Елизавета Бута

Душегуб. История серийного убийцы Михасевича

Ищите место, где вас слушают и слышат, ищите место, где вы нужны, иначе рискуете закончить жизнь в камере смертников[1]

Пролог

1985 г. Минск

– Поедешь работать в какое-нибудь гиблое место, пусть там тебя слушают, – прокурор резко захлопнул папку с очередной жалобой на следователя по особо важным делам Николая Игнатовича.

Такие жалобы прокурору приходилось читать каждый день, и фамилия Игнатовича в них звучала слишком часто. Когда-то подающий большие надежды следователь так и не нашел способа взаимодействовать с системой. Как так вышло, что ответственный, въедливый и принципиальный Игнатович превратился в источник вечной головной боли Прокуратуры БССР? Пожалуй, даже сам следователь не смог бы ответить на этот вопрос. То и дело кто-то сверху предлагал повысить его по службе, но Игнатович, кажется, специально делал все возможное, чтобы не получить новую должность. После того как он перешел на службу в Генеральную Прокуратуру, его регулярно посылали в различные командировки, из которых он приезжал, обычно нажив себе пару или тройку новых врагов.

– Потому что все должно быть по закону, – терпеливо и спокойно говорил он в ответ на любую претензию.

Начальство решило винить в плохом характере следователя сомнительное начало его карьеры на должности адвоката. Проработав несколько лет участковым и оперативником, он поступил на юрфак БГУ. Любопытно, кстати, что поступил он туда на общих основаниях, так как ему не удалось добиться от начальства направления, которое бы существенно могло облегчить процесс поступления.

После получения диплома, естественно с отличием, его отправили работать на несуществующую должность в несуществующее место. Три года по распределению он проработал адвокатом в поселке Бешенковичи. Все это время он помогал жителям деревни писать жалобы в облисполком на соседей, составлять заявления о разводе и, в редких случаях, консультировал несчастных матерей, когда их дети попадались на воровстве деталей с завода или яблок из совхоза. Как он ни старался, помочь таким матерям он не мог, и ему оставалось только растерянно наблюдать за тем, как плачут эти женщины, ерзая на неудобном казенном стуле в сельской юридической консультации. Николай не знал, как себя вести в таких случаях. Утешать он не умел, он умел помогать, составлять прошения о пересмотре дела, о помиловании, об отправке дела на доследование, но все это почти в ста процентах случаев не давало никакого эффекта. В лучшем случае удавалось скостить пару лет. А женщины продолжали приходить и плакать, потому что, несмотря на тяжелый взгляд из-под бровей, каменное выражение лица и топорный казенный язык, женщины видели, что ему не все равно. И похоже, Игнатович был единственным человеком в их жизни, которому было не все равно.

Каким образом ему удалось добиться ссылки в Бешенковичи да еще на должность адвоката, никто так и не сказал, но, зная его характер, предположить было несложно. В очередной раз сказал, что «тут все одни идиоты», в какой-нибудь особенно изощренной форме.

Игнатович, кажется, даже не понимал, что, устраивая все эти дополнительные проверки, экстренные совещания и экспертизы, он просто в более деликатной, а следовательно, и в более обидной форме говорит всегда одно и то же: «Все вы тут одни идиоты, только я один умный и знаю, как должно быть по закону». Возможно, следователь и не имел этого в виду, когда устраивал очередную проверку, но все воспринимали это именно так. Проигнорировать грамотно составленную бумагу было нельзя, но вот устроить массу проблем человеку, который ее составил, было вполне под силу любому, даже самому незаметному и незначительному начальнику.

Раз за разом, независимо от результатов проверок, он оказывался в очередной ссылке в медвежьем углу на пару лет, пока вдруг кто-то не замечал его въедливую настойчивость и педантичность и не начинал проталкивать вверх по карьерной лестнице.

За несколько лет службы в прокуратуре он проработал, кажется, во всех подразделениях, пока не был направлен в отдел по особо тяжким преступлениям, самый почетный и уважаемый отдел, по мнению самого отдела. Теперь Игнатович занимался тем, что ему действительно было интересно: громкими и резонансными делами, которые можно было отправлять на доследование, а иногда даже удавалось добиться пересмотра приговора.

Карьера честного следователя шла в гору целых пять лет подряд, вплоть до 1981 года. В какой-то момент его даже направили в группу, расследовавшую гибель в автокатастрофе Первого секретаря ЦК КПБ П. М. Машерова. Вполне понятное дело, в котором не было какого-то двойного дна. Проблема заключалась в том, что погиб крупный чиновник, а участниками аварии стали машина ГАИ и грузовик «МАЗ». Никому не хотелось, чтобы виновными признали сотрудников ГАИ, но замять гибель такого видного человека было невозможно. Дотошный и внимательный Игнатович по секундам восстановил аварию и благополучно закрыл дело, моментально превратившись в «одного из лучших следователей страны». Любой человек, желающий построить карьеру, решил бы отойти от «работы в поле» и начал бы зарабатывать звездочки на погонах. Теперь уже все ждали от Игнатовича именно этого, слишком высоко ему удалось запрыгнуть в этот успешный период карьеры, но проблема Игнатовича заключалась в том, что «все должно быть по закону». Ему было неинтересно заниматься собственной карьерой, намного интереснее было расследовать дела и защищать невиновных от неумолимой машины правосудия. Сомнительный старт карьеры давал о себе знать.

Осенью 1985 года Игнатовичу должно было исполниться сорок пять лет, его карьера близилась к концу, а количество людей, которые были заинтересованы в ее досрочном завершении, с каждым днем только возрастало.

– Что за гиблое место? – поинтересовался Игнатович у прокурора, глядя своим тяжелым взглядом из-под бровей, благодаря которому следователя побаивались не только осужденные, но и коллеги.

– Под Витебском пропадают девушки, несколько случаев за полгода, – пояснил начальник Игнатовича. – Дело вел твой давний знакомый, – главный прокурор республики замолк в ожидании реакции следователя.

Игнатович вопросительно посмотрел на начальника, а потом молча кивнул.

– Разрешите идти?

Всем было понятно, что для Игнатовича это шанс отомстить старому лису, доказать свою правоту и защитить невиновных. Свою карьеру ему уже все равно было не спасти. Да и плевать он на нее хотел. Никаких особенно больших денег повышение в должности ему не сулило. С женой он развелся несколько лет назад. Детей не было. Единственное, что для него сейчас представляло ценность, так это возможность раскрыть дело, доказать себе, что за несколько лет на задворках жизни он еще не разучился работать.

На следующий день следователь Николай Игнатович прибыл в Витебск. Низкие, припорошенные снегом домики утопали в вечном зимнем сумраке, который обычно опутывает город где-то в ноябре и ослабляет хватку только к апрелю. Этот город Игнатович любил еще с первых дней своей работы в должности адвоката. Деревня Бешенковичи располагалась всего в пятидесяти километрах от Витебска, поэтому именно сюда приходилось ездить отчитываться перед начальством, подавать заявления о пересмотре дел и жалобы от местных жителей. Город не так сильно пострадал от войны, тут еще сохранились старинные и ветхие домики. В них располагались коммунальные квартиры, поэтому местные жители терпеть не могли эти дома из-за отсутствия мусоропровода, лифта и перебоев с горячей водой, но вот вид города эти небольшие особняки украшали, превращая Витебск в совершенно особенное место.

Облисполком Витебска располагался в большом старинном здании в центре города. Следователь бывал здесь очень много раз еще в бытность работы адвокатом, да и потом не раз приезжал сюда по самым разным делам, поэтому прекрасно знал, где тут и что расположено. Даже уборщицу, которая ему встретилась на пути к начальнику УВД области, он узнал. Единственное, что здесь более или менее часто менялось, так это таблички с именами на кабинетах. Имя нынешнего начальника УВД Игнатовичу было хорошо знакомо, им оказался Мечислав Гриб, который несколько лет был начальником Управления охраны общественного порядка МВД БССР. Судя по слухам, сюда его сослали как раз из-за дела о пропадающих девушках.

– Следователь по особо важным делам Игнатович прибыл для организации помощи в деле о пропавших без вести женщинах в окрестностях Витебска, – с порога начал рапортовать он.

Мечислав Гриб принял Игнатовича хорошо. Обычно, когда приезжаешь куда-то «для помощи в расследовании», тебя воспринимают в штыки, но Гриб сам был новым человеком, он знал о деле не больше Игнатовича и ничью честь мундира не защищал, по крайней мере пока.

– Мне важно разобраться с этим делом, Николай, – сказал Мечислав Гриб, когда Игнатович уже собирался уходить. – Если вам понадобятся какие-то ресурсы, обращайтесь.

Следователь кивнул. В его ведении теперь была большая оперативно-разыскная группа, которую можно было занять работой по делу. Это грозило месяцами кропотливой работы с архивом, возобновлением давно закрытых дел, по которым уже были вынесены приговоры, но Мечислав Гриб ясно дал понять, что не боится гнева начальства. Ему важно было раскрыть это дело, и единственным человеком, который не сгибался в поклоне при упоминании фамилии «советского Мегрэ» Жавнеровича, был этот мрачный следователь с сомнительной репутацией. Впервые в жизни Николая Игнатовича слышали и слушали, и сейчас он чувствовал, что в его власти сделать действительно что-то важное. Впервые на него обратили внимание.

1

В молчании

1947–1958 гг. Деревня Ист. Витебская область

Геннадий Михасевич родился 7 апреля 1947 года в обычной семье сотрудников совхоза деревни Ист Миорского района. Они были среднестатистической семьей, которая жила не лучше и не хуже остальных. По крайней мере, так все считали. Отец и мать Геннадия трудились в совхозе, а это значило, что на работу им приходилось вставать еще до рассвета, а заканчивался их рабочий день уже к обеду. Вечером отец уходил куда-то, чтобы вернуться в изрядном подпитии, а мать, тихая и безответная женщина, в это время занималась детьми.

Гена был младшим из пятерых детей и с юных лет усвоил, что чем меньше он выделяется, тем лучше для него. Братья и сестры никогда не замечали младшего и не брали в свои игры. Разница в возрасте не позволяла, да и неинтересно было. Мать всегда добросовестно исполняла все свои обязанности, но казалось, что к пятому ребенку ей стало безразлично воспитание детей. С этим намного лучше справлялись государственные организации. Отца же в семье все боялись, так как перепады его настроения сложно было спрогнозировать. Когда мужчина был пьян, все в доме прятались по углам. Детей он бил, только если они попадались под горячую руку, а вот мать семейства получала каждый раз. Казалось, мужчина винит ее во всех проблемах в жизни.

Модест Михасевич не служил во времена войны, так как не подошел ни по возрасту, ни по здоровью. В целом же семье Михасевичей повезло так, как не повезло большинству семей в БССР. Все они выжили во времена войны, оккупации, голода, сожжения изб с евреями и других ужасов войны. Они благополучно пережили голодные послевоенные годы, а в 1947 году у них даже появилось прибавление в семействе. Казалось, жизнь сложилась и… закончилась.

В годы войны все поголовно курили табак и выпивали «фронтовые сто грамм», независимо от того, на фронте они или нет. Этот минимум помогал справиться с перманентным страхом за свою жизнь. Модест Михасевич так и не смог избавиться от этих привычек. Водка стала спасать его не только от бомбардировок и голода, она стала помогать ему справляться с семейными проблемами, неудачами на работе да и просто с жизнью. Старшие братья и сестры Гены еще помнили отца, который мог выйти с ними во двор и поиграть, дать пару советов и даже разрешить поводить трактор (такое, правда, случалось нечасто). Гена запомнил уже другого отца.

Старший Михасевич превращался в настоящего зверя, стоило ему выпить хотя бы стопку водки. Его глаза наливались кровью, он буквально искал человека, на которого можно будет излить всю ненависть к миру. И, надо признать, он всегда находил. Часто он изливал свой гнев на собутыльников, из-за чего его пару раз даже пытались уволить, но в послевоенные годы мужчины были на вес золота, а уж человек, разбирающийся в технике, ценился втройне. Чаще, впрочем, он приходил домой и изливал свой гнев на жену. Достаточно было укоризненного взгляда, неловкого жеста или случайной фразы, чтобы мужчина начал орать на нее и раздавать затрещины. Наутро женщине приходилось искать способ скрыть синяки и ссадины с помощью косынки или кофты с длинными рукавами. Дети обычно старались убежать из дома в такие моменты, но несколько раз Гена не успевал выбежать во двор до прихода отца и прятался под столом или на печи. Пьяный Модест не смотрел по сторонам, его интересовала жена. Завидев ее, он резко хватал ее за шею, говорил что-то, а затем насиловал.

Эти сцены, увиденные в возрасте лет двух-трех, навсегда остались в его памяти. Они что-то переменили в нем. Мальчик был привязан к матери, испытывал острое желание защитить ее каждый раз, когда на нее нападал отец, но вместе с тем стал испытывать к ней некоторую брезгливость. Она стала ассоциироваться с чем-то грязным и недостойным. Этому чувству способствовал и отец, который весьма специфически относился к женщинам.

– …Они, как животные, ищут себе самца получше, а потом сравнивают. Их нужно держать в узде, как скотину… – любил говорить Модест, будучи в относительно трезвом и добром расположении духа. Мужчина считал, что так делится мудростью с сыновьями.

Время шло, и дети Михасевичей росли. Все они ходили в ближайшую к дому сельскую школу, в которую определили и Гену. Тихий, незаметный мальчик превратился в такого же тихого и незаметного ученика, сидящего за самой последней партой возле окна. Он неплохо справлялся в классе, но практически никогда не делал домашних заданий, а возле школьной доски впадал в настоящий ступор, который только подогревался издевками учителей. Никто не мог предположить, что в тот самый момент, когда он выходит к доске и все тридцать любопытных пар глаз устремляются прямо на него, что-то замыкается в глотке и он попросту утрачивает возможность говорить. Учителя только подтрунивали над Михасевичем, желая его как-то растормошить, но вместо этого он только еще больше замыкался в себе, еще сильнее ненавидел окружающих. Сложно обвинить в этом сельских учителей, которые искренне полагали, что молчать у доски ребенок может только по одной причине: потому что не выучил урок. Конечно, бывает, что человек боится выступать перед публикой, со всеми бывает, но так то ж перед публикой, а в классе-то все свои. Никто ведь во время застолья не боится говорить тосты, а класс – та же семья.

Постепенно за Геннадием закрепилась слава самого плохого ученика. Девочки обычно вплоть до старшей школы очень много времени уделяют школьным занятиям, в отличие от мальчиков, которые лишь к концу обучения начинают проявлять интерес к предметам. Классный руководитель часто подтрунивала над глупостью Михасевича, а девочки с удовольствием переняли эту привычку и стали смеяться над глупым и неопрятным Геннадием. Дома пил отец, а у матери не было ни сил, ни возможностей, чтобы следить за тем, в каком виде дети ходят в школу. Да и зачем следить, если нужна одна только форма? Девочки должны сами за ней ухаживать, а за мальчишками не набегаешься, воротники не начистишь. По мере того как спивался Модест, мать Геннадия как будто угасала и погружалась во все более черную депрессию. Жить с агрессивным, озлобленным и жестоким Модестом было невыносимо, но даже помыслить о том, чтобы развестись, женщина не могла. В деревне нельзя прожить без мужчины, да еще к тому же с детьми. В тяжелые послевоенные годы мужчин подходящего возраста в деревне попросту не было, так что шанс на то, чтобы найти нового мужа, стремительно близился к нулю. Каждый день жизни с Модестом все ближе придвигал женщину к краю пропасти, но, кажется, женщина уже смирилась со своей участью и просто ждала, когда все наконец закончится. Смерть – это ведь не так плохо, как ни крути, но это все-таки способ выбраться из капкана. Рано или поздно муж изобьет ее до смерти. Какое-то время женщина пыталась избежать этих пьяных драк и насилия, всеми правдами и неправдами старалась не попадаться мужу на глаза, когда тот был пьян, но постепенно все эти уловки сошли на нет. Модест почти всегда был пьян, а жена раздражала его одним только фактом своего существования, равно как и дочери, которые выглядели точь-в-точь как и жена, но на двадцать лет моложе.

Повзрослев, братья и сестры Геннадия старались как можно меньше бывать дома. Девочки поначалу проводили все свое свободное время у подруг или в школе, а лет с тринадцати начали гулять с сельскими мальчиками, чтобы только как можно быстрее убраться из отчего дома. С мальчиками все было проще. Во-первых, отец их не бил так сильно, но, что еще важнее, не унижал.

– Зачем ты убираешь со стола, что, мать не может этого сделать?! Ты что, тряпка? Подкаблучник? Бабы всю жизнь тобой помыкать будут…

Модест заводился каждый раз, когда видел, что сыновья делают что-то по дому. Каждая следующая фраза распаляла его все сильнее, но остановиться обычно он уже не мог. Тот, на кого обрушился праведный гнев отца, старался попросту не обращать внимания на пьяные бредни и молча наспех мыл пару тарелок, а потом просто сбегал к чертовой матери из дома. Жизнь в деревне хороша тем, что всегда есть возможность скрыться или спрятаться у кого-то из друзей или соседей. Необязательно что-то говорить или объяснять, нет необходимости говорить о том, у кого ты. Здесь все стараются приглядывать за всеми.

Жена Модеста старалась не отвечать на оскорбления и даже перестала уворачиваться от ударов. Ее скорбная восковая поза, в которой она обычно сидела в углу комнаты, всегда выводила из себя мужа. С каждым следующим ударом Модест как будто обретал все больше сил, чувствовал звериный азарт. Остановить его в такие моменты мог только кто-то со стороны. Так случалось много раз. На шум к ним прибегали соседи, готовые помочь усмирить алкоголика. При виде кого-то чужого Модест как будто сразу осекался, трезвел и превращался в радушного хозяина, которому не повезло с женой, оттого и дома бардак, и дети не причесаны. Вскоре так все и стали считать, а женщине пришлось смириться и с этим, так как ее с детства учили, что нельзя говорить ничего плохого про мужа и детей. Да и не хотелось ей. Наличие мужа – это то, чему всегда завидовали женщины села. Подогревало эту зависть и то, что со стороны Модест казался вполне положительным, пусть и выпивающим, мужчиной. Если он поколачивает жену, так, видимо, есть за что. Значит, не ценит она своего счастья. О том, что быть замужем за Модестом вовсе не такое уж счастье, говорить было бессмысленно. Женщину никто бы не понял.

Природа наделила детей только одним способом защититься от врага – криком. Наверное, именно поэтому детский плач является самым раздражающим, самым непереносимым звуком, который физически невозможно проигнорировать. Взрослый человек бежит туда, где плачет ребенок, повинуясь инстинкту. Вопрос лишь в том, что он делает, когда прибегает и не видит достаточной, с его точки зрения, опасности. Модест обычно свирепел.

Геннадий кричал, когда его мать избивали или когда мужчина в бешенстве швырял вещи в стену, но от этого крика все становилось только хуже. Ребенок пытался задобрить отца, но и это не давало результата, но обижало мать. Если ребенок понимает, что любой его выбор будет значить ошибку, он обычно отказывается делать какой бы то ни было выбор и застывает. Когда очень долго молчишь, крик парализует тебя еще до того, как он успевает вырваться из глотки. Ты начинаешь задыхаться то ли от страха, то ли от гнева, причина уже не имеет значения.

Спустя какое-то время мать Геннадия перестала защищать детей, избрав тактику неведения. Она просто старалась уйти в другую комнату, чтобы не видеть всего, что сейчас будет происходить. Кажется, она все время старалась просто исчезнуть, раствориться в воздухе, так как ее существование как будто никому не приносило никакой пользы.

Когда женщина прекращает попытки защитить своих детей, обычно это обозначает тяжелую депрессию. Когда мужчина начинает проявлять сексуальный интерес к своим дочерям, это обычно свидетельствует о распаде личности, чаще всего из-за алкоголя. Это случается чаще, чем можно предположить, но люди обычно стараются не замечать этого, делать вид, что ничего не происходит, даже если это происходит за тонкой перегородкой в деревенском доме.

