.[1169] Первый из них превратил многочисленных стряпчих (procureurs)[1170] из лиц «свободной профессии» в чиновников с правом собственности на свою должность, разумеется, за деньги, уплачиваемые в казну немедленно. По другому эдикту было увеличено жалованье судебным секретарям (greffiers),[1171] по третьему — присвоена наследственность многим мелким «должностям без жалованья» (offices sans gages), в число которых входили надсмотрщики над производством сукон и т. п., торговцы морской рыбой, скотом и т. д. За это «благодеяние» также полагался немедленный денежный взнос. Первый эдикт (о стряпчих) был рассчитан на ожесточенную конкуренцию в рядах бесчисленных ходатаев по делам; в силу этой конкуренции казна могла рассчитывать на жадность многих из них к обеспеченному и привилегированному положению «настоящего» чиновника. Два последних эдикта осуществляли принудительные займы.

Эдикты вызвали всеобщее негодование. Появились памфлеты, заявлявшие, что эти меры высасывают кровь из народа.[1172] Действительно, они должны были повлечь за собой соответствующее увеличение налогов.

* * *

Посольство выехало в Германию в середине мая в сопровождении свиты из трехсот дворян.

Тогда же, в конце мая, в стране обозначились первые признаки надвигавшейся новой смуты. Все недовольные гранды и дворяне собирались в Анжер к Марии Медичи; как и ранее, в 1619 г. их недовольство было вызвано сокращением пенсий, даров, придворных и военных должностей, гарнизонов и т. д. До поры до времени они рассчитывали на большой поход французской армии в Германию. Когда эти расчеты не оправдались, они вновь начали смуту, жалуясь на «расстройство» государственных дел (desreiglement de l'Etat), вызванное управлением фаворита, т. е. Люина.[1173] Появилось множество памфлетов, защищавших «справедливую» партию Марии Медичи.

Примыкавшие к королеве-матери гранды были хозяевами северо-запада и запада Франции. От Дьеппа до Гаронны и южнее образовалась цепь провинций, в которую входили: Нормандия, Бретань, Мэн и Анжу, Ангумуа, Пуату, Сентонж, Гиень. В партию Марии Медичи вошли: д'Эпернон, молодой граф Суассон (принц крови), оба Вандома, Лонгвиль, Мэн, Немур и все гугенотские гранды во главе с Роганом. Их поддерживало почти все родовитое дворянство названных провинций. В Льежской области и вокруг Женевы для них набирались войска.[1174] В своих сеньериях мятежное дворянство заставляло крестьян чинить старые укрепления замков и возводить новые. Дворяне требовали, чтобы все их «подданные» выступали за них под страхом смерти. Гранды стращали своих вассалов полным разорением, если те останутся в стороне от войны.[1175] В руках грандов было много сильных крепостей и приречных городов. Как водится, они присвоили себе королевские деньги, находившиеся у местных казначеев.[1176] Гранды собирались идти прямо на Париж, не задерживаясь по дороге на осаду городов, лежавших на их пути.

Широкий и быстрый разлив мятежа в северных и западных провинциях поставил города этих мест в очень трудное положение. Они оказались беззащитными — перед дворянскими отрядами и перед явными намерениями грандов втянуть силой горожан в свою партию, сделать их своими соучастниками. Города мятежных провинций были бессильны активно помешать разгулу дворян и лишь с трудом удерживали свое независимое положение. К тому же чиновники мечтали о возвращении полетты и открыто высказывали это.[1177]

В начале июня партия королевы окончательно сформировалась. Силы грандов были значительны. Они владели Гиенью, Ангумуа, частью Лимузена и Сентонжем (Мэн и д'Эпернон); в Анжу и Пуату находилась Мария Медичи с гугенотскими грандами, которые поставили обязательным условием, чтобы она не заключала мира, не добившись отмены эдикта о Беарне.[1178] В Нормандии действовали Лонгвиль и Вандомы; они овладели одной из сильнейших крепостей нижней Нормандии — замком в Кане и собирались захватить Руан, в котором у них было немало сторонников.[1179] Сын д'Эпернона, Лаваллет, призвал к себе в Мец (по приказу отца) всех пехотных офицеров из расположенной в Шампани королевской армии, и многие из них перешли со своими ротами на сторону грандов, что очень ослабило на первых порах королевскую армию.[1180]

Правительство попыталось было (при помощи дипломатии) отделить королеву от принцев, но это оказалось невозможным. Гранды не выпустили ее из своих рук; они пользовались ее именем как знаменем, узаконивавшим их мятеж.

Король спешно формировал свою армию. Но помимо того, что у него было очень мало кавалерии (она была у грандов),[1181] ему пришлось разделить свои войска на несколько частей. Повсюду нужны были сильные заслоны: в Пикардии (против Лонгвиля и иностранных войск принцев), в Лангедоке (против Монморанси), в Оверни, на шампанской границе, в Париже и т. д.[1182] Поэтому в намеченный поход против грандов король мог взять лишь небольшую армию, и это обстоятельство обнадеживало грандов: они считали себя сильнее короля.

Людовик XIII решил не ждать продвижения принцев к столице; невзирая на слабость своей армии, он 7 июля отправился быстрым маршем в Нормандию, эту «кормилицу Парижа». Правительство было информировано о планах грандов относительно захвата Руана, и поэтому медлить было нельзя. Через три дня король был в Руане. Одно лишь известие об его приближении настолько усилило роялизм горожан (точнее дало ему возможность проявиться в полной мере), что Лонгвиль счел поспешный отъезд единственным для себя выходом. Быстрый поход в Руан не только обезопасил столицу провинции от захвата ее принцами; он сильно укрепил роялизм прочих городов. Горожане Кана перешли к открытой борьбе с засевшим в замке гарнизоном принцев.

Именно этим обстоятельством объясняется быстрый успех в Нормандии небольшой и плохо экипированной королевской армии. Гранды рассчитывали, что Руан, а затем и Кан,[1183] надолго задержат продвижение короля, что даст им время полностью соединить свои силы на берегах Луары. Но они решали без хозяина, т. е. без самих городов, которые в соответствующий момент и сказали свое слово. Необходимо отметить, что при этом все слои горожан выступали как единое целое. Городские народные массы и буржуазия ратовали за мир, а верхи городов и чиновничество король полностью привлек на свою сторону обещанием восстановить полетту. Эта радостная для них весть была сообщена чиновничеству еще задолго до официального о том объявления, последовавшего 31 июля.[1184]

Через несколько дней, когда королевская армия расположилась у Кана, гарнизон замка под давлением горожан взбунтовался против своего коменданта, и крепость досталась королю почти без боя. Еще через два дня все нормандские города прислали королю ключи, а местная знать и дворянство явились с повинной. Менее чем в две недели вся провинция оказалась в руках короля. Этот успех обеспечило поведение городов, в первую очередь Руана и, особенно, Кана. А этим успехом определился и. исход всей войны в целом, т. е. победа правительства.[1185]

Кану были дарованы некоторые привилегии, а отдельным горожанам — дворянское звание. Поощренные примерами Кана и Руана прочие города также послали своих представителей навстречу королю и начали сами изгонять из своих стен приверженцев принцев. 18 июля был занят Алансон. Это произвело сильное впечатление на местное дворянство. Некоторые дворяне вернули в Анжер грамоты и деньги, полученные на набор войск для Марии Медичи.[1186] Следует подчеркнуть, что при осаде Кана король демонстративно одарял деньгами раненых и отличившихся офицеров и раздавал им пенсии.[1187] Поэтому по мере продвижения к юго-западу его армии, в том числе и дворянская кавалерия, все увеличивалась. Это заставило грандов выступить навстречу, чтобы задержать короля. Армия Марии Медичи захватила Лафлеш и попыталась овладеть Маисом, но потерпела неудачу и вынуждена была спешно возвратиться в Анжер. Мане был занят 30 июля королем, который за два дня до того издал декларацию, объявившую грандов государственными изменниками.

Королева, с которой тем временем велись переговоры, предвидя свое поражение, согласилась заключить мир, но с обязательным включением в него всех требований примкнувших к ней грандов. Король же заявил, что он жаждет примириться лишь с ней, а не с ее сторонниками.[1188] В Анжере в эти дни царило полное смятение. Отсутствие в партии грандов единого и твердого руководства самым пагубным образом отражалось на всех делах. Гугенотские вельможи настаивали на отъезде Марии Медичи в гугенотские провинции за Луару, где были сосредоточены их главные силы.[1189] Она сама понимала, насколько опасно было оставаться в Анжере, где горожане, не стесняясь ее присутствием, открыто заявляли, что они стоят за короля. Чтобы удержать их в повиновении, надо было бы «превратить в тюрьму каждый дом в Анжере».[1190] Но отъезд из Анжера означал конец самостоятельности Марии Медичи, потерю своего города, полное подчинение гугенотам. Поэтому растерявшаяся королева, подталкиваемая к тому же Ришелье, согласилась вернуться ко двору. Это решение означало отказ от союза с принцами, заключение сепаратного мира. Чтобы окончательно разъединить королеву и принцев, король решил быстрым маневром овладеть переправой через Луару, городом и крепостью Пон-де-Се и тем самым отрезать Марии Медичи путь на юг.[1191] В полной растерянности королева согласилась на предложенные условия мира, но по случайности королевские уполномоченные не смогли в условленный срок известить короля об этом решении. Король подвел утром 7 августа часть своих войск к Пон-де-Се, где была размещена также лишь часть армии королевы — 3 тыс. пехоты и около 800 всадников. Армия короля была примерно такой же. Кавалерии было больше у грандов, у короля — артиллерии.[1192] Но в самом начале сражения до Реца, командовавшего армией принцев, дошли сведения о согласии королевы на мир. Видя наступавшую королевскую армию, он решил, что его обманули, и со всем своим отрядом в полторы тысячи человек ускакал с поля боя к себе в Бретань. Армия принцев лишилась не только почти половины людей, но и своего главы. Тем не менее сражение продолжалось почти весь день и достигало в отдельные моменты большого ожесточения.[1193] К вечеру уцелевшие отряды принцев укрепились в замке Пон-де-Се, но королевская артиллерия начала утром обстрел и принудила гарнизон к сдаче. Король одержал полную победу.

10 августа был подписан мир. Королева должна была вернуться ко двору. Ее союзники получили прощение, но те их должности, которые недавно были отданы другим лицам, остались за последними. Королева выговорила лишь некоторые милости для своих придворных.

В целом же, несмотря на милостивую королевскую декларацию от 16 августа, партия принцев оказалась разбитой.[1194] Она была обезглавлена, и гранды не только ничего не получили, но даже кое-что потеряли. Кроме того, исход смуты разочаровал дворянство. Оно храбро сражалось против сил короля, в то время как вельможи не смогли обеспечить даже руководства военными действиями. В то же время оно видело «истинно королевское» отношение короля к дворянам. Людовик XIII щедро одаривал всех храбрецов и заботился о раненых офицерах, даже если они были из партии принцев. Все это не могло не оживить верноподданнических чувств в груди провинциального дворянчика.

Итог войны в этом и заключался. Города оказали правительству большую помощь, и притом в самый ответственный момент. Они составили его прочный тыл и сорвали тем самым планы грандов. Борьба дошла в 1620 г. до своего логического конца — до сражения, в котором принцы потерпели военное поражение из-за отсутствия в их партии настоящей прочной организации. Королевская армия показала свое превосходство именно в этом отношении.

Правительство сделало все выводы из своей победы. Увеличив свою армию за счет дворян из партии принцев, король прошел, не встречая сопротивления, до Пиренеев. В столице Беарна По он был принят очень плохо, в городе даже не оказалось нужных запасов продовольствия. Беарн был присоединен к Франции, т. е. была ликвидирована его провинциальная автономия. В начале ноября Людовик XIII вернулся в Париж. Армия не была распущена. Ее разместили в западных провинциях на зимовку.[1195] Весной должна была начаться война против гугенотов.

* * *

Участие французской дипломатии в заключении Ульмского договора необходимо рассматривать в теснейшей связи с вышеописанными событиями. Договор был подписан в начале июля, т. е. в разгар войны, накануне похода короля в Нормандию, когда шампанская армия была вызвана в Париж и граница оказалась оголенной. Главное внимание правительства было приковано к внутренним делам; оно даже не имело вначале регулярной связи со своими послами.[1196] Понятно, что его пожелания сводились к тому, чтобы поскорее и без осложнений примирить Унию с Лигой. Французские послы оказали на Унию известное давление, но она и без этого вовсе не горела желанием защищать Фридриха в Чехии. В первую очередь она стремилась обеспечить от погрома свои собственные земли. Такая близорукость вызвала недоумение даже у французского правительства: «Они отделяют свои интересы от интересов чехов — неужели они думают, что когда враги одолеют последних силой, то предоставят им (Унии, — А.Л.) наслаждаться покоем?»[1197] Но в целом это соответствовало интересам французского правительства. Ульмский договор развязал ему руки для борьбы с гугенотами, которую оно наметило как первую из своих задач. Среди гугенотов Ульмский договор не вызвал особого волнения. Они правильно оценили его как меру, переносившую войну на восток Империи, и боялись лишь за Унию, за нижний Палатинат, которому угрожала Испания.[1198]

1620-м годом следует закончить период смут после смерти Генриха IV, инициаторами которых выступали вельможи обоих вероисповеданий, поддержанные тяготевшим к ним родовитым дворянством. Правительство выдержало эти атаки и в конечном счете победило феодальную аристократию. Но эта победа не означала наступления внутреннего мира. Еще восемь лет (с перерывами) длились войны правительства с гугенотами, но в них инициатива принадлежала уже правительству. Абсолютизм перешел в наступление и покончил с гугенотским «государством в государстве». Эти войны, хотя и являлись во многом продолжением смуты 1614–1620 гг., проходили уже в иной обстановке.

Заключение

В развитии французского абсолютизма гражданские войны 1614–1620 гг. составляют важный этап. Не касаясь всех аспектов большой и интересной проблемы абсолютизма, привлекающей в настоящее время внимание многих советских и зарубежных историков,[1199] отметим лишь некоторые вопросы, освещающие роль абсолютизма в этот период и его классовую природу.

Рассмотренный период 1610–1620 гг. — период кризиса центральной власти. Однако масштабы этого кризиса далеко не те, что во время гражданских войн второй половины XVI в. Основным содержанием кризиса второго десятилетия XVII в. была борьба за политическое преобладание между абсолютизмом, с одной стороны, и феодальной аристократией, которая стремилась подчинить себе центральный аппарат и превратить его в орудие для пресечения дальнейшего развития абсолютизма, — с другой. Социальной опорой феодальной аристократии являлось родовитое дворянство, пытавшееся в войне найти выход из тупика, в который его загнали разложение феодализма и рост силы и влияния нового дворянства, вышедшего из буржуазии.

Сравнительно долгая жизнеспособность этих реакционных феодальных групп — феодальной знати и родовитого дворянства — является следствием сравнительно медленного разложения феодальных отношений и относительной слабости ростков капитализма во Франции. Однако самый факт хотя и длительной, но безуспешной борьбы реакционных групп против абсолютизма свидетельствует о неодолимом росте буржуазных сил, подтачивавших основу существования старых феодальных сословий и толкавших их на отчаянную вооруженную защиту своих экономических и политических позиций.

Лагерь абсолютизма составляли новое дворянство и буржуазия. Они в целом были резко враждебны междоусобице. Но в вооруженной борьбе знати с правительством они оказывали правительству лишь пассивную поддержку, не защищая его оружием и не субсидируя его. Поэтому борьба абсолютизма с феодальной реакцией велась на истощение и не могла быть быстро разрешена.

Вследствие того, что это была борьба затяжная, важнейшую роль в ней сыграла политическая позиция народных масс — крестьянства и плебейства. Абсолютизм смог довольно скоро побороть феодальную знать не только потому, что он опирался на новое дворянство и учитывал интересы буржуазии, но и потому, что междоусобица прошла без тех, почти непрерывных, народных восстаний, которые характерны для гражданских войн XVI в. Народ также был враждебен смуте, которая несла ему разорение. Правительство было заинтересовано в том, чтобы не изменилась эта, крайне важная для него позиция народа, поэтому оно стремилось не повышать налогов, а если и повышало, то с большой осторожностью. У него в ту пору не было оснований опасаться буржуазной революции, но возможность народных восстаний была весьма реальной угрозой, а совпадение их с дворянским мятежом таило в себе (опять-таки в ту пору) самую грозную опасность для абсолютизма. Предотвратить опасность слева, со стороны задавленного нуждой народа, и побороть опасность справа, со стороны реакционной знати, — таковы были задачи внутренней политики французского абсолютизма в 1610–1620 гг.

Путем маневрирования и частичных уступок правительство сохранило основы абсолютистского строя, удержав власть в своих руках, несмотря на многие колебания и ошибки. Одержав эту победу над феодальной реакцией, оно перешло затем после 1620 г. к активной внутренней и внешней политике, которая могла быть осуществлена только при повышении налогов, т. е. за счет отказа от той осторожной политики, к которой его временно вынудила гражданская смута.

Как всякое историческое явление, абсолютная монархия пережила период роста, расцвета и упадка. Классовая ее природа оставалась при этом неизменной: абсолютизм являлся всего лишь последней фазой феодального государства, т. е. государственной формой, не допускающей политической власти буржуазии. Отражая в своей политике (как внутренней, так и внешней) также и интересы растущей и крепнущей буржуазии, абсолютизм на всех стадиях своего развития не мог относиться к последней одинаково. Вначале, в том числе и в 1610–1620 гг., когда буржуазия была слаба и не представляла опасности ни для него, — ни для дворянства, абсолютизм покровительствовал экономической деятельности буржуазии. В 1610–1620 гг. буржуазия была более всего заинтересована в этой поддержке и не вела — политической борьбы ни с абсолютизмом, ни с дворянством. Она поддерживала абсолютизм, солидаризируясь при этом почти во всем с новым чиновным дворянством, которое составляло социальную опору абсолютизма. Разгоревшаяся на Генеральных штатах 1614–1615 гг. борьба сословий не была борьбой дворянства с буржуазией. Это была внутриклассовая распря двух фракций дворянского класса. Боролось с абсолютизмом также не все дворянство, а лишь его часть — родовитое дворянство, которое к тому же не всегда и не во всем поддерживало знать и своим переходом на сторону короля в 1620 г. облегчило ему победу над грандами.

Поэтому для того времени нельзя говорить о защите абсолютизмом дворянства от буржуазии. Новое дворянство в такой защите не — нуждалось, ибо его политические интересы пока еще, в основном, совпадали с интересами буржуазии. Защита же чисто сословных интересов старого родовитого дворянства означала бы для абсолютизма собственную гибель, поскольку это реакционное сословие стремилось пресечь развитие страны в буржуазном направлении, т. е. развитие, вызвавшее к жизни саму абсолютную монархию как таковую.

Фактический материал, приведенный в настоящей работе, обрисовывает известную самостоятельность государственной власти во Франции начала XVII в. Реально эта последняя находилась в руках узкой группы лиц, настоящей касты в полном смысле слова, составленной из представителей самых верхов нового дворянства, формировавшихся в начале XVII в. в новую титулованную аристократию. Эта каста обладала известной самостоятельностью по отношению как к мощным корпорациям чиновного дворянства, так и к массе родовитого, главным; образом провинциального дворянства. Политика абсолютистского правительства заключалась в лавировании между этими, в ту пору враждебными друг к другу группами господствующего класса, в частичном удовлетворении их интересов, с предпочтением, однако, интересов нового дворянства, т. е относительно прогрессивной группы. Политического лавирования между всем дворянством в целом и буржуазией в изучаемый период еще не было. Известная самостоятельность государственной власти проявлялась в ту пору не по отношению к консолидировавшимся и антагонистическим классам, а лишь по отношению к двум фракциям внутри дворянского класса.

Эти соображения наводят на мысль, что формы французского и английского абсолютизма не столь уж различны между собой, как это принято считать. Обычная точка зрения исходит из резкого контраста в социальной структуре Англии и Франции в эпоху первоначального накопления. Она подчеркивает родство интересов джентри и английской буржуазии и противопоставляет ему полное расхождение интересов дворянства и буржуазии во Франции. Но в начале XVII в. подобного расхождения интересов французской буржуазии со всем французским дворянством не было. В. этот период и во Франции возникло, и развилось новое дворянство, вышедшее из буржуазии и приспособившееся к изменившимся экономическим условиям. Разумеется, оно очень сильно отличалось от джентри, класса буржуазных землевладельцев, разрушивших феодальную собственность в деревне. Французское новое дворянство было всего лишь новой группой в. феодальном классе, сохранившей эту феодальную собственность. В то же время и в Англии были значительные массы старого дворянства, враждебные как джентри, так и буржуазии. Конечная судьба взаимоотношений нового дворянства и буржуазии была в Англии и во Франции различна. Но все же в начальную пору своего существования как французский, так и английский абсолютизм главным образом опирался на прогрессивную в то время часть дворянского класса. Охраняя основные классовые интересы всех дворян в целом, он в большей степени отвечал потребностям передовых слоев господствующего класса, чем его реакционной части, т. е. родовитого дворянства и феодальной знати.

Примечания

1

Краткий очерк социально-экономических отношений в XVI — начале XVII вв. и политической борьбы 1610–1620-х годов дан автором в научно-популярных работах (А. Д. Люблинская, Д. П. Прицкер, М. Н. Кузьмин. Очерки истории Франции, гл. III. Л., 1957; «Всемирная история», т. IV, гл. IX, М., 1958). В статье В. В. Бирюковича «Французские "финансисты" в политической борьбе 1622–1624 гг.» (Исторические записки, т. 3, 1938, стр. 181–240) имеется краткое изложение итогов междоусобных войн 1614–1620 гг.

2

G. Pagès. La monarchie d'ancien régime en France (de Henri IV à Louis XIV). Paris, 1928.

3

V. Tарié. La France de Louis XIII et de Richelieu. Paris, 1952.

4

V. Tарié. La politique étrangère de la France et le début de la guerre de Trente — ans (1616–1621). Paris, 1934.

5

G. Duby et R. Mandrou. Histoire de la civilisation française, t. II. Paris, 1958, p. 8.

6

А. Vасhеz. Histoire de l'acquisition des terres nobles par les roturiers dans les provinces du Lyonnais, Forez et Beaujolais du XIII au XVI siècle. Lyon, 1892 (Mémoires de l'Académie de Lyon, Classe des lettres, v. 28); G. Fagniez. L'économie sociale de France sous Henri IV. Paris, 1897; H. Sée. Histoire économique de la France, t. I. Paris, 1939; M. Bloch. Les caractères originaux de l'histoire rurale française. tt. 1–2. Paris, 1952–1956; L. Febvre. Philippe II et la Franche-Comté. Paris, 1912; L. Romier. Le royaume de Cathérine de Médïcis. Paris, 1922; G. Roupnel. La ville et la campagne au XVII siècle. Paris, 1955; P. Raveau. L'agriculture et les classes paysannes. Paris, 1926; Y. Bézard. La vie rurale dans le sud de la région-parisienne de 1450 à 1560. Paris, 1929; R. Boutruche. La crise d'une société. Seigneurs et paysans de Bordelais. Paris, 1947; G. Procacci. Classi sociali e monarchia assoluta nella Francia délia prima metà del secolo XVI. 1955; M. Vénard. Bourgeois et paysans au XVII siècle. Paris, 1957; L. Merle. La métairie et l'évolution agraire de la Gâtine poitevine. Paris, 1958.

7

G. Pagès. La vénalité des offices dans l'ancienne France (Revue historique, t. 169, 1932, pp. 477–495); Его жe. Le conseil du roi et la vénalité des offices (Revue historique, t. 182, 1938, pp. 245–282).

8

R. Mousnier. La vénalité des offices sous Henri IV et Louis XIII. Rouen, 1945.

9

О коллекции Дубровского см.: А. Д. Люблинская. Рукописи времен западного средневековья и эпохи французской буржуазной революции XVIII й. в Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина. «Исторический журнал», 1939, № 6; Ее же. Западные рукописи в Ленинградской публичной библиотеке. «Советская наука», 1940, № 9; Ее же. Источниковедение истории средних веков. Л., 1955, стр. 355–357; Т. В. Луизова. Собрание рукописей П. П. Дубробвского в Государственной публичной библиотеке имени М. Е. Салтыкова-Щедрина «Вопросы истории», 1952, № 8.

10

В коллекции Дубровского хранится часть переписки Вильруа и Жанена; другая ее часть находится в Парижской национальной библиотеке (фотокопии в Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина. Франц. F, IV, 226 и Франц. Q IV, 220).

11

Обычно в адрес посла одновременно отправлялись две депеши: от короля и от государственного секретаря.

12

Фотокопии в Публичной Библиотеке им. Салтыкова-Щедрина (Франц. Q IV, 220).

13

Négociations, lettres et pièces relatives à la conférence de Loudun, pp. M. Bouchitté, Paris, 1862. (В дальнейшем: Négociations…)

14

Lettres, instructions diplomatiques et papiers d'Êtat du cardinal de Richelieu, pp. D. Avenel, tt. I, VII.

15

D. Avenel, ук. сач., т. I, стр. 154.

16

G. Hanotaux. Histoire du cardinal de Richelieu, t. II. Paris, p.p. 95–96.

17

B 1911 г. Гризель выпустил их отдельной книгой: Е. Grisеllе. Louis XIII et Richelieu. Paris, 1911.

18

В библиотеках СССР есть тома за 1910 и 1911 гг.

19

В начале своей публикации Гризель сделал такую же ошибку, как и Авенель, спутав письма братьев Ришелье и приписав их все одному епископу. В дальнейшем он исправил свою ошибку.

20

Fl. Rapine. Recueil très-exact et curieux de tout ce qui s'est fait et passé de singulier et mémorable en l'Assemblée générale des Estats tenus à Paris en l'année 1614. Paris, 1651.

21

Наиболее полные сборники протоколов и наказов: Lalourcé et Duval. Recueil de pièces originales et authentiques concernant la tenue des Etats généraux, tt. V–VIII. Paris, 1729; Lalourcé et Duval. Recueil de cahiers généraux t. IV. Barrois, 1789, — отсутствуют в библиотеках СССР. В сборнике de Mayer. Des Etats Généraux et autres assemblées nationales, tt. XVI–XVII, Paris, 1789 для Штатов 1614 г. даны главным образом перепечатки с этих и других изданий. Из местных наказов третьего сословия оказалось возможным использовать наказ Анжу (Cahier des gens du tiers estât du pays et duché d'Anjou, pp. A. Meynier. Paris, 1905). Дворянские провинциальные наказы имеются в вышеуказанной рукописи Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина. Из них напечатан (насколько удалось установить) только нормандский наказ (Recueil de pièces concernant l'histoire de Louis XIII, t. I. Paris, 1716, pp. 146–196).

22

Ambassade extraordinaire de M. M. le duc d'Angoulesme, comte de Bethune et de Préaux-Chateauneuf… Paris, 1667.

23

Рh. Duplessis-Mornay. Mémoires, tt. I–II. Amsterdam, L. Elzevier, 1652 (это старое издание использовано вследствие того, что в новом издании еще нет томов, относящихся к 1610–1622 гг.).

24

N. Pasquiеr. Lettres (в кн.: «Les oeuvres d'Estieime Pasquier», tt. I–IL Amsterdam, 1723).

25

B. Zeller. La minorité de Louis XIII, tt. 1–2. Paris, 1892–1897; Его же. Louis XIII, Marie de Médicis, tt. 1–2. Paris, 1898–1899.

26

Использован французский перевод Рекье (Réquier) под заглавием V. Sirу. Mémoires secrets tirés des archives des souverains de l'Europe depuis le règne de Henri IV, tt. I–XIV. Amsterdam, 1766–1768; tt. I–VIII. Amsterdam et. Paris, 1774–1775. (Дальнейшие тома в этом издании доходят до 1646 г.).

27

A. Montchrétien. Traicté de l'économie politique. Avec introduction et notes par Th. Funck-Brentano. Paris, 1889.

28

A.-J. Richelieu. Mémoires, рр. la Société de l'histoire de France, tt. I–III. Paris, 1907–1912.

29

H. Hauser. Рецензия в «Revue historique», t. 142, 1923, p. 247–248.

30

Richelieu, ук. соч., т. II, стр. 110–194.

31

Лишь иногда он ошибается в датах на 2–3 дня. — Pontchartrain. Mémoires. Michaud et Poujoulat. Nouvelle collection de mémoires pour servir à l'histoire de France, 2 série, t. 5. Paris, 1837. (В дальнейшем: Coll. Michaud et Poujoulat).

32

Fontenay-Mareuil. Mémoires (Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série t. 5. Paris. 1837).

33

D'Estrées. Mémoires, p.p. P. Bonneîon. Paris, 1910.

34

H. Rohan. Mémoires (Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 5. Paris, 1837).

35

J. La Force. Mémoires authentiques, tt. I–IV. Paris, 1843; H.-A. de Loménie de Вrienne. Mémoires (Coll. Michaud et Poujoulat, 3 série, t. 3. Paris, 1838); R. Arnaud d'Andilly. Mémoires (Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 9. Paris, 1837); Souvigny. Mémoires, pp. Contenson, t. I. Paris, 1906; L. Pоntis. Mémoires tColl. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 6. Paris, 1837).

36

B. Legrain. Decade commençant l'histoire du roy Louis XIII. Paris, 1619. — Из других сочинений такого же типа можно отметить: J. В. Matthieu. Histoire de Louys XIII, pp. 1–166; в кн. «Histoire de Henry IV par Pierre Matthieu», t. II. Paris, 1631; Ruau. Le tableau de la régence de Blanche Marie de Médicis. Poitiers, 1615; P. Воitel. Histoire des choses plus mémorables de ce qui s'est passé en France depuis la mort de feu Henry le Grand, Lyon, 1618 (автор — приверженец герцога Heвера); D'Autreville. Inventaire général des affaires de France. Paris, 1620.

37

G. Tallemant des Réaux. Historiettes, 2 édition, tt. 1–10. Paris, 1840.— Его произведение разбито на множество отдельных биографий и характеристик; это — материалы для неосуществленных мемуаров о регентстве Анны Австрийской. Будучи нанизаны на хронологический и сюжетный стержень, эти «историйки» превратились бы в типичные мемуары с многочисленными отступлениями биографического характера.

38

Около 130 памфлетов 1610-х годов имеется в Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина и в библиотеке Ленинградского отделения Института истории АН СССР.

39

К. Маркс. Капитал, т. I. М., 1955, стр. 727, конец примечания № 197, где речь идет о французском законодательстве о бедных XVI–XVII вв.

40

G. Duby et R. Mandrou. Histoire de la civilisation française, t. I, p. 249.

41

Много данных у Раво (ук. соч., стр. 62 и сл.) и почти во всех исследованиях по аграрному строю в XVI в.

42

Прокаччи высказывает аналогичную точку зрения (G. Рrосассi, ук. соч., стр. 43).

43

J. Fortescue. The governance of England. Ed. Plummer. Oxford, 1885, p. 114.

44

R. Gandilhon. Politique économique de Louis XI. Paris, 1941, pp. 294–295.

45

К. Маркс. Капитал, т. III, стр. 815–816.

46

P. Ravеаu, ук. соч., стр. 54 и сл.

47

Это районирование типов аренды сохранилось в Пуату до начала XX в. (P. Raveau, ук. соч., стр. 158 и сл., 217). — В целом зависимость типа аренды от характера хозяйства сохранилась до наших дней. В современной Франции испольщина господствует в областях с поликультурным хозяйством, т. е. главным образом на юге, западе и в центре.

48

P. Raveau, ук. соч., стр. 168, 194.

49

Там же, стр. 175, 180.

50

Напомним, что они уплачивались сеньеру. Землевладелец получал их лишь в том случае, если сам становился сеньером, т. е. если покупал фьеф, от которого зависела сдаваемая в аренду земля. Соотношение арендной платы и ценза в условиях революции цен очень хорошо видно из данных, приводимых у Раво: денежное выражение одних только платежей зерном за аренду некоей фермы в 20 га возросло за 1540–1625 годы с 23 до 82 ливров, в то время как неизменный ценз равнялся всего 3 су 8 денье (P. Raveau, ук. соч., стр. 182–183).

51

Там же, стр. 189.

52

Там же, стр. 182. — В других провинциях он бывал и меньше: 8–10 га (H. Sée. Histoire économique de la France, t. I. Paris, 1939, p. 129).

53

P. Raveau, ук. соч., стр. 171, 196 и сл.

54

Главным образом в тех случаях, когда землевладелец был одновременно и сеньером.

55

P. Raveau, ук. соч., стр. 197, 220.

56

Там же, стр. 217–219.

57

В крупных мызах поголовье овец доходило до сотни голов и больше.

58

Развитие капиталистических арендаторов «зависит от общего развития капиталистического производства вне пределов сельского хозяйства» (курсив мой — А.Л.). (К. Маркс. Капитал, т. III, стр. 812).

59

К. Маркс. Капитал, т. III, стр. 814.

60

Cl. Dévie et J. Vaissète. Histoire de Languedoc, t. XI. Toulouse, 1889, p. 243.

61

Isambert. Recueil général des anciennes lois françaises, t. XIII. Paris, s. a., p. 23 и сл.

62

Isambert, ук. соч., стр. 262 и сл.

63

Там же, стр. 390.

64

Там же, т. XIV, стр. 105.

65

Isambеrt, ук. соч., т. XIV, стр. 209.

66

Р. Воissоnnadе. Le socialisme d'État. Paris, 1927, p. 61.

67

Isambеrt, ук. соч., т. XIV, стр. 600–601.

68

Isambеrt, ук. соч., т. XVI, стр. 28.

69

P. Воissоnnadе, ук. соч., стр. 213.

70

A. Montchrétien. Traité de l'économie politique. Paris, 1889, pp. 103–105.

71

К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 741.

72

К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 742.

73

Его первые параграфы посвящены перечислению жестоких мероприятий, направленных против нищих и бродяг. Закон запрещает нищенствовать; виновные наказываются в первый раз тюрьмой, во второй раз — плетьми у позорного столба, в третий — клеймением железом.

74

Isambеrt, ук. соч., т. IV, стр. 577–607.

75

P. Boissonnade, ук. соч., стр. 140–141.

76

Р. Воissоnnadе, ук. соч., стр. 142–143.

77

Isambеrt, ук. соч., т. XII, стр. 638.

78

Р. Воissоnnadе, ук. соч., стр. 305.

79

К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 748.

80

Там же, стр. 746.

81

Речь идет не об общем ходе развития аграрных отношений во Франции и в Англии, но лишь о развитии капиталистических фермеров.

82

К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 748.

83

В этом месте Маркс использует данные Монтейля и дважды ссылается на него (A. Monteil. Traité des matériaux manuscrits, t. I. Paris, 1836, p. 234 и сл.).

84

Русский перевод не вполне точно передает мысль Маркса, который пишет: «wâhrend des früheren Mittelalters» (К. Маrх. Das Kapital, Bd. I. Berlin — Wien, 1932, S. 784), что не обязательно означает «начало средних веков», а в данном случае — лишь «в более раннем средневековье», т. е. в период, предшествовавший XIV в., о котором идет речь в дальнейшем.

85

В феодальной иерархии владельцы fiefs de'haubert (haubert — кольчуга) занимали место сразу после баронов, т. е. высшее место среди нетитулованных дворян.

86

A. Montchrétien, ук. соч., стр. 261–262.

87

P. Raveau, ук. соч., стр. 59, 71, 107, 217, 229, 247–260 и passim.

88

Подробнее об этом см. ниже, стр. 65 и сл.

89

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XXVII, стр. 686.

90

К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 750–751.

91

Там же, стр. 748.

92

Там же, стр. 434–435.

93

Там же, стр. 753.

94

Книга Гандильона дает в этом отношении для XV века богатейший материал.

95

При Людовике XI борьба итальянских и французских откупщиков дала перевес последним, но в XVI веке итальянцы взяли временный реванш.

96

Дополнения Энгельса к III тому «Капитала» (К. Маркс. Капитал, т. III, стр. 918). — Энгельс говорит о купце-раздатчике, подчиняющем себе мелких цеховых ткачей, но его выводы приложимы и к деревенской суконной промышленности.

97

Данные о ней имеются во всех работах, посвященных французской экономике XVI в. В многократно цитированной книге Буассонада суммированы наиболее важные факты.

98

A. Montchrétien, ук. соч., стр. 66.

99

К. Маркс. Капитал, т. III, ст.р. 348.

100

H. Sée, ук. соч., стр. 114.

101

Р. Воissоnnadе, ук. соч., стр. 111 и сл.

102

R. Gandilhоn, ук. соч., стр. 164 и сл.

103

Для исследуемого — периода этот фактор еще не играет для Франции большой роли.

104

A. Montchrétien, ук. соч. стр. 155. В Испанию из Франции шел хлеб и дорогие вина. Монкретьен пишет об экспорте французского зерна на Пиренейский полуостров, указывая, что и до приобретения своих колонии Испания и Португалия были бедны и не могли удовлетворить свою потребность V хлебе: «Теперь же мы утроили нашим хлебом их голод, но зато заимствовали от них терзающую нас жажду золота и серебра» (стр. 155).

105

A. Montchrétien, ук. соч., стр. 158.

106

К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 756.

107

«...в собственно мануфактурный период торговая гегемония обеспечивает промышленное преобладание» (там же, стр. 757).

108

Итальянские банкиры играли в XVI в. еще очень значительную роль, и французское правительство неоднократно занимало у них крупные суммы (через Лионскую биржу). Но, начиная с 1580-х годов, их операции стали сокращаться, так как Французские финансисты оттесняли итальянцев от операций по государственным займам.

109

К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 759.

110

К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 758.

111

Там же, стр. 760.

112

P. Boissonnade, ук. соч., стр. 185.

113

Может быть, из Италии?

114

Напомним, что французский дворянин носил имя той сеньерии, которой владел, и поэтому все мужские представители не только одного рода, но даже и одной семьи всегда носили разные фамилии и разные титулы, в зависимости от титула сеньерии. Так, например, четыре брата Гизы в начале XVII в. именовались по-разному, и лишь старший из них имел титул герцога Гиза.

115

Из семи миллионов ливров, в которые оценивалось состояние маршала д'Анкра, на долю земель приходился едва один миллион. В годовом доходе герцога д'Эпернона, составлявшем 343 тыс. ливров, поступления от 23 огромных фьефов не давали и половины (D'Avenel. La noblesse française sous Richelieu. Pàris, 1901, p. 173).

116

F. Hàyem. Lé maréchal d'Ancre et Léônora Galigài. Paris, 1910, p. 26 et passim.

117

J. Nоuaillac. Villeroу. Paris, 1909, p. 295.

118

Ромье составил географическое распределение дворянских клиентел по провинциям (L. Rоmiеr. Le royaume de Cathérine de Médicis, t. I. Paris, 1922, p. 167 и сл.).

119

Avis de Villeroy à la Reine-Mère, (рукопись в Bibliothèque Nationale, Cinqcèiits Colbert № 17, ff. 28–31, фотокопия в Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина, Франц. F. IV, 220).

120

A. Chêruel. Histoire de l'administration monarchique en France, t. I. Paris, 1855, p. 356.

121

M. de Sullу. Oeconomies royales (Coll. Michaud et Poujoulat 2 série, t III. Paris, 1837, p. 185).

122

При Генрихе IV. интенданты существовали далеко не везде и не постоянно (G. Pagès. Le règne de Henri IV. Paris, Centre de documentation universitaire, 1934, P. 45).

123

G. Hanotaux. Les origines de l'institution des intendants des provinces, Paris, 1884, p. 45, 49.

124

J. A. de Thou. Histoire universelle, t. IX. La Haye, 1740, p. 524.

125

J. Mariéjol. Henri IV et Louis XIII. Paris, 1911 (Histoire de France, p.p. E. Lavisse, t. VI/1) p. 41. — В депеше голландского резидента в Париже Арсенса приведены слова Данвиля, обратившегося к королю в 1602 г. от лица всех грандов: «Необходимо организовать хороший Совет и восстановить губернаторов в их прежней власти, иначе эти волнения не прекратятся никогда. Кто же согласится терпеть нынешнее положение? Мы лишены всякой власти и нам оставлено одно лишь имя» (Nоuaillас, ук. соч., стр. 313, прим.).

126

Sully, ук. соч., т. III, стр. 200, 238–240.

127

«Он так прекрасно разбирался в делах Королевского совета, как будто бы никогда ничем другим не занимался» (Fontenay-Mareuil. Mémoires. Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 5. Paris, 1837, p. 105).

128

Он был внуком коннетабля Анн де Монморанси и отцом Тюренна; в 1592 г. получил чин маршала.

129

Будущим чешским королем.

130

«Если бы дворянство не обновлялось третьим сословием, так давно бы сгинуло» (A.-J.-V. Leroux de Lineу. Le livre des proverbes français, t. Il, Paris, 1842, p. 70).

131

«Ceux qui sont anoblis par lettres de annoblissement ne sont pas extraits de noble lignée, mais seulement nobles» (R. Gandilhon, ук. соч., стр. 117).

132

Впоследствии, когда окончательно оформилось «дворянство мантии» (noblesse de robe), появился и термин «дворянство шпаги» (noblesse d'épée).

133

«Quand ung noble faict acte dérogeant, son privilège n'est extrait mais différé (приведено y R. Gandilhon, ук. соч., стр. 1, 18).

134

Поэтому на Юге Не было столь острой розни между дворянством и буржуазией, как в остальной Франции. Это обстоятельство нельзя упускать из виду, например, при анализе народных восстаний и религиозных войн.

135

Программа родовитого дворянства отражена в наказе на Генеральные штаты 1614 г. (см. стр. 148–149).

136

L'Estoile. Mémoires-joumaulx рр. Brunet, t. X. Paris, 1883, p. 6.

137

Эти коллективные разрешения, по сути дела, лишь оформляли самочинное владение фьефами, купленными без королевской санкции.

138

Сословные прерогативы были присвоены не лицу, а земле. Продавая свою сеньeрию, дворянин, если земля была титулованной, утрачивал право и на титул. Создавая какой-либо титул заново, король возводил фьеф в соответствующее достоинство; например, родовая сеньерия кардинала Ришелье была сделана герцогством (duché), а тем самым и кардинал стал герцогом. Титулы без земли появились позже.

139

Если бы такой порядок распространился широко, то богатые купцы, приобретя какой-нибудь фьеф, начисто освободились бы от налогов.

140

Способ эксплуатации дворянской земли сразу выдает происхождение землевладельца. Вот, к примеру, один из типичнейших случаев. В главном фьефе стародворянского бургундского рода Таваннов domaine proche составлял всего лишь 158 моргов пахотной земли «лугов, в то время как в одном лишь из многочисленных поместий нового дворянина Мерте он превышал 1000 моргов (G. Roupnel. La ville et la campagne au XVII s. Paris, 1955, p. 307). — В кн. Марка Блока «Les caractères originaux de l'histoirè rurale française» приведены. характерные планы поместий новых дворян с большим domaine proche.

141

O. de Serres. Le théâtre d'agriculture et mesnage des champs Nouv. éd. Paris, 1804–1805.

142

Б. Б. Пыхтеев рассматривает трактат Серра как руководство не только для дворян, но и для зажиточных крестьян. Автор не обратил должного внимания на вводную часть книги, где изложены данные, не оставляющие сомнения в том, что речь идет только о новодворянском поместье (Б. Б. Пыхтеев. Мероприятия Генриха IV по развитию сельского хозяйства во Франции. Уч. зап. Моек. гос. пед. ин-та, т. XXVI, вып. I. М., 1940, стр. 57–86).

143

Одворянивание этого крестьянского имени произошло очень простым путем: Desserres — de Serres.

144

A. Grimaud. Histoire de Villeneuve-de-Berg. Aubenas, 1942.

145

Речь идет, разумеется, не о фермерской аренде капиталистического типа.

146

О. de Serres, ук. соч., стр. 52.

147

Те же данные в более раннем трактате Этьена и Льебо (Ch. Estienne et J. Liébaut. L'agriculture et maison rustique. Paris, 1578, pp. 2–12).

148

O. de Serres, ук. соч., стр. 57.

149

«...ne laisserés perdre aucune partie des autharités, prééminences, franchises, libertés, privilèges, bonnes coutumes que vous avez sur vos sujets et sur vos voisins» (там же, стр. 58).

150

Сам Оливье де Серр, много потрудившийся для распространения шелководства, отличался исключительной энергией.

151

N. Rарin. Les plaisirs du gentilhomme champêtre… précédés d'une notice biographique par B. Fillon. Paris, 1853.

152

M. Bloch. Les caractères… стр. 148 и сл., a также во всех работах, посвященных новому землевладению.

153

robe — судейская мантия.

154

Вот пример из XVII в., но примерно такое же соотношение существовало и раньше. Знаменитый Корнель получал за две свои адвокатские должности 320 ливров ежегодного жалованья, a épices давали ему 900 ливров в год. Сумма его дохода с должностей равнялась 20 процентам их стоимости: они были проданы в 1650 г. за 6 тыс. ливров (R. Mousnier, La vénalité des offices sous Henri IV et Louis XIII. Rouen, 1945, p. 433).

155

Точнее сказать, была создана должность специального казначея для сбора этих сумм, и лишь позднее сформировалось целое бюро.

156

Ch. Loyseau. Cinq livres du droit des offices. Paris, 1610, kh. 3, гл. I (цит. y R. Mousnier, ук. соч., стр. 21).

157

По славам современника, почти все новоиспеченные чиновники-лигеры «получили свои должности при помощи тех, кто были главными заводилами», т. е. от главарей Лиги (R. Mousnier, ук. соч.; стр. 65).

158

Этот процесс изложен для Бургундии в кн. H. Drouot. Mayenne et la Bourgogne, tt. 1–2, Paris, 1937.

159

Очень любопытен один из них, принадлежавший адвокату Лешасье: Discours de rendre les offices héréditaires et patrimoniaux tenus en fief du ray (J. Lechassier. Oeuvres. Paris, 1649, pp. 233–239). — Автор предлагает отдать все должности в полную собственность и взимать при их наследовании или продаже те же сборы, что и с земель. Эта мера, по его мнению, хороша тем, что помимо крупных финансовых выгод еще больше привяжет к трону владельцев должностей, которые будут ревностнее трудиться над укреплением государства, так как это сохранит должности их детям. В этом проекте с предельной четкостью выявились пожелания чиновничества.

160

Первоначально полеттами назывались квитанции об уплате взносов, подписанные откупщиком, затем — сам взнос.

161

R. Моusniеr, ук. соч., стр. 344 и сл. — Речь идет об итогах полетты в целом. Но иногда, как, например, в 1604–1614 гг., рыночные цены возрастали настолько, что торговля должностями сильно сокращалась.

162

Что отнюдь не исключало денежной сделки между новым и старым чиновником или его семьей.

163

Правильны соображения Мунье, что полетта нарочно не была проведена в форме эдикта, так как тогда он подвергся бы регистрации парламентом и полетту нельзя было бы отменить без аннулирования эдикта, на что парламент никогда бы не согласился. Декларацию же можно было отменить другой декларацией.

164

Т. е. одно место занималось двумя должностными лицами: одному принадлежали ¾, другому ¼ должности.

165

В принципе казна имела право выкупить любую должность, т. е. уничтожить ее, в той или иной мере вознаградив владельца. Практически должности выкупались в ничтожном количестве и зачастую вскоре продавались вновь. Но непременным условием всякого проекта улучшения финансов являлся выкуп более или менее значительного количества лишних должностей, т. е. уменьшение государственного долга.

166

Ими уплачивалось «жалованье», т. е. проценты на вложенные в должности капиталы.

167

К концу XVI в. высшее чиновничество уже замкнулось в наследственную касту и попасть в нее со стороны было трудно.

168

Речь идет о коренной политической и сословной связи. Разногласий же иного порядка между ними было множество.