Две белокурые девочки семьи Михасевичей были как две капли воды похожи на свою мать в юности, а если учесть, что они часто одевались в платья матери, то пьяный Модест начинал видеть в них свою жену. Как можно было допустить, чтобы жена собиралась на танцы с каким-то парнем из соседней деревни? Чтобы жена красила губы в непотребно красный цвет?!

Глаза Модеста мгновенно наполнялись кровью, и тот начинал захлебываться от оглушающих волн гнева. Дальше все разворачивалось по двум сценариям. Либо девочке удавалось вырваться и убежать, а потом еще пару дней прятаться по соседям. Либо, что бывало чаще, отец затаскивал их в дом и принимался избивать и душить их. Вся остальная семья при этом могла быть на кухне и спокойно пить чай. Еще пару лет назад, когда девочки только-только начали тайком бегать на свидания, чай пила только мать семейства с маленьким Геннадием на руках. Сейчас состояние абсолютного эмоционального отупения и опустошающего безразличия охватило уже всю семью.

Шестилетний ребенок не понимал, как нужно себя вести. Как он ни старался, он не мог предугадать реакцию отца на свои поступки. Иногда он поступал одним образом, и отец это одобрял. В следующий раз ребенок поступал таким же образом, но Модест неожиданно впадал в приступ неконтролируемой ярости. Ребенок отчаянно хотел, чтобы его заметили, но, с другой стороны, он понимал, что оставаться невидимым безопасно. Мать редко тратила на него хотя бы несколько минут времени, а братья и сестры никогда не брали в игру, но и отец его бил реже всех. Однажды он застал сестер за странным развлечением. Девочки были на заднем дворе дома. Они тихо переговаривались о чем-то, а потом вдруг этот шепот прерывался оглушительным хохотом, после которого наступала полная тишина. Девочки заметили, что младший брат за ними подглядывает, и неожиданно подозвали его к себе. Оказалось, что им недавно рассказали о развлечении, которое обычно называют «собачьим кайфом». Обычное, но опасное школьное развлечение. Нужно было сесть на корточки, прислонившись к стене, а затем начать быстро дышать, чтобы наполнить мозг кислородом. Спустя минуту или две второй человек должен был подойти и пережать сонную артерию. В этот момент человек обычно теряет сознание, а в мозг выбрасывается смесь гормонов, отвечающих за страх и удовольствие – адреналин и дофамин. Весьма сомнительно, что от такого способа можно получить физиологическое удовольствие, но это развлечение пугало и захватывало дух. Тот, кто душил, с ужасом и любопытством смотрел, как дергается в бессознательном состоянии человек, осознавая, что это его рук дело. Секунду назад жизнь человека была в его руках. Второй же человек обычно приходил в себя лежа на земле и совершенно не помня, что делал несколько минут назад. Что может быть страшнее, чем потерять свою память? Обычно память возвращалась, а дыхание выравнивалось. Иногда развлечение заканчивалось трагедией, но это обстоятельство еще никогда не останавливало подростков от совершения глупостей.

Ребенок завороженно наблюдал за тем, как сестер веселит это развлечение.

– Давай тебе тоже сделаем? – предложила ему старшая сестра.

Ребенок был счастлив, что его впервые взяли в игру, поэтому готов был абсолютно на все. Он очень сосредоточенно выслушал инструкции, присел на корточки и стал прерывисто дышать как «запыхавшийся щенок». Затем он резко встал, и одна из девочек сжала руки на шее ребенка. В этот момент на улицу вышел Модест. Увидев, чем заняты дети, он начал орать. Геннадий упал без сознания и задергался в конвульсиях. Это продолжалось всего несколько секунд, но за такой короткий промежуток времени напугаться успели все.

Придя в себя, ребенок увидел, что отец дико орет на девочек за то, что те «пытались удавить» его. Отец еще долго бесновался, но из всего этого крика Геннадий понял только то, что сестры на самом деле не взяли его в игру, а просто поиздевались, попытались его убить. Он бы забыл о случившемся уже на следующий день, если бы не тот факт, что отныне сестры стали попросту игнорировать его существование. Каждый раз, когда его теперь не брали в игру, он вспоминал то, как над ним поиздевались.

Я ненавижу женщин. Так случалось, что во всех моих бедах в жизни всегда были виноваты они. Подлость их и глупость всегда становились причиной моих бед. Они всегда смеялись надо мной в школе, не замечали и обманывали. Они все обманывают. К мужчинам никакой неприязни, но женщины вызывают у меня ярость, ненависть, которая не проходит.

Из показаний Г. Михасевича

Две дочери Михасевичей уехали из дома сразу же, как только получили аттестат об окончании средней школы. Они, не сговариваясь, предпочли навсегда забыть о детстве, семье и отчем доме. Только после переезда к ним постепенно стало приходить понимание того, в каком аду они жили последние несколько лет. Дочери Модеста считали, что все так живут и в их семье нет ничего исключительного. У кого-то все получше, а у кого-то похуже. Родители одних одноклассников казались им совершенно потрясающими, а родители других недолюбливали неблагополучных девочек, но ведь никто никогда не рассказывал, как эти родители ведут себя без посторонних. Модеста все считали добропорядочным мужчиной, выпивающим, но работящим. Никто в деревне никогда про него ничего плохого не говорил, чаще сплетничали о его жене. Все дети Михасевичей были твердо уверены, что все люди при посторонних превращаются в кого-то другого. Ребенок не способен осознать степень страданий по той простой причине, что ему не с чем сравнивать. Жизнь постепенно становится все более невыносимой, но человек не способен этого заметить. Точно так же, как лягушка не замечает того, как нагревается температура воды, и постепенно умирает, человек всегда принимает заданные правила игры и привыкает к ним. Так обычно и бывает. Психическая болезнь от нормы отличается лишь интенсивностью и длительностью переживаний. Если обычный человек при посторонних может выйти из себя, повысить голос, но ударить он не сможет, а придя домой он попросту забудет о недавней ссоре, то человек с психопатическим складом характера сможет сохранить вид вселенского спокойствия на людях, а придя домой вспомнить недавнюю ссору и моментально превратиться в тирана и деспота.

Не раз бывало, что девочки видели отца в окружении друзей, когда возвращались из школы. Мужчина мог окликнуть их, поинтересоваться, как идут дела в школе, дать парочку ценных указаний и потерять к ним всякий интерес. Девочки знали, что нельзя верить этому кажущемуся добродушию. Придя домой, отец обязательно начнет орать на них, заставлять перемывать полы и рассказывать о том, что они продажные и уродливые существа, а таковыми он считал всех женщин.

После переезда выяснилось, что некоторые люди живут совершенно по-другому. Они так же просыпаются в пять утра, идут на работу, а потом выпивают с друзьями на природе или у кого-то в доме. Все точно так же, как и было, но совсем по-другому. Чем больше девушки погружались в этот новый, совсем другой мир, тем с большим отвращением они вспоминали о детстве. Свекровь одной из них часто спрашивала, почему девушка совсем не ездит к родителям.

– Там и без меня народу полно, – легко отвечала она и старалась сменить тему разговора.

Даже если бы она захотела, она бы просто не смогла рассказать о детстве, потому что не сумела бы отделить черное от белого, хорошее от плохого, а нормальное от ужасов, которые не принято с кем-то обсуждать. Девушки пока не понимали, что невозможно найти что-то другое, если не знаешь, как это выглядит. Человек обычно попросту не замечает изменений, происходящих вокруг него. Если вы не будете знать, что какой-то магазин по дороге домой закрыли, вы никогда не заметите заколоченную дверь. Если вы не знаете, как выглядит спокойный, добродушный человек, вы никогда не сможете определить такого в толпе. Даже если вам предложат поговорить с каждым и определить самого спокойного человека, если вы не знали таких раньше, вы всегда выберете фальшивое, напускное спокойствие, под которым скрываются еле сдерживаемые гнев и злоба.

Постепенно новая, совсем другая жизнь, которую организовали себе девушки, стала приобретать все больше сходства с жизнью в родном доме. Температура воды снова стала расти, только этого пока еще никто не замечал.

С отъездом девушек в доме Михасевичей стало намного тише. Старшие сыновья Модеста окончили восемь классов и стали работать в колхозе. Теперь их редко можно было видеть дома. Гена Михасевич благополучно окончил начальную школу и перешел в пятый класс. Мальчик рос тихим и молчаливым ребенком, который предпочитал большую часть времени проводить дома. Казалось, что его ничуть не задевают насмешки одноклассников или придирки учителей. За это спокойствие и молчаливость его стали считать прилежным учеником, приняли в пионеры, пусть и не в числе первых, и стали держать на хорошем счету. Пусть он и не хватал звезд с неба, но и совсем уж отсталым учеником он все-таки не был, а зачем будущему механику или слесарю в колхозе пятерки по литературе или истории? Тихий, прилежный, исполнительный – чего еще хотеть от ребенка в его возрасте?

– Мать небось не нарадуется, – шептали соседки, когда видели мальчика за прополкой сорняков в огороде. В огороде чаще всего можно было видеть младшего ребенка семьи, а мать Гены в последнее время видели очень редко. Она то и дело болела, а когда выходила на работу, еле могла поднять что-то тяжелее тряпки. Она теперь все реже с кем-то разговаривала, а друзей у нее практически никогда и не было. Впрочем, слухи о бардаке дома больше не ходили. Окна, которые все в деревне считают зеркалом дома, всегда блестели своей чистотой. На подоконнике всегда стояли какие-то статуэтки или поделки детей, а занавески всегда были выстираны и отглажены. В деревне степень благополучия дома вычисляют именно по этим признакам.

С отъездом дочерей Модест стал как будто меньше пить. На короткое время в их доме воцарилось спокойствие, лишь иногда прерываемое ссорами Модеста с женой. Женщина, кажется, смирилась со своей незавидной судьбой. Она почти всегда скорбно молчала всякий раз, когда Модест впадал в очередной приступ ярости, и только иногда начинала тихо скулить и вытирать непроизвольно скатывающиеся слезы.

– Не нравится со мной жить? Не нравится? Езжай к своим шалавам. Посмотришь, нужна ты там им или нет. Или мужика другого найди, получше, если кто на тебя еще посмотрит. Все вы… гниль…

Такие речи Модест говорил в благодушном настроении. Вид скулящей жены вызывал у него чувство брезгливости, смешанное с каким-то смутным удовлетворением. Раз скулит, значит, знает свое место.

2

Лишний человек

1958–1967 гг. Деревня Ист. Витебская область

Ни один психиатр в мире не сможет дать уверенного ответа на вопрос о том, можно ли стать психопатом или нужно родиться с определенными особенностями личности. Обычно предпочитают говорить о том, что здесь необходимо «сочетание генетических особенностей и фактора среды». Дело в том, что никаких более или менее вразумительных экспериментов придумать просто невозможно, а следовательно, нельзя и проверить теорию. Тем не менее теория о том, что расстройство личности все же может развиться при стечении ряда обстоятельств, на сегодняшний день считается одной из самых правдоподобных и обоснованных с научной точки зрения. Согласно этой теории, если ребенку с выраженной акцентуацией характера в ключевой для него возрастной кризис пришлось пережить сильную душевную травму, то, скорее всего, акцентуация превратится в психопатию. Причем здесь важен фактор времени. Короткое переживание никогда не дает таких серьезных последствий, даже если это смерть родных, война или насилие. Человек должен длительное время пребывать в невыносимых условиях. Достаточно длительное для того, чтобы психика успела измениться.

Геннадий остался один на один с отцом и безмолвной и безразличной ко всему матерью. Изо дня в день отец садился на крыльцо возле дома с бутылкой водки или самогона и начинал рассказывать о своей ненависти к женщинам. Поначалу это звучало как благодушное философствование, но потом вытекало в скандал и избиение либо жены, либо сына. Под постоянным воздействием агрессора у жертвы начинает разрушаться личность. Она буквально тает, как ледяная скульптура жарким летом. Чтобы выжить, психика учит человека отстраняться от ситуации, наблюдать за всем происходящим со стороны. Чтобы оградить себя от невыносимых переживаний, жертва начинает искать оправдания своему мучителю, а потом постепенно превращается в него, перенимает его привычки, присваивает его слова и поступки. С течением времени Геннадий постепенно начал превращаться в своего отца, в ту его версию, которую он знал: в пожилого, агрессивного психопата-алкоголика. Вот только от запаха алкоголя Михасевича с детства выворачивало.

– А Михасевича приглашать будем? – шепотом поинтересовалась одноклассница Геннадия у кого-то из приятелей. Речь шла о праздновании выпускного, которое начали обсуждать чуть ли не с начала учебного года.

– Какого Михасевича? – не понял собеседник девушку.

– Сына алкаша из дома на окраине, я другого Михасевича не знаю, – подал голос кто-то третий.

– Зачем ты так? Сын за отца не в ответе, – обиделась девушка и напомнила приятелю знаменитую цитату Сталина. На дворе был конец 1960-х, и даже в глухой деревне Витебской области эта цитата вызвала скептические смешки. Все всегда понимали, что этот закон работает только на словах.

Геннадий Михасевич слышал этот разговор. Для подростка не было новостью, что одноклассники не очень-то горят желанием приглашать его на выпускной. Не очень-то и хотелось. Удивление вызвала одноклассница Лена, которая вдруг вызвалась его защищать. От кого-кого, но от девочки он этого не ожидал. Михасевич привык считать женщин существами более низкими и подлыми, чем мужчины. До сих пор это убеждение казалось чем-то естественным и само собой разумеющимся. Девочки с детства презрительно к нему относились. Сестры сначала «изводили отца своими танцами, а потом просто сбежали». По крайней мере, именно так объяснял их поведение Модест, а Геннадий не мог в силу возраста оценить ситуацию с двух сторон. Модест же во время своих попоек любил пофилософствовать с сыном. Эти размышления обычно сводились к рассказам отца о том, как они начали жить вместе с его матерью. У нее тогда просто не было выбора. Если бы она не согласилась на предложение Модеста, «так бы в старых девах и ходила». Однако через пару лет их жизни у нее появился любовник.

– Подлая женская натура на большие чувства не способна, сынок. Они всегда ищут, где вкуснее кормят, где больше денег и дом получше… – часто повторял отец. По его словам, тот парень сбежал, поэтому мать осталась с ним, а вскоре родила среднюю дочку. Эти рассказы мать никогда не прерывала и не опровергала. Возможно, из страха перед мужем, а может, потому, что это было правдой. Так или иначе, эти истории еще сильнее отвратили подростка от матери.

«Женщина – существо низкое и подлое, всегда ищет где лучше жить, где больше кормят». Это казалось чем-то само собой разумеющимся, с чем не было смысла спорить. Да и все обиды на учителей и одноклассниц так было куда проще пережить. Кто обижается на таких? Зачем только эта девочка Лена решила его вдруг защищать, какая ей из этого выгода?

Учебный год подошел к концу. Церемония вручения аттестатов по традиции проходила в старом актовом зале сельской школы. Весь зал был уставлен простыми деревянными стульями из классов. На первых рядах сидели сейчас выпускники, включая Геннадия Михасевича, следом шли ряды для учителей и родственников выпускников, а на задних рядах уместились подростки на год младше, которые никак не хотели умолкать и всем сейчас мешали. Кто-то из подростков на задних рядах разливал всем алкоголь в украденные из родительского серванта рюмки, кто-то кричал с места какие-то ободряющие слова. Чуть тише стало только благодаря директрисе в старомодном платье, которая вышла на сцену и встала на фоне громоздких бархатных штор и портрета вождя. Женщина суровым взглядом обвела всех собравшихся, стараясь своей мимикой призвать всех к порядку. Получалось у нее не очень, но немного тише действительно стало. Сказав громкие напутственные слова, женщина начала приглашать учеников на сцену, чтобы вручить им аттестат.

Геннадий Михасевич получил свой документ о среднем образовании в числе всех остальных. В документе значились средние оценки, ничем не выделявшие его среди других учеников. В этой сельской школе, как и в большинстве других, было принято, что девочки должны учиться на четверки и пятерки, а мальчикам можно поставить и несколько троек по не самым важным предметам. Отчислять за неуспеваемость в очередной раз запретили «рекомендацией» из РОНО[2], а выдавать медали обычно было некому. Сколько бы конфликтов с учителями ни было, оценки в аттестате у всех были примерно одинаковые. Как бы ни презирали ученики «сына алкаша», его все же позвали отмечать окончание школы вместе со всеми. На том настояла Лена, которой свойственно было во всех конфликтах защищать слабую сторону. Одноклассники знали за ней это качество, но для Михасевича ее поступок действительно много значил.

– Все уже решили, кто чем будет заниматься? – спросил кто-то из ребят на выпускном. Вечер был уже на исходе. Все они уже изрядно выпили, и настроение сейчас у всех было таким, каким оно бывает только на выпускном, когда веришь, что с завтрашнего дня у тебя начнется большая, взрослая и наполненная приключениями жизнь. Они сидели на заднем дворе школы, как то делали сотни раз до этого, но теперь никто из учителей не мог их разогнать, потому как никакой власти над ними они уже не имели. Несколько человек ответили, что собираются уехать учиться в техникум, парочка сообщила, что собираются поступить в старшую школу. Кто-то из девочек сказал, что уже устроился на завод, расположенный в соседней деревне.

– Михасевич, а ты что не пьешь? Боишься пойти по стопам отца? – спросил кто-то, указывая на пустой стакан подростка. Все тут же рассмеялись, а Геннадий Михасевич автоматически отставил стакан в сторону.

– Не обращай внимания, – прошептала Лена, которая считала себя ответственной за Михасевича сегодняшним вечером. Геннадий благодарно улыбнулся и смело посмотрел прямо в лицо девушке. Лена смутилась, и ее щеки тут же покраснели. Ей было неловко, что ее желание спасти всех слабых и угнетенных, кажется, истолковали иначе.

Михасевич благодарно улыбнулся, а уже под утро пошел провожать Лену до дома, так как ей нужно было возвращаться через лес в соседнюю деревню. Лес в предрассветной весенней дымке пугал и вдохновлял одновременно. Они правда хорошо провели время, пока шли к дому девушки. Лена с удивлением для себя поняла, что молчаливый и застенчивый «сын алкаша» действительно нормальный парень, ничем не хуже и не глупее других. Она, как и все, с настороженностью относилась к нему. В конце концов не зря все школьные годы его сторонились, не зря все учителя говорили, что из него никогда ничего путного не выйдет. С другой стороны, мало ли кто и что говорит, мало ли как человеку не повезло с родственниками, он же не виноват во всем этом. Так или иначе, девушка решила, что дружить с ним точно можно и нужно. Возможно, у него появятся еще друзья, компания, девушка. По крайней мере, он действительно самый приятный и умный парень из всех, с кем на тот момент ей доводилось общаться, а тот факт, что он всегда с большим трудом подбирал слова для ответа, даже начинал казаться милым. Казалось, что он как будто боится показаться глупым и смешным, стесняется ее, но, в отличие от других деревенских парней, он не стремился показаться опытным и самоуверенным мужиком, который с пренебрежением относится ко всему, что говорит или делает девушка. Вчерашний выпускник Михасевич, казалось, с искренним интересом и даже каким-то восхищением относится ко всему, что говорит или делает Лена. Девушке льстило такое отношение. Возможно, она еще не успела его полюбить, но уж точно Михасевич начинал ей нравиться.

Инстинктивно Геннадий понимал, что не стоит рассказывать отцу о Лене. Само упоминание о ней в стенах этого дома казалось ему чем-то неприятным, как будто оскорбляющим девушку. Однако вскоре Модест все же заметил, что сын как-то подозрительно много времени проводит вне дома, и это начало раздражать его. Сын сейчас был последним человеком, на которого тот имел влияние, и Модесту было жизненно важно сохранить этот контроль. Он не хотел, чтобы сын уезжал учиться в ПТУ или техникум, уходил в армию или женился. Больше всего ему хотелось, чтобы Геннадий продолжал жить с ним в доме, ухаживал за ним и иногда выпивал за компанию. Последнее сын не любил делать категорически. Если ему не хотелось ругаться с отцом, Геннадий мог посидеть над полной рюмкой за столом, но никогда ее не выпивал. Ему было неприятно состояние опьянения. Тут же начинало казаться, что он сейчас потеряет над собой контроль, будет выглядеть глупо и смешно, как обычно и выглядят пьяные люди.