169

Не зарегистрированные в местных парламентах королевские указы не могли быть в начале XVII в. приведены в действие в данной провинции.

170

Т. е. предъявления королю своих возражений по тем или иным вопросам.

171

Точнее, в XVI в. стали широко и настойчиво применять эти права.

172

Речь шла только о новых налогах, т. е. контролю парламентов подлежала лишь часть взимаемых налогов. Но как раз с 1570-х годов решающее значение-в государственном бюджете составили именно новые налоги и новые надбавки к старым налогам.

173

Этот аппарат состоял из корпорации королевских секретарей (secrétaires du rоу) и из докладчиков (maîtres des requêtes) Королевского совета. Интенданты вербовались преимущественно из числа последних.

174

«Узурпация» судебных функций выражалась в том, что так называемый «Grand Conseil», т. е. судебная палата Королевского совета, стал в начале XVII в. высшим апелляционным судом, лишив Парижский парламент этого качества.

175

Разница между методами эксплуатации в данном случае роли не играла, так как арендаторы также платили налоги.

176

Речь идет о различных принудительных займах.

177

Социальную характеристику духовенства следует излагать после характеристики разных групп дворянства, так как изменения в господствующем классе непосредственно отразились на высших слоях духовенства.

178

Типична в этом отношении биография Ришелье.

179

Раво приводит по этому вопросу интересный документальный материал и указывает причину, делавшую невозможной аренду земли, отягощенной высоким терражем: на долю арендатора оставалось менее 30 процентов урожая, из которых еще следовало уплатить государственные налоги (Ravеаu, ук. соч., стр. 49–53).

180

См., напр.: Е. Trocmé et М. Dеlafоssе. Le commerce rochelais de ia fin du XV s. au début du XVII s. Paris, 1952.

181

В крупнейшем торгово-промышленном католическом городе Лионе в XVI в. господствовали не французские, а итальянские купцы и банкиры.

182

О роли католицизма как орудия в руках лигерской буржуазии для воздействия на массы очень интересный материал собран в упоминавшейся книге Drouot. Mayenne et la Bourgogne. — Об аналогичной роли кальвинизма множество данных в источниках и литературе.

183

A. Montchrétien, ук. соч.

184

Там же, стр. 90 и сл.

185

A. Montchrétien, ук. соч., стр. 119.

186

Там же, стр. 51 и сл., 166 и сл.

187

Там же, стр. 196 и сл., 201 и сл.

188

Там же, стр. 185. — Бруаж находится в Сентонже, на побережье океана.

189

A. Montchrétien, ук. соч., стр. 226 и сл.

190

A. Montchrétien, ук. соч., стр. 142.

191

К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 722.

192

В работах Буассоннада и Сэ собран почти весь материал на эту тему, имеющийся в немногочисленных специальных исследованиях.

193

К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 742.

194

H. Drouot, ук. соч., т. I, стр. 104 и сл.

195

A. Montchrétien, ук. соч., стр. 5.

196

A. Montchrétien, ук. соч., стр. 26.

197

Там же, стр. 27.

198

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, изд. 2, стр. 436.

199

Городские низы гугенотских городов цеплялись за налоговые привилегии гугенотской конфедерации. Что касается кальвинизма крестьян отсталых горных районов Лангедока (Севенн), то он был таковым лишь по имени, превратившись на деле в крестьянскую хилиастическую ересь.

200

Точнее, снижалась не сама талья, но особая добавка к ней (grande crue). Об этой добавке и шла речь в королевских ордонансах: она уменьшилась на 40–50 процентов. Для суммы налога в целом процент снижения оказался, конечно, значительно меньшим.

201

Clamagéran. Histoire de l'impôt en France, t. II. Paris, 1868, p. 360. Цифры заимствованы y Сюлли.

202

J. Maгiéjоl, ук. соч., стр. 59. — Использованы те же данные, заимствованные у Сюлли, но без учета одной из составных частей тальи (тальона), что недопустимо, ибо при всех сравнениях необходимо иметь дело с общей суммой налога.

203

Эти цифры являются приблизительными; как все почти цифровые данные той эпохи, они не могут претендовать на большую точность. Сведения, имеющиеся у Сюлли, проверены по документам. Данные, приведенные у Пермезеля (J. Регmezel. La politique financière de Sully. Lyon, 1935), в основном, совпадают с ними.

204

P. Ravеаu, ук. соч.; Его же. La crise des prix au XVI s. en Poitou (Revue historique, t. 162, 1929, pp. 1–44, 268–293); H. Hauser. Recherches et documents sur l'histoire des prix en France de 1500 à 1800. Paris, 1936. — В таблице на стр. 81, рисующей среднюю покупательную способность ливра, допущена ошибка; следует исправить (по данным Раво): 1590–1598 — 9,85; 1599–1602 — 12,65; 1603–1629 — 11,60.

205

За исключением голодных лет.

206

J. Реrmеzеl, ук. соч., стр. 48.

207

Такие эдикты неоднократно издавались и раньше, но всегда безуспешно.

208

J. Реrmеzеl, ук. соч., стр. 56–57.

209

A. Montchrétien, ук. соч., стр. 42.

210

Там же, стр. 317–318.

211

Выше уже говорилось о том, что реальная сеньериальная рента сократилась за XVI в. в 4–5 раз. Если бы налоги остались на прежнем уровне, то это также означало бы их реальное понижение примерно в таком же размере.

212

Вот что происходило, например, в Реймсе: горожане «бледные, расстроенные, совершенно растерявшиеся, считали, что со смертью короля погибнет и Франция...» (из местной хроники Пьеро Кокто, приведенной у М. Jadart. A Reims après la mort de Henri IV (Revue Henri IV, т. II, стр. 47). — Аналогичные данные для прочих провинций имеются во всех мемуарах эпохи.

213

Характерно убеждение Равальяка, что убийством короля он заслужит всеобщее одобрение. Он был потрясен, убедившись в обратном. — J.-B. Mathieu. Histoire de la mort de Henri IV. Paris, 1612; L'Estoile. Mémoires-journaulx, pp. Brunet, t. X. Paris, 1883, p. 258.

214

На их роль в правлении Генриха IV указал уже Аното (G. Hanotaux. Histoire du cardinal de Richelieu, t. II/l. Paris, 1896, pp. 63–65). — Но он не понял их роли в период регентства и считал, что они придерживались системы почти во всем противоположной той, которую проводил Генрих IV. Тщательное изучение тех же рукописных источников, которые были в распоряжении Аното (4 докладных записки (avis) Вильруа за 1611–1614 гг.), привело Нуайяка к противоположному мнению, т. е. к более правильной оценке политики регентства как продолжения политики абсолютизма в иных условиях (J. Nоuaillас. Villeroy, secrétaire d'Etat. Paris, 1909, p. 520 и след.).

215

Напечатана в Recueil de divers mémoires, harangues, remonstrances et lettres servans à l'histoire de nostre temps. Paris, 1623, pp. 464–474; в этом издания она неверно отнесена к 1614 г. и приписана всем трем министрам, т. е. Вильруа, Жанену и Силлери; кроме того, очень важный абзац о принце Конде выпущен совсем. Полный текст записки имеется в рукописи в Bibliothèque Nationale (дальше: — BN), Cinqcents Colbert, № 17, ff. 28–31; фотокопия в Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина, Отд. рукописей (дальше: ГПБ), — Франц. F. IV. 220.

216

Сюлли получил отставку в конце января 1611 г., и поскольку записка датирована уже 1611 г., ее составление следует отнести к началу января.

217

D'Estrées. Mémoires, pp. Bonnefon. Paris, 1910, p. 5.

218

Там же, стр. 7. — Те же сведения с той же оценкой имеются в донесениях итальянских резидентов и папских нунциев (Siri. Mémoires secrets, t. II. Amsterdam et Paris, 1774, pp. 131–137).

219

Fontenay-Mareuil. Mémoires (Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 5. Paris, 1837, p. 35).

220

Следует отметить, что последняя мера коснулась лишь самой верхушки-знати; источники неоднократно свидетельствуют, что для ближайших лет порядок передачи губернаторских и придворных должностей остался прежним (L'Еstоilе, ук. соч., т. X, стр. 302; Pontchartrain. Mémoires (Coll. Michaud et Poujoulat. 2 série,t. 5. Paris, 1837, p. 303; Hayem. Le maréchal d'Ancre et Léonora Galigai. Paris, 1910, р. 181). — Ср. также, какие затруднения пришлось испытать герцогу Лафорсу (губернатору Беарна и вице-королю Наварры) при передаче сыновьям своих многочисленных должностей. (J. La Force. Mémoires, t. I. Paris, 1843, pp. 309, 314; t. II, p. 57).

221

Mercure français, t. III, 2 éd. Paris, 1619, pp. 506, 509.

222

Там же, pp. 396–397.

223

L. Batiffol. La vie intime d'une reine de France, 3 éd. Paris, s. d. p. 528.

224

F. Perrens. Les mariages espagnols. Paris, 1869, p. X.

225

Депеша Арсенса от 3 июля 1605 г., цитированная у Nоuaillас. Villeroy, р. 297.

226

Письмо его сестры, принцессы Оранской, к Бульону от 26 мая 1610 г. (ГПБ. Авт. 56, № 80).

227

L. Ranke. Franzôsische Geschichte, Bd. II. Stuttgart, 1854, SS. 149–150.

228

G. Pagès. Les paix de religion et l'édit de Nantes (Revue d'histoire moderne, 1936, p. 404 и сл.).

229

Наилучшим образом это стремление выражено в обширной переписке «гугенотского папы» Дюплесси-Морне (Ph. Duplessis-Mornay. Mémoires, tt. 1–2. Amsterdam, Elzevier, 1652 и др. изд.).

230

Моusniеr, ук. соч., стр. 597 и сл.

231

Позиция городов изменилась только после 1620 г., т. е. при попытках отнять эти привилегии. Свидетельства роялизма гугенотских городов до этого времени многочисленны. В 1612 г. венецианский посол писал Синьории, что протестантские города вполне довольны правлением регентши и, наученные невзгодами прошлых смут, готовы на все ради сохранения мира. (Zeller. La minorité de Louis XIII, Marie de Médicis et Villeroy. Paris, 1897, pp. 77–78). — Такое же явление в Лангедоке (P. Gachoiï. Histoire de Languedoc, 5. éd. Paris, 1926, p. 154).

232

Суассон боролся с племянником и стремился «составить свою отдельную партию» (Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 37).

233

Об этих событиях см. у всех мемуаристов: д'Эстре, Поншартрена, Фонтене-Марейля и в донесениях итальянских резидентов. Они все дают в общем одну картину, расходясь иногда в деталях.

234

L. Rankе, ук. соч., стр. 151.

235

В процессе этой ссоры выявилось решительное преобладание Гизов над Бурбонами. Клиентела первых оказалась столь многочисленной, что Конде воочию убедился в намерении «лотарингцев» перешагнуть через принцев крови в своем стремлении к власти. Вчерашние союзники разошлись, и Гизы остались одни против обоих принцев и Бульона. Обстановка приняла столь угрожающий характер, что королеве пришлось утроить гвардию короля и потребовать от дворян присутствия при его особе под страхом лишения имущества и должностей, а также вызвать к Парижу несколько эскадронов (Pontchartrain, ук. соч., стр. 309–310).

236

Siri, ук. соч., т. I, стр. 162–163.

237

D'Estréеs, ук. соч., стр. 40.

238

На обычные Генеральные штаты гугеноты выбирались наравне с католиками.

239

Обеспокоенная королева просила Дюплесси-Морне принять меры к тому, чтобы депутатами были выбраны «сторонники мира» и чтобы гранды не были позваны на конференцию. (Duрlеssis-Моrnау, ук. соч., т. I, стр. 278).

240

D'Estréеs, ук. соч., стр. 45. — Однако отнять Пуату от Сюлли не удалось.

241

Правительство, несомненно, рассчитывало на лояльность Дюплесси-Морне, поэтому королевские комиссары, посланные в Сомюр, были поражены его поведением, которое весьма затруднило им проведение конференции. Письма одного из комиссаров, Бюльона, к Вильруа пестрят крепкими выражениями по адресу прежнего соратника Генриха IV; например, он пишет: «Une peste et très méchant homme contre l'autorité royale». — Documents d'histoire (XVII, XVIII et XIX siècles), pp. E. Griselle. Paris, 1910, p. 380.

242

«Le but de ces gensсу n'est autre que d'entrer en traitté» (там же, стр. 395).

243

Там же, стр. 383 и 389.

244

Там же, стр. 572–573. — Ледигьер был фактически почти независимым государем юго-востока Франции. Нам неоднократно придется встречаться с ним при дальнейшем изложении событий.

245

Речи Сюлли в Revue rétrospective, t. II, pp. J. Taschereau. Paris, 1833, 436–448; Documents d'histoire, 1910, pp. 268 и 576.

246

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 49; Documents d'histoire, 1910, стр. 576; L. Anquez. Histoire des assemblées politiques des réformés de France. Paris, 1859, p. 241.

247

Они стремились осложнить отношения правительства с Испанией (Zеllеr, ук. соч., стр. 30; С. Malingre. Histoire générale des guerres et mouvemens arrivez… sous le règne de Louis XIII, t. I. Rouen, 1647, p. 154).

248

Siri, ук. соч., т. III, стр. 294 и след. — Савойя очень боялась оказаться между союзными Францией и Испанией. Политика герцога заключалась в балансировании между этими двумя странами при использовании их вражды.

249

Zеllеr, ук. соч., стр. 16.

250

Там же, стр. 15.

251

Роntсhаrtraiп, ук. соч., стр. 319; Zеllеr, ук. соч., стр. 31–32.

252

«В провинциях дворяне и капитаны захватили многие города и даже начали в них укрепляться» (Mercure français, t. I, p. 464, и королевский указ от 27 мая 1610 г., стр. 465 и сл., в котором говорится о самовольных наборах солдат дворянами); A. Floquet. Histoire du parlement de Normandie, t. IV. Rouen, 1841, pp. 276, 278–279; La Force, ук. соч., стр. 5; Pontchartrain, ук. соч., стр. 464.

253

Pontchartrain, ук. соч., стр. 466.

254

Zеllеr, ук. соч., стр. 3.

255

«В начале октября (1611) происходили многочисленные собрания в Бретани, Нормандии, Пуату и Сентонже и во многих других местах по поводу спора герцога Ретца и графа Бриссака за право председательствования на бретонских штатах. Эта распря могла иметь большие последствия из-за дружеских и родственных связей, которые были у каждого из этих господ. Немногого недоставало, чтобы втянуть в это дело все дворянство Франции» (Pontchartrain, ук. соч., стр. 461–462). — Ссора Лафорса с Граммоном взбудоражила все дворянство от Бордо до Тулузы. Каждый из грандов собрал вокруг себя целые отряды (La Force, ук. соч., т. II, стр. 60 и сл.).

256

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 141.

257

Pontchartrain, ук. соч., стр. 448; см. также La Force, ук. соч., т. 1, стр. 310 и 319.

258

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 141 и 143.

259

Siri, ук. соч., т. IV, стр. 35.

260

Докладная записка Вильруа 1612 г. не опубликована; рукопись использована Аното и Нуайяком, но лишь очень бегло.

261

Nоuaillас, ук. соч., стр. 528.

262

«Он считал, что потеря Сен-Жана означала бы его (Рогана) собственную гибель» (H. Rohan. Mémoires. Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 5. Paris, — 1837, p. 500; Ranke, ук. соч., стр. 168).

263

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 51; Saudаu — Saint-Jean-d'Angély en 1612 (Arch. hist. de la Saintonge, t. IV, 1877, pp. 231–260).

264

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 401 и сл. и 411.

265

Учреждение этих окружных собраний (assemblées de cercle), произведенное на Сомюрской конференции, преследовало чисто политические цели. Оно давало гугенотам возможность при каждом разногласии или конфликте отдельных провинций с правительством выступать на их защиту сплоченным фронтом. Насколько такая мера была на руку гугенотским грандам, показывает первый же случай использования окружных, собраний: авантюра Рогана в Ларошели.

266

Anquеz, ук. соч., стр. 257.

267

Был пущен слух, что он имеет поручение, урезывающее привилегии Ларошели (Mercure français, t. II, р. 476 и сл.; Anquez, ук. соч., стр. 257; Duplessis-Mornау, ук. соч., стр. 400). — Слух не имел никакого основания, так как такой шаг был для правительства в ту пору не только невыгоден, но и просто невозможен.

268

Mercure français, t. II, р. 483.

269

Ларошельское окружное собрание боялось остаться в опасном одиночестве, если Суассон добьется выполнения своих требований (Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 61).

270

Anquez, ук. соч., стр. 258, и королевская декларация от 15 декабря (Mercure, français, t. II, р. 485 и сл.).

271

Anquez, ук. соч., стр. 259; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 61.

272

Anquez, ук. соч., стр. 260.

273

По компромиссному плану, выработанному Дюплесси-Морне (Аnquеz, ук. соч., стр. 261).

274

Flоquеt, ук. соч., стр. 375 и сл.

275

D'Еstréеs, ук. соч., стр. 70.

276

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 62; Richelieu. Mémoires, рр. la Société de l'histoire de France, t. I. Paris, 1907, p. 217.

277

M. Marion. Histoire de Berry et du Bourbonnais. Paris, (1933), p. 167; B. Legrain. Decade commençant l'histoire du roy Louis XIII. Paris, 1619, p. 71. — C этого времени берет начало влияние дома Конде в Берри, ярко проявившееся вовремя Фронды.

278

В феврале 1613 г. Ледигьер получил при помощи Конде и его партии пост губернатора Дофинэ на время малолетства сына графа Суассона (Siri, ук. соч., т. IV, стр. 268–269), объединив в своем лице всю полноту власти в провинции, где издавна был королевским наместником.

279

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 65.

280

D'Estrées, ук. соч., стр. 91–92; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 70.

281

Zeller, ук. соч., стр. 116–117. — Мотивировкой такого позднего заявления, после 3 лет правления королевы, послужило то обстоятельство, что совершеннолетие Конде должно было наступить лишь 1 сентября 1613 г., а по закону регентство не могло быть предоставлено лицам несовершеннолетним, т. е. не достигшим 25-летнего возраста.

282

Он был сыном Лодовико Гонзаго и в 1627 г. действительно наследовал в Мантуе своим бездетным кузенам.

283

Zeller, ук. соч., т. II, стр. 124, 137; см. также Mercure français, t. III, р. 109; Siri, ук. соч., т. V, стр. 202.

284

Слова тосканского резидента в Париже (Zeller, ук. соч., стр. 139); Pontchartrain, ук. соч., стр. 326; Zeller, ук. соч., т. II, стр. 126, 132.

285

Испанцы «не потерпят французских войск в Пьемонте из опасения, как бы Франция не заняла бы там какого-нибудь города, что привело бы к умалению власти их короля в этих местах» (Письмо Невера от 1 мая 1613 г. ГПБ. Авт. 107/1, № 22); Mercure français, t. III, р. 133; Siri, ук. соч., т. V, стр. 203; Nоuaillас. L'affaire de Mantoue en 1613 (Revue historique, t. 105, 1910, p. 77).

286

Pontchartrain, ук. соч., стр. 326.

287

Siri, ук. соч., т. V, стр. 255–256.

288

Zeller, ук. соч., стр. 152, 157; Pontchartrain, ук. соч., стр. 327.

289

Pontchartrain, ук. соч., стр. 327; Richelieu, ук. соч., т. I, стр. 250.

290

Е. Pouy. Concini maréchal d'Anore, son gouvernement en Picardie, 1611–1617. Amiens, 1885, p. 16.

291

D'Estrées, ук. соч., стр. 92; Pontchartrain, ук. соч., стр. 327, и у других мемуаристов.

292

Nоuaillас. L'affaire de Mantoue… р. 68.

293

Siri, ук. соч., тт. V, VI; Zеllеr, ук. соч., стр. 162.

294

Siri, ук. соч., стр. 9; Роntсhаrtirain, ук. соч., стр. 330; Zеllеr, ук. соч., стр. 163.

295

Siri, ук. соч., т. VI, стр. 24; Zеllеr, ук. соч., стр. 133.

296

Siri, ук. соч., т. VI, стр. 63.

297

Опубликована Нуайяком в вышеуказанной статье в Revue historique, t. 105, 1910. — Сири дает подробное и верное ее изложение (т. VI, стр. 33–61).

298

Nоuaillас, L'affaire de Mantoue… р. 82.

299

Siri, ук. соч., т. VI, стр. 111.

300

«Регентша беспокоилась, что не сможет добиться от испанского короля отсрочки до будущего года…» (Siri, ук. соч., т. VI, стр. 3).

301

Matthieu. Histoire de Louys XIII. Paris, 1631, p. 28.

302

Там же.

303

Legrain, ук. соч., стр. 42. — Современники отчетливо представляли себе дели, к которым стремилась феодальная аристократия, и понимали, что дело идет отнюдь не о подачках и милостях от королевских щедрот. Disposer du gouvernement, manier les finances — сама резкость терминов очень показательна. Ср. также высказывание Бриенна: «Не желая дольше терпеть своего полного отстранения от государственных дел, гранды… отъехали от двора» (Вriеnnе. Mémoires. Coll. Michaud et Poujoulat, 3 série, t. 3. Paris, 1838, p. 2).

304

Pоntchartrain, ук. соч., стр. 328. — О справедливости этого подозрения см. ниже, письмо Вильруа. Хорошо известны также связи грандов с голландским послом Арсенсом. В конце 1613 г. королева потребовала от Голландии его отзыва (Lettres et négociations de… Buzenval et de François d'Aerssen… publiées par Vrede. Leide 1846, pp. 463–465); письмо Бульона к Арсенсу от 21 января 1614 г. (ГПБ. Авт. 107/1, № 27).

305

Siri, ук. соч., т. VI, стр. 264. — Проект вооруженного похода на Париж обсуждался грандами еще в середине 1612 г.; тогда они рассчитывали на военную помощь со стороны Ледигьера (D'Estrées, ук. соч., стр. 76); см. также Discours du maréchal «de Bouillon pour engager le prince de Condé à s'absenter de la cour (Recueil de pièces concernant l'histoire de Louis XIII. Paris, 1716, pp. 42–44; Dupleix. Histoire de Louis le Juste. Paris, 1643, p. 29).

306

A. Chéruel. Histoire de l'administration monarchique en France, t. I, p. 272; Pоntchartrain, ук. соч., стр. 328. — Те же источники говорят о большом количестве дуэлей в январе — феврале 1614 г. и о других бесчинствах знати.

307

Pontchartrain, ук. соч., стр. 328.

308

Mercure français, t. III, p. 312.

309

Ванта дуру, свойственнику Конде, как в этой делегации, так и в дальнейших, принадлежала декоративная роль. Вся работа была возложена на Буассиза, одного из доверенных лиц Генриха IV, бывшего ранее послом в Англии, затем королевским комиссаром на Сомюрской конференции 1611 г. Он принял также активное участие в суассонских переговорах в апреле — мае 1614 г.

310

Неопубликованная рукопись в В. N., fonds français, № 3713, ff. 1–6. Фотокопия, в ГПБ, Фр. F IV, 220. См., напр., письмо Конде к Вильруа от 3 июня 1614 г., в котором он указывает, что категорический отказ канцлера назначить одного из приближенных принца, Винье, интендантом финансов заставил его отъехать от двора (ГПБ. Авт. 39, № 45). — Эта нота звучит еще громче в циркулярах правительства и в ответе королевы: на манифест принца (см. ниже).

311

Mercure français, t. III, p. 308 и сл.

312

Инструкция гласит: «... собрание наиболее влиятельных лиц со всех провинций государства, его трех сословий и штатов (des trois ordres et Estats)». В циркулярном письме сказано яснее: «созыв главных лиц всех сословий королевства, долженствующих составить именитое собрание (une notable assemblée)» (Mercure français, t. III, p. 311). — Дюплесси-Морне понял эти слова циркуляра именно как желание созвать нотаблей: «Королева решила созвать собрание наиболее именитых людей трех сословий» (une assemblée des plus notables des trois ordres. — Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 566). — Этими терминами и назывались нотабли. Наоборот. Генеральные штаты назывались «une pleine assemblée des Estats généraux de ce «royaume». В письме к Дюплесси-Морне от 1 марта 1614 г., т. е. уже после появления манифеста Конде. королева вынуждена тоже прямо заявить о созыве «Assemblée des Estats généraux (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 575).

313

Pоntchartrain, ук. соч., стр. 329.

314

Там же и Riсhеliеu, ук. соч., т. I, стр. 266.

315

Richelieu, ук. соч., т. I, стр. 271. — Это свидетельство подтверждено самим Жаненом в письме от 19 апреля 1614 г.

316

Riсhеliеu, ук. соч., т. I, стр. 272. — Ср. также оценку партии принца, данную такими компетентным в этих делах грандом, как Роган: Конде и его друзья располагают хорошими городами — Седаном, Ланом, Суассоном, Нуайоном и т. д., к ним примыкает герцог Лонгвиль; их провинции граничат с Германией и Фландрией. Кроме того, за них же и все недовольные во всем королевстве. Словом, «эта партия довольно сильна» (Rоhаn, ук. соч., стр. 502).

317

Legrain, ук. соч., стр. 70.

318

Этот город был очень важен для грандов. Захватив его, они закрепляли за собой всю область между ним и Седаном, создавая плацдарм для дальнейших действий и концентрируя там свои иностранные наемные войска (Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 72–73).

319

Напечатан отдельной брошюрой и в Mercure français, t. III, рр. 317–327; Legrain, ук. соч., стр. 47–51.

320

Rohan, ук. соч., стр. 502; Duplessy-Mornay, ук. соч., стр. 568.

321

Mercure français, t. III, р. 318.

322

Вокруг вопроса об испанских браках больше всего разгорелись политические страсти. Немалое количество памфлетов и летучих листков посвящено одобрению или хуле правительства за его внешнюю политику. См. обзор публицистики в Mercure français, t. III, р. 384 и сл., Е. Bourgeois et L. André. Les sources de l'histoire de France, XVII, siècle, t. IV. Paris, 1924, pp. 66–69.

323

«То, что королева не позволяла губернаторам ставить по крепостям своих людей, составляло причину негодования, которое многие гранды выказывали против нее и Королевского совета» (Mercure français, t. III, р. 316).

324

Как и при Генрихе IV, все французские послы в период регентства были представителями высшего чиновничества.

325

Mercure français, t. III, рр. 322–323.

326

Mercure français, t. III, p. 324.

327

«Все мы заинтересованы в сохранении государствам — заявил по этому поводу первый президент руанского парламента. Другие суды города держались того же мнения (Flоquеt, ук. соч., т. IV, стр. 314–315).

328

Pontchartrain, ук. соч., стр. 330.

329

ГПБ. Авт. 35, № 23.

330

Поскольку документ подписан королевой, а затем исправлен, его окончательную редакцию можно рассматривать лишь как результат обсуждений, а не как авторский вариант. Принадлежность этого произведения перу Вильруа не вызывала сомнений у современников. «Королева соблаговолила прислать мне на днях один документ, который мог выйти только из Ваших рук» (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 583, письмо к Вильруа).

331

Fоntеnау-Маrеuil, ук. соч., стр. 74.

332

Нуайяк издал ее в Revue Henri IV, t. II, Paris, 1907–1908, pp. 79–89, снабдив лишь самым кратким введением. Он отметил, что уже в марте 1614 г. Вильруа признал необходимым уступить принцам. Аното извлек из всей записки только несколько цитат (Hаnоtаuх, ук. соч., т. II/1, стр. 67–68).

333

Хотя она сохранилась в 7 рукописных копиях (Nоuaillас Revue Henri IV, р. 81).

334

Между принцем Уэльским и принцессой Христиной, которую выдали через несколько лет за герцога Cавойского. Английский король женился впоследствии на младшей из дочерей Генриха IV, Генриетте.

335

Амбуаз (переправа через Луару) расположен рядом с гугенотскими центрами (Сомюр, Анжер) и закрывает подступы к гугенотским западным провинциям.

336

Mercure français, t. III, р. 353.

337

Эта же мысль выражена еще ярче в серии любопытных памфлетов 1614 г., вышедших из роялистских кругов: «Lettres de Jacques Bonhomme paysan de Beauvaisis». — В них последовательно разработано положение, что для крестьян и вообще для простого народа худой мир лучше доброй войны. «Хоть налоги и тяжелы, мы лучше согласны платить их еще 30 лет, чем вытерпеть 3 месяца гражданских смут». «Если принцы спорят с г. канцлером, зачем в итоге этого должны страдать ни в чем неповинные коровы Жака Простака?!». Эти памфлеты пользовались большим успехом и, несомненно, отражали отрицательное отношение народных масс к гражданской смуте, несшей им только ужасные бедствия и разорение. Текст памфлетов издан G. Charlier в журнале «Revue du XVI siècle». Paris, 1929, No. 1–2.

338

Памфлет «Resolution à la paix et au service du roy», Rouen, 1614. — После многочисленных доводов, — что подтверждает известную спорность вопроса, автор памфлета решает вопрос в пользу короля.

339

Mercure français, t. III, стр. 354.

340

Такое требование стремилось создать впечатление, что правительство боится свободного выражения общественного мнения.

341

Примирительный характер этого документа был отмечен Нуайяком: «Avis de Villeroy à la reine Marie de Médicis» (Revue Henri IV, t. II. Paris, 1907–1908, p. 80).

342

Pontchartrain, ук. соч., стр. 330. — Вероятно, все губернаторы поступили так же, как Дюплесси-Морне, напечатавший полученный им текст письма для большего его распространения (Duрlеssis-Mоrnау, ук. соч., стр. 583).

343

Pоntсhаrtrain, ук. соч., стр. 329; Matthieu, ук. соч., стр. 29 и 33. — «Все города желали мира и были против принца» (Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 71). — Ларошельцы заявили регентше, что «они никогда не примкнут к партии, могущей возмутить мир в королевстве» (Zеllеr, ук. соч., стр. 193).

344

Правительство предусмотрительно послало отряды занять переправы (особенно на Луаре), чтобы воспрепятствовать соединению грандов с гугенотами.

345

Но даже и эти города обманули ожидания грандов. Один из приверженцев Невера был вынужден признать, что когда герцог явился в свою провинцию Шампань, то города, по большей части, возмутились против него и отказались его впустить (P. Boitel. Histoire des choses plus mémorables. Lyon, 1618, p. 173). — Горожане Суассона, уверяя Мэна в своей преданности к нему, все же твердо заявили, что ничего не сделают против короля (H. d'Aumale. Histoire des princes de Condé, t. III. Paris, 1886, p. 23).

346

Legrain, ук. соч., стр. 70.

347

После смерти графа Суассона королева оставила Нормандию за собой, не назначая в нее губернатора.

348

Floquet, ук. соч., т. IV, стр. 314 и сл.

349

Legrain, ук. соч., стр. 70–71.

350

Boitel, ук. соч., стр. 179; D'Aumale, ук. соч., т. III, стр. 361. — В своих письмах к королеве, содержащих мотивировку его поступков, Вандом заявляет между прочим: «это сословие (т. е. родовитое дворянство, — А.Л.) так же естественно притягивается к людям моего положения, как железо к магниту» (Mercure français, t. III, р. 367).

351

Duрlеssis-Моrnау, ук. соч., стр. 581, а также стр. 584.

352

Flоquеt, ук. соч., т. IV, стр. 284. — В Пикардии, где губернаторство принадлежало приверженцу Конде, герцогу Лонгвилю, происходило то же самое (там же, стр. 333). — О бесчинствах бретонского дворянства см. жалобы бретонских штатов 1614 г. (Zeller, ук. соч., стр. 254).

353

См., напр., в мемуарах Понти рассказ о грабежах, насилиях и других бесчинствах дворян, совершенных в духе междоусобицы XVI в., свидетелем которых автор был в Бассиньи (на юге Шампани). — Pontis. Mémoires (Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 6. Paris, 1837, p. 463).

354

F. Bournon. La Bastille. Paris, 1893, p. 263; Batiffol, ук. соч., стр. 528.

355

Duрlеssis-Моrnау, ук. соч., стр. 578.

356

Pontchartrain, ук. соч., стр. 329.

357

Бульон раздавал поручения для набора войск в Шампани, Пикардии, Льежской области и Германии (Boitel, ук. соч., стр. 180). — О наборе принцами ландскнехтов, см. также у Zeller, ук. соч., стр. 184.

358

Mercure français, t. III, р. 359.

359

Zeller, ук. соч., стр. 295.

360

Pontchartrain, ук. соч., стр. 330. — Хорошая осведомленность Поншартрена дает основание верить его заявлению, что де Ту не имел полномочий на такую важную уступку принцам, как ввод войск в Суассонскую область.

361

Mercure français, t. III, р. 421.

362

Pontchartrain, ук. соч., стр. 330.

363

Zeller, ук. соч., стр. 197. — Судя по многим данным в письмах Жанена, речь шла не о настоящем разоружении (désarmement), но о прекращении враждебных действий (cessation d'armes et de tous actes d'hostilité). Это условие не выполнялось ни одной из сторон, что вызывало непрестанные взаимные жалобы. Всячески подготовляясь к войне и желая оберечь города, правительство стремилось, однако, делать это максимально осторожно и скрыто (что ему не всегда удавалось), чтобы не раздражать Конде и не сорвать переговоров.

364

«Если стремиться к миру, то необходимо держать в тайне предложения, которые маршал Бульон сделал г. Бюльону». Письмо Жанена к Вильруа от 10 апреля 1614 г. (BN, f. fr., 15581, f. 224. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220). — Дальнейшие письма не оставляют сомнений, что речь шла именно об этих крепостях.

365

Цитированное выше письмо Жанена к Вильруа от 10 апреля 1614 г.

366

Письмо Жанена к Вильруа от 12 апреля 1614 г. (B.N., f. fr., 15581, f. 235. Фотокопия ГПБ. Франц. Q IV, 220). — Помощь принцам со стороны иностранных государств чрезвычайно страшила королеву. «Самое главное, чтобы им не помогали ни испанцы, ни англичане, ни голландцы, ни французские еретики» (т. е. гугеноты, — А.Л.). Zellеr, ук. соч., стр. 189.

367

Цитированное выше письмо Жанена к Вильруа от 12 апреля 1614 г.

368

Zellеr, ук. соч., стр. 199.

369

Письмо Жанена к Вильруа от 18 апреля 1614 г. (ГПБ. Авт. 107/1, № 26).

370

«Совет вооружиться был преподан их величествам с целью добиться мира и избежать войны, что уже принесло бы счастливые плоды, если бы было осуществлено» (письмо Вильруа от 18 апреля 1614 г. ГПБ. Авт. 118, № 45). «Несомненно, что если бы наши советы были выполнены, мир был бы уже давно заключен, и притом на более почетных условиях» (Письмо Жанена к Вильруа от 19 апреля 1614 г. ГПБ. Авт. 107/1, № 24).

371

Письмо Вильруа к Жанену от 16 апреля 1614 г. (BN, f. fr., 3799, f. 29. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

372

Цитированное выше письмо Вильруа к Жанену от 18 апреля 1614 г.

373

Цитированное выше письмо Вильруа к Жанену от 16 апреля 1614 г.

374

Письмо Вильруа к Жанену от 20 апреля 1614 г. (BN, f. fr., 3799, ff. 43–44. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

375

Цитированное выше письмо Вильруа к Жанену от 16 апреля 1614 г.

376

Цитированное выше письмо Вильруа к Жанену от 16 апреля 1614 г. и письмо Бюльона к Жанену от 17 апреля 1614 г. (BN, f. fr., 3799, f. 35. Фотокопия в ГПБ,Франц. Q IV, 220).

377

На р. Вьенне недалеко от впадения в Луару.

378

Почти все время смут 1614 г. д'Анкр провел в Амьене, и его влияние при дворе не ощущалось совсем. Во всей переписке Вильруа и Жанена лишь раз встречается намек на маршала.

379

Цитированное выше письмо Жанена к Вильруа от 19 апреля 1614 г.

380

Siri, ук. соч., т. VII, стр. 66–67. — Те же соображения в цитированном выше письме Жанена к Вильруа от 18 апреля 1614 г.

381

Письмо Вильруа к Жанену от 24 апреля 1614 г. (BN, f. fr., 3799, ff. 46–47. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220). — Та же оценка событий в мемуарах Сири, ук. соч., т. VII, стр. 58–59.

382

Цитированное выше письмо Вильруа к Жанену от 24 апреля 1614.

383

Там же.

384

Письмо Бюльона к Жанену от 24 апреля 1614 г. (BN, f, fr., 3799, f. 53. Фотокопия в ГПБ. Франц. Q IV, 220).

385

«Я не ожидаю, — пишет Вильруа, — что мы получим от договора те выгоды, на которые рассчитываем. Но по крайней мере мы выиграем несколько месяцев» (цитированное выше письмо Вильруа к Жанену от 18 апреля 1614 г.).

386

Zeller, ук. соч., стр. 198.

387

Письмо Жанена к Вильруа от 16 апреля 1614 г. (BN, f. fr., 15581, f. 231. Фотокопия в ГПБ. Франц. Q IV, 220).

388

Письмо Жанена к Вильруа от вечера 16 апреля 1614 г. (ГПБ, колл. Сухтелена).

389

Цитированное выше письмо Жанена к Вильруа от 18 апреля 1614 г.

390

Важного пункта на Луаре между городами Невером и Сансерром.

391

Цитированное выше письмо Вильруа к Жанену от 18 апреля 1614 г.

392

Цитированное выше письмо Жанена к Вильруа от 19 апреля 1614 г.

393

Цитированное выше письмо Вильруа к Жанену от 20 апреля 1614 г.

394

Pontchartrain, ук. соч., стр. 330.

395

Цитированное выше письмо Жанена к Вильруа от 18 апреля 1614 г.

396

Siri, ук. соч., т. VII, стр. 57.

397

Одна из рукописных копий в BN, f, fr., 6557. Фотокопия в ГПБ, Франц. F. IV, 226.

398

Siri, ук. соч., т. VII, стр. 57. —Этот документ датирован 14 апреля, но письмо Жанена от 18 апреля не оставляет ни малейших сомнений в том, что как заявление Конде, так и его намерение уехать из Суассона, возложив окончание переговоров на Мэна и Бульона, было провозглашено именно 18-го. Вернее всего, что гранды нарочно пометили декларацию задним числом, чтобы не получилось слишком большого разрыва между получением ими ответа королевы на общие требования (12 апреля) И их заявлением. Сообщение в Mercure français о ходе переговоров исходит из текста этой декларации и поэтому приурочивает заседание по обсуждению общих требований к 14 апреля, что не соответствует действительности.

399

Цитированное выше письмо Жанена к Вильруа от 18 апреля 1614 г.

400

Город на восток от Суассона, на расстоянии одного дня пути от него.

401

Цитированное выше письмо Жанена к Вильруа от 19 апреля 1614 г.

402

Напр., D'Aumale, ук. соч., т. III, стр. 25; Zeller, ук. соч., стр. X; М. Bazin. Histoire de France sous Louis, XIII, 1.1. Bruxelles, 1842, p. 131.

403

Вильруа писал, что королевские войска, расположенные по Сене, «ограбили там всю область». — Письмо Вильруа к Жанену от 25 апреля 1614 г. (BN. f. fr., 3799, f. 55. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220). Народ страдал от бесчинств солдатчины и от разбоя дворян. Особенно тяжело приходилось крестьянам. Города были защищены своими стенами, но на городские низы ложилась обязанность стражи и караулов, ремонт укреплений, дороговизна и безработица.

404

Вильруа говорит прямо, что будущее страшит его больше, чем настоящее (цитированное выше письмо Вильруа к Жанену от 20 апреля 1614 г.

405

Письмо Вильруа к Жанену от 19 апреля 1614 г. (BN, f. fr., 3799, f. 41. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

406

Письмо Жанена к Вильруа от 20 апреля 1614 г. (ГПБ. Авт. 107/1, № 25).

407

Цитированное выше письмо Вильруа к Жанену от 24 апреля 1614 г.

408

Там же.

409

Письмо Жанена к Вильруа от 24 апреля 1614 г. (BN, f. fr., 3799, ff. 46–47. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

410

К сожалению, с момента выезда Жанена из Суассона мы лишаемся самого достоверного источника — писем его и Вильруа и принуждены ограничиться лишь письмами де Ту и Буассиза, которым была дана миссия всеми способами «придерживать» принцев впредь до выяснения ситуации. Поэтому содержание дебатов в Совете, равно как и пункты предложений, сделанных королевой принцам, приходится восстанавливать по мемуарам и донесениям итальянских резидентов, т. е. пользоваться материалом скудным и малодостоверным, проверить который по намекам писем удается далеко не всегда.

411

«Мы видим, что ваша осторожность предотвратила решение ее величества, чему мы очень рады». Письмо де Ту и Буассиза к Жанену и Вантадуру от 26 апреля 1614 г. (BN, f. fr., 3799, f. 61. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

412

Там же.

413

Zeller, ук. соч., стр. 210. — Дюплесси-Морне тоже говорит об Амбуазе или эквивалентной крепости (Duрlеssis-Mоrnау, ук. соч., стр. 610–611).

414

Все укрепления, возведенные в Бретани Вандомом, тоже подлежали уничтожению.

415

Вождь юго-восточных гугенотов, Ледигьер, с самого начала высказался против Конде (цитированное выше письмо Жанена к Вильруа от 18 апреля 1614 г.).

416

Происходивший в те дни синод гугенотов в Тонейне делал, по-видимому, попытки заняться помимо религиозных дел (которые одни только и подлежали его компетенции) также и политическими (Duрlеssis-Mоrnау, ук. соч., стр. 595–601). Очевидно, это и послужило непосредственной причиной ускорения королевой созыва общего собрания, на которое гугеноты возлагали при создавшейся обстановке большие надежды. Дюплесси-Морне рассчитывал, что эта ассамблея поможет гугенотам «возвратиться к прежнему единению и крепости» (там же, стр. 607).

417

В своих мемуарах он выставляет только этот мотив. Но его мемуары (источник, в высшей степени важный для суждения об общественной жизни в ту эпоху) очень тенденциозны в подборе фактов и их освещении и требуют сугубо критического к ним отношения.

418

Стремясь затушевать в своих мемуарах причину столь долгого колебания, Роган утверждает, что послал своего доверенного Отфонтена в Сент-Мену, где тот и нашел «вместо объявленной войны почти подписанный договор» (Rohan, ук. соч., стр. 503). На деле, тот присутствовал на переговорах с самого начала и был свидетелем той их стадии, когда до мира было еще очень далеко.

419

В письме к принцам Роган отказывался от каких-либо личных претензий (значит, первоначально таковые им выставлялись), лишь бы правительство обещало точное и неукоснительное выполнение Нантского эдикта, что, как замечают де Ту и Буассиз, «легко может быть сделано на предстоящем общем собрании» (письмо де Ту и Буассиза к Вантадуру и Жанену от 28 апреля 1614 г. BN, f. fr., 3799, f. 67. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

420

Письмо Бульона к Жанену от 29 апреля 1614 г. (BN, f. fr., 3799, f. 70. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

421

По-видимому, в связи с отказом Рогана.

422

«Нас пугает только отдача Амбуаза, на чем настаивает принц» (письмо де Ту и Буассиза к Жанену и Вантадуру от 1 мая 1614 г. BN, f. fr., 3799, f. 85. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220). «Они настаивают также на осуществлении надежды, которую им подали насчет отдачи Амбуаза» (письмо Мэна к Жанену от 1 мая 1614 г. BN, f. fr., 3799, f. 83. Фотокопия в ГПБ. Франц. Q IV, 220).

423

Письмо де Ту и Буассиза к Вантадуру и Жанену от 30 апреля.1614 г. (BN, U fr., 3799, f. 80–81. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

424

Письмо Невера к Жанену от 4 мая 1614 г. (BN, f. fr., 3799, f. 93. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220) и Mercure français, t. III, рр. 423–424.

425

Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 76; D'Estrées, ук. сеч., стр. 104; Mercure français, t. III, рр. 424–425. — Все эти источники указывают, что война была решена после взятия Сент-Мену.

426

Свидетельством тому любопытный памфлет, помеченный 3 мая: «Третейский приговор метра Гильома насчет нынешних распрей» (Sentence arbitrale de maistre Guillaume sur les différends qui courent, 1614). — В этой пародии на приговор суда принцам с явной издевкой предлагается волей-неволей отправиться к королеве с поздравлением по поводу дарованного ею мира и уверить ее в том, что они никогда не пощадят своей жизни и состояния ради сохранения ее верховной власти.

427

Они сильно встревожили лояльных гугенотов. Очень характерна реакция Дюплесси-Морне. Во время смуты 1614 г. он оставался в королевской партии, мечтая лишь о «легальном» нажиме на правительство (при помощи общего собрания гугенотов), с целью создания для гугенотской партии почти независимого политического статуса. На слухи о военных планах Гизов он отозвался мемуаром, адресованным к Конде, в котором усиленно советовал ему примириться с королевой и освободить ее от «опеки этих людей (т. е. Гизов, — А.Л.) и от рабства, которое они хотят ей навязать». Принц должен отставить в сторону свои претензии, ибо война с Гизами — наихудшее из всех зол. «Легко понять, что они всячески стараются сорвать переговоры и тем самым сделать себя особенно нужными персонами, а свои услуги — необходимыми; захватив ведение войны в свои руки… они продолжат ее любой ценой вплоть до крушения и расчленения государства» (Duрlеssis-Mоrnау, ук. соч., стр. 611–612). — В этих словах опытного и трезвого политика прекрасно выражен страх перед усилением междоусобицы.

428

Mathieu, ук. соч., стр. 32. — В одном из более ранних писем Паскье (март 1614 г.) можно найти слова, почти дословно совпадающие с многочисленными высказываниями Вильруа и Жанена: «Самый скверный мир более выгоден для блага (государства, — А.Л.), чем самая справедливая война…», «Вложив оружие в руки Ваших подданных, Вы не сможете по своему желанию отнять его от них…» (Nicolas Pasquiеr. Advis à la Royne-Mère., в кн. «Les oeuvres d'Estienne Pasquier», t. II. Amsterdam, 1723, pp. 1073–1074).

429

Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 76. — Суть опасений была та же, что и у министров и у Дюплесси-Морне: боязнь, что в результате войны Гизы усилятся, как их предки в XVI в.

430

Мандат Гиза должен был быть заверен парламентом.

431

Mathieu, ук. соч., стр. 32; Zellеr, ук. соч., стр. 211.

432

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 330. — У него ошибка в дате; заседание было не 30 апреля, а 5 мая (Zeller, ук. соч., стр. 211), и депутаты выехали из Парижа к принцу с полномочиями на подписание мира не 4, а 7 мая.

433

Купеческий старшина побывал перед тем в особняке Гизов и произнес там речь в зашиту мира. Д'Эпернон заявил, выйдя с заседания Совета, что «здесь ему делать больше нечего и он намерен отправиться домой, где дело всегда найдется. (Zeller, ук. соч., стр. 211–214). — Ставка Гизов и д'Эпернона на войну была бита.

434

Текст полномочий в Mercure français, t. III, pp. 425–427.

435

Нет оснований полагать, что позиция Парижа в этом вопросе могла существенно отличаться от позиций других городов.

436

Письмо Жанена к Вильруа от 14 мая 1614 г. (ГПБ. Авт. 107/1, № 33).

437

Его текст в Mercure français, t. III, pp. 428–433, и почти во всех исторических трудах XVII в.

438

Письмо Жанена к Вильруа от 16 мая 1614 г. (BN, f. fr., 15581, f. 250. Фотокопия в ГПБ. Франц. Q IV, 220).