– Жениться собрался? Они все одинаковые, все ищут где получше кормят. Надо ж быть таким тупым, хотя б нашел себе кого после армии. Кто тебя три года ждать будет? – с каким-то легким злорадством стал говорить отец, когда Геннадию пришла повестка. Это произошло как раз после того, как Михасевич решил сделать предложение Лене.

Я любил только Лену. Со всеми остальными женщинами в моей жизни у меня не было никаких близких отношений. Когда мы с ней расстались, во мне стала расти злоба. Даже с женой мы редко разговаривали, я просто помогал ей по хозяйству, да и все.

Геннадий Михасевич

Девушка жила в соседней деревне, работала на заводе и собиралась пойти учиться в техникум. Михасевич часто провожал девушку с работы, чтобы той было не страшно возвращаться одной через лес, и завороженно слушал о ее планах и мечтах. Их отношения были больше дружескими, чем романтическими, но в деревне все постепенно стали считать их парой. Лена не замечала этих слухов или не хотела замечать. Ей льстило отношение Михасевича, а заводить другие романы не хотелось. Быть одинокой девушкой в деревне так же предосудительно, как и бегать на свидания с разными людьми. В любом случае будут говорить что-то неприятное. Лучше всего, когда тебя считают чьей-то девушкой. Никто не лезет с ненужными предложениями, никто не сплетничает о тебе по вечерам.

– Будешь меня ждать? – спросил Михасевич, показывая девушке повестку. Лена немного оторопела от такого вопроса. Она никогда не считала молодого человека кандидатом в мужья. Между ними даже сексуальных отношений никогда не было.

– Конечно, буду, – с легкой иронией в голосе сказала девушка, разглядывая повестку. Михасевич не услышал в ее голосе оттенка иронии.

3

Безупречная репутация

1919–1967 гг. Деревня Козуличи. Могилевская область

Уже к 1960-м годам Михаил Кузьмич Жавнерович превратился в гуру сыска, имевшего огромное количество наград, непогрешимого и образцового прокурора, пусть и с немного закостеневшими взглядами, но со стопроцентной раскрываемостью и безупречной репутацией ветерана Великой Отечественной, участника партизанского движения и гения допроса. Впрочем, так было не всегда.

«К раскрытию почти каждого загадочного убийства в Белоруссии причастен следователь по особо важным делам М. К. Жавнерович… Одни усматривают в этом везение, другие – некую особую интуицию, присущую Михаилу Кузьмичу. Но, думается, дело прежде всего в способности Жавнеровича разглядеть то, что до него осталось незамеченным, короче говоря, в высоком профессиональном мастерстве…»[3]

Михаил Кузьмич Жавнерович лет тридцать проработал в Прокуратуре БССР. Примерно двадцать из них он считался главным, гениальным и непогрешимым следователем со стопроцентной раскрываемостью дел. Так долго, что даже он забыл уже о том, что когда-то он не был лучшим следователем, а был насмерть перепуганным парнем, который отчаянно не хотел на передовую. Тогда таких было много, это потом уже все они превратились в бесстрашных бойцов, бегущих наперекор трассирующим пулям фашистов. Это потом они так часто слушали рассказы товарищей, так часто представляли себя на их месте, что сами стали верить, что принимали участие в событиях, о которых только слышали. Спустя еще несколько лет эти же люди стали рассказывать когда-то слышанные истории от первого лица, приправляя их яркими деталями и образами. Так происходит всегда с любой профессией. Кем бы человек ни работал, профессиональных историй обычно набирается не так уж много, а рассказать что-то всегда хочется. Эти истории, услышанные в курилках и на корпоративных мероприятиях, перемешиваются и разделяются поровну между всеми представителями профессии, не важно – военный ты, врач или учитель.

Жавнерович предпочитал не вспоминать и не рассказывать о своем детстве и времени войны, стараясь ограничиться скупыми анкетными данными, которые требовалось указывать во всех документах, но чем дольше он служил в органах, тем чаще от него требовали рассказов о войне и тем реже встречались ему те, кто помнил насмерть перепуганного парня из Первой минской бригады партизан.

Он родился в 1919 году деревне Козуличи Бобруйского уезда в обычной, довольно обеспеченной по деревенским меркам семье. Своим детством он застал краткий период исторического затишья на фоне НЭПа, а вот подростковый возраст пришелся на страшные 1930-е годы. По всей стране стали организовывать колхозы и совхозы. Выращивать что-то на своем огороде теперь было запрещено, а продукты можно было получить только за карточки. Эти мятые талоны ценились намного выше любых денег. За деньги нельзя было получить продукты, а вот за эти заветные карточки, казалось, можно купить счастье и достаток. Только выдавали их в зависимости от того, как к тебе относится председатель колхоза, а настроение у него слишком быстро менялось.

Голод присутствовал в их жизни столько, сколько он себя помнил. Летом было чуть попроще, а зимой голод не отступал от их семьи ни на шаг. Постепенно жизнь становилась все страшнее, но ребенок не замечал того, как вода в его котле нагревается до значений смертельной опасности. Он помнил, как надувались животы от голода у соседских детей, помнил, как то и дело до него доносились слухи о том, что кто-то умер от истощения. Все это было в порядке вещей. Так жили все. Иногда становилось проще, иногда – сложнее. Однако совсем далеко голод не отступал никогда.

Все стало меняться к худшему, когда ему было тринадцать лет. На дворе шел 1932 год, и до деревни Козуличи докатилась наконец волна всеобщей коллективизации и раскулачивания. В силу как раз вступил так называемый «закон о трех колосках». Колоски, которые случайно завалились в карман при сборе урожая, могли быть истолкованы как попытка украсть собственность колхоза. Такое преступление каралось немедленной отправкой в лагерь или расстрелом, причем амнистия на любую статью о хищениях государственной собственности не распространялась.

– Родине нужно больше хлеба, – пояснила мать, когда они наблюдали за тем, как из ближайшего дома их соседа выводила команда молодых мужчин в форме и с совершенно одинаковыми лицами. Все знали, что его ведут на допрос, с которого редко кто возвращался живым, и уж точно никто не жил потом долго.

Отряды по раскулачиванию вызывали благоговейный трепет у всех мальчишек. Их все боялись, им все было дозволено, они могли прийти к каждому и каждого могли приговорить к смерти. Они были супергероями, которых все боялись, но которым закон позволял абсолютно все, ведь по факту они и были закон.

Люди не понимали, за что их допрашивают и за что расстреливают прямо в поле. Еще несколько лет назад, во времена НЭПа, было стыдно не иметь собственного огорода, а сейчас не было большего преступления, чем держать у себя в погребе пару мешков картошки. Теперь люди должны были работать в колхозах, выращивать пшеницу и печь хлеб для кого-то непонятного в городе, но при этом умирать от голода. «Потому что Родине нужно больше хлеба». Самым страшным преступлением было иметь погреб или специальную яму для хранения продуктов. Эти погреба и ямы искали повсюду. Если ты мог сказать, где расположена яма соседа, то тебе полагалась пара лишних продуктовых карточек на грязный, с примесью гороха, хлеб.

О методах допросов этих бригад впоследствии писали очень много. Часто людей запирали голыми в амбарах, выводили на мороз или поджигали, только чтобы они сообщили о месте, где спрятана пшеница. Не имело значения, о чьих именно запасах они говорили. Главное, чтобы они признались. Главное – найти место, где спрятаны продукты. Именно от этого зависела премия. Впоследствии Михаил Шолохов напишет письмо И. Сталину, в котором расскажет обо всех ужасах коллективизации, и это поможет. По крайней мере, повторения того беспредела, который творили сотрудники ОГПУ в 1932 году, больше уже никто не допустит. Сажать и расстреливать за расхищение государственной собственности будут еще долго, но вот бессмысленных пыток, глупого и бесконечно жестокого беспредела, который творили молодые, необразованные сотрудники ОГПУ, больше не будет. Справедливости ради нужно сказать, далеко не все люди в этих отрядах применяли пытки в своих методах. Таких было меньшинство, пусть они и работали максимально эффективно. В большинстве случаев эти бригады состояли из обычных молодых людей, которые не имели садистских наклонностей.

Маленький Миша Жавнерович был свидетелем нескольких арестов в своей деревне. Он прекрасно знал, что их ведут на допрос, чтобы узнать, где спрятано зерно, поэтому когда на его глазах повели в амбар для допросов его соседа, он закричал:

– Подождите, я знаю, где склад…

Кто-то из сотрудников НКВД обернулся и с подозрением посмотрел на мальчишку, которому на вид нельзя было дать и двенадцати лет. По протоколу его нужно было допросить и отправить в колонию, но, конечно, никто не стал этого делать. Миша Жавнерович показал место, где его семья вместе с соседом хранила несколько мешков с зерном, которые должны были помочь им выжить зимой. Сосед тут же начал кричать, что это не его склад, а Жавнеровичей, но никто не захотел ему верить. Мужчину отправили в лагерь, а о его дальнейшей судьбе больше не было никаких известий.

Впоследствии подросток несколько раз видел бригады сотрудников ОГПУ, которые приезжали к ним в деревню, чтобы найти спрятанные запасы пшеницы. Казалось, что они приходят в совершенно случайный дом и ведут на допрос людей, выбранных по принципу жребия.

– А какая разница, к кому приходить? У всех что-то спрятано, все в чем-то виноваты, – спокойно пояснил какой-то мужчина, когда подросток Жавнерович пристал к нему с расспросами.

– Не все, – то ли заупрямился, то ли испугался ребенок.

– Не все успели что-то натворить, но это значит, что они просто не успели, – спокойно пояснил мужчина в утреннем приступе житейской мудрости.

Подросток пошел за амбар и нашел щелку, в которую можно было заглянуть и увидеть то, что происходит внутри. Глазу открылась небольшая комнатка, в которой сидели насмерть перепуганный односельчанин и незнакомый мужчина в кожаной куртке. Эти допросы велись по одинаковой схеме. Никто не пытал и не поджигал людей, как то описывал М. Шолохов в своем письме. Обычно действовали по стандартной схеме: сначала располагали к себе испуганного и полностью дезориентированного человека, потом задавали пару интересующих вопросов, а потом, когда человек начинал упрямиться, невзначай говорили, что соседи уже и так обо всем доложили, а от мужчины нужна вовсе не информация, а признание, которое поможет уменьшить грозящий срок. Эта схема работала почти всегда.

К середине 1930-х годов коллективизация была завершена, а с «кулаками» было покончено. Строго говоря, деревня Козуличи вышла из этого периода с наименьшими потерями. Нескольких людей запытали до смерти, еще несколько человек отправились в лагерь, а кое-кто умер от голода. И все же большая часть деревни выжила, ну а жертвы есть у любой эпохи.

Михаил Жавнерович окончил школу, отработал пару лет формовщиком-литейщиком на заводе и отправился служить в армию, имея четкое представление о том, чем он хочет заниматься в будущем. Он хотел служить в органах, искать преступников и ограждать от них общество. Ему хотелось быть главным человеком в деревне, быть тем, кого все боятся и уважают, а служба в органах давала такую возможность. Он благополучно вернулся из армии на излете 1940 года, когда сумерки над БССР уже сгущались. Никто не мог предположить, что именно 22 июня 1941 года начнется война, но о том, что эта война будет, говорили часто.

Где был Михаил Жавнерович в период с 1941 по 1943 год, неизвестно, но на фронт он не попал. Только в июне 1943 года, когда БССР была освобождена от немецких захватчиков, он оказался в отряде имени В. Чкалова Первой минской партизанской бригады под руководством М. М. Непринцева. Впоследствии всякий раз, когда речь заходила о том, где Михаил Жавнерович был в начале войны, с лица прокурора моментально слетала привычная самодовольная, но располагающая полуулыбка, он приближался к собеседнику настолько близко, чтобы интервьюер начинал чувствовать себя некомфортно, а потом спрашивал:

– На что вы сейчас намекаете, позвольте спросить? У меня медаль Партизана Отечественной войны Первой степени есть, вы думаете, ее просто так дают?

Медаль за партизанскую деятельность Михаил Кузьмич действительно получил, что и значилось в наградном листе. Спустя время кто-то выправил в наградном листе пункт, в котором указываются годы службы в отряде, но в те годы никому уже не пришло бы в голову задавать неудобные вопросы «Белорусскому Мегрэ». Ходили слухи, что Михаил Жавнерович был в плену у немцев, что вполне походило на правду, так как БССР в начале войны была практически полностью оккупирована, но в те годы никто бы никогда не признался, что был в плену.

В 1944 году Михаил Жавнерович в свои неполных 25 лет выглядел на все сорок. У него уже был цепкий и холодный взгляд профессионального следователя, которым он подмечал мельчайшие детали и нестыковки в показаниях. В его волосах появилась первая седина, а на лице – характерные для куда более серьезного возраста заломы. Впрочем, на службе в партизанском отряде он научился маскировать эти приметы фронта смехом. Чем в более экстремальную ситуацию попадает человек, тем чаще он начинает шутить. Это помогает не только адаптироваться в ситуации, но и защищает всех вокруг. Если ты не способен сейчас шутить, то по крайней мере ты можешь услышать историю товарища, и это спасет тебя от нервного срыва. Михаил научился гениально переворачивать любую фразу так, чтобы она звучала как шутка. Он мог самую ужасную новость рассказать так, что все вокруг начинали хохотать. Учитывая спокойную, размеренную и ироничную манеру говорить, Михаил был просто незаменим сначала в партизанском отряде, а затем и в прокуратуре, куда его взяли благодаря медали за партизанскую деятельность. Эта бумага служила ему охранной грамотой еще долгие годы, но о военном времени он предпочитал не вспоминать. Большинство людей относились к этому с пониманием. Зачем ворошить воспоминания, которым нет места в мирной жизни? Никто не хотел помнить. Причем если в первые месяцы после освобождения БССР все ликовали в преддверии светлого будущего, которое вот-вот наступит, то потом этот восторг уступил место осознанию того, что теперь нужно заново учиться жить, причем жить по-другому, по законам мирного времени. К этому многие были не готовы.

Нужно было срочно закручивать гайки, разгонять сложившиеся за годы войны банды прятавшихся в лесах преступников, городских беспризорников и мелких воришек, требовалось как-то напугать людей, призвать их к порядку, но в органах внутренних дел по понятным причинам остро не хватало людей. Война забрала огромный процент мужчин, но даже из тех, кто вернулся с фронта, было очень мало людей, способных продолжить оперативно-следственную работу. В прокуратуру и милицию стали брать вчерашних детей семнадцати-восемнадцати лет, без юридического образования и с весьма смутными представлениями о том, как расследовать преступления. Михаил Жавнерович на этом фоне выгодно выделялся. Он еще способен был чему-то научиться, но уже успел утратить острое желание изменить мир, которое присуще людям, еще не успевшим справить свое двадцатилетие. Молодой, но уже имеющий свои представления о жизни, с цепким взглядом, но умеющий быть обаятельным, он моментально пришелся по душе в Прокуратуре БССР в Минске.

Придя на должность помощника прокурора в 1944 году, Михаил Жавнерович быстро стал делать карьеру. Благодаря своей уникальной способности со всеми находить общий язык он стал очень быстро расследовать дела, связанные с преступлениями беспризорников. Подростки не видели опасности в постоянно над чем-то подшучивающем человеке, который не так уж сильно отличался от них по возрасту. При этом с молодыми сотрудниками прокуратуры Жавнерович умел себя поставить так, что те начинали смотреть на него как на полубога.

Жизнь постепенно налаживалась. По вечерам сначала не так уж громко, а затем и на полную мощность стали включать музыку на проигрывателе. Кое-где каждый вечер стали устраивать танцы, заработали первые кафе и забегаловки мирного времени. Даже преступность постепенно становилась организованной. Никто из жителей БССР в здравом уме все равно не отпустил бы своих детей гулять в лес, так как все еще была опасность если не встретить какого-то беглого преступника, то как минимум раскопать парочку неразорвавшихся гранат или найти автомат с коробкой патронов. Вместо того чтобы направить все силы на борьбу с голодом, правительство приняло ряд законов, ужесточающих наказания за мелкие правонарушения (по мнению ряда экспертов, эти законы по своей жестокости вполне могли сравниться с «законом о колосках» 1932 года), но все это не могло умалить ту радость от ощущения приближения конца страшной эпохи, которая чувствовалась уже повсеместно.

На танцах Михаил Кузьмич познакомился с приятной и красивой девушкой, которая, работала машинисткой в прокуратуре. Она не казалась ему первой красавицей, не восхищала умом, но у нее было совсем другое качество, мимо которого редко может пройти человек. Она умела с искренним восхищением во взгляде слушать. Рядом с ней любой мужчина становился лучше, чем есть на самом деле. Мимо таких девушек не проходят. По крайней мере, Михаил Жавнерович был уже достаточно взрослым человеком, чтобы понимать, насколько редкое это качество. Спустя пару месяцев они поженились, а вскоре им выделили крохотную квартиру от государства, в которой они и начали свою совместную жизнь.

Жавнерович проводил на работе не только дни, но и ночи. Он как будто задался целью стать именно таким хорошим следователем, каким считала его жена. Даже лучше. Спустя год службы ему дали направление на юридический факультет, которое вполне можно было счесть обещанием звездной карьеры. И на то были веские основания. Судьба Михаила Жавнеровича за исключением мелких деталей походила на типичные истории об образцовых сотрудниках из журналов тех лет: мальчик из села, из бедной семьи, служил в армии, участвовал в боевых действиях, после войны сумел адаптироваться к мирной жизни, завел семью и стал строить карьеру. Абсолютно идеальная биография для успешного будущего. Впрочем, Михаил Кузьмич не очень-то задумывался на этот счет. Он искренне хотел хорошо делать свою работу, и у него это получалось. Следователь внимательно относился к деталям, с интересом изучал новые методы сбора улик, ему доставляло удовольствие вести перекрестные допросы и устраивать очные ставки, на которых всегда выяснялось что-то новое. В этом было что-то театральное. В такие моменты он начинал чувствовать себя режиссером, который точно знает, что нужно сделать, чтобы спровоцировать актера на нужную эмоцию.

Еще на первом году службы в прокуратуре к нему на допрос привели пару насмерть перепуганных подростков. По их виду было понятно, что они только недавно сбежали из детского дома, и в том их было сложно винить. Во всей стране все еще чувствовалась острая нехватка еды и элементарных, необходимых для жизни вещей, а уж детские дома, которые были переполнены перепуганными домашними детьми, представляли собой очень страшное зрелище. Подростки, которые с рождения воспитывались в государственных учреждениях, сбивались в банды и травили домашних детей, а потом попросту сбегали и начинали «карьеру» карманников или попрошаек, у кого что лучше получалось. Дети в комнате для допросов были как раз такими «начинающими преступниками». Их традиционный «ежик» на голове уже успел чуть отрасти, но на них даже брюки были все еще с бирками детского дома. Подростков обвиняли в том, что они украли несколько мешков из товарного поезда с продовольствием, но они в унисон утверждали, что ничего не видели и не брали. Михаил Жавнерович привык скептически относиться к таким показаниям, но сейчас ему хотелось им поверить. Возможно, причиной тому была жалость к ребятам, которые точно не заслуживали того наказания, которое им могло светить, если бы все это действительно оказалось правдой.

Когда подростков развели по камерам, к Жавнеровичу подошел прокурор района и поинтересовался о том, как идут дела с допросом.

– Похоже, и правда, ничего не воровали, – пожал плечами Жавнерович, которому совсем не хотелось становиться человеком, благодаря которому этим детям могли впаять лет десять, а при плохом раскладе и вовсе расстрелять. Сам Жавнерович умер бы с голода, если бы в годы войны не своровал пару раз мешки с продовольствием. Начальник помощника прокурора недовольно поджал губы, услышав плохой, по его мнению, ответ, и велел конвою привести в комнату для допросов одного из подростков.

– Так нельзя вести допрос. Если ты не уверен, лучше не заходи к подозреваемому. Они ж как загнанные звери, чувствуют это и уходят в отказ, – с интонацией школьного учителя начальных классов сказал следователь. – Сиди в соседней комнате и учись, – бросил он перед тем как зайти к подростку, который во второй раз за день оказался в комнате для допросов.

Михаил Жавнерович ожидал, что сейчас начальник продемонстрирует чудеса проницательности или же начнет запугивать подростка, но вместо этого он поступил точно так, как делали когда-то в деревне сотрудники ОГПУ[4].

– …Ты, конечно, считаешь неправильным сдавать приятеля, но я решил, нужно все-таки сказать, что твой товарищ уже во всем признался…

Через несколько минут наряд милиции уже выехал на место, где были спрятаны украденные мешки с продовольствием, а еще через час начальника Жавнеровича вызвали к телефону. Звонили из отделения. В процессе разговора лицо прокурора сначала стало брезгливым, а потом удрученным. Повесив трубку, он с некоторым превосходством посмотрел на Жавнеровича.

– Вместе с мешками нашли труп паренька лет двенадцати. Они, видимо, барыш не поделили и разбили ему голову. На нем такие же штаны с биркой были, – зачем-то уточнил он. – Все они преступники. Если бы люди не боялись наказания, все были бы преступниками, Жавнерович, – назидательно закончил он.

С того случая помощник прокурора Михаил Жавнерович старался больше не позволять себе жалости к допрашиваемым. Этот простой как мир трюк с блефом работал на допросе почти всегда. Услышав, что подельник «уже во всем признался», человек начинал топить своего приятеля так, что дальше оставалось только успевать записывать. Иногда попадались сложные случаи. Бывалые воры и рецидивисты не спешили признаваться в преступлениях, но тогда в ход шел карцер или то, что принято было называть «допросом с пристрастием», который обычно проводили молодые сотрудники на заднем дворе. Конечно, Жавнеровичу было неприятно осознавать, что он причастен как раз к тому, что категорически запрещено в следствии (он недавно сдавал экзамен на эту тему), но сложные времена требовали сложных решений.

Жена несколько часов подряд плакала, рассказывая о том, как пропал ее лучший в мире муж, а через несколько часов оказывалось, что она этого мужа ударила чем-то по голове, а потом закопала труп неподалеку в лесу. Кто-то из соседей видел. Сорокалетний мужчина убивался о том, как убили его мать в подворотне, а потом выяснялось, что женщину зарезали зазубренным ножом, который нашли на кухне «потерпевшего», а после убийства тело женщины протащили несколько сотен метров до ближайшей подворотни.

– Преступник всегда среди самых близких, – любил повторять начальник Жавнеровича, и с каждым годом службы следователь все сильнее убеждался в правоте его слов. Он считал, что первые люди, которых ты должен допросить в ходе следствия, и совершили преступление. Всегда. Без исключений. Поначалу Жавнерович сочувствовал потерпевшим, приходившим к нему с очередной бедой, но день за днем прокурор все сильнее убеждался в том, что тот, кто сильнее всего плачет, обычно больше всех виноват. Спустя несколько лет службы он уже не сочувствовал потерпевшим.

Каждый человек – преступник. Неопасный, конечно. Смотришь на иного, ну до чего хороший, положительный, а на деле оказывается, что мать топором зарубил, а труп во дворе спрятал. Любой при наличии мотива и возможности совершит преступление. Наша задача не допустить, чтобы у человека появлялась возможность, и донести до каждого, что за любым преступлением последует соответствующее наказание. Одно нераскрытое дело будет в конечном счете значить десяток новых преступлений.

Человек ведь идет на преступление в надежде на то, что его-то уж не найдут. Даже если 99 процентов преступлений раскрывается, этот шанс остается, но если каждый будет знать, что за преступлением неминуемо последует наказание, мало кто согласится переступить закон. И человек будет на свободе, и безопасно будет на улице.

М. Жавнерович

– Будешь каждому помогать, скоро свихнешься, – уже как-то по-отечески похлопал по плечу Жавнеровича начальник, когда Михаил Кузьмич пришел к нему просить за какого-то очередного беспризорника, укравшего что-то не в то время и не в том месте. Жавнерович постепенно учился. Поразительно, но чем меньше он сопереживал людям, чем меньше проникался их историей, тем быстрее удавалось добиться от них чистосердечного признания. Еще через пару лет фотография Михаила Жавнеровича красовалась на Доске почета на первом этаже здания прокуратуры. Он добился уникального результата – стопроцентной раскрываемости всех дел. Ни по одному из дел, которые он вел в течение года, не было вынесено оправдательного приговора. Ни одно дело не вернули на доследование, ни одну улику не выкинули из дела. С тех пор как его портрет повесили на первом этаже здания прокуратуры, Михаил Жавнерович старался держать марку.

– Один раз промахнешься – и все, судья начнет сомневаться в каждом твоем деле, учти, – назидательно говорил Михаил Кузьмич молодому студенту Николаю Игнатовичу, который пришел сюда проходить практику. Студент знал, что наставник здесь прав. Один промах, одно дело на доследовании – и карьеру прокурора можно похоронить. Ты просто будешь не успевать вытаскивать все палки, которые тебе начнут ставить в колеса. Жавнерович такого позволить себе не мог. Он считался лучшим специалистом в БССР и очень дорожил этим статусом. У него еще двое сыновей, в конце концов, хотя бы ради них нужно постараться сохранить себе доброе имя. Еще через несколько лет он разучился видеть в потерпевших, свидетелях и подозреваемых людей. В конце концов, они все преступники, просто не на всех удалось собрать достаточно доказательств для выхода в суд. Приучившись в каждом в первую очередь видеть преступника, которого надо заставить признаться, он разучился видеть в людях людей.

4

Призраки одиночества

1967–1968 гг. Деревня Ист. Витебская область

В тот год изменили срок службы в армии с трех обязательных лет до двух, но Михасевич неожиданно попросился на флот, где всегда был увеличенный срок службы, но была возможность попутешествовать или, по крайней мере, отслужить в каком-нибудь приморском городе. Михасевич должен был отправиться в Одессу, но до этого момента нужно было провести полгода в учебке. Впервые за всю жизнь Михасевич оказался за пределами родной Витебской области в обществе абсолютно незнакомых людей. Эти первые полгода в учебной части даются сложно всем без исключения призывникам, а для Михасевича это оказалось непосильным испытанием. Поначалу он подумал, что теперь за ним больше нет славы «сына алкаша» и он может выдать себя за кого угодно, заново создать себя и найти себе новых друзей, но армия, как и любой другой закрытый социальный институт, не прощает лжи, а до тех пор, пока ты не выяснил, в чем состояла ошибка, невозможно заново построить отношения. Ты всегда, раз за разом, будешь делать эту ошибку, но всегда будешь надеяться на другой результат. Михасевич не смог сразу показать свой характер, не смог поставить себя, и стал тем же, кем был и в школе. Невидимкой. Он не был главным объектом дедовщины, его никто не избивал сверх меры и не изводил. Ему доставалось не больше, чем всем. Проблема была в том, что другие новобранцы его попросту не замечали, а вот это уже вынести было почти невозможно.

Единственным способом выплеснуть свои эмоции для Михасевича стали письма, которые он строчил с бешеной скоростью. У него было только два постоянных адресата: Лена и отец. Модест отвечал регулярно, но обычно его ответы ограничивались только парой строк, в которых он дежурно интересовался тем, как идут дела в армии, и давал пару ценных советов о том, как не выглядеть слабаком. Советы обычно не работали. Неудивительно, сам Модест никогда не служил в армии. Ответы от Лены всегда выглядели весьма внушительно. В аккуратно запечатанных конвертах обычно находилось несколько сдвоенных тетрадных листов, плотно исписанных убористым женским почерком. Для девушки тот роман по переписке был приятной, интересной и безопасной игрой. Независимо от того, был у нее сейчас какой-то кандидат в женихи или нет, у нее всегда была возможность представить себя в образе девушки, ждущей с фронта жениха. Пару раз в неделю она садилась за свой школьный письменный стол и начинала строчить ободряющие и вдохновляющие письма, представляя себя персонажем фронтовых стихов и песен. Она не любила Михасевича, но очень любила эти пару часов, во время которых она как будто путешествовала во времени и пространстве.

Для Михасевича письма от Лены значили очень много. В них он тоже мог представить себя в гораздо более выгодном свете, но гораздо важнее было другое, он мог быть искренним, открыться кому-то, кто его слушал и понимал. Лена была первым таким человеком в его жизни. Во все остальное время он проходил все испытания учебки в одиночку. Помимо него в казарме жило тридцать точно таких же, как и он, 18–20-летних молодых мужчин, которые готовы были в лепешку разбиться за две вещи: чтобы доказать свое лидерство и чтобы доказать свою мужскую состоятельность. Михасевич проигрывал в этих двух состязаниях почти всем. Он не был лидером, но, что еще больнее, он не имел практически никакого опыта с женщинами. Впрочем, как и почти все, вот только он имел глупость в этом признаться. Это произошло уже после учебки, когда в очередную увольнительную его взяли с собой в один из борделей города. Жрицы любви жили и работали в крохотной трехкомнатной квартире с картонными стенами. В основном сюда приезжали компании молодых людей, которые обычно ютились в коридоре и на кухне, ожидая своей очереди. Когда Михасевич оказался наедине с девушкой, он честно признался в том, что у него нет опыта в любовных делах. Через пару часов об этом уже знал весь взвод. Естественно, Михасевич с этого дня стал всеобщим объектом насмешек. Ни у кого не было такого сексуального опыта, о каком он рассказывал, а следовательно, каждый мог оказаться на месте Михасевича. Это значило только одно: нужно было как можно громче смеяться над ним, чтобы не допустить таких насмешек в свой адрес.

Спустя несколько месяцев службы письма от Лены стали заметно короче, а главное, они стали приходить реже. Геннадий несколько раз спрашивал, в чем дело, но никакого ответа так и не получил. Единственное, что ему оставалось, это написать отцу, чтобы тот поинтересовался, как дела у его невесты. Вместо ответа отца ему пришло письмо от Лены, в котором она трогательно и подробно рассказывала о том, как влюбилась «в первый раз в своей жизни». Объектом любви девушки стал ветеринар из соседней деревни, работавший в колхозе, в котором работал и его отец.

Невозможно было злиться на Лену за ее влюбленность, так как никаких отношений, кроме дружбы, у них с Михасевичем просто не было. Девушка не врала ему и не изменяла, напротив, она сначала хотела пощадить его чувства, а потом решила, что будет лучше обо всем рассказать самостоятельно. Письмо ее заканчивалось пожеланием хорошей службы и оптимистичным обещанием устроить ему торжественную встречу из армии. На тот момент Михасевич отслужил только девять месяцев из трех лет, так что окончание службы казалось чем-то нереальным и невозможным. Лена стала писать совсем редко, зато злорадные письма от Модеста посыпались на него как из рога изобилия. Каждая записка содержала разного рода рассуждения о врожденной подлости и беспринципности женщин. В какой-то момент Лена вдруг стала писать чаще, а ее письма приобрели все тот же меланхолически-романтический характер. В конце концов она призналась, что ветеринар ее бросил и теперь она вновь свободная девушка. Михасевич не знал, как должен реагировать. Он испытал радость оттого, что у него снова появился шанс, теперь снова можно верить в то, что его кто-то ждет из армии. Он ничего не писал о случившемся отцу, но Модест вдруг сам заговорил об этом в письме:

…Даже не смей прощать. Один раз изменила, потом постоянно за ней бегать, трусы охранять будешь. Они все такие…

Модест требовал, чтобы сын дал Лене понять, что больше не желает ее видеть и не считает более за человека. Раз она не дождалась, он найдет себе лучше. Главное, чтобы та больше не смела писать ему. Михасевич написал девушке что-то наподобие отповеди, но ответа на письмо не получил. Лена увидела в этих холодных строчках не того романтичного героя, которого она себе придумала, а злорадного и жестокого «сына алкаша», отвечать которому значило бы опуститься до его уровня. К тому же все эти обвинения в ветрености не имели к ней никакого отношения, так как их с Геннадием ничего, кроме дружбы, никогда не связывало. Девушка так разозлилась на друга, что, как будто из мести, нашла себе нового жениха и буквально через месяц выскочила за него замуж. Модест не преминул сообщить сыну об этом.

Сослуживцы продолжали издеваться над Геннадием, а Михасевич при любой возможности теперь старался найти женщину, продававшую свое тело за деньги, желая тем самым восполнить пробел в своем сексуальном воспитании.

Уже во время службы на судне Геннадий в один из дней драил нижнюю палубу. Это был обычный тихий день на судне, в который начальство нарушило главный закон службы на флоте: срочник всегда должен быть чем-то занят. Об этом правиле выживания на флоте писали еще моряки эпохи Великих географических открытий. Оно осталось неизменным по сию пору. Служба на флоте предполагает, что большое количество людей одного пола должно выживать на очень маленькой и неудобной территории. К этому нужно добавить, что все эти люди молоды, готовы отчаянно сражаться за то, чтобы доказать свое лидерство, а условия, в которых они существуют, полны лишений. Все это рождает раздражение друг к другу. Если прибавить к этому хотя бы минуту свободного времени, то неминуемо случится трагедия. Либо случится суицид, либо драка, либо бунт. Единственный способ пережить все эти лишения: каждую минуту своего дня быть чем-то занятым. Вполне вероятно, что это будет глупая, бессмысленная и бесполезная работа, но она будет отнимать силы и занимать мысли. В тот день кто-то из руководства попросту упустил из виду солдат, которые оказались на несколько часов предоставлены сами себе. Михасевича окликнул кто-то с верхней палубы. В этот момент сверху на пол полетел плевок и одновременно раздались тихие, но довольные смешки.

– Эй, смотри, там еще не домыл, – прокричал Михасевичу сослуживец.

– И здесь тоже, – послышалось с другой стороны. На сей раз смех уже звучал намного громче.

– И здесь…

Так, наверное, продолжалось около часа. Это занятие ужасно веселило всех, кроме Михасевича, который просто не понимал, как нужно сейчас реагировать. Он знал, что должен еще час драить палубу, поэтому просто продолжал ее мыть, автоматически поднимая голову всякий раз, когда кто-то наверху кричал его фамилию. Плевать на палубу вскоре наскучило, поэтому на нижнюю палубу посыпались какие-то картофельные очистки, коробки и весь оказавшийся в зоне доступа мусор.

– Михасевич!..

Он в очередной раз автоматически поднял голову наверх и увидел, как на него летит что-то тяжелое и железное. Как впоследствии выяснилось, это была небольшая консервная банка. Падая с такой высоты, она вполне могла размозжить ему голову.

5

Возвращение

1968–1971 гг. Деревня Ист. Витебская область

– Повезло, Михасевич, – сказал ему армейский доктор, когда тот пришел в себя. – Будь банка потяжелее, ты бы сильно подпортил всем статистику, – чересчур оптимистично заявил эскулап.

На следующий день ему объявили о том, что он будет комиссован в течение недели. Болезнь Боткина – достаточное на то основание. В то время это была самая частая причина, по которой комиссовали со срочной службы. За этот диагноз некого было винить, начальство никому не могло вменить в вину то, что солдат где-то подцепил гепатит. Возможно, конечно, через шприц армейского врача, но это ведь далеко не самый массовый путь распространения. Так или иначе Михасевича нужно было комиссовать. Допускать открытую травлю на флоте было категорически нельзя, это бы испортило всю дисциплину и чревато было бы бунтами, конфликтами и… окончательно испорченной статистикой. Флот всегда требовал значительно более жесткой дисциплины, чем обычная армия, но оттуда и комиссовали чаще всего.

– Хотел остаться? – сочувственно поинтересовался врач, когда понял, что Михасевич не рад новостям. – Флот не для тебя. Вернешься, отучишься, женишься, карьеру сделаешь. Флот не для всех, – попытался успокоить его мужчина.

Михасевич поблагодарил врача, но все описанные перспективы казались сейчас чем-то совершенно неосуществимым. На ком жениться? На кого учиться? Куда возвращаться? Всю свою жизнь он прожил в деревенском доме вместе с отцом, но за время службы родной дом постепенно стал казаться чем-то невыносимо грязным и злорадным, каким и был в последнее время его отец.

Через неделю ему пришлось получить все необходимые бумаги, позвонить домой и сообщить о том, что его комиссовали по болезни. Он вернулся домой, но в отличие от всех его демобилизовавшихся друзей не стал месяц пить, отмечая возвращение из армии. Михасевич тут же устроился в совхоз и начал работать вместе с отцом. Впрочем, это было совсем не так страшно, как то, что ему приходилось каждый день видеть Лену вместе с ее новым мужем. Модест видел, как реагирует сын на эту пару, и всякий раз начинал рассказывать о подлости женской натуры.

Так продолжалось два года, пока Геннадий не стребовал с начальства направление в техникум от совхоза и не отправился в общежитие сельскохозяйственного техникума в часе езды от Витебска. Небольшой двухэтажный барак вечно гудел от пьянок, которые устраивали учащиеся техникума. Обычно в мужской корпус всеми мыслимыми и немыслимыми путями проникали девицы из того же техникума. У Михасевича они ничего, кроме отвращения, не вызывали. Глаза, подкрашенные чем-то ядовито-голубым, малиновые губы, вечное хихиканье – все это стойко ассоциировалось у него со студентками техникума. Однокурсники недолюбливали и иногда подсмеивались над нелюдимым товарищем, но здесь уже никто ни над кем не издевался. В техникум в основном поступали люди с направлением от совхоза, уже взрослые, проработавшие пару лет, отслужившие в армии люди, которым было неинтересно кого-то травить. Сосед тихий, приходит вовремя, на занятия ходит, если нужен конспект лекции, никогда не отказывает. Чего еще желать от соседа по комнате?

Он вновь превратился в никому не нужного, незаметного человека с обычной внешностью. Частенько он замечал насмешливые взгляды сверху вниз, которым окидывали его однокурсницы. В ответ на это Геннадий обычно опускал голову или непонимающе улыбался, но никогда не начинал разговора. Все это создало вокруг него вакуум, который, казалось, ничто не сможет пробить. Однокурсники и преподаватели могли сказать о нем лишь то, что это в целом нормальный парень, который вроде бы серьезно подходит к учебе, кажется, не пьет и девушек в общежитие не водит. Чем он интересуется? Увлекается? Ходит ли в кино или читает книги? Обо всем этом никто из его окружения не смог бы ничего сказать. Да и сам Михасевич не смог бы ответить на эти вопросы, потому что ему никто и никогда их не задавал. Единственное, что знали его соседи по общежитию, что раз в неделю он ездит к себе домой, а добираться туда не очень-то удобно. Нужно было доехать до одной деревни, а потом дождаться рейсового автобуса, который ходил три раза в день, и двигаться уже до деревни Ист. Поскольку Михасевич частенько опаздывал на автобус или тот попросту не приезжал, ему приходилось идти к себе домой через лес несколько километров.

Дома он всегда видел одну и ту же картину: Модест, сидящий или на крыльце, или на лавке возле дома, всегда в изрядном подпитии и в плохом настроении, и постепенно разрушающийся дом. В деревне его постоянно кто-то окликал и спрашивал, как ему живется на новом месте, какие успехи в учебе. Эти моменты он любил, но эти разговоры занимали несколько минут, все остальное время приходилось в срочном порядке убирать дом, что-то чинить и переругиваться с отцом. Впрочем, самыми болезненными были встречи с Леной и ее мужем, которые всегда, завидев его, обязательно начинали приветственно махать ему, подходить и заваливать вопросами об учебе и новой жизни. Этой новой жизни у него не было, но как об этом сказать, если они все равно не поймут? Самым паршивым было то, что Лена выглядела по-настоящему счастливой. Она никогда так не светилась, когда ее провожал до дома Михасевич. Девушка поделилась однажды с ним, что им с мужем выделили дом в соседней деревне. От этого известия глаза девушки загорелись предвкушением новой жизни. На прощание она пригласила его заходить в гости.

Всякий раз, когда ему приходилось идти к себе в деревню через лес или, наоборот, тащиться на остановку автобуса, который шел в Витебск, ему вспоминались те дни, когда он ходил по этой дороге с девушкой. От этого у него становилось тошно на душе. Казалось, что в его жизни больше никогда ничего подобного не будет.

Однажды он увидел, как ему навстречу через ту же лесную чащу идет девушка. На улице уже начинало темнеть, и было заметно, что ей не по себе от необходимости идти ночью через лес.