439

Письмо Вильруа к Жанену от 17 мая 1614 г. (BN, f. fr., 3799, f. 113) и письмо Жанена к Вильруа от 20 мая 1614 г. (BN, f. fr., 3799, f. 252. Фотокопии обоих писем в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

440

Сведения об этих пожалованиях имеются в письмах Жанена от мая 1614 г. и в письмах Конде, Невера и Бульона от июня и июля, но всегда лишь в общих выражениях, без точных обозначений (фотокопии с документов BN в ГПБ, Франц, Q IV, 220).

441

Поэтому он и попытался, несмотря на договор, продолжить в Бретани начатую им смуту. Ликвидировать ее удалось лишь летом, во время поездки короля с армией в Нант. Еще в августе Жанен писал, что не все войска Вандома покинули Бретань. Письмо Жанена к Конде от 16 августа 1614 г. (BN, f. fr., 3799, f. 137. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

442

Текст письма к Mercure français, t. III, р. 427.

443

Принц несколько раз менял редакцию письма и в последний раз — уже после церемонии подписания договора и торжественного обеда (цитированное выше письмо Жанена к Вильруа от 16 мая 1614 г., см. сноску № 228).

444

«Граница Вердену а и Лотарингии уже так опустошена и теми и другими (войсками, — А.Л.) у как если бы обе стороны поклялись разорить народ дотла» (цитированное выше письмо Жанена от 20 мая к Вильруа, см. сноску № 229). «После подписания договора народ возымел некоторую надежду на отдых, так как договор (т. е. разоружение, — А.Л.) довольно хорошо выполнялся в Шампани, Суассонэ и в окрестностях Парижа, где изрядно побряцали оружием» (Legrain, ук. соч., стр. 74).

445

Судя по некоторым намекам в письмах Жанена и Вильруа, можно предположить, что в самом начале конференции министры очень опасались требования со стороны Конде насчет реформы Королевского совета. Но официально оно не было выставлено.

446

Полный текст письма Бульона к Жанену от 3 июля 1614 г. в BN, f. fr., 3799, ff. 150–152 (фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV. 220); выдержки из него напечатаны в Mercure français, t. IV, 3–5. — Письмо, несомненно, имеет публицистический характер.

447

Аното, использовавший архивные данные (Hanotaux, ук. соч., т. II, стр.3), указывает, что для многих бальяжей список кандидатов составлялся в Париже. Венецианский посланник в депеше от 19 августа 1614 г. отмечает усердие правительства в подготовке выборов (Zeller, ук. соч., стр. 251).

448

Zeller, ук. соч., стр. 243 и Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 333.

449

Оно собралось ровно через год, в середине июля 1615 г. (Anquez, ук. соч., стр. 264–265).

450

По договору в Сент-Мену они были назначены на 25 августа, но затем отложены до 10 сентября.

451

Кое-кто из них все же был выбран. Например, Рапин говорит о выборах в Сен-Пьер-Лемутье, где благодаря нажиму герцога Невера от духовенства и дворянства были избраны намеченные им кандидаты (F. Rapine. Recueil très exact et curieux de tout ce qui s'est fait... en l'Assemblée générale des Estats.. Paris, 1651, p. 2).

452

Поименный список депутатов (не совсем полный) см. в Recueil des pièces concernant l'histoire de Louis XIII, t. 1. Paris, 1716, pp. 88–137.

453

Пэры и герцоги присутствовали лишь на парадных заседаниях открытия и закрытия Штатов.

454

В начале XVII в. эти должности имели лишь очень ограниченные функции, главным образом военного характера.

455

Сын его, Луи Деге, дипломат, уже носил титул барона де Корменен.

456

G. Tongas. L'ambassadeur Louis Deshayes de Cormenin. Paris, 1937, p. 19.

457

Члены столичных и провинциальных верховных судов могли быть депутатами Штатов лишь в тех случаях, когда они избирались по другим своим должностям. Так, например, в 1614 г. парижский купеческий старшина Мирон, бывший одновременно президентом одной из палат Парижского парламента, был избран по своей должности купеческого старшины; в таком же положении находился лионский купеческий старшина Остен, также бывший членом верховного суда.

458

Напечатан в Recueil des pièces concernant l'histoire de Louis XIII, t. 3. pp. 484–628.

459

Напечатан в кн. Lalourcé et Duval. Recueil des cahiers généraux, t., IV. Barrois, 1789; это издание отсутствует в библиотеках СССР.

460

В рукописном сборнике середины XVII в., хранящемся в ГПБ (Франц. F. II. 79/2), имеются наказы дворянства Бургундии, Нормандии, Гиени, Шампани, Бри, Лангедока, Пикардии, Лионнэ, Фореза и Божолэ (лл. 186–236). Из них напечатан (наименее типичный) наказ дворянства Нормандии (Recueil des pièces concernant rhistoire de Louis XIII, t. I, pp. 146–196).

461

В умеренном по своим требованиям наказе нормандского дворянства сказано, что родовитые дворяне ничего не смогут добиться в парламентах в свою пользу, пока прочно не займут в них определенное количество судейских мест (Recueil des pièces, t. I, p. 170).

462

Напечатан в Recueil des pièces, t. I, pp. 397–599. — В то время как палата дворянства очень быстро справилась с составлением сводного наказа ввиду однородности своих провинциальных наказов, палате третьего сословия пришлось несколько раз нарушать сроки, предписанные для этой работы.

463

Cahier des gens du tiers estât du pays et duché d'Anjou en 1614, pp. A. Meynier. Paris, 1905. — Мунье упоминает о наказе Сомюрского сенешальства (входит в Анжу) и наказе руанского и вандомуасского бальяжей (Моusniеr, ук. соч., стр. 570).

464

Cahier des gens., стр. 13.

465

Cahier des gens… р. 91.

466

Проанализированы на основании неизданных архивных источников в ст. H. Hausеr. Les questions industrielles et commerciales de la ville et des communautés de Paris aux Etats Généraux de 1614 (Vierteljahrschrift für Sozial- und Wirtschaftsgeschichte, Bd. I. Leipzig, 1903, SS. 372–396).

467

Дворянство требовало совсем иного. Оно просило короля выделить в каждом диоцезе хотя бы по несколько церковных бенефициев исключительно для дворян и бесплатно принимать в монастыри бедных дворянок (Recueil des pièces, t. I, pp. 149–153; ГПБ. Франц. F II. 79/2).

468

Любопытно, что Ришелье в своем «Политическом завещание, признавая полезной эту меру, основательно обсуждает ее — через 25 лет после Штатов 1614 г.!

469

Этот пункт обычно истолковывался историками, как направленный персонально против д'Анкра, поскольку причину событий 1610-х годов они видели лишь в деятельности придворной камарильи. На деле, он имеет самое широкое значение.

470

Recueil des pièces, t. I, p. 431.

471

Там же, стр. 441.

472

Там же, стр. 444.

473

В следующем разделе о правосудии (Justice) запрещается сеньерам взыскивать ценз и поборы, если они не платились 10 лет (там же, стр. 484).

474

Интересно отметить, что эти воззрения третьего сословия на роль родовитого французского дворянства составляют основу рассуждений Ришелье на эту же тему в «Политическом завещании», что наглядно показывает, насколько далек был кардинал от стародворянской ориентации в своей политической идеологии, не говоря уже о его политической деятельности.

475

Recueil des pièces, t. I, pp. 449–499.

476

В этих требованиях буржуазия следовала за чиновничеством.

477

Их роль в ту пору уже довольно значительна.

478

Recueil des pièces, t. I, p. 486.

479

Recueil des pièces, t. I, p. 455.

480

Там же, стр. 563–578, специальный раздел об упразднении лишних должностей.

481

Recueil des pièces, t. I, p. 577.

482

Там же, стр. 552.

483

В 1626 г. Ришелье также планировал этот выкуп, но не смог его реализовать.

484

Интересно сопоставить с этим тот факт, что в своем «Политическом завещать Ришелье вообще ничего не говорит о буржуазии как о социальной группе и лишь в главе о торговле рассматривает ее экономическую деятельность.

485

Появившийся как раз к Штатам трактат Монкретьена «Traité de l'économie politique» также представляет собой в целом красноречивую мольбу о протекционизме.

486

Он был одновременно президентом одной из палат Парижского парламента. Королева назначила его купеческим старшиной как раз накануне выборов на Штаты; депутатом и представителем палаты он фактически тоже был назначен, а не избран (Мirоn de l'Eрinау. Robert Miron et Padministration municipale de Paris de 1614 à 1616. Paris, 1922).

487

Rapine, ук. соч., сгр. 78.

488

Rapine, ук. соч., стр. 85.

489

Сведение бальяжных наказов в провинциальные.

490

Rapine, ук. соч., стр. 100.

491

Моusniеr, ук. соч., стр. 570. — Духовенство это поддержало.

492

Rapine, ук. соч., стр. 100.

493

Мунье считает предложение об отмене «оговорки о 40 днях» «великолепным по ловкости приемом», так как отмена оговорки дала бы полную и бесплатную наследственность и без полетты (Mousnier, ук. соч., стр. 572). — На деле же, предложение об отмене оговорки было уступкой чиновников. Выше мы стремились показать, что нелегализованная торговля должностями неизбежно нанесла бы ущерб их надежности и цене. С этой точки зрения, предложение об отмене оговорки было только наименьшим из зол, грозивших чиновничеству.

494

Rapine, ук. соч., стр. 110. — Ср. мнение современников, которые считали, что третье сословие настаивает на сокращении тальи, «чтобы таким путем сохранить себе полетту» (Legrain, ук. соч., стр. 91).

495

Для отмены продажности, требовались огромные деньги на выкуп должностей. Их не было у правительства, и тут оратор бил наверняка.

496

Rapine, ук. соч., стр. 115–116.

497

Полетта уплачивалась в январе за год вперед, а бланки квитанций на нее рассылались на места заранее, в ноябре.

498

Rapine, ук. соч., стр. 138.

499

Там же, стр. 141.

500

Цитируется по кн. G. Picot. Histoire des Etats Généraux, t.. IV. Paris, 1872, pp. 193–194. — Перевод этой цитаты в русском переводе Тьерри неточен: получается, будто Сенесе упрекает все третье сословие, а не только чиновников, в желании сравняться с дворянством (О. Тьерри. Избранные сочинения. М., 1937, стр. 124).

501

Марьежоль (ук. соч., стр. 160 и 174) отметил новое значение термина «третье сословие», но не учел его классовой базы.

502

Этим словам и всей ссоре сословий в историографии: чрезвычайно и незаслуженно повезло. Они попали во все общие труды по истории Франции и во все учебники как образчик и яркое выражение вражды дворянства и буржуазии между собой. На деле, этот эпизод сам по себе не имеет значения для оценки работы Штатов в целом, не говоря уж о том, что он отражает всего лишь борьбу фракций в привилегированном дворянском классе.

503

Моusniеr, ук. соч., стр. 576–77.

504

Ср. оценку Поншартрена: «Принц и его сторонники пользуются этим случаем (спором о первом пункте, — А.Л.), раздувают жалобы третьего сословия, уверяют, что все это проистекает от дурных порядков и дурного управления государством». Ходят слухи, что правительство собирается арестовать Конде (Pontchartrain, ук. соч., стр. 340–341).

505

Духовенство разрубило гордиев узел по-своему: после Штатов оно провозгласило на своей ассамблее принятие этих постановлений для всей французской церкви, т. е. обошлось в части церковной доктрины и упорядочения нравов без санкции государства. Разумеется, осуществить прочие пункты оно было бессильно (L. Е. Sеrbat. Les assemblées du clergé en France, 1561–1615. Paris, 1906, pp. 320–321).

506

Hаnоtaux, ук. соч., т. II, стр. 36.

507

М. Dеlосhе. Autour de la plume du cardinal de Richelieu. Paris, 19–20, p. 77.

508

Picot, ук. соч., т. IV, стр. 240–242.

509

Hаnоtaux, ук. соч., стр. 38.

510

Mariéjol, ук. соч., стр. 174.

511

Deloche, ук. соч., стр. 66–104.

512

Там же, стр. 78.

513

Ее лучшее издание дано в его мемуарах (A. J. Richelieu. Mémoires, t. I. Paris, 1907, pp. 340–365).

514

Dеlосhе, ук. соч., стр. 88.

515

Richelieu, ук. соч., т. I, стр. 358.

516

Picot, ук. соч., т. IV, стр. 242.

517

Rapine, ук. соч., стр. 443 и сл.

518

Rapine, ук. соч., стр. 451.

519

Т. е. пока не будут выкуплены все должности, что означало неопределенно длительный период.

520

Rapine, ук. соч., стр. 459.

521

Речь идет именно о всефранцузском представительстве, так как провинциальные Штаты существовали еще довольно долго.

522

У многих современников существовали немалые опасения, что Конде сумеет использовать Штаты для достижения своих целей. «Секрет, который Вам (т. е. королеве, — А.Л.) надлежит знать, состоит в следующем: не следует созывать Штатов, в особенности в периоды малолетства королей, если существует принц, который может сделаться главой партии, используя попутный ветер для своего корабля...» (N. Pasquiеr. Advis à la Royne-Mère. Oeuvres d'Estienne Pasquier, t. II. Amsterdam, 1723, p. 1070).

523

Тапье правильно отмечает, что Штаты укрепили положение королевской власти (Tаpié. La France de Louis XIII et de Richelieu, p. 97).

524

«Les officiers ont la puce à l'oreille» (Rapine, ук. соч., стр. 474).

525

Главным образом с президентом следственной палаты Леже и советником Лекуанье, очень популярными среди парламентской молодежи, более склонной к протестам в чисто политической сфере, чем старые члены парламента.

526

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 265.

527

Rapine, ук. соч., стр. 482. — Этот же источник для изложения последующих событий (стр. 483–505).

528

Pasquier, ук. соч., т. II, стр. 1182.

529

Нужно отметить, что Мирон всячески стремился поскорее- покончить со своей ролью председателя; депутатам приходилось его ловить и чуть ли не силком заставлять «возглавлять» их группу.

530

Этот аргумент был справедлив. Финансовая история абсолютизма состоит из превращения временных налогов в постоянные.

531

Таковыми были только салический закон о престолонаследии и неотчуждаемость домена.

532

Rapine, ук. соч., стр. 505.

533

Pontchartrain, ук. соч., стр. 342; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 84.

534

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 82 и сл.; Pontchartrain, ук. соч., стр. 343 и сл.; Моusniеr, ук. соч., стр. 588–589.

535

Восстанавливая полетту, правительство все же использовало в интересах фиска тот страх, которым было объято чиновничество, видя катастрофическое падение цен на должности. Условия полетты были несколько ухудшены (Pasquier, ук. соч., т. II, стр. 1182).

536

«Свои частные интересы он прикрыл мантией общественного блага» (Rоhаn, ук. соч., стр. 517).

537

Его текст в Recueil des pièces, t. I, pp. 233–259.

538

Fontenay-Mareuil, ук. соч.; стр. 87.

539

Народу же пришлось еще оплатить расходы на содержание депутатов. Насколько велики были эти расходы, видно хотя бы из того, что представителю дворянства от захудалого бургундского бальяжа Бар-сюр-Сен, где было всего 6–7 дворянских фьефов, полагалось уплатить большую по тем временам сумму в 3780 ливров (Arrêts du Conseil d'Etat, décembre, 1616. Рукопись в BN, № 18190, ff. 604–605. Фотокопия в ГПБ. Франц. Q IV. 220).

540

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 89.

541

Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 697. — Издатели датируют документ концом 1614 г., но он, безусловно, составлен до открытия Штатов.

542

Там же, стр. 725.

543

Там же, стр. 717.

544

Эти опасения полностью оправдались в 1620-х годах.

545

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 89; Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 343.

546

Рукопись в BN, f. fav 15582, ff. 18–21; фотокопия в ГПБ. Франц. F. IV. 226.

547

Рontchartrain, ук. соч., стр. 344. — Тот же источник для дальнейших, событий.

548

Он был главным действующим лицом в дипломатическом оформлении союза с Испанией.

549

О Доле и Бюльоне см. ниже.

550

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 89.

551

Mercure français, t. IV, р. 195.

552

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 345.

553

Mercure français, t. IV, р. 155.

554

Некоторые из них перепечатаны в Mercure français, t. IV, р. 160–188, другие изданы отдельными брошюрами.

555

Revue du XVI s., 1929, № 3–4, р. 215.

556

Réponse de la communauté de Gentilli et bourgades voisines à la sommation contenue au manifeste de Monseigneur le Prince. (Б. м. и. г.)

557

Un gentilhomme français armé de toutes pièces pour le service du Roy. Paris, 1615.

558

Pontchartrain, ук. соч., стр.: 346–347.

559

Négociations… relatives à la conférence de Loudun. Paris, 1862, p. 155.

560

Там же, стр. 579.

561

Особенно в марте — апреле 1615 г.

562

В. Zeller. Louis XIII, Marie de Medicis. Paris, 1898. pp. 114–115.

563

Legrain, ук. соч., стр. 277 и сл.

564

После отказа правительства принять ремонстрацию парламента, в народе даже «толковали о баррикадах» (Zeller, ук. соч., стр. 121).

565

«Все города несут охрану» (Zeller, ук. соч., стр. 196).

566

Registres de Thotel de ville de Meaux (рукопись в ГПБ, Франц. F. II. 25).

567

Arrêts du conseil d'Etat, décembre 1616 (BN, f. fr., 18190, ff. 512–513. Фотокопия в ГПБ. Франц. Q IV, 220).

568

Там же, лл. 600–601.

569

Там же, лл. 485–487, 607–608, 551–552.

570

Там же, passim.

571

Этот неправильный взгляд укоренился в силу того, что дипломатическая переписка французского правительства за период 1610–1624 гг. не опубликована. Большое количество неизданных писем французских министров и послов, хранящееся в рукописном отделении Гос. Публичной библиотеки в Ленинграде позволяет обосновать иное освещение событий.

572

Особенно ярко это сказалось в начале 1630-х годов, когда Франция активно защищала Католическую лигу против Густава-Адольфа, чьи победы временно сменили опасность усиления императора другой, не менее грозной для Франции, опасностью усиления Швеции.

573

Это четкое разграничение оказалось стертым на последнем этапе борьбы правительства с гугенотами, когда они заключили союз с Испанией (1625–1628).

574

Т. е. обеих ветвей Габсбургов.

575

Например, в 1627 г. и позже в борьбе за Мантую. Но, разумеется, в период смуты правительство действовало осторожно, особенно до конца 1615 г., т. е. до — оформления испанских браков.

576

Вот один из множества случаев. Король пишет 18 февраля 1615 г. своему послу в Венеции Леону: «Он (герцог Савойский, — А.Л.) не должен ожидать ныне моей помощи… так как в первую очередь я должен позаботиться о своих внутренних делах, а затем уже о делах моих соседей» (ГПБ. Авт. 31, № 3).

577

Письмо Марии Медичи к Леону от 28 октября 1614 г.: «У нас есть соседи и друзья, еще более нас заинтересованные в этом деле, которым мы представили все возможные последствия этого проекта, чтобы они, со своей стороны, противодействовали ему. Нет сомнения, что испанский король чрезвычайно усилился бы и ныне и в будущем, если бы Альберт стал императором… Это нанесет сильный ущерб нашему общему делу». (ГПБ. Авт. 29, № 9).

578

Письмо герцога Ангальт-Бернбургского к Вильруа от 3 апреля 1612 г. (ГПБ. Авт. 1, № 19).

579

Письмо Анселя к Марии Медичи от 14 июля 1612 г. (ГПБ. Авт. 5, № 96).

580

В тот момент Унии очень важна была помощь Франции в связи с затягивавшимся конфликтом в Клеве (письмо герцога Ангальт-Бернбургского к Вильруа от 19 марта 1613 г. (ГПБ. Авт. 1, № 20).

581

ГПБ. Авт. 5, № 1.

582

Однако, не слишком надеясь на Францию, Уния постаралась в то же время завязать (за спиной французского правительства) более тесные отношения с Голландией и Швейцарией (ГПБ. Авт. 5, № 1 и 1, № 21).

583

ГПБ. Авт. 9/1, № 64; 6, № 57; 1, № 22.

584

Письмо герцога Ангальт-Бернбургского к гос. секретарю Пюизье от 28 марта. 1614 (ГПБ. Авт. 1, № 24).

585

Лишь Англия сделала робкую попытку вмешаться.

586

Деньги за эту помощь были в 1614 г. еще не выплачены, и часть домена французской короны находилась в закладе у германских князей. Много писем посвящено всевозможным трениям, возникавшим на этой почве (ГПБ. Авт. 1, № 20, 24, 30» и т. д.).

587

Адресованы королю, Марии Медичи и Вильруа (ГПБ. Авт 9/1, Ns№ 65–69).

588

ГПБ. Авт. 9/1, № 66.

589

ГПБ. Авт. 5, № 2. — Об этом же в письме курфюрста Пфальцского (ГПБ Авт. 9/1, № 70) и Морица Гессен-Кассельского (ГПБ. Авт. 6, Na№ 59–61).

590

ГПБ. Авт. 1, № 27.

591

ГПБ. Авт. 6, № 66.

592

Письмо гос. секретаря Пюизье к Леону от 21 июля 1615 (ГПБ. Авт. 106, № 72); письмо Морица Гессен-Кассельского к Людовику XIII от 9 июня 1615 г. (ГПБ. Авт. 6, № 67).

593

То же письмо Морица Гессен-Кассельского к Людовику XIII.

594

Письмо архиепископа Кельнского к мэру г. Льежа от 24 августа 1615 г. (ГПБ. Авт. 3, № 21).

595

Письмо герцога Ангальт-Бернбургского к Вильруа от 22 сентября 1615 (ГПБ. Авт. 1, № 30).

596

Письмо архиепископа Кельнского к Людовику XIII от 4 июня 1616 г. (ГПБ. Авт. 3, № 23).

597

Письмо Георга-Вильгельма Бранденбургского к Людовику XIII от конца декабря 1615 г. (ГПБ. Авт. 70, № 32).

598

Relation de l'ambassade de M. de Castille en Suisse (Archiv f. Schweiz. Gesch. Bd. I. 1843, S. 200); Rott. Histoire de la représentation diplomatique de la France auprès des cantons suisses, t. III. Berne — Paris, 1906, pp. 112–113.

599

Legrain, ук. соч., стр. 228.

600

Т. е. Габсбургами.

601

Archiv… Bd. I, S. 198–199.

602

Письмо Пюизье к Леону от 15 августа 1615 г., т. е. накануне отъезда в Бордо (ГПБ. Авт. 106, № 49).

603

Точнее, эти» сведения верны для начала августа, так как новости с гугенотской конференции приходили в Париж примерно через неделю.

604

Главном городе провинции Дофинэ.

605

В публикации источников, касающихся гражданской войны и конференции в Лудене (Négociations, lettres et pièces relatives à la conférence de Loudun, pp. Bouchitté, Paris, 1862; цитируется в дальнейшем Négociations), эта борьба отражена мало, хотя издатель имел в своем распоряжении протоколы ассамблеи. Но все поведение гугенотов на ассамблее, их длительные, колебания по вопросу о союзе с принцами и боязнь резкого разрыва с правительством свидетельствуют о наличии с самого начала умеренной и крайней группировок.

606

Он не присутствовал на конференции, но благодаря своему авторитету оказывал на нее влияние и был в курсе всех дел. Будучи губернатором Сомюра (очень важного укрепленного пункта на Луаре и одной из твердынь господства гугенотов в западных провинциях), он оставался в роялистской группе во все время смуты главным образом потому, что не верил в успех принцев. «Я вполне одобряю широкие планы, но не при наличии слабых возможностей для их выполнения» (Duрlеssis-Mоrnау, ук. соч., стр. 799).

607

Там же, стр. 769.

608

Négociations, стр. 17–23.

609

Заключен позднее между Карлом I и младшей из дочерей Генриха IV, Генриеттой.

610

Négociations, стр. 36.

611

Письмо Пюивье к Леону от 28 августа 1615 г. (ГПБ. Авт. 106, № 48).

612

Journal inédit d'Arnaud d'Andilly, (цит. в Négociations, стр. 44).

613

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 348–349. — Эта задержка была для правительства крайне неблагоприятна. Двор настолько спешил в Бордо, что из Пуатье принцессу увезли еще совсем больную (ГПБ. Авт. 106, № 35).