– Эй, девушка, проводить? – окликнул ее Михасевич. Та вскрикнула от неожиданности и тут же свернула с тропинки. Геннадий знал, что тропинка, по которой побежала девушка, ведет в другую деревню, которая километрах в пяти отсюда. Туда автобус приезжал еще реже, чем в Ист, так что, скорее всего, она застрянет здесь еще на пару дней, а ведь наверняка спешила куда-то, не зря же так шустро бежала через лес. Михасевич испытал острое желание догнать девушку, но вовремя остановил себя. Эта встреча развеселила его. Так повторялось еще несколько раз. Михасевич все прочнее увязал в своей черной и беспросветной депрессии. Постепенно ему перестала быть интересной учеба, стали неприятны вечные попойки соседей по общежитию, стало невыносимо оставаться один на один с отцом, который обязательно в разговоре упоминал Лену. Причем чем сильнее это задевало Геннадия, тем чаще о ней упоминал отец. В деревне, в которой вырос Михасевич, было два способа справиться с депрессией: водка и веревка. Как истинный «сын алкаша», Геннадий не переносил запах спиртного, поэтому у него не осталось выбора. Когда он только уезжал на учебу, ему казалось, что это какое-то обещание новой жизни. Сейчас, спустя полгода, стало понятно, что окончание техникума ему не даст ничего, кроме новой должности в совхозе. Вполне веский повод для того, чтобы пойти за веревкой.

Он приехал из Витебска в Полоцк на последнем рейсовом автобусе. Чтобы добраться до деревни Ист, нужно было сесть на другой автобус, но он ходил всего несколько раз в день, так что часто приходилось ходить в деревню пешком. Геннадий пошел в сторону леса. По дороге ему на глаза попалась натянутая между деревьями бельевая веревка, на которой сейчас не было никаких вещей. Он воровато оглянулся на близлежащий двухэтажный дом, достал из кармана перочинный нож, срезал и быстро смотал ее.

– Привет, я и не знала, что ты приехал, – окликнула его знакомая, когда он уже шел по дороге к лесу. – А зачем тебе веревка?

– Да взял в общагу, нужно будет там кое-что починить, – стушевался Михасевич.

– Веревкой? – оторопела девушка.

Молодому человеку пришлось что-то придумывать, как-то выкручиваться и врать. Он говорил своим тихим, невнятным голосом до тех пор, пока не заметил, что девушка не слушает. Тогда он резко оборвал разговор и попрощался с ней. Девушка рассеянно кивнула, а Геннадий направился в сторону леса, сжимая в руках веревку. Он собирался сходить напоследок к Лене. Идти предстояло несколько километров.

* * *

14 мая 1971 г. Деревня Экимань. Витебская область

А вам никогда не хотелось перестать чувствовать? Что, если навсегда избавиться от ярости, гнева и печали? Больше никогда не плакать, не чувствовать ком в горле, когда сходишь с ума от волнения, никогда ни к кому не привязываться и не испытывать чувств к другим людям? Полагаю, что в тот или иной момент жизни каждый человек отдал бы все за этот набор суперспособностей. Наверное, поэтому так распространился миф о том, что психопаты – это люди без страха, боли и совести. Было бы неплохо, но в этом бы случае психопатия считалась бы талантом, а не расстройством личности. Неспособность принять и понять свои чувства и, как следствие, неспособность понять других людей отдаляет такого человека от других. От этого он не перестает меньше нуждаться в людях, не перестает быть человеком.

На самом деле миф о том, что человек с расстройством личности ничего не чувствует и не способен привязываться к людям, не имеет ничего общего с реальностью. Чем сильнее у тебя проблемы с психикой, тем меньше ты способен понять проблемы других, просто потому, что тебе труднее их заметить. Именно поэтому некоторое эмоциональное уплощение имеет место при любом психическом расстройстве. Однако каждый человек хочет чувствовать себя нужным, каждый хочет, чтобы его понимали, но далеко не каждому удается встретить близких по духу людей. Человеку с выраженным расстройством личности обычно это сделать значительно труднее. Часто со стороны такие люди кажутся отстраненными, рассеянными или замкнутыми, кажется, что к ним не стоит подходить и тревожить. И самое страшное, что эти люди правы. Существует множество типов расстройств личности, одни из них характеризуются большим количеством поверхностных контактов, другие обычно сопровождаются крайне замкнутым поведением, но почти всегда у такого человека в окружении нет по-настоящему близкого и доверительного контакта либо этим контактом становится мать (вопрос о том, какой из вариантов хуже, остается открытым). Тем сильнее психопат привязывается к человеку, проявившему к нему искренний интерес. Он становится главным и единственным другом или любовью на всю оставшуюся жизнь. Стоит ли объяснять, что такая связь всегда обречена? Спустя очень короткий промежуток времени психопат больше не мыслит себя без своего лучшего друга или возлюбленной, не видит разницы между собой и другим. Вместо того чтобы постараться понять чувства другого человека, он начинает проецировать свои чувства и мысли на другого, решать и мыслить за другого, начинает воспринимать другого как часть самого себя. Очень скоро эти отношения становятся невыносимыми для обоих. Психопату невыносимо понимать, что второй человек может самостоятельно мыслить, самостоятельно принимать решения и действовать совсем не так, как он предполагал, представляя аналогичную ситуацию у себя в голове. Второй половине же рано или поздно захочется почувствовать себя личностью, и тогда этот союз разрушится. Если для обычного человека это расставание может превратиться в драму, то для психопата этот разрыв может стать фатальным, для него разрыв таких отношений будет сродни потере руки или ноги. Можно ли вынести такое? В целом да, но далеко не все на это способны. Самое печальное, что психопату очень сложно обучиться правильно выстраивать отношения с людьми, компенсировать свои психические особенности. Если человеку без акцентуации характера научиться налаживать контакт с людьми так же просто, как выучить стихотворение, то для психопата это все равно что выучить поэму на китайском. Рано или поздно, конечно, выучишь, но, не зная языка, ты то и дело будешь совершать ошибки, которые даже не будешь замечать.

Пионер, школьник и младший сын Гена Михасевич никому и никогда не был интересен, никто никогда не замечал его. Более того, он вырос в семье, в которой это считалось жизненно необходимым качеством, ведь если тебя заметили, то у тебя сильно возрастает риск получить по голове. Намного лучше все выполнять правильно и уметь не попадаться на глаза. С течением лет эти таланты он развил в себе до предела. Уже к подростковому возрасту он превратился в невидимку, до которого никому не было дела, так как он никому не доставлял проблем. Лена стала первой девушкой, которая вдруг увидела в нем человека. По крайней мере, постаралась увидеть. Этого оказалось достаточно, чтобы Геннадий Михасевич полюбил ее сильнее, чем самого себя. Расстаться с любимой значило для него больше, чем потерять руку или ногу, вместе с этим расставанием он потерял себя. В тот момент, когда он вдруг понял, что Лене больше он неинтересен, да и никогда не был, по большому счету, все разрушилось. Он вдруг понял, что образ, который он так любовно создавал у себя в голове, это совсем не тот человек, который сейчас стоит перед ним. Прав был отец, который говорил, что все женщины одинаковы. Раз так, то стоит ли вообще жить?

Он не помнил, как шел по дороге. Поначалу он шел по знакомым с детства тропинкам, но нигде подходящие деревья не попадались. Он свернул в сторону, затем еще свернул и оказался на развилке возле фруктового сада местного совхоза. Самая протоптанная тропа шла вдоль забора яблочного сада совхоза в сторону деревни Экимань.

Это была одна из сотен небольших деревушек в БССР, в которой нет ни автобусной остановки, ни магазина, ни Дома культуры. Впрочем, пейзажи здесь были очень красивые. Последние солнечные лучи как будто изнутри подсвечивали ветки деревьев, создавая совершенно невероятные картины. Хороший день, чтобы расстаться с жизнью. Все это время Геннадий продолжал сжимать спрятанный в кармане моток бельевой веревки.

В какой-то момент он увидел женскую фигуру в сарафане, которая двигалась как раз в его сторону. Юная белокурая девушка внешне была очень похожа на Лену.

В Витебске еще только пару дней назад установилась теплая погода, а она выглядела очень загоревшей. В руках девушка несла две тяжелые сумки, которые ей явно было неудобно нести.

– Проводить? – немного по-хамски поинтересовался Геннадий Михасевич, когда девушка приблизилась к нему. Она резко остановилась, смерила двадцатичетырехлетнего Михасевича оценивающим взглядом, а потом презрительно процедила, что-то вроде «не надо» или «отвали». Геннадий уже не помнил, что именно ответила юная Людмила Андаралова тем солнечным майским днем 1971 года. Михасевич в тысячный раз сжал лежащий в кармане моток веревки, а в следующий момент он уже схватил девушку за горло и с силой прижал к ближайшему дереву.

Тогда у меня было тяжелое состояние из-за того, что я порвал отношения со своей любимой девушкой Леной, я очень переживал это и даже хотел покончить жизнь самоубийством, для чего срезал в Полоцке бельевую веревку. С таким намерением я и пошел из Полоцка в ту ночь пешком в направлении деревни Экимань. Мне попалась навстречу девушка. Когда я ее увидел, то у меня тогда впервые и возникла мысль задушить ее».

Из показаний Геннадия Михасевича

Глаза девушки наполнились страхом, она начала хрипеть и пытаться убрать руки Михасевича со своей шеи. Это было невозможно. Проще было бы разжать челюсти аллигатора, чем убрать руки Михасевича с ее шеи. Животный страх девушки стал первой живой эмоцией, которую испытывали к Геннадию. Никто до этого никогда не испытывал к нему таких сильных эмоций. Этот животный страх, собственное отражение в глазах девушки, ощущение того, что ее тело и ее жизнь сейчас в абсолютной его власти, возбудили его. Никогда он не испытывал ничего подобного.

Ему нравились девушки, иногда у него возникала эрекция, но это скорее вызывало чувство неудобства и стеснения. Никогда до этого он не испытывал такого острого, животного возбуждения. Ощущение того, что жизнь девушки в его власти, невероятно возбуждало. Людмила хрипела и до последнего пыталась вырваться из рук Михасевича, но от этого он только сильнее возбуждался. Постепенно лицо девушки начало приобретать неестественный красный, а затем синюшный оттенок, хрипы больше не доносились из ее горла, а ее руки больше не пытались разжать цепкие пальцы мужчины. Геннадий немного пришел в себя, только когда уложил девушку на траву. Она выглядела все так же прекрасно, все так же напоминала Лену в тот день, когда он впервые пошел ее провожать. На девушке даже было похожее белое платье с запахом и завышенной талией. Лена рассказывала, что она нашла выкройку к платью в журнале Burda, и ее мать, работавшая на текстильной фабрике, помогла ей сшить его. Эта девушка явно тоже самостоятельно сшила себе этот сарафан. Она была все еще так же прекрасна, как и несколько минут назад, когда смерила Михасевича презрительным оценивающим взглядом, но сейчас она больше не сопротивлялась, и она уже больше не могла никому рассказать о том, каков Михасевич в постели, она была идеальной девушкой, для которой он станет последним мужчиной. Геннадий снял брюки, задрал девушке юбку и изнасиловал уже бездыханное тело. Спустя несколько минут, когда дело было сделано, он оделся, засунул руку в карман брюк и сжал все так же лежащий там моток веревки. Это отрезвило его. Сейчас он с ужасом смотрел на лежащий перед ним труп незнакомой девушки и уже представлял, как его ведут на расстрел. Можно получить пятнадцать лет лагерей, если украсть мешок картошки, за убийство может быть только расстрел.

Я не считаю женщину человеком. Я люблю свою дочь, потому что она носит имя девушки, с которой я дружил. Лена. Разрыв произошел не по моей, а по ее вине…

В мае 1971 года поздно вечером я пошел в поселок Экимань, чтобы увидеть Лену на автобусной остановке. Встреча не состоялась. На улице я увидел девушку, которая шла мне навстречу. Поравнявшись, я сдавил ее шею руками. Это был первый случай. Раньше такого со мной не происходило. Тогда у меня возникла обида на всех женщин. Когда она начала царапаться и вырываться, во мне возникло что-то нечеловеческое, так как усиливалась моя ненависть.

Геннадий Михасевич

Каким-то невероятным усилием воли ему удалось унять подступающую панику и трезво оценить ситуацию. Он попытался оттащить тело в сторону, но это оказалось сложно сделать. В этом случае нужно было бы оставить сумки на дороге, а он побоялся. Тащить труп одной рукой оказалось невозможно.

Мужчина в задумчивости обошел тело и достал из кармана веревку. Ботинки девушки мешали, поэтому он их снял и положил в одну из сумок, а веревкой начал связывать щиколотки. Спустя еще несколько минут он оттащил тело с тропинки, ведущей в деревню Экимань, в сторону чащи леса, отломил ветку дерева и прикрыл ею тело. Труп теперь нельзя было разглядеть с дорожки, но стоило подойти ближе, как ты тут же видел часть ноги. В этот момент послышались какие-то голоса, и Михасевичу пришлось сойти с дороги, чтобы подождать, пока пройдут люди. Двое подвыпивших людей, конечно, не заметили ни Михасевича, ни труп. Геннадий подождал еще несколько минут, а потом начал собирать валежник и складывать его возле трупа. Спустя несколько минут труп был надежно спрятан среди переплетения веток. Убедившись, что девушку не видно ни с одной из тропинок, он взял горсть земли и посыпал ею лицо девушки с навсегда застывшей на нем гримасой ужаса.

6

Удушье

Июнь 1971 г. УВД Витебского облисполкома

– Жавнерович приехал, собирай планерку, – сказал кто-то из проходивших мимо по коридору. Кто это был, Борис Лапоревич не увидел, так как проходивший просто сказал это в приоткрытую дверь кабинета и пошел дальше. Лейтенант Борис Лапоревич весь день ждал этого сообщения, поэтому тут же стал звонить по внутренним телефонам, чтобы собрать оперативную группу, выезжавшую по делу Андараловой. С самого утра Витебское УВД стояло на ушах в преддверии приезда знаменитого следователя. Следователь, который вел дело, нервничал так, что за утро успел выкурить целую пачку сигарет, а Лапоревич всю неделю надеялся на то, что Жавнерович наконец выслушает его версию.

Тело девушки нашли 16 мая. Убийства в Витебске образца 1970-х годов случались так редко, что на дело тут же выехала опергруппа из города. В деревню Экимань нужно было ехать больше часа, но дело было действительно исключительным. Несчастную девятнадцатилетнюю девушку задушили голыми руками. Когда Лапоревич вместе с остальной группой прибыл на место преступления, труп выглядел ужасно. Красивая девушка в издевательски белом и перепачканном в земле платье лежала в коконе из веток. Задушили ее пару дней назад, поэтому на теле уже были признаки разложения, а из-за того, что девушку задушили, было совершенно невозможно понять, каким было ее лицо при жизни. Сейчас на посиневшем лице можно было разглядеть только гримасу ужаса.

– Кто так мог поступить? – покачал головой оперативник, разглядывая труп.

– Сумочку, наверное, хотели украсть, – пожал плечами местный участковый, который показал группе место преступления.

– Сумочка на месте, – откликнулся оперативник.

– Значит, сережки, – моментально отреагировал участковый. Сережек на девушке действительно не было, так как уши у нее были не проколоты.

Лапоревич допросил тогда всю деревню. Особенно тяжело давались разговоры с матерью девушки, которая могла только плакать и причитать, но совершенно ничего не могла рассказать о друзьях девушки. Эти причитания еще долго не давали Лапоревичу покоя. Он сделал все возможное по делу, но совершенно не понимал, что делать дальше. Дело у него вскоре забрали, а сейчас вот к ним в Витебский облисполком приехал легендарный Михаил Кузьмич Жавнерович, которого в милицейских газетах прозвали «Белорусским Мегрэ». Лапоревич так долго ждал приезда следователя, что сейчас был разочарован, увидев перед собой маленького, толстого и лысого мужчину со скучающим взглядом.

– Ну и кто, вы думаете, виноват в преступлении? – поинтересовался Жавнерович, когда следователь закончил свой доклад.

– Не знаю, Михаил Кузьмич, но это не ограбление. Мне кажется, что ее задушили просто потому, что хотели задушить, – развел руками Лапоревич.

– Это как же так?

– Некоторым людям просто доставляет удовольствие убивать людей. Помните дело Ионесяна[5]?

Михаил Кузьмич на секунду помрачнел, потом смерил следователя насмешливым взглядом.

– Когда я пришел на работу в прокуратуру, я тоже все время хотел раскопать что-то интересное, но так не бывает. Мне тогда очень доходчиво объяснили, что чудес не бывает, понимаете? Убийца всегда рядом, им всегда оказывается тот, кто уже был у вас на допросе, всегда есть понятная причина. Никаких тебе извращений, это всегда либо выгода, либо личные отношения. Кто у девушки в женихах ходил?

Лапоревич замолк, давая возможность сказать остальным членам опергруппы, расследовавшей дело. Следователь бросил на молодого сотрудника уничтожающий взгляд, в котором не было необходимости. Лейтенант и так чувствовал сейчас себя оплеванным. Михаил Кузьмич Жавнерович заметил эту молчаливую перепалку и усмехнулся.

– Все молодые ищут интересные дела. Это неплохо, это просто примета молодости, – успокаивающе сказал Жавнерович следователю. Лапоревичу стало так тошно, что он без разрешения покинул комнату, в которой проводили планерку. Дежурный сочувственно посмотрел на него и протянул пачку сигарет. Оперативник благодарно кивнул и закурил, усевшись на стул в коридоре.

Планерка продолжалась еще пару часов. В результате Михаил Кузьмич потребовал заново допросить всех ранее допрошенных, но на этот раз «ни с кем не церемониться». Лапоревич был сейчас даже рад, что у него забрали это дело. Он знал, что скажут все те, кого поручил допросить «легендарный следователь». У убитой Людмилы Андараловой была самая обычная жизнь с работой на заводе, мечтами о техникуме и замужестве. Девушка не имела привычки выпивать или крутить многочисленные романы, у нее не было еще крупных сбережений, но откуда им быть в девятнадцать лет? Сумочку рядом с трупом не нашли, да и вряд ли преступник решил убить ее ради содержимого.

Не нужно обладать каким-то особенным талантом, чтобы найти преступника. Его имя всегда есть в материалах дела. Нужно только уметь отбросить лишнее и увидеть это имя, нужно понять, кому и зачем понадобилось насолить человеку, у кого была такая возможность, а затем нужно уметь подловить человека на лжи. Любой человек врет, но преступник поймет, что вы не даете спуска, вам нельзя врать…

Из интервью Михаила Жавнеровича

Лапоревич занялся другими делами, решив больше не лезть в то дело. В конце концов, Михаил Кузьмич имеет стопроцентную раскрываемость, ему уж точно виднее. По большому счету сам лейтенант не верил в это, но сделать ничего больше не мог. Он был уверен, что приезжий следователь прокуратуры еще пару недель подопрашивает всех, кого уже допрашивали, ничего не добьется и уедет к себе в Минск, но лейтенант ошибся. Через несколько дней, когда он пришел на работу, все УВД стояло на ушах. Все что-то обсуждали, переговаривались, бегали со стопками бумаг. Лапоревич уже собирался спросить у кого-нибудь, что тут происходит, когда из дверей кабинета следователя вывели совсем молодого и насмерть перепуганного парня.

– Учись, как надо работать. Удовольствие ему душить девушек доставляет… Просто так убили у него незнакомую девушку. Чудес не бывает, парень, – спокойно и даже насмешливо сказал ему Михаил Кузьмич Жавнерович, похлопывая по плечу. Парень, которого сейчас уводили в камеру, выглядел совершенно перепуганным загнанным зверем. Половина его лица заплыла от удара, и он заметно хромал на одну ногу. Лапоревич за свою недолгую службу уже видел, как выглядят только что написавшие чистосердечное признание убийцы. Иногда они были так же избиты, но никогда не выглядели настолько перепуганными.

– Учись, как надо работать, Лапоревич, учись, кто знает, сколько мне еще служить осталось, – снова похлопал его по плечу Михаил Кузьмич и пошел дальше по коридору.