614

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 784.

615

Négociations, стр. 44.

616

Севернее Луары у гугенотов не было своих крепостей, и гугенотские общины жили там «только под защитой эдикта» (Нантского, — А.Л.) (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 959).

617

Lеgrain, ук. соч., стр. 203. — Официальный источник (Mercure français, t. IV, р. 219) вспомнил при этом об аналогичных требованиях в 1576 г. в разгар религиозных войн XVI в.

618

Например, Дюплесси-Морне. Он предсказывал, что принцы не смогут помешать заключению испанских браков и пойдут на мировую. В итоге Конде добьется своего, а гугеноты останутся ни с чем (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 784–785, 789). Этот прогноз блестяще оправдался.

619

Все, чего добились делегаты конференции, состояло в продлении владения прежними крепостями на 6 лет и в увеличении суммы на содержание пасторов (Négociations, стр. 82; Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 801).

620

Просьба конференции была инспирирована Конде, просьбы гугенотских-грандов — конференцией (Négociations, стр. 45 и 69).

621

Duрlеssis-Mоrnау, ук. соч., стр. 784 и 793. — Письмо Пюизье к Леону от 28 августа 1615 г. (ГПБ. Авт. 106, № 48).

622

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 799.

623

Négociations, стр. 65. — Конференция желала сперва посмотреть, «что станется с г. принцем и его армией на берегах Луары» (Legrain, ук. соч., стр. 206).

624

Négociations, стр. 75–77.

625

Там же, стр. 78–79.

626

Там же, стр. 83.

627

Любопытно отметить, что Ледигьер стращал конференцию тем, что гугеноты вызовут против себя озлобление народа, если ввергнут страну в гражданскую войну (Legrain, ук. соч., стр. 250). — Интересно сопоставить этот прогноз с событиями 1618–1620-х годов.

628

Négociations, стр. 86. Напомним, что в 1596–1598 гг. гугеноты принудили Генриха IV к изданию Нантского эдикта при помощи организованного сопротивления в форме почти непрерывной конференции, переезжавшей с места на место.

629

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 862.

630

Journal de Jean Patte, pp. Garnier (Mém. Soc. d. antiq. de Picardie, 2 S, t. IX, 1863), стр. 354.

631

Hayem, ук. соч., стр. 197.

632

Legrain, ук. соч., стр. 221.

633

Там же, стр. 233; Zеllеr, ук. соч., стр. 195.

634

Legrain, ук. соч., стр. 221.

635

Rоhаn, ук. соч., стр. 506.

636

Négociations, стр. 226.

637

Письма д'Анкра к одному из капитанов Нерестану и к магистратам пикардийских городов от сентября 1615 г. (ГПБ. Авт. 107/1, №№ 36–39 и колл. Сухтелена).

638

Négociations, стр. 230, прим.

639

Там же, стр. 227–229.

640

Там же, стр. 230–237.

641

Там же, стр. 238–240.

642

В течение нескольких дней его армия находилась на расстоянии всего 10 лье от Парижа (Legrain, ук. соч., стр. 222).

643

ГПБ. Авт. 106, № 36.

644

Мемуаристы (напр., Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 91–92) не указывают на эту основную причину медлительности и осторожности Буадофена.

645

Legrain, ук. соч., стр. 222.

646

Письмо Пюизье к Леону от 10 октября 1615 г. (ГПБ. Авт. 106, № 35).

647

Rohan, ук. соч., стр. 506, и Négociations, стр. 127.

648

Rohan, ук. соч., стр. 507.

649

Legrain, ук. соч., стр. 234.

650

Из-за преобладания в королевской армии пехоты Буадофен продвигался гораздо медленнее (Legrain, ук. соч., стр. 221).

651

Pontchartrain, ук. соч., стр. 350–352.

652

Le plat pays fut mis en proye (Legrain, ук. соч., стр. 232); «Arrêts du conseil d'Etat, décembre 1616». (Рукопись в BN, f. fr., 18190, ff. 462–612, passim. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

653

Avenel, т. I, стр. 155–156. — Публикуя это письмо, Авенель высказал правильное предположение, что оно писано не епископом Люсонским, а его братом, маркизом Ришелье. Но датировка письма в издании неверна. Оно написано не в конце ноября, а в середине октября, т. е. до переправы армии Конде через Сену.

654

Конде стремился в целости довести свою армию до западных гугенотских, провинций и избегал сражений (Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 94; Legrain, ук. соч., 235).

655

Один из городов на Сене.

656

Роган тоже указывает на плохое качество пехоты Конде (Rohan, ук. соч. стр. 507).

657

Отрывок из последней фразы о недоброжелательстве народа истолкован Б. Ф. Поршневым как афоризм кардинала Ришелье, выражающий его страх перед народными движениями вообще («Народные восстания во Франции перед Фрондой 1623–1648», М., 1948, стр. 624). Автор письма, контекст последнего и обстановка, в которой оно было написано, все это придает данной фразе гораздо более ограниченное значение.

658

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 821.

659

Pontchartrain, ук. соч., стр. 352. — Вся армия с артиллерией переправилась вброд (Legrain, ук. соч., стр. 236).

660

Этот вице-бальи был вскоре арестован королевскими чиновниками за измену (Négociations, стр. 363).

661

Маркиз Ришелье писал по этому поводу: «Мне настолько стыдно и тяжело, что принц смог перейти Луару на глазах нашей (т. е. королевской, — А.Л.) армии, что с того часа у меня пропала всякая охота писать вам ... не может быть никаких извинений, которыми можно было бы оправдать это событие». Далее он указывает, что враги очень скоро узнают о самых секретных решениях командования королевской армии (Avеnеl, т. 1, стр. 153–154). Фонтене-Марейль говорит о наличии в королевской армии дворян, «которые в глубине души были на стороне принца» (Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 92).

662

Mercure français, t. IV, р. 365.

663

Помимо дворян-гугенотов, к Конде перешли и многие дворяне из армии Буадофена (Legrain, ук. соч., стр. 237 и 240).

664

Rohan, ук. соч., стр. 506–507.

665

Он известил короля о своем решении и попытался использовать эти обстоятельства для получения от правительства войск, денег, пороха и т. п. для обороны города. Но правительство ничего не дало, видимо, опасаясь, что эта помощь может быть в дальнейшем обращена во вред королю (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 826 и сл.).

666

Avenel, т. VIII, стр. 9–10. — Цитируемое письмо (от 6 ноября 1615 г.) важно и для биографии Ришелье: оно свидетельствует, что в ту пору Ришелье был далек от двора и не сопровождал его в Бордо.

667

Напомним, что губернаторские должности (как и все военные и придворные должности) с разрешения короля продавались и наследовались.

668

Аналогичные случаи приведены в письмах одного из доверенных лиц Вильруа, Полиньяка, сеньера де Сен-Жермен (ГПБ. Авт. 107/1, №№ 40 и 43).

669

Оценивая положение вещей в начале ноября, т. е. до появления принца в Пуату, Дюплесси-Морне подчеркивал минусы армии Конде: пехота недисциплинирована, дворянство не пожелает терпеть невзгод, армия слишком велика, чтобы ее можно было разместить по городам, а вне городов она не сможет долго просуществовать. Но уже через 10 дней, когда Конде приблизился к Пуату, тот же Дюплесси-Морне признал, что армия принцев велика и что правительство недооценило ее силь (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 829 и 837).

670

Там же, стр. 838 и Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 100.

671

Это признавал и Дюплесси-Морне (Duplessis-Mornay, ук. соч. стр. 830).

672

Письмо Сен-Жермена к Вильруа от 14 ноября 1615 г. (ГПБ. Авт. 107/1, № 40).

673

Там же. — Сен-Жермен советует срочно выслать армию Гиза (сопровождавшую короля в Бордо), чтобы занять Шаранту и закрыть принцу дорогу на юг, заперев его в Сентонже.

674

Заочные браки (épousailles) были совершены в Бургосе и Бордо 18 октября; 22 ноября Анна Австрийская приехала в Бордо (ГПБ. Авт. 106, № 47, Zeller, ук. соч., стр. 183).

675

Négociations, стр. 102. — Опять-таки решение было принято без согласования с гугенотскими городами. «Это невиданное и неслыханное дело, что небольшое число депутатов, не имея на то специального поручения и даже не известив своих избирателей… столь безоговорочно приняло решение за все города», — с негодованием писал Дюплесси-Морне (стр. 862).

676

Вот форма приказа о назначении (brevet) на военную должность для гугенотов в конце 1615 г.: «Выдан для королевской службы под началом г. принца по приказу общей конференции реформированных церквей Франции» (Négociations, стр. 155).

677

Это было заманчивой приманкой для всех умеренных гугенотов.

678

Т. е. без всех ограничений, внесенных сперва правительством, а затем парламентами.

679

Négociations, стр. 149–152.

680

Négociations, стр. 128.

681

Там же, стр. 123–126.

682

Там же, стр. 129–135.

683

Она была составлена Вильруа. Дюплесси-Морне одобрил ее, но указал, что мерилом при наказании не должна быть религия, поскольку «католическая вера не удержала многих от участия в нынешнем политическом движении, которое ничего общего не имеет ни с тем, ни с другим вероисповеданием» (стр. 853). Основная масса дворянских полков Конде состояла из католиков (Legrain, ук. соч., стр. 218).

684

Négociations, стр. 249; Дюплесси-Морне выразил положение следующим образом: «Le menu peuple a opprimé la maison de ville» (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 858).

685

Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 100.

686

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 855, 858.

687

Там же. Следует отметить, что и не гугенотские южные города не участвовали в смуте (Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 100).

688

Отряды Лонгвиля творили, по словам Дюплесси-Морне, «такие гнусные бесчинства, что для них нет слов на нашем языке» (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 858).

689

Там же, стр. 848, 849, 854, 858. — Красочную картину дворянских бесчинств в Пуату дает Сен-Жермен в письме к Вильруа от 4 декабря 1615 г. (ГПБ. Авт. 107/1, № 43). Но и другие провинции, не охваченные войной, как Нормандия, тоже страдал» (только в меньшей степени) от солдатчины (A. Flоquеt. Histoire du parlement de Normandie, t. IV. Rouen, 1841, p. 440–441). — О грабежах армии Конде многочисленные данные в «Arrêts du conseil d'Etat, déc. 1616» (Рукопись BN. f. fr., 18190, ff. 496–612. Фотокопия в ГПБ. Франц. Q IV. 220).

690

«Всякий час сюда (в Сомюр, — A.Л.) являются дворяне из армии принца, желающие возвратиться в свои поместья: иногда они прибывают небольшими группами и просят пропустить их (через Луару на север, — А.Л.), обещая вернуться на королевскую службу или остаться у себя дома» (Duplessis-Mornay, ук. соч., -стр. 848).

691

Швейцарские отряды были набраны для принцев в ноябре. См. письмо Людовика XIII к французскому послу в Венеции, Леону, от 10 ноября 1615 г. (ГПБ. Авт. 31, № 14); но по имеющимся источникам нельзя проследить их дальнейшую судьбу.

692

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 865.

693

Во всяком случае сразу после подписания договора с нимской конференцией Конде еще был «преисполнен надежд на успех», как об этом писал Сюлли в письме к Вильруа от 29 ноября 1615 г. (ГПБ. Авт. 107/1, № 41).

694

Письмо Сен-Жермена к Вильруа от 26 декабря 1615 г. (ГПБ. Авт. 107/1, № 44).

695

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 354–355.

696

Пюизье пишет об этом Леону 26 ноября 1615 г., добавляя, что правительство рассчитывает на успех, так как у Конде мало денег и крепостей (ГПБ. Авт. 106, № 46).

697

«Эта провинция (Гиень, — А.Л.)… полна смут и» мятежа…. смело можно сказать к нашему стыду и ущербу, что здешний народ вероломен...» (письмо Пюизье к Леону от 8 декабря 1615 г. ГПБ. Авт. 106, № 45); см. также Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 100.

698

ГПБ. Авт. 106, № 45.

699

Там же.

700

Цитируется в статье В. Д. Преображенского «Франко-русские отношения в XVI–XVII вв.». (Уч. зап. Яросл. пед. ин-та, вып. VII /XVII/. История Ярославльля, 1945, стр. 56).

701

Изложение этого посольства дано в статье В. Д. Преображенского. К сожалению, общее положение во Франции описано неверно. Поэтому неудача посольства осталась неразъясненной. Кроме того, статья изобилует фактическими ошибками. Например: на приеме русских послов в Бордо якобы присутствовал «всесильный маршал д'Анкр» (стр. 54), которого не было в Бордо; королева-мать, спасаясь от Конде «поспешила увезти юного короля в Седан» (стр. 57), в то время как Седан — владения Бульона, врага короля, и т. д.

702

Об этом Сюлли снова писал Вильруа 29 ноября 1615 г. в категорических выражениях (ГПБ. Авт. 107/1, № 41).

703

Это тем более важно подчеркнуть, что два основных мемуариста — Поншартрен и Фонтене-Марейль — неверно излагают события. Первый, прекрасно осведомленный, умалчивает об этой первой фазе переговоров и говорит лишь о приезде Невера к королю 24 декабря с согласием Конде на переговоры (стр. 355). Фонтене-Марейль не знает истинного положения вещей и утверждает, что королева согласилась на мир только в Пуатье (стр. 101). На деле, уже 13–14 декабря Вильруа уполномочил Невера начать конкретные переговоры с Конде (письмо Сен-Жермена к Вильруа от 26 декабря 1615 г. ГПБ. Авт. 107/1, № 44).

704

Письмо Сюлли к Вильруа от 29 ноября 161.5 г. (ГПБ. Авт. 107/1, № 41). — Те же соображения в переписке Дюплесси-Морне за 1615–1616 гг.

705

ГПБ Авт. 106, № 35.—О том же в письме от 8 декабря (ГПБ. Авт. 106, № 45).

706

В письме к Людовику XIII от 20 октября 1615 г. Мориц Гессен-Кассельский выражает опасение, что война охватит всю Францию, и настойчиво советует избрать стезю доброты и мягкости, которая всегда надежнее, тогда как крайние средства вызывают часто усиление болезни» (ГПБ. Авт. 6. № 75).

707

Смута, как всегда, парализовала активность французской дипломатии. Уже с октября Пюизье настойчиво повторяет в письмах к послам, что внимание правительства поглощено внутренними делами и что интересы союзников должны отступить на задний план.

708

Zеllеr, ук. соч., стр. 151.

709

L'Еstréеs, ук. соч., стр. 124; Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 862.

710

Интересно отметить, забегая вперед, что при заключении мира в Лудене принцы не подписали вслед за Конде мирного договора, но каждый составил особую декларацию о присоединении к подписанному Конде миру, ибо «они были с ним в союзе, а не просто последовали за ним». Король же должен был ратифицировать все эти декларации (Négociations, стр. 658). Поистине, еще вполне феодальные нравы!

711

Négociations, стр. 251–252.

712

Рассчитывая на скорое усиление королевской армии (что не осуществилось), Пюизье мечтал в начале декабря: «мы их (принцев, — А.Л.) еще заставим просить мира по желанию и на условиях его величества», (письмо к Леону от 8 декабря 1615 г. ГПБ. Авт. 106, № 45).

713

«La paix est si belle que chacun la veult, mais chacun à sa mode» (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 879).

714

Письмо Пюизье к Леону от 5 января 1616 г. (ГПБ. Авт. 106, № 44).

715

Вне партии Конде был лишь один Ледигьер, но его нельзя зачислить в число гугенотских вельмож.

716

Négociations, стр. 255–268; Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 870–872.

717

Négociations, стр. 279–287.

718

Де Ту пишет, что вокруг принца было множество дворян и его двор был столь же многолюден, как и королевский (De Thоu. Hist. universelle, t. X, р. 594).

719

Будучи губернатором Сомюра (вблизи от Лудена и Тура), он был свидетелем всех бедствий.

720

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 911.

721

Inventaire sommaire des archives départementales. Gironde, Série C, t. II. Bordeaux, 1893, p. 209.

722

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 919 и 927.— В таких же тонах пишут о бедствиях народа венецианский посол и тосканский резидент (Zеllеr, ук. соч., стр. 211–212; то же в «Arrêts du conseil d'Etat»).

723

Négociations, стр. 320–325.

724

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 356.

725

Письмо Пюизье к Леону от 19 января 1616 г. (ГПБ. Авт. Ш6, № 27). — Во время поездки де Ту по провинции Пуату крестьяне разбегались при появлении его небольшой вооруженной группы, а горожане, узнав кто он, толпами приветствовали его, полагая, что он призван заключить с принцами мир (De Thоu, ук. соч., стр. 593).

726

На конференции присутствовали и подписывали некоторые акты также вдовствующие герцогини как представительницы интересов своих сыновей.

727

Напомним, что два других секретаря, Вильруа и Поншартрен, находились в составе королевской делегации.

728

Письмо д'Анкра от 9 декабря 1615 г. (ГПБ. Авт. 107/1, № 42).

729

Dе Thou, ук. соч., стр. 596–598; Zelle г, ук. соч., стр. 215.

730

Négociations, стр. 330–331.

731

Там же, стр. 375 и сл.

732

Там же, стр. 388.

733

Там же, стр. 417.

734

Еще в середине февраля правительство рассчитывало на лояльность Вандома (письмо короля к Леону от 16 февраля 1616 г. ГПБ. Авт. 31, № 18).

735

Письмо Людовика XIII к Леону от 5 января 1616 г. (ГПБ. Авт. 31, № 16).

736

Письмо к Марии Медичи от 25 января 1616 г. (ГПБ. Авт. 6, № 7).

737

«Bouche à bouche et en Toreille» (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 921).

738

Zеllеr, ук. соч., стр. 240.

739

Об этом, разумеется, не осталось никаких документов, но все последующие факты дают непреложные свидетельства.

740

Поншартрен писал 5 марта, что есть надежда на успех, «поскольку мы теперь уже почти полностью осведомлены о личных требованиях принцев» (Négociations, стр. 429).

741

Там же, стр. 437, и Pontchartrain, ук. соч., стр. 427.

742

В Гиени Конде был бы под их контролем.

743

Pontchartrain, ук. соч., стр. 361.

744

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 104.

745

Dе Thоu, ук. соч., стр. 609.

746

Депеша от 25 марта 1616 г. (Zeller, ук. соч., стр. 243–244).

747

Д'Анкр был губернатором Амьена, которого требовал Лонгвиль.

748

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 104.

749

D'Estrées, ук. соч., стр. 130.

750

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 104.

751

Dе Thоu, ук. соч., стр. 609.

752

Pontchartrain, ук. соч., стр. 430.

753

Zеllеr, ук. соч., стр. 239.

754

Dе Thоu, ук. соч., стр. 601–603.

755

Срытие крепости сделало бы Лонгвиля полным хозяином Пикардии.

756

Dе Thоu, ук. соч., стр. 606. — В этой фразе отчетливо сформулировано положение, что главная сила грандов заключалась в массе тяготевшего к ним родовитого дворянства. Именно поэтому Лонгвиль не хотел оставлять Пикардию.

757

Hayem. Le maréchal d'Ancre, р. 200.

758

«в Дофинэ, Провансе, Виварэ, в верхнем и нижнем Лангедоке, в графстве Фуа и других местах все совершенно спокойно» (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 892). Монморанси пишет в конце апреля, что в Лангедоке настолько спокойно, что он распустил свои отряды, набранные в начале смуты (Négociations, стр. 641).

759

Дюплесси-Морне, выражавший их мнение, твердил всем — и депутатам конференции и грандам, что «если переговоры не приведут к миру, государство распадется» (стр. 923), «если Луденская конференция не завершится миром, я считаю государство погибшим» (стр. 924). Такое мнение «гугенотского папы» очень интересна в том отношении, что отчетливо указывает, как важно было для всей гугенотской партии в целом (т. е. главным образом для гугенотской буржуазии) существование внутри французского объединенного государства, разумеется при условии сохранения своих привилегий.

760

Впоследствии этот вопрос приобретет особую важность.

761

Négociations, стр. 463 и сл.

762

Роntсhаrtrain, ук. соч., сгр. 432. — Дюплесси-Морне подчеркивал в своих письмах того периода, что Англия активно вмешивалась в это дело и препятствовала заключению мира исключительно в силу своих внешнеполитических интересов (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 931).

763

«Признаюсь, что меня прямо тошнит, когда я читаю их требования; я не знаю, как у меня поднимается рука писать о них», — пишет Поншартрен 30 марта (Négociations, стр. 531).

764

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 434.

765

Estât des deniers dont on peult se servir pour les affaires qui se présentent. (BN, f. fr., 15582, f. 242. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220). Документ не датирован, но все имеющиеся в нем данные указывают на конец марта — начало апреля 1616 г.

766

Валовая сумма государственных доходов достигала в те годы в среднем 30 миллионов, но в казначейство поступало лишь около 17 миллионов; прочие тратились на местах.

767

Inventaire sommaire des archives départementales. Gironde, Archives civiles, série C., t. II. Bordeaux, 1893, pp. 208–209.

768

Négociations, р. 534.

769

«Мои подданные все неохотнее терпят огромные несчастья, которые несет с собой перемирие» (Négociations, стр. 535).

770

Там же, стр. 536.

771

Там же, стр. 539.

772

Правительство было в те дни очень озабочено трудностями в наборе швейцарцев. Оно отказалось помогать Венеции (против эрцгерцога Фердинанда) и подготовляло почву для проведения нового набора швейцарцев (письмо короля к Леону от 30 марта 1616 г. ГПБ. Авт. 31, № 19).

773

Pontchartrain, ук. соч., стр. 435.

774

Négociations, стр. 538.

775

Там же, стр. 554; Pontchartrain, ук. соч., стр. 435–436.

776

Ему была уступлена крепость в Шиноне на Луаре. Она была для него ключом к гугенотским западным провинциям.

777

Négociations, стр. 563.

778

Duрlеssis-Mоrnау, ук. соч., стр. 936–939.

779

Négociations, стр. 596–597.

780

Эпидемия свирепствовала в обеих армиях и во всех ближайших городах. В Туре смертность была настолько велика, что король с семьей должен был уехать в Блуа.

781

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 138.

782

«Согласиться на мир на таких условиях означает не получить мира» (Négociations, стр. 643).

783

В эти дни гранды старались получить как можно больше «милостей» (главным образом военных должностей) для своих дворян. «То ли они боятся, что, достигнув твердой почвы (т. е. мира, — А.Л.), мы не будем с ними считаться, то ли они стремятся использовать в своих интересах наше стремление к миру», — писал Вильруа (Négociations, стр. 650, Pontchartrain, ук. соч., стр. 442).

784

Претензия английского посла на подписание мирного договора была с возмущением отвергнута королевскими уполномоченными (Négociations, стр. 443).

785

Конде и некоторые гранды особым актом гарантировали закрытие конференции 15 июня (Négociations, стр. 652).

786

Négociations, стр. 651.

787

Там же, стр. 672–673.

788

Négociations, стр. 715–753 и 797–830.

789

Это увеличение было введено в последние годы жизни Генриха IV, в связи с. подготовкой к войне, но упразднено после его смерти.

790

Но право подписи на постановлениях Королевского совета не было включено даже в секретные пункты и осталось устным обещанием.

791

Dе Thоu, ук. соч., стр. 606.

792

J. Gassot. Sommaire mémorial рр. P. Champion. Paris, 1934, стр. 264–265.

793

Zеllеr, ук. соч., стр. 262–267.

794

Там же, стр. 280.

795

Там же.

796

Там же, стр. 285.

797

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 964 и 971.

798

Канцлер был лицом несменяемым, и до его смерти другому могли быть переданы лишь функции хранителя печати; но практически это означало передачу всех функций.

799

Legrain, ук. соч., стр. 297; Zeller, ук. соч., стр. 259; Gassot, ук. соч. стр. 270; Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 963.

800

Прекрасно осведомленный об этих обстоятельствах, Ришелье писал в 1618 г. в своих личных заметках: «Старые министры были отставлены после мира, так — как этой отставки требовали принцы» (Avenel, ук. соч., т. VII, стр. 419).

801

Письмо д'Анкра от 20 мая 1616 г. (Науеm, ук. соч., стр. 233).

802

Опубликованы в приложении к уже цит. кн. Науеm.

803

Прибыв в Париж б мае 1616 г., Бульон и другие гранды были поражены самовластием д'Анкра (Zeller, ук. соч., стр. 264).

804

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 362–364.

805

Он стал именоваться генеральным контролером финансов, уплатив Жанену за должность соответствующую сумму.

806

Т. е. ему было разрешено купить ее у вдовы прежнего владельца этой должности. Любопытно отметить, что Кастиль, став интендантом финансов, отнюдь не перестал быть французским послом в Швейцарии.

807

Титул маркиза не должен смущать; Пюизье принадлежал к исконной чиновной семье. Напомним, что сын самого Вильруа (чей дед торговал рыбой) был также маркизом, а позже герцогом.

808

В письме к французскому послу в Венеции Леону от 5 июля 1616 г. Пюизье пишет: «Продолжайте впредь до изменения адресовать ваши депеши г. Вильруа» (ГПБ. Авт. 106, № 42).

809

Он начал свою карьеру в 1567 г.

810

Судебную и административную должность можно было отнять, только доказав по суду факт злоупотребления по должности (forfaiture).

811

Pontchartrain, ук. соч., стр. 364.

812

Grisеllе. Un supplément à la correspondance du cardinal de Richelieu (Bulletin du bibliophile, 1909, p. 301, note 1; дальше: Bull, du bibliophile).

813

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 976. — Отрицательное отношение к назначению Барбена и Манго ярко выражено у всех мемуаристов.

814

В 1608 г. он участвовал в откупе по выкупу домена, в 1610 г. стал поставщиком по армии (Inventaire des arrêts du conseil d'Etat, p.p. Noël Valois, tt. 1–2, Paris, 1886–1893) (под словом Barbin). B 1612 г. Барбен вошел в компанию по откупу полетты.

815

Legrain, ук. соч., стр. 312.

816

Amauld d'Andilly. Journal (Цитир. в Bull, du bibliophile, 1907, p. 446, note 3).

817

Hayem, ук. соч., стр. 244.

818

«Les mains très nettes» (Àrnauld d'Andilly. Mémoires, 1734, p. 109); «mains nettes, courageux» (Avenel, ук. соч., т. VII, стр. 422).

819

При Сюлли финансисты были поставлены под его контроль. В первые годы регентства золотые запасы Бастилии позволяли обходиться без их «услуг».

820

Zellеr, ук. соч., стр. 266.

821

Moréri. Le grand dictionnaire historique. Paris, 1759.

822

Conférence tenue en années 1601–1603 par M. M. de Commartin et Mangot avec lez députez des archiducs en execution des traitiez de Cambray et de Vervins (Catalogue des mss. de la Bibliothèque de M. le chancelier Séguier. Paris, 1686, p. 11).

823

Так иногда назывались в те годы провинциальные интенданты. — A. Barbier. Les intendants de province et les commissaires royaux en Poitou (Bull, de la Société des antiquaires de l'Ouest, t. 26, 1902, p. 392–395).

824

T. e. позволили ему купить эту должность. Должности первых президентов всех парламентов не были включены в полетту.

825

«Mangot, excellent pour le sceau» (Avenel, ук. соч., т. VII, стр. 422).

826

Pontchartrain, ук. соч., стр. 365; Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 976; Zеllеr, стр. 272. — Д'Анкр все же собрался осуществить эту меру в 1617 г., но не успел.

827

Летом 1616 г. Конде несколько медлил, желая приехать в Париж уже после отставки министров, чтобы сразу стать главой правительства.

828

Tallemant des Réaux. Historiettes, t. 2. Paris, 1840, p. 147.

829

Там же, стр. 194.

830

Р. Boissonnade. Les revenus de l'évêché de Luçon. (Bull. hist. et phil. du comité des travaux historiques, 1894, p. 182). — Заметим кстати, что в огромном доходе кардинала в период его владычества львиную долю составляли не земельные владения, а доходы с церковных должностей, которых у него было великое множество.

831

Науеm., ук. соч., стр. 309.

832

Там же.

833

В трудах историков и мемуаристов первой половины XVII в. позднейшая слава Ришелье совершенно затмила собой более чем скромную репутацию епископа Люсонского. Лишь в книгах Легрена и д'Отревиля, вышедших в 1619 и 1620 гг., нашла себе место неискаженная оценка деятельности Ришелье тех лет.

834

Négociations, стр. 835–850.

835

Arnauld d'Andilly. Journal inédit (цит. в Négociations, стр. 834).

836

Там же, стр. 835.

837

Pontchartrain, ук. соч., стр. 365; D'Autrеvillе. Inventaire général des affaires de France. Paris, 1620, p. 686; Matthieu, ук. соч., стр. 69; Zeller, ук. соч., стр. 291.

838

Rohan, ук. соч., стр. 509.

839

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 365; Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 973, 981.

840

Письмо Вильруа к Леону от 20 июля 1616 г. (ГПБ. Авт. 118, № 48).

841

Zеllеr, ук. соч., стр. 281–282.

842

Впоследствии события показали, что вторая часть агитационной программы грандов удалась им несравненно хуже, чем первая. Нападая на д'Анкра, они использовали ненависть угнетенного и разоренного народа против правящих верхов. Это и обеспечило им успех. Но к агитации за поддержку грандов вообще и за Конде в частности тот же парижский народ остался равнодушен.

843

Zеllеr, ук. соч., стр. 261.

844

Там же, стр. 279–285.

845

Там же, стр. 273–274, и у всех мемуаристов.

846

Zеllеr, ук. соч., стр. 284, и у всех мемуаристов.

847

Discours véritable des affaires présentes, 1616 (Documents d'histoire, 1910, p. 34).

848

Zеllеr, ук. соч., стр. 291.

849

Конде заявил тосканскому резиденту, что, имея такую силу, как гугенотские крепости, он мог жить, наподобие Морица Оранского в Голландии, но что такая жизнь ему не нравится (Zeller, ук. соч., стр. 301). Иными словами, он не хотел ограничиться ролью гугенотского вождя.

850

D'Autrеvillе, ук. соч., стр. 687; Matthieu, ук. соч., стр. 69.

851

Для изложения дальнейших событий источниками служат: Zeller, ук. соч., стр. 296–305; Pontchartrain, ук. соч., стр. 366 и сл.; Richelieu. Mémoires, t. II, р. 42 и сл.; Legrain, D'Autrеvillе, Duplessis-Mornay и др., a также A. Daniconrt. Une révolte âPéronne, Péronne, 1885.

852

Pontchartrain, ук. соч., стр. 367.

853

Zеllеr, ук. соч., стр. 304.

854

В данном случае несущественно, что союзы были не оформлены и коалиции в точном смысле слова еще не было. Речь идет о сути международных отношений, в тот период.

855

Для нижеизложенных событий источниками являются все мемуары, донесения резидентов и т. д., совпадающие почти полностью.

856

Zеllеr, ук. соч., стр. 315.

857

D'Estréеs, ук. соч., стр. 148–149.

858

Zеllеr, ук. соч., стр. 316.

859

Arrêts du conseil d'Etat, décembre, 1616. (рукопись в BN, f. fr., 18190, ff. 411–413, 453'–458'. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

860

Legrain, ук. соч., стр. 313; Zеllеr, ук. соч., стр. 316.

861

Zеllеr, ук. соч., стр. 317.

862

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 987 и сл. — Подчеркнем еще раз, что Дюплесси-Морне прекрасно выражает интересы и мнения значительной части гугенотских городов.

863

Devicet Vaissète. Histoire générale du Languedoc, t. V, p. 513.

864

Portai. Une lettre missive de Louis XIII, (Bull. hist. et philol., 1906, pp. 75–78). — Аналогичные письма были, безусловно, разосланы многим дворянам.

865

Documents d'histoire, 1910, р. 482.

866

D'Estrrées, ук. соч., стр. 149; Bull, du bibliophile 1909, рр. 305, 342; Documents d'histoire, 1910, p. 483; 1911, pp. 11–12, 14.

867

Bull, du bibliophile, 1909, pp. 127–137, 182–190; 1910, pp. 60–62.

868

Там же, 1909, стр. 305, 344–345, 385–387; 1910, стр. 28–29, 56–57; Mercure français, t. IV, p. 210–213.

869

Richelieu. Mémoires, t. II, p. 94, note 3.

870

Documents d'histoire, 1910, p. 486–492.

871

Не следует забывать, что эти должности были продажны, как и все прочие военные должности, и составляли собственность офицеров.

872

Documents d'histoire, 1911, р. 23–28, 328–329.

873

Там же, 1911, стр. 13–18, 22–25; Bull, du bibliophile, 1910, р. 64–66, 380–384.

874

Имелась в виду угроза со стороны Савойи.

875

Bull, du bibliophile, 1909, рр. 298–301; 1910, рр. 373–378; Documents d'histoire, 1911, рр. 323–332; Archiv für Schweiz. Geschichte, 1843, S. 200.

876

Documents d'histoire, 1911, pp. 15–17; Bull, du bibliophile, 1910, pp. 57–60.

877

Documents d'histoire, 1910, pp. 480–481; 1911, pp. 321–322.

878

Там же, 1910, стр. 484–485.

879

См., напр., Duplessis-Мornaу, ук. соч., стр. 981.

880

Двор находился в те годы в Праге.

881

Bull, du bibliophile, 1910, р. 68.

882

Pontchartrain, ук. соч., стр. 370.

883

Véritable discours de Мг. le duc d'Espernon, 1616 (Documents d'histoire, 1910, p. 170).

884

Bull, du bibliophile, 1910, p. 65.

885

Pontchartrain, ук. соч., стр. 371 и сл., и во всех других источниках.

886

D'Autrеvillе, ук. соч., стр. 696 и 720.

887

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 995 и сл.

888

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр 111–112; Legrain, ук. соч., стр. 327–328; D'Estrrées, ук. соч., стр. 151–154.

889

Bull, du bibliophile, 1910, рр. 409–410.

890

В конце октября всем французским послам и представителям за границей была дана очень оптимистическая информация о ликвидации смуты (Tарiе. La politique étrangère, p. 17, note 4). Она не соответствовала истинному положению вещей.

891

Archiv für Schweiz. Geschichte, 1843, SS. 201–202.

892

Documents d'histoire, 1911, p. 333; Bull. du bibliophile, 1910, p. 147–150.

893

Bull, du bibliophile, 1910, pp. 22, 27–28, 49–55, 371, 395, 413.

894

Avenel, t. VII, pp. 321–325; Bull, du bibliophile, 1910, pp. 386, 391.

895

Bull, du bibliophile, 1910, p. 387.

896

Bull, du bibliophile, 1910, рр. 402–410.

897

Там же, рр. 411–412.

898

Предполагалось также отнять должность у Жанена и отдать ее Барбену назначив на место последнего одного ив крупнейших откупщиков, Фейдо (Bull, du bibliophile, 1908, р. 344). Это означало полную отдачу казны в руки финансистов. Д'Анкр не решился на эту меру. Отставка Дювера вызвала в Париже такое возмущение, что парламент отправил к бывшему хранителю печати специальную депутацию, чтобы узнать от него о причинах отставки (Legrain, ук. соч., стр. 338).

899

Королевская грамота о назначении» Ришелье датирована 30 ноября (Auberу. Mémoires pour servir à l'histoire du cardinal-duc de Richelieu, t. I. Paris, 1667, p. 11). — Впоследствии парламент заявил, что назначение Ришелье было произведено «вопреки существующему в государстве порядку» (Richelieu, Mémoires, t. II, p. 111, note 2).

900

Там же, стр. 14.

901

Legrain, ук. соч., стр. 337.

902

Bull, du bibliophile, 1908, p. 344.

903

Не вызывает сомнения тот факт, что стремление Франции обеспечить сохранение германских «свобод» (libertés) означало желание законсервировать раздробленность Германии и тем самым ослабить Габсбургов и обеспечить торжество французской гегемонии.

904

Связь между северной Италией и испанскими Нидерландами и другими испанскими владениями осуществлялась через Милан и примыкавшие к нему альпийские долины и перевалы. Отсюда исключительно важное стратегическое значение Милана во все время франко-испанской борьбы.

905

Письмо Вильруа к Леону от 26 мая 1614 г. (ГПБ. Авт. 118, № 46).

906

Монферрат принадлежал Мантуе, находившейся под протекторатом Франции, что» и спасало это крошечное герцогство от посягательств как Савойи, так и Испании.

907

Письмо Людовика XIII к Леону от 5 января 1616 г. (ГПБ. Авт. 31, № 16). — В разгар переговоров в Лудене король писал ему же: «Поскольку еще неведомо, чем кончатся переговоры, и, возможно, придется снова воевать (с принцами, — А.Л.), то нам понадобятся новые наборы (в Швейцарии, — А.Л.), которые будут затруднены, если разрешить набор Венеции» (письмо Людовика XIII к Леону от 30 марта 1616 г. ГПБ. Авт. 31, № 19).

908

Письмо Вильруа к Леону от 20 июля 1616 г. (ГПБ. Авт. 118, № 48).

909

Письмо Людовика XIII к Леону б. д. (август 1616 г.): «Вы знаете, насколько я заинтересован в том, чтобы быть арбитром и посредником в этом деле и чтобы оно не обошлось без участия моих послов» (Bull. du. bibliophile, 1909, р. 190).

910

Письмо французского посла в Праге, Божи, к Манго от 1 октября 1616 г. (Bull, du bibliophile, 1910, р. 68).

911

Там же, стр. 414–415.

912

Эти данные опровергают точку зрения Аното, считающего, что один Ришелье был инициатором этих планов.

913

«Я решил, — пишет король, — применить совсем другой способ действия, чем до сих пор, и перенести переговоры к себе (т. е. в Париж, — А.Л.)» (Avenel, ук. соч., т. I, стр. 205). — Чтобы придать себе больше авторитета, Ришелье сослался на одобрение проекта со стороны Вильруа (там же, стр. 201).

914

На примере этого циркуляра видно, как произвольно Аното обращался с источниками. Сделав в чтении этого документа несколько ошибок, он процитировал из него 2–3 фразы и сделал неверный вывод о высокомерном тоне нового министра (Hanotaux, ук. соч., т. II, стр. 141). — Столкнувшись с этими ошибками, Гризель счел необходимым опубликовать документ полностью, снабдив его робкой критикой мнения Аното (Bull, de bibliophile, 1908, p. 26–28). — Об отношении послов к Ришелье см. также Documents d'histoire, 1911, р. 349, и Tapié. La politique étrangère, p. 37, note 3.

915

Duрlеssis-Mоrnа, ук. соч., стр. 1018–1033; Bull, du bibliophile, 1910, p. 415.

916

Мать Конде явилась туда, чтобы организовать союз грандов с гугенотами.

917

Richelieu. Mémoires, t. II, p 119; Pontchartrain, ук. соч., стр. 373–374.

918

Сведения об этом во всех источниках.

919

Mercure français, t. IV, рр. 335–337.

920

Bull, du bibliophile, 1908, pp. 28–29.

921

Письмо Людовика XIII к Пралену от 3 декабря 1616 г. (ГПБ. Авт. 35, № 25).

922

Legrain, ук. соч., стр. 340–341. — Интересно отметить, что этот ввод королевских войск в Сент-Мену задержался оттого, что офицеры королевской армии не пожелали подчиняться новому маршалу Темину и королеве пришлось поневоле назначить Гиза командующим шампанской армией.

923

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 1037. — Условия соглашения с д'Эперноном в источниках не отражены.

924

Avenel, ук. соч., т. VII, стр. 339. — Герцог Cавойский уже давно просил послать ему на помощь Ледигьера (Documents d'histoire, 1910, рр. 480–481). — При аналогичных обстоятельствах в начале 1613 г. Мария Медичи собиралась оказать помощь французским союзникам в Ломбардии подобным же образом (письмо Марии Медичи к Леону от 8 января 1613 г. (ГПБ. Авт. 29, № 13). — О военных действиях Ледигьера в 1616–1617 гг. см. Siri, ук. соч., т. 11,-стр. 259–260.

925

Mercure français, t. IV, рр. 354–357.

926

Она была вручена также послу в Швейцарии (Наnotauх, ук. соч., т. II, стр. 160, прим.) и послу в Англии (Avenel, т. VII, стр. 328). — Текст инструкции у Avenel, ук. соч., т. I, стр. 218–235.

927

Наnotauх, ук. соч., стр. 159. — Наоборот, Тапье высказывает правильное суждение, что Ришелье не мог тогда действовать столь решительно (Tарié. La France de Louis XIII et de Richelieu, p. 129).

928

Richelieu. Mémoires, t. II, p. 135.

929

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 225.

930

Avenel. ук. соч., т. VII, стр. 918; т. I, стр. 240.

931

Там же, т. I, стр. 265.

932

Там же, т. VII, стр. 330.

933

Там же, т. I, стр. 260. — Письмо Ришелье к послу в Праге, Божи, от 23 января с повторным требованием добиться согласия императора (там же, стр. 268).

934

Письмо Божи к Леону от 16 января 1617 г. (ГПБ. Авт. 89, № 2).

935

Несколько позже выяснилось, что Испания тогда же заявила, что не потерпит участия Франции в этом деле (Avenel, ук. соч., т. VII, стр. 354).

936

В ряде писем в Венецию Божи не переставал удивляться письмам как Леона, так и Ришелье, обсуждавшим на все лады предстоящую конференцию, в то время как этот проект уже давно был повсюду похоронен (письма Божи к Леону от 23 и 30 января и 6 февраля 1617 г. ГПБ. Авт. 89, №№ 3, 4, 5). Божи настолько не мог понять ослепления Ришелье, что заподозрит испанцев и венецианцев в нарочитой инсценировке несуществующего на деле соглашения; затем он разгадал игру Венеции (письмо от 6 февраля. ГПБ. Авт. 89, № 5).

937

Из писем Божи явствует, что Леон был обманут не меньше, чем Ришелье.

938

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 296. — Все же Ришелье надеялся, что, несмотря па слабость Франции, венецианцы не смогут в конце концов обойтись без нее. В этом он был прав.

939

Hаnоtаuх. ук. соч., т. II, стр. 185.

940

«В Италии Люсон оказался жертвой не им созданной ситуации. Его имя, еще никому неведомое и отягощенное несправедливой репутацией (из-за д'Анкра, — А.Л.), не могло заставить венецианцев отказаться от своих планов» (Tapie. La politique étrangère, стр. 95).

941

Письма Фридриха V курфюрста Пфальцского и его супруги к Людовику XIII от 18 января 1617 г. (ГПБ. Авт. 9/1, № 72, и Авт. 12, № 53).

942

Tарié, ук. соч., стр. 58.

943

Письмо пфальцского министра Плессена от 17 февраля: «... По поводу требования Шомбера об отказе мятежникам в помощи, было отвечено, что курфюрст не одобряет мятежа...» (цит. у Tapié, ук. соч., стр. 56). Его же письмо от 29 марта: «…Там (т. е. во Франции, — А.Л.) хотят истолковать ответ курфюрста в том: смысле, будто он обязался не помогать принцам. Прошу вас не верить этому. Курфюрст сказал, что не одобряет и не одобрит мятеж. Но в его ответе нет ни звука о том, что он считает принцев мятежниками и не хочет им в чем-либо помочь. Наоборот, по всему видно, что он разумел обратное..» (там же, стр. 88, прим. 4).

944

Там же, стр. 57–58.

945

Там же.

946

В конце февраля Ришелье должен был признать миссию Дютура безуспешной» (Avenel, ук. соч., т. VII, стр. 922).

947

Там же, т. I, стр. 246–248, и т. VII, стр. 328 и 342; Tарié, ук. соч., стр. 43, и 88, прим. 4.

948

Перед этим он побывал и в Лондоне (Avenеl, ук. соч., т. VII, стр. 922).

949

Там же, т. I, стр. 240, 242, 270–272; т. VII, стр. 333, 337, 349, 920 (1).

950

Richelieu. Mémoires, t. II, рр. 150–152.

951

Avenel, t. I, p. 249; t. VII, p. 336.

952

См. в Mercure français, t. IV: письмо Бульона от 6 января (стр. 2–10); письмо Мэна от 12 января (стр. 13–14); письмо короля к Мэну (стр 15–18); декларация короля против Невера от 17 января (стр. 20–30); манифест Невера от 31 января (стр. 36–39); манифест прочих принцев от 2 февраля (стр. 50–67); декларация короля против всех принцев от 13 февраля (стр. 44). Окончательная декларация правительства о новой смуте от 18 февраля приведена Авенелем (Avenel, ук. соч., т. I, стр. 301–316).

953

В декабре — феврале письма Ришелье к послам составляют около «и процентов всей его переписки; начиная с марта — только 20 процентов. Ему приходилось задерживать ответы на полтора-два месяца, ставя послов в трудное положение. Война поглотила все его внимание.

954

Avenel, ук. соч… т. VII, стр. 920.

955

Там же, т. I, стр. 282.

956

Tарié, ук. соч., стр. 60–61.

957

Там же, стр. 83–84.

958

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 291; т. VII, стр. 348, 352, 921.

959

Pontchartrain, ук. соч., стр. 381.

960

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 292, 330; т. VII, стр. 351.

961

Там же, т. I, стр. 329.

962

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 380.

963

Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 114.

964

Legrain, ук. соч., стр. 353–354.

965

Там же, стр. 374–375.

966

Там же, стр. 370–371.

967

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 288 и 472.

968

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 1041–1052.

969

Там же, ук. соч., стр. 1042.

970

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 1059.

971

Там же, стр. 1063.

972

Mercure français, t. IV, стр. 124. — Они завели себе печать с королевским гербом.

973

Legrain, ук. соч., стр. 382.

974

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 382.

975

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 1096. — Это означало ликвидацию пэрства, т. е. важнейшего аристократического звания, сопряженного с владением значительными суверенными правами.

976

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 412, 453–455.

977

Там же, стр. 345, 363, 397, 403, 406, и в др.

978

Там же, стр. 351.

979

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 346, 351, 381 и т. д. — Гранды и дворяне неохотно шли на это.

980

Там же, стр. 346.

981

Там же, стр. 390.

982

Там же, стр. 338, 354, 418, 419, 435, 442, 526.

983

Там же. стр. 368 и 466.

984

Там же, стр. 375, 378.

985

Там же, стр. 443.

986

Там же, стр. 289, 377, 471, 473, 479, 483, 499, 518–523, 528. — Правительству не удалось пресечь в провинциях вербовку для грандов (там же, стр. 288).

987

Там же, стр. 458.

988

Legrain, ук. соч., стр. 371.

989

Avenel, ук. соч., t. I, стр. 386, 414, 436–437, 446, 459, 482, 524, 530–531.

990

Legrain, ук. соч., стр. 372.

991

Одним из условий было обязательство не служить в войсках грандов в течение 3 месяцев.

992

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 450, 468, 469, 497, 503, 511–518, 527.

993

Гиз сжег все незащищенные пригороды.

994

Legrain, ук. соч., стр. 372.

995

Там же, стр. 373–375; Avenel, ук. соч., т. I, стр. 398; Pontchartrain. ук. соч., стр. 384.

996

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 489, 511.

997

Legrain, ук. соч., стр. 378–379.

998

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 116–117; Legrain, ук. соч., стр. 381–382.

999

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 1064.

1000

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 332, 334; Bull, du bibliophile, 1908, р. 278, 330.

1001

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 415–418.

1002

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 1084–1085.

1003

Там же, стр. 1035.

1004

Эта точка зрения отчетливо выражена в письме Бетюна к Ришелье от начала марта, когда находившийся в Италии Бетюн еще не знал о подготовке гугенотов к войне (Tарié, ук. соч., стр. 76).

1005

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 1094.

1006

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 443–444.

1007

«Король сперва решил вменить в преступление созыв Ларошельского собрания и преследовать по закону его участников», но затем изменил решение и признал собрание, приказав выполнить все пожелания гугенотов (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 1106–1107).