Лейтенант узнал задержанного, это был парень, живший в деревне неподалеку и имевший не самую положительную репутацию. В свои двадцать лет он нигде не работал, не учился, уже имел срок за разбой, но совершенно точно непричастный к этому убийству, так как в тот день он был в Горьком у родственников. Лапоревич запомнил это, потому что сам звонил на вокзал, чтобы проверить наличие билетов на его фамилию. Глушаков, кажется.

Лапоревич попросил пропустить его в камеру предварительного заключения, где сейчас содержался подозреваемый. Глушаков узнал лейтенанта, который допрашивал его в прошлый раз, и тут же вскочил с койки и скривился от боли в ноге.

– Зачем ты подписал признание? – строго спросил Лапоревич. Глушаков в эту минуту больше напоминал перепуганного ребенка, а не взрослого мужчину.

– У него все доказательства, мои ботинки совпадают со следами на земле, сказал, что если не подпишу, будет расстрел, а так есть шанс выйти живым…

– Какой у тебя размер обуви? – поинтересовался Лапоревич.

– Сорок третий, – оторопело ответил парень. – А в чем дело?

– Ни в чем. У меня просто тоже сорок третий.

* * *

1971–1972 гг. Витебск

– Михасевич похорошел в последнее время, я бы никогда не подумала, что он такой веселый… – заявила одна из девушек, учившихся в сельскохозяйственном техникуме.

– Я всегда считала его симпатичным, – пожала плечами ее подруга.

Михасевич слышал этот разговор и усмехнулся. С того дня, когда он решил повеситься, прошло несколько летних месяцев, во время которых он работал в Дисненском совхозе. Все вокруг замечали случившиеся в нем перемены. Казалось, что он стал общительнее и веселее. Все вокруг списали эти перемены на взросление. Ему уже исполнилось двадцать пять лет, пора бы уже избавиться от детских комплексов и начать взрослую жизнь, работать в полную силу, жену найти, детей завести… Неожиданно на него стали обращать внимание девушки. Кое-кто сам подходил и приглашал его на танцы или начинал расспрашивать о жизни в техникуме. Сейчас вот однокурсницы обсуждали случившиеся с ним перемены. Все это льстило ему, но обычно ему не нравились девушки, которые проявляли к нему интерес. Ему нравились красивые женские фигуры, хотелось иногда с кем-то пойти прогуляться, но он никогда этого не делал. Его пугала перспектива полового акта, вернее, омерзительный женский смех, который он будет слышать после него. Он представлял, как придет на следующий день в техникум и будет видеть переглядывающихся и подсмеивающихся над ним девушек, которые будут обсуждать его мужские возможности. У него был средний темперамент, он не был ни лучше, ни хуже остальных, но в этом вопросе всем свойственно преувеличивать свои возможности, особенно в юности. Если сравнивать свои возможности с разговорами в курилке, то Михасевич сильно проигрывал всем остальным. Если к нему подошла девушка, то, скорее всего, она еще много к кому подходила. Потом она будет рассказывать обо всем случившемся подругам, сравнивать его с остальными. Он понимал, что это сравнение может быть не в его пользу, а еще он помнил то дикое возбуждение, которое испытал, когда сомкнул руки на шее той девушки. Всякий раз, когда какая-то девушка подходила к нему слишком близко, его начинали сводить с ума мысли о том, как бы она хрипела, если бы он сомкнул руки на ее шее. Чем больше времени проходило с того майского вечера, тем чаще у него появлялись эти мысли.

С наступлением осени эти мысли стали появляться чаще. Впереди зима, а значит, он еще несколько месяцев не сможет как-то приблизиться к женщине. Этот срок казался целой вечностью. Причем если в первый месяц Михасевич ждал, когда за ним придет милиция, то спустя время он перестал со страхом провожать каждую милицейскую машину, проезжающую мимо. Спустя почти полгода он окончательно убедился в том, что может убивать безнаказанно, так как никто не будет его искать. А даже если и будет, то как его найти? Он не был знаком с той девушкой. Единственным человеком, который связывал его с деревней Экимань, была Лена, но больше он такой ошибки не совершит. Он не должен ездить в знакомые места. Лучше всего отправиться в Витебск. Это большой город, там легко затеряться, там никто никого не запоминает в лицо.

В основе любого сексуального отклонения лежит неправильное понимание любви. Так высказался однажды знаменитый психиатр Рихард фон Крафт-Эбинг. С тех пор никто так и не смог создать более полного и подробного исследования всех видов сексуальных влечений. В определенном возрасте у человека появляется интерес к сексуальным экспериментам. Обычно они остаются в памяти в категории «вспомнить приятно, рассказать стыдно». Некоторые, впрочем, вспоминать не очень приятно. Годам к двадцати пяти – тридцати человек обычно утрачивает интерес к подобного рода экспериментам. Просыпается вновь поисковая активность только от скуки или из желания обмануть время. Если же у человека не получилось построить близкие доверительные отношения с кем-то, он начинает искать способ обмануть себя или других. В этом случае появляется страсть. Что станет предметом страсти, по большому счету не имеет значения. Одни используют в качестве анестезирующего средства наркотики или алкоголь, другие – сексуальные эксперименты, а третьи увлекаются игрой в рулетку. Все это вполне может помочь человеку отвлечься от пустоты, которая отравляет его жизнь.

Влечение к тому или иному фетишу превращается в проблему в тот момент, когда оно начинает влиять на все сферы жизни человека. Постепенно всё в жизни начинает подчиняться страсти, влечению. Человек, сознательно или нет, путает удовольствие от секса с близостью, а вместе с тем теряет всякий интерес к другим формам сексуального контакта, кроме любимого фетиша. Любители аутоасфиксии больше не могут испытать желание, если их при этом не придушивают. Садомазохист не в состоянии испытать удовольствие без боли, а педофил больше не в силах испытывать влечение к человеку своего возраста.

Во всех случаях сексуальных отклонений речь обычно идет об опредмечивании партнера. Человек воспринимает в этом случае партнера как способ получения удовольствия (нимфомания, педофилия), объект для манипуляций (садомазохизм), но не как равноправную личность. Впрочем, здесь все еще речь про отклонение, но не расстройство. Страсть начинает сжигать мосты, человек утрачивает связь с миром, не связанным с его влечением, а самое главное его расстройство начинает затрагивать права и свободы других людей, переходит грань закона. Рано или поздно любая страсть переходит эту грань. Вопрос лишь в том, захочет ли человек бросить вызов своей страсти? Осознать ее наличие и попытаться с ней сразиться. Одним это по силу, другим нужна помощь, а третьи так и не признают, что в их жизни есть проблема. Последних всегда больше всего.

В каждом человеке есть весь спектр векторов сексуальных отклонений – от вуайеризма до каннибализма. Одни парафилии общество одобряет, другие считаются постыдными, а третьи – незаконными, тем не менее в той или иной форме эти векторы присутствуют в нашей жизни, хотя бы в символической или ритуальной форме (поцелуи вполне можно счесть символом каннибализма). Какой из векторов получит свое развитие, зависит от личных качеств человека, характера психологических травм и способа их преодоления. Геннадий Михасевич от природы был наделен не самым ярким темпераментом, и сексуализированное насилие, которое он наблюдал в детстве, превратило для него секс в нечто грязное и унизительное. Ему казалось невозможным заниматься этим с близким человеком. С детства его преследовал этот унизительный смех за спиной, которым обычно сопровождались тычки и издевки со стороны девочек. Вполне вероятно, это была безобидная ирония, но для человека, который с трудом распознает чувства и эмоции других людей, нет подобных оттенков. Точно так же иностранец обычно с трудом понимает интонацию, оттенки смыслов и игру слов. Этот смех хотелось уничтожить еще до момента его появления, хотелось задушить человека, способного издавать этот звук. Он так остро чувствовал этот гнев и ненависть, что они заменили собой половое влечение. Встретив незнакомую девушку в лесу, он поддался желанию попробовать уничтожить этот смех, почувствовать то, как в его власти отобрать жизнь человека. Это чувство ему понравилось. Страсть перешла грань закона и распространила свое влияние на все сферы жизни. Она подменила собой секс и любовь, отменила возможность создания близких отношений, в конечном счете тяга к разрушению заменила ему жизнь.

В конце октября 1971 года он отправился в Витебск. Несколько часов он гулял по городу, то и дело сжимая в кармане моток бельевой веревки. Когда начало темнеть, он сел в автобус, идущий в сторону окраины города, и сошел на конечной остановке. Прямо от остановки шла узкая тропинка через лесопарк, которая приводила в обособленный район города. Там располагались фабрика с общежитием для рабочих, школа и детский сад, но никакой транспорт туда не ходил. Был уже поздний вечер рабочего дня, на улице было ветрено и промозгло, как обычно поздней осенью. На тропинке ему пока не встретилось ни одного человека, но это только пока. Кто-то пробежит мимо, слишком много людей живет в том районе на отшибе.

Михасевич оказался прав. Через несколько минут вдалеке показалась женская фигура. Девушка спешила на автобус или просто хотела поскорее пройти к остановке, так как в осеннем лесу всем не по себе. Геннадий надвинул свою кепку посильнее на лицо, опустил голову в ворот куртки и медленно пошел навстречу девушке, сжимая в руках уже скрученную в гарроту веревку.

– Не подскажете, сколько сейчас времени? – спросил он, когда они поравнялись. Девушка увидела его только в этот момент, кивнула, а затем начала отодвигать рукав пальто, чтобы посмотреть на часы. Это дало Геннадию несколько секунд.

Он накинул веревку на девушку, но она успела вставить ладони в петлю. Это дало ей секунду форы. Она дико закричала. В лесу что-то упало, послышался звук ломающейся ветки, отчего Михасевич окончательно перепугался. Нужно было поскорее избавиться от жертвы и уходить отсюда, но девушка начала отчаянно вырываться. Звук очередной ломающейся ветки отвлек Михасевича, и в следующую секунду он уже взвыл от боли, так как девушка умудрилась схватить зубами руку убийцы и с силой сжать челюсти. Раздался хруст кости, и на землю закапала кровь. В этот момент вдалеке появился свет фонаря и послышались детские крики. Окончательно перепугавшись, Михасевич отбросил веревку в сторону, так как ему на миг показалось, что его сейчас арестуют, и тогда нужно будет как-то объяснить веревку в руках. В следующую секунду он уже бежал к остановке, а к девушке бежали школьники, чей фонарик так перепугал Михасевича.

– Что случилось? Вам помочь? Это он?! – начали они засыпать ее вопросами. Девушка расплакалась и рассказала о случившемся. Подростки были в ужасе и восторге оттого, что им повезло спасти девушку от насильника, поэтому они чуть ли не силком повели девушку в милицию. Им хотелось, чтобы все узнали об этой истории, чтобы в милиции их похвалили или выдали какую-нибудь грамоту. Перед уходом именно они вовремя вспомнили про веревку, о которой говорила девушка. Еще минут через пять поисков с фонариком в руках им удалось найти удавку, на которой еще не успели высохнуть капли крови Михасевича.

Преступник одной рукой удерживал шнур, но затянуть не мог, второй рукой закрывал мне нос. Мне попали в рот его пальцы, и я их кусала. В ходе борьбы я упала лицом вниз. Он продолжал меня давить. Я кричала. Преступник неожиданно оставил меня и убежал. Оказалось, что мои крики услышали школьники и бежали с фонариком ко мне».

Из показаний потерпевшей К. 29 октября 1971 года

В милиции действительно внимательно выслушали девушку и даже приняли от нее заявление и веревку в качестве доказательства, но дело так и не возбудили за отсутствием состава преступления.

Михасевич добежал до остановки и сел в первый подъехавший автобус, идущий в сторону области. Он был уверен, что больше никогда не решится на что-то подобное, но чем дальше уезжал автобус от того места, тем сильнее в нем разгоралось желание найти новую жертву. Впереди зима. Это последний день, когда еще можно что-то сделать. Уже через пару дней женщины наденут дубленки и шубы, закроют шеи шарфами, а листья вот-вот опадут с деревьев. Нельзя будет ни подобраться незаметно, ни тело спрятать.

Он вышел из автобуса возле деревни Андроновичи и пошел в сторону леса. Немногочисленные пассажиры автобуса с интересом смотрели на удаляющуюся в чаще леса фигуру. Мало ли, человеку в соседнюю деревню нужно, а автобус туда не идет. На этой же остановке вышла девушка, которая помедлила минуту, поежилась от холода и решительно свернула на проселочную дорогу, ведущую в совхоз деревни Руба. Пассажиры ночного автобуса тут же забыли о вышедших пассажирах. Михасевич подождал, пока фигура девушки исчезнет из вида, и пошел в сторону той же дороги. Через минуту он снова увидел силуэт девушки и ускорил шаг. Она инстинктивно пошла быстрее, но все же не решилась бежать. Еще через минуту Михасевич нагнал девушку и напал на нее сзади. На этот раз он действовал быстро. Девушка онемела от ужаса, а когда голос к ней вернулся, на ее шее уже сомкнулись руки Михасевича. Девушка начала отчаянно сопротивляться. Они повалились на землю, но Геннадий был намного мощнее и сильнее, так что выиграть в этой схватке у девушки не было никаких шансов. Мужчина придавил ее своим телом и снова попытался задушить, но сейчас она уже орала во весь голос, буквально взрывая зыбкую тишину леса своим криком.

Шею ее обматывал шерстяной шарф. Геннадий заметил его и в следующую секунду стал в ужасе заталкивать шарф девушке в рот. Крик прекратился. Девушка начала кашлять и задыхаться. Михасевич одной рукой сдавливал ей горло, а другой – зажимал нос. Через несколько минут она уже не подавала признаков жизни.

Воцарившаяся тишина прерывалась только зловещим шелестом листвы осеннего леса. Его всегда пугал этот звук, поэтому он поспешил оттащить тело с дороги, прислонил его к дереву и побежал в сторону остановки. Уже на дороге он остановил попутку, на которой добрался до своего общежития.

Меня пугает шелест листвы. В нем слышится звук приближающихся шагов. Он похож на смех, даже на хохот. Я всегда это плохо переносил. Поля, леса, природа – это все кажется мне опасным и гнетущим. Воздух давит на меня, а в цеху, в доме я чувствовал себя спокойно.

Геннадий Михасевич

В комнату он ввалился уставший, но довольный. Его соседи по комнате решили, что он провел этот вечер с девушкой, и даже начали одобрительно шутить, когда Михасевич пошел среди ночи в душ.

На следующий день он чувствовал себя прекрасно, а случившееся накануне казалось чем-то вроде сна. Он прекрасно помнил все произошедшее, но казалось, что все это происходило с кем-то другим, настолько не похоже все это было на привычную жизнь Михасевича. С того времени он стал ловить себя на мысли, что ему хочется попробовать придушить кого-то из знакомых девушек: однокурсниц, продавщиц в магазинах или односельчанок в родной деревне. Эти мысли по-настоящему его пугали. Во-первых, это точно навело бы милицию на след, во-вторых, это были настоящие люди. Девушек, которых он задушил, он не считал в полной мере настоящими, он не знал их, это были всего лишь объекты желания, а убить знакомую девушку – значило бы для него убить настоящего человека. Ему этого нестерпимо хотелось, но он боялся таких мыслей. Иногда даже по несколько дней не выходил из комнаты общежития, опасаясь самого себя, а потом решил топить бурлящую в нем энергию в спорте. Михасевич записался на бокс, нашел себе подработку и стал намного чаще посещать разные общественные мероприятия. За спортивные достижения его даже рекомендовали принять в комсомол. Узнав об этом, Михасевич был страшно горд собой.

Парень по фамилии Ковалев занимался распределением талонов на дефицитные товары среди спортсменов. Он честно и внимательно относился к своей работе, стараясь никого не обидеть, за что его все уважали. Михасевич часто получал от него эти талоны. Иногда они сталкивались на кое-каких спортивных соревнованиях. Они так и не стали друзьями, но Михасевича стали вскоре приглашать на различные общественные мероприятия, на которых он то и дело сталкивался с этим Валерием Ковалевым. Он всегда был в компании двух друзей: партийного работника, который выглядел намного старше Ковалева, и низкорослого паренька помладше, выглядящего подростком на фоне своих высоких товарищей. Михасевич иногда перекидывался с ними парой слов, но обычно старался быть в компании людей из своего техникума.

К концу учебного года Михасевич уже считался в техникуме своим парнем. У него все так же не было близких друзей, но над ним больше никто не подсмеивался за нелюдимость или его внезапные «болезни», когда он по несколько дней не выходил из комнаты, ходил по общежитию со странным блуждающим взглядом и то и дело покрывался испариной. Мало ли чем человек болеет, все люди разные.

Геннадий Михасевич часто ездил по разным делам в Витебск, мечтал о собственной машине и большом просторном доме. Примерно так же жили и остальные студенты техникума, да и мечтали примерно о том же.

Иногда они с соседями по комнате играли в карты по вечерам, а бывало, что они отправлялись на поиски алкоголя в соседнюю деревню. Обычно эти вылазки оставались самым запоминающимся событием вечера. Девицы из техникума ему все так же не нравились, но больше не раздражали. Кое-кто из них даже пытался с ним поближе познакомиться, но Геннадий не шел на контакт.

В один из вечеров они собирались на дискотеку в Витебск. Танцы проводили дважды в месяц, и этого события ждал весь город и все прилегающие к нему деревни. Геннадий помнил, как даже в его деревне всегда находилось несколько человек, кто отправлялся на эти танцы, а потом еще пару лет рассказывал о том, как там все устроено.

– Я познакомлю тебя с девушкой! – объявила ему девушка его соседа по комнате.

– Не нужно, – смутился Геннадий, но ее это только раззадорило. Она много раз обсуждала с подругами, что Геннадия нужно познакомить с кем-то, да и практический смысл в этом был. Парень все вечера проводил в комнате, а девушке с ее молодым человеком приходилось бегать и упрашивать кого-нибудь освободить комнату на пару часов. Если у Михасевича появится кто-то, все станет значительно проще.

Геннадий не любил танцы, но в этот раз все же согласился поехать. Как только они оказались на танцплощадке, к нему подвели и представили девицу, которая ему сразу не понравилась. Юная и красивая сотрудница текстильной фабрики оценивающе посмотрела на него, но не проявила никакого интереса. В этот момент Геннадию так сильно захотелось ощутить, как она хрипит в попытке сделать последний вдох, что он испугался и поспешил отойти от нее в сторону. В тот вечер он позволил себе выпить лишнего, благо что на танцах всегда находилось несколько человек с припасенным алкоголем.

Танцы закончились в половине двенадцатого, но большинство ребят хотело продолжить веселиться до утра. Пока все решали, куда именно стоит сейчас отправиться, девушка, которую знакомили с Геннадием, объявила о том, что ей пора домой.

В Витебске почти не совершалось преступлений, но здесь всегда было принято провожать после танцев до дома. Обычно в провожатые вызывался кто-то из друзей или ухажеров, но эту девушку, кажется, никто не собирался вести домой.

– Михасевич тебя отведет, правда? – радостно заявил его сосед по комнате.

Лица Геннадия и девушки исказились в одинаково недовольных гримасах, но никто не решился спорить. Геннадий только поинтересовался, где именно живет девушка. Жила она в другой части города, так что идти предстояло больше часа.

– Ты всегда так молчишь? – спросила наконец девушка. Они уже добрых пятнадцать минут шли в гнетущей тишине.

– Не со всеми, – коротко бросил он.

– А почему со мной так себя ведешь? – допытывалась она. – Или погоди. У тебя нет девушки, раз тебя со мной познакомили. А были? В постели тоже только молчишь и сопишь? Или не знаешь?

Она вдруг расхохоталась. Этот звук Геннадий ненавидел с детства. Он буквально сводил его с ума, но девушка продолжала над ним подтрунивать, пока Михасевич не прижал ее к стене забора. Подвыпившая девица застыла в ожидании продолжения. Михасевич сдавил ей горло, но она все еще не сопротивлялась, приняв это за прелюдию. Он сдавил горло сильнее, и она захрипела. Остановиться он уже не мог. Девушка попыталась его оттолкнуть, но эта попытка была обречена на провал. Восьмидесятикилограммовый парень всем весом своего тела придавил ее к забору. Единственной надеждой сейчас были прохожие, которые здесь вполне могли появиться, но провинциальный Витебск уже спал глубоким сном. Вскоре руки жертвы безвольно повисли вдоль тела. Он отпустил ее шею, и она некрасиво упала на землю. Только сейчас к Михасевичу начала возвращаться способность более или менее трезво мыслить. Он убил знакомую. Все видели, как он с ней уходил. Есть по меньшей мере десять свидетелей, которые подтвердят, что в последний раз ее видели в компании с ним. Это жилой район. Нет никакой возможности вырыть яму и спрятать труп.