1008

Там же, ук. соч., стр. 1110 и сл.

1009

Там же, стр. 1107.

1010

Avenel, ук. соч., т. VII, стр. 371–372; Documents d'histoire, 1910, р. 182–186.

1011

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 385; Rohan, Libre discours (в изд. его мемуаров — стр. 522); Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 1107.

1012

Термин этот имел уже многолетнюю давность. Так зачастую назывались в гражданских войнах XVI в. партии, возникавшие сверх двух основных партий, т. е. гугенотов и католиков. В исследуемый период основными двумя партиями считались группировка, составлявшая армию правительства д'Анкра, и мятежные гранды с их клиентелой.

1013

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 354, 380, 381, 481, 494, 516; т. VII, стр. 381, 926.

1014

Pontchartrain, ук. соч., 385; Rohan, ук. соч., стр. 522–523.

1015

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 1096–1098.

1016

Avenel, ук. соч., т. VII, стр. 355 в 367.

1017

Там же, т. I, стр. 241, прим.

1018

Там же, т. VII, стр. 923.

1019

Tарié, ук. соч., стр. 81, прим. 4.

1020

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 326–328, 411; VII, 362, 923–926; Pontchartrain, ук. соч., стр. 384.

1021

Avenel, ук. соч., т. VII, стр. 375.

1022

Avenel, ук. соч. т. I, стр. 410, 462; VII, стр. 377, 379, 925; Bull, du bibliophile, 1908, стр. 253 и 276.

1023

Tарié, ук. соч., стр. 89–90. — Об этом письме упомянул Авенель (т. 1, стр. 246, прим. 4). — Ришелье не успел получить это письмо, но мог предвидеть его получение.

1024

Legrain, ук. соч., стр. 357–358.

1025

Из источников явствует, что такая же практика дарила во время всего правления Барбена.

1026

Arrêts du conseil d'État, décembre, 1616. (Рукопись в BN, f. fr., 18190, If. 413–424, 451–453, 467–468, 473-74, 496–501, 534–535, 569–581, 585–590,594. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

1027

Там же, лл. 448–449.

1028

Там же, лл. 477–479.

1029

Там же, лл. 548–550, 591.

1030

Там же, во многих местах.

1031

P. Jeаnnin. Négociations (Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 4, p. 685).

1032

Arrêts du conseil d'Êtat, ff. 566–567, 577–578, 593–594.

1033

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 475.

1034

Там же, стр. 529.

1035

Науеm, ук. соч., стр. 239.

1036

Zellеr. Louis XIII, Marie de Médicis, Richelieu-ministre. Paris, 1899, p. 162.

1037

Там же, стр. 163–164.

1038

Там же, стр. 166.

1039

Там же; Pontchartrain, ук. соч., стр. 387.

1040

Zellеr, ук. соч., стр. 167.

1041

Avenel, ук. соч., т. VII, стр. 417–418. — Ришелье указывает, что пять раз просил отставки. Барбен также просил об отставке.

1042

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 381, 486–487, 504.

1043

Ее потом судил парламент; по обвинению в магии и колдовстве она была приговорена к смерти и казнена на Гревской площади.

1044

Legrain, ук. соч., стр. 391.

1045

Там же. — Легрен, выпустивший свою книгу в 1619 г., т. е. до нового возвеличения Ришелье, не имел нужды скрыть этот неприятный для кардинала эпизод. Впоследствии Ришелье постарался уничтожить экземпляры этой книги (Tаllеmant des Réaux, ук. соч., т. II, стр. 149).

1046

Весть об убийстве д'Анкра и о словах Людовика XIII — «Теперь я — король» — достигла провинций еще до получения официальных известий (Duрlеssis-Mоrnау, ук. соч., стр. 1121).

1047

Avenel, ук. соч., т. VII, стр. 417–422. — Аното считал, что эти заметки представляют собой «размышления, лихорадочно набросанные» в первые дни авиньонской ссылки (Hаnоtаuх, ук. соч., т. И, стр. 257) для «облегчения страстной и взволнованной души» (там же, стр. 260). На деле, это ответы на предполагавшиеся (или уже представленные) обвинения, касавшиеся деятельности Ришелье в правительстве д'Анкра. Поскольку следствие по делу Барбена велось в марте 1618 г., то эти (отнюдь не лихорадочные) заметки следует отнести к последним неделям до отъезда Ришелье в ссылку.

1048

Relation exacte de tout ce qui s'est passé à la mort du maréchal d'Ancre (Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 5., p. 469).

1049

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 120. — До какой степени были разорены северо-восточные области, где главным образом развернулись военные действия, свидетельствует следующий факт. Спустя полтора года (в ноябре 1618 г.) король со свитой не мог прожить в Суассоне в течение намеченного срока и должен был срочно вернуться в Париж — настолько были опустошены все окрестности (Mercure français, t. V. 1618, 277).

1050

Даже его враги вынуждены были признать, что многое из сделанного им оказалось полезным и подготовило последующие успехи Ришелье (например, Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 120 и 123).

1051

Pontchartrain, ук. соч., стр. 390, и во всех прочих источниках.

1052

Всем было ясно, что, не прекратив войны, они обнаружили бы свои истинные цели, состоявшие в стремлении «половить рыбу в мутной воде и использовать малолетство короля» (письмо Божи к Леону от 15 мая 1617 г. ГПБ. Авт. 89, № 15).

1053

Ненависть к д'Анкру была в столице настолько велика, что парижский народ жестоко расправился с его трупом, вырыв его из могилы и повесив на одной из воздвигнутых маршалом виселиц. Шесть часов Париж был во власти разъяренной толпы, состоявшей из чернорабочих и ремесленников, которые избивали дворян и врывались в дома богатых горожан (Legrain, ук. соч., стр. 400–402).

1054

Лишь Бульон и д'Эпернон остались в своих заграничных владениях: первый — в Седане, второй — в Меце.

1055

Relation exacte, р. 475.

1056

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 1142, 1145 и 1148.

1057

Relation exacte, стр. 470.

1058

Гизу пришлось выгонять их не только с границы, но и из Лотарингии, где они успели принести немалый вред. В письме к Вильруа от 14 мая 1617 г. из Туля Гиз называет их «сущими чертями» (ГПБ. Авт. 51, № 120).

1059

Их переправили затем в Савойю, в помощь герцогу против испанцев.

1060

Королевский циркуляр губернаторам от 8 мая 1617 г. (Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 1129).

1061

Там же, стр. 1161–1153.

1062

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 394.

1063

В июне — июле было принято решение о присоединении Беарна к Франции и о восстановлении там католического культа, но осуществить это решение удалось лишь через 3 года.

1064

Mercure français, t. V, 1617, р. 182.

1065

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 125.

1066

Письма короля и Пюизье к Леону от 31 мая 1617 г. (ГПБ. Авт. 31, № 22; Авт. Ю6, № 1); Duрlеssis-Mоrnау, ук. соч., стр. 1154; письмо Вильруа к Леону от 13 июня 1617 г. (ГПБ. Авт. 118, № 49); письмо короля к Леону от 14 июня 1617 г. (ГПБ. Авт. 31, № 23).

1067

Relation exact, р. 483–484.

1068

Pontchartrain, ук. соч., стр. 392–394; Rohan, ук. соч., стр. 512; Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 126.

1069

Письмо Вильруа к Неверу от 3 декабря 1609 г. (BN, f. fr., 3651, f. 40).

1070

Письма Пюизье к Леону за июнь — август 1617 г. (ГПБ. Авт. 106, №№ 78, 3, 5, 6, 7, 8,9); письма Божи к Леону за май — август 1617 г. (ГПБ. Авт. 89, №№ 17, 19, 20, 21, 22, 24, 25, 26); Pontchartrain, ук. соч., стр. 394–395; Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 126. Армия Ледигьера продолжала содержаться на савойские деньги (письмо Пюизье к Леону от 12 декабря 1617 г. ГПБ. Авт. 106, № 9–10).

1071

Письма Пюизье к Леону за октябрь — декабрь 1617 г. (ГПБ. Авт. 106, №№ 32, 31, 9–10, 74); письма Божи к Леону за сентябрь — декабрь 1617 г. (ГПБ. Авт. 89, 27, 28, 29, 32, 33); письмо короля к Леону от 6 сентября 1617 г. (ГПБ. Авт. 31, № 29); Duрlеssis-Mоrnау, ук. соч., стр. 1184: Mercure français, t. V, 1617, р. 208–216; Pontchartrain, ук. соч., стр. 395; Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 126; Tарié, ук. соч., гл. 3.

1072

Tарié, у к. соч., стр. 93–94 и 246.

1073

Письмо Божи к Леону от 22 мая 1617 г. (ГПБ. Авт. 89, № 16); Mercure français, t. V, 1617, р. 141.

1074

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 250, и вышеперечисленные письма Божи к Леону, а также Tарié, ук. соч., гл. 3.

1075

Напомним, что в данном случае речь шла о самых высших чиновниках верховных судов.

1076

Lеgrain, ук. соч., стр. 429–430; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 127; Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 1200–1202.

1077

Pontchartrain, ук. соч., стр. 396.

1078

Текст предложений и ответов в Mercure français, t. V., 1617, р. 261–317.

1079

В проекте было сказано: «Это тем более опасно, что пепел прошлой смуты еще тлеет и королевство полно военных, которые ищут себе службы» (Mercure français, t. V. 1617, р. 299).

1080

Там же, стр. 314. — В 1610-х годах интенданты были еще не повсюду и долго на местах не задерживались.

1081

Там же, стр. 317.

1082

Моusniеr, ук. соч., стр. 592–594.

1083

В таком духе и была составлена декларация Королевского совета об отмене полетты, опубликованная 15 января 1618 г. (Recuil de pièces concernant l'histoire de Louis XIII, t. II. Paris, 1716, p. 180–181).

1084

Legrain, ук. соч., стр. 433; Gassot, ук. соч., стр. 290–291.

1085

Pasquier, ук. соч., стр. 1182; Pontchartrain, ук. соч., стр. 398.

1086

P. Jeannen. Négociations, рр. 684–686.

1087

Legгain, ук. соч., стр. 433.

1088

Pontchartrain, ук. соч., стр. 397.

1089

Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 128, и в других источниках.

1090

В конце 1617 г. эта перспектива смягчалась тем, что множество французов служило в савойской армии.

1091

Pontchartrain, ук. соч., стр. 398; Documents d'histoire, 1910, р. 41.

1092

Например, в письме Людовика XIII к Леону от 24 января 1618 г. (ГПБ. Авт. 31, № 35).

1093

Bull, du bibliophile, 1908, р. 526–529. — До этого он находился в своем люсонском епископстве, удачно отделавшись от обязанности пребывать в Блуа в обществе опальной королевы (Bull, du bibliophile, 1908, рр. 386–388; 1909, р. 44).

1094

Rohan, ук. соч., стр. 513; Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 399.

1095

Губернаторство в этой провинции без обладания Шато-Тромпет было фикцией.

1096

Mercure français, t. V, 1618, р. 259; Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 400.

1097

Письма Божи к Леону за январь — июль 1618 г. (ГПБ. Авт. 89, №№ 35–50, 56) и письма Людовика XIII к Леону за январь — август 1618 г. (ГПБ. Авт. 31, №№ 34–42).

1098

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 130; Mercure français, t. V, 1618, рр. 40–41.

1099

Mercure français, t. V, 1617, р. 319–321.

1100

Там же, т. V, 1618, стр. 211–219; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 123–124 и 130; Pontchartrain, ук. соч., стр. 400.

1101

Bull, du bibliophile, 1910, р. 419–420; Tарié, ук. соч., стр. 239–240.

1102

Fontenay-Mareuil, ук. соч., р. 126.

1103

Richelieu. Mémoires, t. II, р. 317.

1104

Это удалось сделать Ришелье.

1105

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 133.

1106

Первоначально агент Марии Медичи, Ручелаи, рассчитывал на Бульона, но тот, занятый чешскими делами, отказался от руководящей роли в заговоре и ограничился лишь набором войск для королевы на ее же деньги (Marsоlier. Histoire du duc de Bouillon, t. 3. Paris, 1719, pp. 209–214).

1107

Bull, du bibliophile, 1908, pp. 572–580.

1108

Это не столько завещание, сколько распоряжение, адресованное люсонским каноникам. Оно могло быть составлено в предвидении того, что король мог лишить Ришелье (в наказание за бегство) епископства.

1109

Hаnоtаuх, ук. соч., т. II, стр. 264–265.

1110

Там же, стр. 279, прим. 1. — Даты вполне соответствуют такому предположению. Ришелье получил от Люина вызов 7 марта, т. е. через 2 недели после бегства Марии Медичи. Вполне возможно, что предложение епископа передал Люину зять Ришелье, вернувшийся во Францию в середине февраля (Rohan, ук. соч., стр. 514).

1111

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 402.

1112

Там же, стр. 403.

1113

К королеве перебежала почти вся ее бывшая личная гвардия (Véritable discours… Bull, du bibliophile, 1911, p. 89).

1114

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 404; Rohan, ук. соч., стр. 515; Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 136.

1115

Нечто вроде гербового сбора (Mercure français, t. V, 1619, р. 154).

1116

Продажа лесов совсем не затрагивала интересы народа.

1117

Pontchartrain, ук. соч., стр. 404–405; Véritable discours (Bull, du bibliophile, 1911, p. 89).

1118

Bull, du bibliophile, 1911, p. 83.

1119

Там же, p. 83; Mercure français, t. V, 1619, p. 179; Pontchartrain, ук. соч., стр. 405.

1120

К середине XVII в. это название упрочилось за лимузенским бедным крестьянством вообще (Littré. Dictionnaire, под словом Croquant).

1121

Bull, du bibliophile, 1911, p. 90–91. — Оружие сохранилось y них, по-видимому, еще со времен восстания конца XVI в., когда ими было закуплено много вооружения (Nоuaillас. Henri IV et les croquants du Limousin. Bull. hist. et phil. du comité des trav. hist. et scient. Paris, 1912, № 1–2, p. 326). — Автор «Véritable discours» отмечает, что крестьяне имели аркебузы с острием (arquebuze à croc); это укрепленное на ложе острие втыкалось при стрельбе в любой предмет, могущий служить подставкой. В армиях в начале XVII в. уже были распространены аркебузы усовершенствованного типа.

1122

Письмо Пюизье к Леону от 6 марта 1619 г. (ГПБ. Авт. 106, № 23).

1123

Avenel, ук. соч., т. I, стр. 580–583 и 587–593. — Заметим кстати, что напечатанное там же (стр. 584–587) письмо Ришелье к Марии Медичи относится не к середине апреля 1619 г. (как датирует его Авенель), а к первому периоду пребывания королевы в Блуа, т. е. к лету-осени 1617 г.

1124

Mercure français, t. V, 1619, стр. 200–202. — Официально мир был заключен 30 апреля, но весь май продолжались еще переговоры из-за городов (письма Пюизье к Леону за май 1619 г. ГПБ. Авт. 106, №№ 18, 20).

1125

Пон-де-Се был важен как укрепленная переправа через Луару.

1126

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 138–139.

1127

Даже в 1625–1628 гг. Ришелье считал это невозможным (Avenel, т. II, стр. 83).

1128

Письмо Пюизье от 4 июля 1618 г. (цит. у Tapié, ук. соч., стр. 217).

1129

Tapié, ук. соч., стр. 217 и сл.; письма Пюизье к Леону от 6 февраля и 14 мая 1619 г. (ГПБ. Авт. 106, № 25 и 20).

1130

Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 355.

1131

Люин больше боялся возможной помощи Марии Медичи со стороны гугенотов, чем ее собственных сил (Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 141).

1132

Божи считал, что протестанты не менее опасны для Франции, чем Габсбурги (цит. у Tapié, ук. соч., стр. 172 и 302). — С этим следует Сопоставить отношение Франции к Густаву-Адольфу после его побед, когда опасность заключалась в появлении сильного протестантского государства в самой Германии.

1133

Цит. у Tapié, ук. соч., стр. 437.

1134

Переписка Дюплесси-Морне в 1618–1620 гг. полна данных, подтверждающих это суждение.

1135

Письмо Божи к Леону от 18 августа 1618 г. (ГПБ. Авт. 89, № 62).

1136

Tарié. ук. соч., стр. 270–274.

1137

Там же, стр. 239 и сл.

1138

Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 223.

1139

Письмо Пюизье к Леону от 19 февраля 1619 г. (ГПБ. Авт. 106. № 24).

1140

Письма Божи к Леону от января — февраля 1619 г. (ГПБ. Авт. 89, №№ 77 и 81).

1141

По этой долине шел путь из Милана в Тироль. Вальтелина была подчинена Граубюндену, самостоятельной республике, союзной с Францией. Последняя была кровно заинтересована в немедленном пресечении испанской агрессии в Вальтелине (письмо Пюизье к Леону от 15 июня 1916 г. ГПБ. Авт. 106, № 19).

1142

Письмо Пюизье к Леону от 3 апреля 1619 г. (ГПБ. Авт. 106, № 22).

1143

Письма Божи к Леону от февраля — апреля 1619 г. (ГПБ. Авт. 89, №№ 84, 88–90).

1144

Письма Людовика XIII к Леону от апреля — мая 1619 г. (ГПБ. Авт. 31v №№ 47, 48).

1145

Tapie, ук. соч., стр. 317.

1146

Во всех письмах Пюизье к Леону от февраля — апреля 1619 г. ярко выражена намерение заключить мир как можно скорее (ГПБ. Авт. 106, №№ 20–25).

1147

Роntсhаrtrain, ук. соч., стр. 406. — Необоснованным является мнение Аното, что уступки правительства надо приписать искусной дипломатии Ришелье. Анота вообще изображает переговоры в 1619 и 1620 гг. всего лишь как дипломатическую дуэль между Ришелье и Люином.

1148

Письмо короля к Леону от 28 мая 1619 г. (ГПБ. Авт. 31, № 49). — В письма к Леону от 28 мая Пюизье писал: «Велика милость бога, что на этот раз мы не завязла глубоко в смуте… Уже одно известие о мире должно сильно обрадовать Венецию и помочь ей» (ГПБ. Авт. 106, № 18).

1149

Лишь на скромных началах члена Совета.

1150

Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 136.

1151

Письмо Пюизье к Леону от 7 августа 1619 г. (ГПБ. Авт. 106, № 66).

1152

Письмо Пюизье к Леону от 14 мая 1619 г. (ГПБ. Авт. 106, № 20).

1153

Документы, приведенные у Tapié, ук. соч., стр. 172 и 371.

1154

Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 223–232.

1155

Tарié, ук. соч., стр. 398–420.

1156

Это означало присоединение к Испании.

1157

Mercure français, t. VI, 1619, р. 306.

1158

Там же, р. 307; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр 140–141; Anquez, ук. соч., стр. 318–320; Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 247 и след.; Pontchartrain, ук. соч., стр. 409.

1159

Mercure français, t. VI, 1619, р. 308.

1160

Tарié. La politique étrangère, p. 429–430; Eго жe. La France de Louis XIII et de Richelieu, p. 139.

1161

Письмо Пюизье к Леону от 15 октября 1619 г. (ГПБ. Авт. 106, № 67).

1162

Письмо Пюизье к Леону от 30 октября 1619 г. (ГПБ. Авт. 106, № 30).

1163

Характерно, что современники обходят это заявление почти полным молчанием.

1164

Письмо короля к Леону от 8 января 1620 г. (ГПБ. Авт. 31, № 54) и письмо Пюизье к Леону от 4 февраля 1620 г. (ГПБ. Авт. 106, № 28).

1165

Mercure français, t. VI, 1619, р. 377 и сл.; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 142–143.

1166

Anquеz, ук. соч., стр. 323–326; Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 291–353. — Собственно говоря обещал не король, а Люин и Конде.

1167

Он напечатан в приложениях к «Négociations» Жанена (стр. 688–692).

1168

Jеannin. Négociations, стр. 690.

1169

Mercure français, t. VI, 1620, рр. 257–260.

1170

Термин procureur означал как прокурора, так и стряпчего.

1171

Увеличение жалованья означало предварительное внесение чиновником дополнительной суммы за должность, т. е. новый заем; процентами на этот новый взнос было соответствующее увеличение жалованья.

1172

Mercure français, t. VI, 1620, р. 263; Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 330.

1173

Mercure français, t. VI, 1620, рр. 272–273.

1174

Там же, рр. 270–274.

1175

Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 373; Flоquеt, ук. соч., т. IV, стр. 333; Pontchartrain, ук. соч., стр. 412–413.

1176

Mercure français, t. Vï, 1620, p. 322. — События этой войны подробно изложены в кн. Е. Paviе. La guerre entre Louis XIII et Marie deMédicis 1619–1620, Angers, 1899.

1177

Pontchartrain, ук. соч., стр. 414; Duplessis-Mornay, т. II, стр. 373. — Мария Медичи попыталась было опереться на парламенты, используя эти настроения (Richelieu. Mémoires, t. 3, рр. 31, 35).

1178

Rohan, ук. соч., стр. 516.

1179

Flоquеt, ук. соч., тт. IV, стр. 333 и сл.

1180

Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 148; Pontchartrain, ук. соч., стр. 414.

1181

Richelieu. Mémoires, t. 3, р. 82. — Как только королевская армия приблизилась к военным силам принцев, забота о кавалерии стала для короля едва ли не главной (Mercure français, t. VI, 1620, р. 325 и сл.).

1182

Pontchartrain, ук. соч., стр. 415.

1183

Они особенно надеялись на длительную задержку королевской армии у Кана, цитадель которого была сильно укреплена.

1184

Mousnier, ук. соч., стр. 255–256. — Парламенты не замедлили выразить королю свою верность (Mercure français, t. VI, 1620, р. 319).

1185

Mercure français, t. VI, 1620, pp. 291–315; Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 147–148.

1186

Mercure français, t. VI, 1620, pp. 315–318.

1187

Там же, стр. 313.

1188

Там же, стр. 319–326.

1189

Rоhаn, ук. соч., стр. 515–516.

1190

Mercure français, t. VI, 1620, р. 328.

1191

Там же, стр. 328–330.

1192

Там же, стр. 330–331.

1193

Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 150–153. — В циркулярном письме к губернаторам от 8 августа правительство сообщило об очень упорном сражении (combat très aspre — Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 402). — Все это противоречит словам Ришелье, что сопротивление королю было ничтожным (Richelieu. Mémoires, t. 3, р. 81).

1194

Mercure français, t. VI, 1620, pp. 331–340.

1195

Mercure français, t. VI, 1.620, рр. 346–356; Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 401–424; Anquez, ук. соч., стр. 327–330.

1196

Ambassade extraordinaire de М. М. le duc d'Angoulême, comte de Bethime… envoyés par le roi Louis XIII ver l'Empereur… Paris, 1667, p. 158 и сл.

1197

Письмо короля к послам от 11 июня 1620 г. (там же, стр. 211). — Еще в апреле Пюизье писал Леону о том, что германские князья должны, наконец, заняться всерьез своими делами без понуждения извне (письмо Пюизье к Леону от 15 апреля 1620 г. ГПБ. Авт. 106, № 43).

1198

Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 391.

1199

Мы предполагаем в дальнейшем вернуться к разработке этой проблемы на основе изучения истории Франции 1620–1640 гг. Из работ зарубежных историков отметим. F. Hartung et R. Mousnier. Quelques problèmes concernant la monarchie absolue. X. Congresso Internazionale di scienze storiche. Relazioni, t. IV, p. 3–55; R. Mousnier. Les XVI et XVII sciècles., Paris, 1954.

Content

Александра Дмитриевна Люблинская
Франция в начале XVII века
(1610–1620 гг.)

Введение

Глава I. Особенности первоначального накопления во Франции в XVI — начале XVII веков

Глава II. Социальная структура Франции в начале XVII века

Глава III. Регентство Марин Медичи. Мир в Сент-Мену 1614 года

Глава IV. Генеральные штаты 1614–1615 годов

Глава V. Гражданская война и Луденский мир 1616 года

Глава VI. Правление маршала д'Анкра (1616–1617)

Глава VII. Правление Люина (1617–1620)

Заключение

Примечания