Он кое-как оттащил тело с дороги, снял с девушки все украшения, забрал кошелек с половиной ее месячной зарплаты и побежал. Мимо проехало несколько машин, а потом еще и прохожий ему навстречу шел. Теперь еще и несколько человек видели то, как он убегал с места, где скоро обнаружат труп. Он немного успокоился и пошел к общежитию уже более или менее размеренным шагом. Пришел он под утро, чем вызвал одобрительные смешки соседей по комнате.

Наутро Геннадий не пошел на занятия. Ему не хотелось, чтобы его вывели в наручниках из учебного класса, а в том, что ему наденут наручники, он не сомневался.

Милиция в тот день не приезжала в техникум, да и на следующий тоже. Кто-то из девушек рассказал, что знакомую нашли задушенной возле ее же дома, но никто даже не вспомнил, что в тот вечер ее пошел провожать Геннадий Михасевич. Спустя неделю он вернулся на занятия, но еще очень долго вздрагивал от каждого резкого звука. Он ждал, что за ним придут, целую зиму. Непрекращающийся стресс сжигал нервную систему. Убийства всегда лишают надежды и рождают страх.

Геннадий все время чувствовал приливы ярости, которую ему было не на кого выплеснуть, а от этого еще сильнее хотелось вновь отправиться на охоту.

Мне неинтересно было заводить какие-то отношения с женщинами. Они казались мне глупыми и неприятными, а когда я ближе знакомился с кем-то, то начинал думать, как ее удавить. Мысли эти пугали, поэтому я старался держаться подальше от женщин, чтобы не навредить. Я не убил никого из знакомых мне женщин, хотя мысли такие возникали постоянно.

Из показаний Г. Михасевича

Зима 1972 года была очень долгой и неприятной. Весь январь держались двадцатиградусные морозы, а в феврале зима медленно и неохотно начала сдавать свои позиции. Только в апреле на неделю вдруг воцарилась более или менее приятная погода. На улице все еще виднелись почерневшие от грязи сугробы, но теперь все же можно было себе позволить выйти на улицу и погулять, а не бегать от одной остановки автобуса до другой. К моменту этой оттепели Михасевич уже сходил с ума от желания подкараулить девушку и услышать, как она задыхается. Как только потеплело, он решил выйти на охоту. Это было необдуманно и преждевременно, но он уже начал бояться, что не сможет больше себя контролировать в обычной жизни, поэтому пятнадцатого апреля он сел на электричку до Витебска и вышел на железнодорожной станции Лучеса на окраине города. Было еще светло, когда он увидел подходящую девушку. Он огляделся, убедился, что в округе никого нет, и стал ждать, когда девушка пройдет мимо него. Михасевич был одет во все черное, а на голове все еще была шапка-ушанка с по-деревенски поднятыми вверх ушами. В этом виде он был практически невидим в весеннем лесу. Издалека его фигура сливалась с переплетением голых веток деревьев.

Девушка не заметила Михасевича, не успела закричать, когда руки убийцы сомкнулись на ее шее. Когда девушка замолкла, он разжал ладони, и ее тело некрасиво упало на землю. Это новое чувство, которое он испытал, когда она упала, ему понравилось. Он не имел ни с кем сексуальных отношений все эти месяцы, поэтому ему захотелось проверить свою мужскую силу, но на улице все еще было слишком холодно, чтобы осуществить этот план. Да и прошло в этот день все слишком быстро, чтобы Михасевич смог прочувствовать этот момент, о котором он думал вот уже несколько месяцев. В общежитие он вернулся не вполне удовлетворенным и буквально сразу стал представлять себе следующее нападение. Железнодорожная станция казалась ему лучшим для этого местом. Она располагалась на пустыре, и чтобы пройти к жилым домам, нужно было пройти через пустырь и небольшой лесок. При этом от станции отходило огромное количество тропинок, а следовательно, шанс встретить на ней кого-то снижался. Подкараулить девушку на любой из этих тропинок не представляло труда. Увидеть его издалека было почти невозможно, а значит, никаких свидетелей здесь быть не могло, а девушку ждать пришлось бы недолго. Электричка останавливалась здесь раз в два часа.

Мысли об этой станции Лучеса не давали ему покоя. Несколько раз он даже порывался поехать туда, но поездки откладывались из-за разных мероприятий, соревнований и экзаменов. Этот Валерий Ковалев поставил его в качестве участника на городские состязания по бегу, на которых нужно было обязательно присутствовать. Несколько раз звонили из дома и требовали, чтобы он обязательно приехал по каким-то неотложным делам. Сдав экзамены, он вернулся в родную деревню Ист и занялся привычной помощью по дому. Несколько раз он уезжал по делам в Витебск. В электричке ему пару раз встречались знакомые: то однокурсники, то парень, знакомый по спортивным соревнованиям, то компания знакомых ребят, собирающихся на пикник, выйдет на станции Лучеса.

7

Лучеса

1971–1973 гг. Витебск

Валерий Ковалев, Николай Янченко и Владимир Пашкевич считались неразлучной троицей. Люди часто дружат по трое. Сначала складывается пара лучших друзей, а потом к ним примыкает кто-то третий. Иногда это случается спустя какое-то время, а иногда в тот же день. Это не имеет значения. Однако всегда в такой компании кто-то один держится в стороне. На это обычно редко обращают внимание, да и никто не признается, но это всегда хорошо видно на фотографиях или видеозаписях. Двое лучших друзей обычно держатся вместе, а третий где-то чуть в стороне. Ковалев, Янченко и Пашкевич познакомились в один и тот же день, еще в школе. Ковалев и Пашкевич всегда были высокими и сильными ребятами, на фоне которых щуплый, стеснительный и немного сутулый Николай Янченко казался комичным персонажем. Впрочем, Валерий и Владимир как-то сразу стали защищать парня от нападок одноклассников.

Все полагали, что, окончив школу и разбежавшись в разные стороны, они перестанут общаться, но этого не случилось. Они повсюду появлялись вместе, участвовали во всех соревнованиях вместе и чем могли все время помогали друг другу. Затем у Владимира Пашкевича появилась девушка, а потом и Валерий Ковалев отчаянно влюбился в юную красавицу, которую очень скоро позвал замуж. Казалось, что вот сейчас должна начаться взрослая жизнь, которая обычно разводит друзей в стороны, но и тогда они не потеряли контакты друг друга.

Умом, честью и совестью компании всегда был Владимир Пашкевич. Ему удавалось все организовывать, всех собирать, но, самое главное, он тормозил иногда безумные и абсурдные, но всегда очень веселые выходки Валерия Ковалева, который отвечал в компании за социальные контакты. Яркий, шумный и веселый спортсмен-боксер лет с тринадцати был пределом мечтаний всех девочек школы. Особенного обаяния ему добавляло то, что он как будто не замечал всех этих томных взглядов и нервного хихиканья при своем появлении. Напротив, он всем старался понравиться, в любой компании все силы тратил на то, чтобы всех развеселить, правильно рассадить, а самое главное – рассмешить. У него то и дело появлялись девушки, которых он обязательно назначал на должность самой лучшей, самой умной и самой красивой будущей жены, но вскоре они исчезали, причем непонятно куда. Все эти девушки расставались с ним так же легко и просто, как и появлялись. Причем у Ковалева была уникальная способность расставаться с девушками так, что они продолжали оставаться его подругами. Иногда он с ними ссорился, но эти шумные скандалы обычно заканчивались не менее бурным примирением в комнате какого-нибудь приятеля из общежития. Через пару лет после окончания школы Валерий Ковалев влюбился всерьез и надолго. Это была высокая, красивая и яркая девушка, но поначалу никто не предположил, что это увлечение надолго, однако молодой человек на этот раз был настроен серьезно. Он безумно ревновал ее поначалу и устраивал дикие скандалы, о которых знала вся улица.

– Ты мне не муж, чтобы ревновать, – фыркала девушка, которая тоже не воспринимала этот роман как что-то серьезное.

– Значит, буду муж, – в одну из таких ссор заявил молодой человек, а еще через месяц их расписали в районном ЗАГСе. На скромной студенческой свадьбе были только немногочисленные родственники молодых и с десяток друзей, в том числе и Владимир Пашкевич с невестой, и, конечно, Николай Янченко, как всегда, без невесты, но с заготовками от мамы.

Николай на фоне двух ярких спортсменов казался бедным родственником. Он не был лучшим учеником в классе, не пользовался спросом у девушек, но зато у него были совершенно замечательные родители, которые всегда невероятно вкусно и до отвала кормили каждого гостя, которого приводил в дом их сын. Молодой человек часто попадал в разные передряги, его часто кто-то хотел побить или как-то поиздеваться над ним, а Пашкевичу и Ковалеву всякий раз приходилось вытаскивать его из этих передряг. Впрочем, без Янченко было бы не так интересно, да и без его родителей – как-то голодно.

После школы все стали постепенно устраивать свою жизнь. Пашкевич благополучно отслужил два года в армии, а по возвращении практически сразу поступил в физкультурный техникум. Звание мастера спорта позволило ему это сделать безо всяких проблем. Ковалев был увлечен спортом и постоянно участвовал в различных городских и всесоюзных соревнованиях по бегу, боксу и футболу. Из-за его спортивных успехов ему даже предложили поработать завучем в спортивной школе. Ему нравилось учить детей и еще больше нравилось то, с каким восхищением на него смотрели все его подопечные из спортивных секций. Теперь у него была жена, поэтому нужно было думать, куда двигаться дальше, «строить карьеру», как говорил Пашкевич, но Ковалев откладывал это на потом.

Николай Янченко пока еще не понимал, чем хочет заниматься в жизни. Он получил отвод от армии, поступил в техникум и был в вечном поиске подработки, из-за чего над ним вечно подсмеивались друзья. Впрочем, Ковалев и Пашкевич понимали, что другу было бы сложно в армии. Не самый спортивный, не прирожденный лидер, он бы, скорее всего, ощутил на себе все прелести первых шести месяцев службы, так что к лучшему, что его не взяли, но, конечно, было приятно поддевать друга этим.

– Кто бы говорил? Где твоя повестка? – раздражался Николай на Ковалева.

– Я всегда готов, просто Родине пока не нужен, – веселился Ковалев. На самом деле он договорился о том, чтобы служить в спортивном батальоне, дабы эти два года службы не испортили ему спортивную карьеру.

Все они жили на окраине Витебска, неподалеку от железнодорожной станции Лучеса. Несмотря на то что официально этот район был частью большого города, жили здесь по деревенским правилам: все постоянно заходили друг к другу в гости, собирались во дворах, чтобы выпить за столом возле гаражей, никогда не запирали двери.

* * *

30 июля 1972 г. Витебск

Лето выдалось очень холодным, но сегодня погода немного выправилась. Было все так же холодно и ветрено, нужно было надевать куртку или свитер, но светило солнце и настроение от этого поднималось. Михасевич вышел на станции Лучеса засветло и пошел гулять по бесчисленным дорожкам, отходящим от железнодорожной станции. Он видел, как по одной из дорог шла сначала одна компания, потом другая. Одинокие девушки тоже пробегали, но Михасевич побоялся выдвигаться на охоту, потому что буквально минуту назад по этой дороге проходили трое ребят в спортивных костюмах, впереди которых бежала крохотная, но громко тявкающая собака.

Спустя пару часов, около часа ночи, он увидел впереди девушку, которая инстинктивно вдруг почувствовала опасность и ускорила шаг. Это всегда нравилось Михасевичу. Он почувствовал себя охотником, идущим по следу жертвы. Девушка еще сильнее ускорила шаг, но Михасевич успел ее догнать, повалить на землю и задушить. В этот раз все прошло точно так, как он и хотел. Девушка брыкалась, хрипела и царапалась до самого последнего вздоха. Это так возбудило его, что он расстегнул штаны и решил проверить наконец свою мужскую силу. Половой акт не был его целью, но сейчас ему вдруг остро захотелось сделать это с распластанной перед ним девушкой.

Мне не важно, какая внешность. Красивая или не очень. Да хоть обезьянья. Хотелось душить, чувствовать, как жизнь уходит. Потом мне как-то легче становилось, как будто отпускало. Я даже забывал потом обо всем этом. Как будто сон какой приснился.

Геннадий Михасевич

Когда Михасевич уже застегивал штаны, он вдруг с ужасом понял, что напал на открытом и очень проходимом месте. Только сейчас он заметил виднеющиеся в паре сотен метров дома, которые до этого прятались за листвой деревьев. Навстречу ему шла какая-то взрослая женщина с тяжелыми сумками наперевес, вдалеке слышались чьи-то голоса, вдруг возле домов показались трое ребят с бегущей впереди овчаркой, которая уже не казалась столь безобидной, как та маленькая собачка, которую он видел за пару часов до этого. Женщина с сумками уже приближалась, когда Михасевич наспех забросал тело девушки ветками и бросился бежать оттуда. Пробежав пару километров, он все же остановился, чтобы передохнуть и оглядеться. Он бы мог пробежать и десять километров без остановок, но не сейчас, когда у него то и дело сбивалось дыхание от страха. За ним никто не бежал. До него никому не было никакого дела.

8

Ошибки

1972–1973 гг. Витебск

Валерий Ковалев благополучно отправился служить в спортивный батальон, а по факту это означало, что он обязан был два года заниматься тем, что всегда и любил: тренироваться, участвовать в соревнованиях и вовремя ложиться спать. Начальство хоть и недолюбливало Ковалева за его несговорчивый характер и постоянные нарушения устава, но все же ценило. Как ни крути, но парень был не просто одним из ребят, которых по блату устроили в элитную роту, а настоящим спортсменом, который честно тренировался каждый день и честно выигрывал все соревнования по боксу и рукопашному бою.

Когда до конца службы оставалось всего полгода, Ковалева отправили в родной Витебск на первенство по боксу.

– Выиграешь, получишь отпуск, – предупредило начальство.

Жена и родители Валерия были счастливы. Они, правда, считали, что в данном случае его гражданский долг – выиграть, но сам Валерий был просто рад оказаться дома, с любимой женщиной, друзьями и щенком неопределенной породы, которого завели совсем недавно, уже после того, как он уехал служить.

На первенстве он практически все время с кем-то здоровался, разговаривал о том, как идут дела в городе, рассказывал о службе. Кажется, что в тот день он видел практически всех своих старых знакомых: кто-то участвовал в соревнованиях, кто-то приехал поддержать друзей, кого-то привезли насильно от техникумов и ПТУ, чтобы на трибунах было достаточно зрителей. Например, ребята из сельскохозяйственного техникума в основном не участвовали в соревнованиях, но от них приехало огромное количество людей, из которых Ковалев знал только несколько человек, с которыми пересекался на соревнованиях, когда работал завучем в школе.

Каким-то чудом Ковалеву удалось выиграть соревнования, хотя тот даже не очень-то и старался, но, видимо, из-за этих разговоров не успел перенервничать и перегореть, и в итоге выиграл. Знакомые все в один голос говорили, что армия пошла ему на пользу, да и он сам чувствовал себя в прекрасной форме. А впереди было две недели в родном городе, причем в это время можно было позволить себе ничем не заниматься, не искать работу, а просто проводить время с женой и друзьями.

Вечером после соревнований Валерий пошел отмечать победу с лучшим другом Владимиром Пашкевичем. Они вернулись домой глубоко за полночь и тут же вывалились прогулять щенка. Когда они шли по дороге, вдалеке показалась знакомая неуклюжая фигура Николая Янченко. Как-то так вышло, что никто ему не сообщил о приезде Ковалева, из-за чего тот, конечно, был немного обижен. Друзьям было неловко, что так вышло, поэтому они буквально силой потащили друга с собой, чтобы продолжить праздновать отпуск и победу.

Утром Валерия разбудил телефонный звонок.

– Добрый день, это военно-политическое авиационное училище, город Курган, – представился строгий женский голос, – насколько я понимаю, вы вчера выиграли соревнования по боксу?

– Да, верно.

– Не хотели бы выступать за наше училище? Мы можем вам предложить место начальника физподготовки.

О таком Валерий даже мечтать не мог. Очень хорошая должность, да еще в престижном месте с северными надбавками. Если бы не служба, он был бы уже в пути к месту новой работы. Молодой человек даже предположить не мог, что этот путь займет у него пятнадцать лет жизни. Он объяснил женщине, что он должен служить еще полгода, сейчас просто в честь победы ему дали отпуск на пятнадцать дней.

– У нас через пару дней первенство страны. Может, приедешь сейчас за нас поиграть, а через полгода прилетишь уже работать? – чуть помолчав, поинтересовалась женщина.

Валерий согласился не раздумывая. Такой шанс упускать было нельзя. Он тут же сказал обо всем жене и друзьям, и все кинулись собирать вещи. Прямых рейсов до Кургана, конечно, не было, но можно было попытаться успеть, если взять билет с пересадкой в Москве. Получалось, что ему придется провести почти сутки в столице. Неплохое приключение.

Владимир Пашкевич поздравил друга и отправился на работу, а Николай Янченко проводил друга и пошел домой к родителям. Отец был недоволен, что сын опять пропадал неизвестно где с сомнительными друзьями. Мужчина считал лучших друзей сына малолетними преступниками, и тот факт, что они уже давно женились, а Ковалева вот на высокую должность в Курган позвали, разубедить в этом мужчину не мог. Парень немного поспорил с отцом, отвечая на с детства знакомые реплики заранее заготовленными фразами, а потом отправился спать в комнату. Разбудила его только сестра, которая вернулась из школы, он с ней поговорил немного, а потом снова завалился спать. Наутро мама ему сказала, что звонил кто-то от Пашкевичей, требовал его к телефону, но она решила его не будить.

Николай поссорился с мамой из-за этого, а потом перезвонил Пашкевичам, но у них дома никто не брал трубку, а он уже опаздывал на занятия в училище. Когда Николай вышел из училища, к нему подошел какой-то незнакомый мужчина.

– Николай Янченко?

– Да, – тут же напрягся молодой человек. Обычно так спрашивают только официальные органы.

– Вы должны проехать с нами, – заявил мужчина, взяв Янченко под локоть.

– А в чем дело? – Николай попытался выпутаться из рук человека в штатском, но это оказалось не так-то просто.

– Мелкое хулиганство, говорят, вы окно разбили, нужно поехать выяснить все, – вполне миролюбиво отозвался сотрудник милиции. – У вас, кстати, паспорт с собой?

Николай отрицательно помотал головой.

– Тем более паспорта нет. Тоже нехорошо.

– Что за…

– Еще и материтесь, – так же миролюбиво отозвался мужчина в штатском, подводя молодого человека к служебной машине.

Николаю никто ничего не объяснял. Его просто привезли в отделение и отправили в камеру, где ему нужно было сидеть в одиночестве. Пока его вели по коридорам, он успел услышать фамилию «Пашкевич» и понял, что родители все-таки оказались правы и его арестовали из-за каких-то дел друзей. Позвонить родным ему не разрешили, поэтому целые сутки он сидел на тюремной кровати и нервничал – то из-за того, что переживал за родителей, то из-за того, что не понимал, за что его задержали и в чем сейчас обвиняют. Он понимал, что это просто какое-то недоразумение и его вечером же выпустят, когда поймут, что он ничего не делал плохого, но вдруг за эту неделю с мамой что-то случится от беспокойства? Или с отцом, у которого больное сердце?

– А Ковалева когда приведут? – услышал Янченко чей-то недовольный голос.

– Его нет в городе, он в Москве сейчас, у него отпуск из армии, сюда его точно нельзя.

– Что он в Москве-то делает?

– Летит в Курган на какие-то соревнования вроде.

– Летит на самолете? С паспортом?

– На самолете обычно с паспортом.

– Пусть его с рейса снимут.

Теперь Николай окончательно убедился в том, что сейчас страдает за друзей. Поначалу он чувствовал себя мужественным героем, который все сделает для друзей, но еще через несколько часов в нем начало копиться раздражение на подставивших его приятелей. Примерно то же чувствовал и Владимир Пашкевич, сидя в соседней камере. Валерия Ковалева задержали тем же вечером, когда тот хотел пройти регистрацию на рейс до Кургана. Он считался военнослужащим, поэтому его нельзя было арестовать, но можно было отправить на гауптвахту за то, что он был одет не по форме. Строго говоря, в отпуске он мог быть и не в форме, но в аэропорт он приехал в своих ботинках и в перешитых по моде армейских штанах. Конечно, глупость, но настоящих обвинений ему пока предъявить не могли.

Тело девушки возле станции Лучеса обнаружили спустя несколько месяцев после убийства. Единственным свидетелем стала женщина, которая возвращалась с последней электрички как раз в это время. Она видела, как мимо проходила компания ребят, гуляющая с немецкой овчаркой, а может, и не с овчаркой, но с какой-то собакой. Дело вела транспортная милиция, но потом удалось доказать, что место обнаружения трупа не в их ведении, и тогда его передали другому следователю. Никому не хотелось портить свою статистику нераскрытыми убийствами, а где искать преступника, который убил девушку на станции несколько месяцев назад? Он мог быть сейчас где угодно. Спустя год с лишним дело попало в руки прокурора Михаила Кузьмича Жавнеровича. Все знали два главных принципа его работы, о которых он говорил на всех лекциях и даже повторял их местному телевидению, приехавшему снимать трудовые будни лучшего следователя БССР: «любое преступление должно быть раскрыто» и «преступник всегда есть в материалах дела, его нужно только поискать».

Он тут же потребовал найти всех молодых ребят в округе, у которых была собака. Среди прочих там оказался и Валерий Ковалев, у которого как раз в это время появился щенок. Нашлось несколько человек, которые подтвердили, что видели несколько раз этого парня бегающим кросс по утрам. Расспросив соседей, выяснилось, что парень недавно приехал в отпуск из армии и отмечал это событие как раз с двумя своими друзьями. Через час он уже созванивался со своими знакомыми из армии, чтобы Ковалева отправили на несколько дней на гауптвахту, а потом доставили к нему на допрос. Уже взрослая собака Валерия была смесью ягдтерьера с чем-то очень маленьким и лохматым, а на овчарку он был похож только тем, что пес тоже гавкал. Иногда Валерий действительно бегал по этой дороге по утрам, но ни в тот день, ни в какой-то другой в последние полтора года он не ходил по этой дороге.

* * *

1972–1974 гг. Витебск

Геннадий Михасевич благополучно заканчивал обучение в техникуме. После получения диплома ему предстояло отработать три года в совхозе, который дал ему направление. Проблема заключалась в том, что, оказавшись в родных местах, ему будет сложно найти повод уехать куда-то. Сейчас это обстоятельство приводило его в панику. Если он долго не выходил на «охоту», то начинал в каждой девушке видеть объект желания. Общаясь с однокурсницей, преподавательницей или продавщицей в магазине, он все время смотрел на шею своим блуждающим взглядом и постепенно начинал улыбаться, представляя, как сомкнет руки на этой шее, как жертва будет хрипеть и сопротивляться. Это пугало не только собеседников, но и его самого. Тем не менее, если он долго обходился без «охоты», такие эпизоды случались все чаще.

Чтобы как-то отвлечься и отрезвить себя, он стал пристально изучать криминальную хронику местных газет. Он знал, что за прошлое его убийство арестовали каких-то трех молодых ребят, одному из которых не повезло быть завучем в спортивной школе. Сейчас по всему Союзу учителя собирали подписи в поддержку смертной казни человеку, опозорившему славное имя школьного учителя.

– Оно и понятно, пришел из армии, выпил лишнего, захотелось девушку, – сказал его сосед по комнате, когда услышал об этой истории по радио.

– Ну не душить же, – усмехнулся Михасевич.

– Так она бы в милицию пришла, рассказала обо всем. Не повезло парню, что тут скажешь, – покачал головой однокурсник Геннадия.

Примерно так думали все в техникуме, когда слышали об этой истории. Девушка сама виновата, какой черт понес ее гулять по лесу ночью? Почему она не спряталась при виде молодых парней? Да еще в платье гуляла, понятно же, что на неприятности нарывалась. Постепенно примерно так начал думать и Михасевич. Прав был отец, когда рассуждал о гнилой женской породе, которая всегда ищет самца получше и место потеплее.

В отличие от отца Геннадий Михасевич не ненавидел всех женщин поименно, он презирал женщин в принципе, но он не воспринимал знакомых представительниц женского пола как тех самых женщин, которых он ненавидел. Знакомые были для него людьми. Кто-то ему нравился, кто-то – нет, но то были люди. «Охоту» же он вел только на безликих женщин, которых не знал и предпочитал не считать их за людей. Он искренне сочувствовал ребятам, которых обвиняли в убийстве, но предпочитал успокаивать себя тем, что «органы» во всем разберутся, а если нет, то в этом уж точно виноват не он, а система. Да и не чувствовал он свою вину за смерть девушки. Он помнил тот день, помнил, как она хрипела, но все это сейчас казалось чем-то вроде сна или наваждения. Все это казалось слишком непохожим на настоящую жизнь, в которой он посещал лекции, работал и помогал родителям.

Перед выпускными экзаменами он вновь поехал на окраину Витебска, чтобы в последний раз поохотиться и навсегда покончить со всем этим. Раз тех ребят арестовали, значит, органы все же обратили на эти дела внимание, начали расследование. Он предполагал, что и на прошлые убийства заводились дела, но об этом не сообщалось в криминальной хронике, их не обсуждали, до Михасевича не долетало никаких новостей о расследовании. С одной стороны, он был этому рад, но, с другой, он сожалел, что ничего не знал о расследованиях, так как эти новости будоражили его не меньше, чем сами убийства.

Он приехал на окраину Витебска еще засветло. Апрель в этом году выдался еще более холодным, чем в прошлом. Весь месяц температура держалась около нуля градусов, поэтому люди не спешили сменять зимние вещи на осенние. Михасевич успел замерзнуть, высматривая подходящую девушку. Постепенно темнело, а он продолжал бродить по дорожкам возле железнодорожной станции, когда вдалеке показалась женская фигура. Он ускорил шаг, чтобы успеть напасть неожиданно.

Девушка вскрикнула, увидев перед собой мужчину в шапке, но в следующую секунду он уже сдавил ей шею руками. Она хрипела и сопротивлялась недолго.

Через пару минут все было кончено. Когда он убрал руки с шеи, тело девушки безвольно упало на землю. Ему показалось, что он слышит какие-то посторонние звуки, поэтому бросил какие-то ветки на тело и поспешил уйти с места преступления. Из-за этого он не смог получить нужный «заряд энергии», который он обычно чувствовал после убийства, да и проблем на работе хватало. Начальство все время делало ему выговоры за нерасторопность, да и вообще в мастерской его недолюбливали за нелюдимость. Он остро на это реагировал и в последнее время стал плохо спать, но этим он только нарывался на насмешки отца, жить с которым он больше не мог, но и уехать не было возможности, так как он обязан был еще год проработать в родном совхозе. Естественно, никакой надежды на собственное жилье не было. Геннадий был холостым, жил с родителями, никто бы ему не выделил не то что дом, но даже комнату в общежитии для рабочих. Все это придавливало его, а единственным способом разрядки для него уже была только «охота».

В сентябре 1975 года он снова стал ездить на «охоту». По выходным он шел на остановку в Полоцк и садился на тот автобус, который подъезжал первым. Несколько раз он ездил без особенного результата. В один раз ему не удалось найти подходящее место, в другой – его спугнули грибники в лесу, а в третий раз девушка успела вырваться и убежать. Гнаться за ней он не стал. В конце сентября ему повезло. Он сел на автобус, идущий в сторону деревни Глубокое. Он знал эту дорогу. В этой деревне находился крупный завод, производящий кое-какие запчасти для его завода. На одной из остановок ему понравилась местность. Деревня Нача, возле которой располагалась остановка, начиналась метрах в пятистах от остановки. Со всех сторон кроме дороги рос довольно густой лес, так что подкараулить здесь жертву было бы несложно. Он вышел из автобуса как раз в тот момент, когда водитель уже хотел закрыть двери.

Михасевич пошел по одной из тропинок, а затем стал без разбора петлять по паутине троп в небольшой роще между остановкой, деревней и совхозом. Тут он услышал характерный звук мотора и поднял голову. Из автобуса выходила молодая женщина с тяжелыми сумками. Она явно возвращалась из Полоцка с покупками. От тяжести сумок она плохо разбирала дорогу и практически ничего не видела перед собой, да и сумки выглядели крайне заманчиво.

Он дождался момента, когда женщина оказалась скрыта от дороги деревьями, а затем подскочил к ней.

– Не подскажете, сколько времени? – спросил он, заметив ремешок часов на руке. Женщина услышала вопрос, но даже не подняла голову, чтобы посмотреть на человека, выскочившего на нее из леса. Она с трудом поставила сумки на землю, но в тот момент, когда она посмотрела на циферблат часов, Геннадий уже повалил ее на землю и стал душить. Женщина хрипела и сопротивлялась недолго. Через минуту или две она затихла. Он оттащил тело в кусты и пошел к сумкам женщины, которые так и остались валяться на дороге.

В последнюю секунду он зачем-то обернулся и остолбенел от ужаса: из веток, которые он только что накидал на тело, сейчас вытягивалась женская рука и беспомощно шевелилась, как слепой котенок в корзинке.

Прошла минута, прежде чем Михасевич смог совладать со страхом. Он сжал сложенную в кармане бельевую веревку и в панике стал озираться по сторонам в поисках какого-то решения. В эту минуту он заметил блеск чего-то металлического возле дамской сумки, валявшейся вместе с двумя сумками с продуктами прямо на дороге. Это были ножницы. Мужчина успел схватить их ровно в тот момент, когда женщина уже поднялась и начала в ужасе кричать о помощи. Михасевич повалил ее на землю и стал наотмашь без разбора бить ее ножницами из медицинской стали.

Я стал душить ее руками за шею, женщина сопротивлялась. Я ее задушил и оставил лежащей на земле. Отойдя от нее, повернулся, увидел, что она поднимается. Когда она сопротивлялась, упала ее сумка и выпало все, что в ней было. Я схватил… ножницы и стал наносить женщине удары, бил куда придется, и не один раз. Задушить ее сил больше не было. Я только один раз могу удавить, дальше нужно какое-то время, чтобы отдышаться. Душить два раза подряд очень сложно.

Из показаний Г. Михасевича

Когда все было кончено, он все же достал веревку и затянул на всякий случай ей веревку на шее так, что лицо посинело и почти утратило человеческие черты. Подождав еще несколько минут, он все же ушел, твердо пообещав себе больше никогда не «охотиться». Про найденную девушку никто ничего не писал, и постепенно он начал успокаиваться.

* * *

1972–1973 гг. Витебск

Владимир Горелов, тридцатилетний грузный мужчина, родился и вырос в Витебске. У него были добропорядочные родители, прожившие всю жизнь вместе, и младшая сестра. Вскоре после училища он женился на приятной девушке, воспитательнице детского сада. Они жили вполне дружно. Мать и сестра Владимира недолюбливали невестку, но в ненависть это чувство не перерождалось. В 1972 году неподалеку от дома мужчины нашли задушенную и изнасилованную девушку. Единственным свидетелем был мужчина, который вроде бы видел молодого скуластого парня рядом с местом преступления.

Милиция пошла в обход допрашивать всех жителей окрестных домов. Владимир тоже попал в поле зрения следователя. Он подходил по возрасту и описанию свидетеля, но, что еще важнее, он чувствовал себя очень некомфортно на допросе и все время просил дать воды.

Следователь милиции Спириденок и следователь от прокуратуры Михаил Жавнерович стали подробно изучать дело молодого человека, а потом пришли к выводу, что именно он виновен в преступлении, больше было просто некому.

– Убийца всегда рядом, нужно только увидеть его в деле, – задумчиво проговорил Михаил Кузьмич накануне ареста Владимира. Они решили арестовать его за хулиганство и допросить уже более подробно.

Михаил Кузьмич всегда славился своим умением вести допрос, которое он оттачивал годами. Главное правило он усвоил очень хорошо: допрос – это не интервью, допрос нужно вести, точно зная, какие ответы ты хочешь получить. Если подозреваемый почувствует, что следователь в чем-то не уверен, то тут же этим воспользуется. Обычно невиновные люди на допрос все-таки не попадают, да и все люди, по его мнению, были способны на преступление, а следовательно, и отношения требуют соответствующего.

Признание всегда считалось в юриспруденции «царицей доказательств». Конечно, в юридических вузах учили иначе, но Михаил Кузьмич сначала стал работать в органах и лишь затем поступил учиться, поэтому делил на десять содержание лекций. Чистосердечное признание сразу снимало все вопросы у судей и прокуроров, вот только добиться его бывало непросто.

Если все вокруг будут говорить вам, что вы сошли с ума, то самой здоровой реакцией будет поход к психиатру. Человек определяет и оценивает себя по тому, как к нему относятся люди. Именно поэтому для разговора с подозреваемым так важен был арест. Дезориентация в пространстве и времени делает человека максимально податливым и послушным. По факту подобный стресс откатывает психику на уровень новорожденного, которому жизненно важно найти человека, которому можно довериться. Лучше всего если в этой роли выступит следователь, но иногда бывают полезны и осведомители.

Театр, как известно, начинается с вешалки, а допрос – с тюремной камеры. Михаил Кузьмич использовал метод двойной и коллективной посадки, чтобы подготовить подозреваемого к выходу на сцену. Человека сажали в камеру, в которой уже было два и более арестованных. Один из новых знакомых вдруг проявлял к человеку неожиданную доброту и любознательность. За что арестовали? Как было на самом деле? Какую тактику со следователем будешь использовать? Все это сопровождалось сочувственными восклицаниями и ценными советами. Вдруг этого «доброго самаритянина» уводили на «допрос», а другой сокамерник, хранивший раньше молчание, заявлял, что это был стукач. Человек проникался доверием к молчаливому арестанту и все рассказывал. Если человека сажали в камеру с несколькими заключенными, а подозреваемый предпочитал хранить молчание, то его начинали изводить и избивать. Обычно это случалось вовсе не по указке следователя, а из злости на то, что человек не говорит ничего ценного. Для таких подсадных жизненно важно было вызнать сведения, так как именно за эти подробности они могли получить кое-какие поблажки администрации или скостить срок заключения.

Когда в комнату для допросов приводили подозреваемого, Михаил Кузьмич уже знал достаточно о задержанном, чтобы произвести впечатление человека, который знает все. Нужно было только грамотно разыграть блеф, убедить человека в том, что признать вину – в его интересах. И в заключение нужно было убедить человека в том, что «все остальные уже сознались». Человеку свойственно поступать так, как поступают остальные. Можно играть в благородство только до первого предательства, а дальше уже все будут валить всех, нужно будет в этих потоках лжи вычленять крупицы правды.

Избитого, дезориентированного и совершенно потерянного человека приводили на допрос, на котором человек в форме начинает вполне дружелюбно задавать тебе вопросы, успокаивать и уверять, что единственное, чего он хочет, это помочь «заблудшей» душе. Дальше было дело техники. Одни и те же вопросы задавались тысячу раз, пока человек не начинал путаться и запинаться. Здесь следователь тут же вычленял несостыковки в ответах и предъявлял их подозреваемому. В этот момент человек уже сам начинал верить в собственную вину. Впрочем, в абсолютном большинстве случаев так оно и было, убийцами и насильниками оказывались самые родные и близкие, друзья или знакомые. С годами Михаил Кузьмич все больше уверялся в том, что у него талант «видеть убийцу», он утрачивал способность к критическому мышлению. День за днем он общался с ворами и убийцами. Все поголовно уверяли в том, что не виноваты. Спустя пару дней или недель все они признавали свою вину. Предположить, что кто-то из них невиновен, он не мог и не хотел. Даже если человек и не был виноват в одном, он обязательно виновен в другом. Просто так в поле зрения прокуратуры не попадают. Чем дольше он работал, тем больше в это верил. Впрочем, так поступал не только он, так поступали все, кто стремился сделать карьеру в органах. Неуверенные в себе крючкотворы обычно надолго здесь не задерживались.

Когда в семье Владимира Горелова узнали о том, что их близкого арестовали, мать мужчины впала в истерику, а сестра немедленно поехала к жене брата, чтобы выяснить, что случилось. Никто ничего не знал, никто не понимал за какое такое хулиганство могли арестовать тихого и спокойного мужчину, который никогда даже без билета не ездил. Они сидели на кухне, когда раздался звонок из милиции.

– Привезите одежду мужу, пожалуйста. Рубашку там, брюки, – попросил напряженный мужской голос.

Уже намного позже выяснилось, что одежда была нужна потому, что мужчину во время допроса избили до полусмерти. Нельзя было, чтобы он ходил в своей залитой кровью рубашке и пугал сотрудников изолятора, да и эксперт, который должен был взять кровь на анализ, мог куда-нибудь нажаловаться.

Сокамерники, сидевшие с Владимиром в одной камере, уговорили его дать признательные показания, а то в следующий раз его и вовсе убьют на допросе. Это казалось вполне правдоподобной перспективой. Следователь то и дело во время допроса направлял на него пистолет, рассказывая, что он бы таких душителей и насильников расстреливал без суда и следствия. Доведенный до безумия, совершенно не понимающий, что происходит, мужчина на следующий день согласился написать под диктовку о том, как он задушил и изнасиловал девушку.

На следующий день выяснилось, что группа крови Владимира не совпадает с биологическим материалом, полученным с тела жертвы. ДНК-анализ в те годы не применяли, но это несовпадение группы крови и состава спермы было очевидным доказательством невиновности.

– Один насиловал, другой убивал. Как это и бывает обычно, – предположил Михаил Кузьмич на очередной планерке со следствием. – Пусть покажет на того, кто насиловал, дадут меньше срок.

Владимир не знал никого, на кого бы можно было показать, поэтому показания пришлось переписать. Когда Владимира привезли в здание суда, тот неожиданно отказался от показаний. Он понимал, что здесь его уже никто бить не будет. Мужчину отвели в камеру для ожидающих приговора на цокольном этаже здания, где он впервые за долгое время остался наедине с собой.

– Если не согласишься признать показания, тебе высшую меру дадут, понимаешь это? – спросил следователь милиции, спустившийся сюда переговорить с Владимиром. Следователь был в бешенстве. Он не предполагал, что тихий Горелов решится пойти на такой шаг. Владимир же считал, что суд обязательно должен разобраться и найти преступника. Невинных за решетку в СССР никогда не сажали. По крайней мере, он никогда не читал о таких случаях в газетах.

Суд поверил следствию и признал Владимира виновным в убийстве. Сыграло роль и то, что изнасиловал девушку другой человек, имя которого Горелов так и не назвал, поэтому ему дали пятнадцать лет строгого режима. Жена вскоре развелась с ним заочно, а в колонию приезжали только хрупкая мать с младшей сестрой Владимира.

Тихий, мягкий мужчина всегда избегал любых драк и конфликтов. В колонии это качество сочли слабостью и трусостью. Если человек боится удара, его нужно бить. Пока не перестанет бояться. Либо человек встанет и окажет сопротивление, либо умрет.

Администрация колонии старалась пресечь эти избиения в туалетах и камерах, но не сумела вовремя отреагировать, когда Владимира несколько раз находили в бессознательном состоянии в луже крови. В первый же год он лишился одного глаза, а спустя еще несколько лет видеть перестал и второй глаз.

Через шесть лет его освободили как не представляющего опасности человека. Слепой, сломленный и навсегда испуганный и ожесточенный человек обречен был теперь рассчитывать только на помощь матери и сестры. Соседи старались теперь с ними не общаться, опасаясь уголовного прошлого Владимира, да и на работе у всех начались проблемы.

* * *

1973–1974 гг. Деревня Ист. Витебская область

Спустя пару месяцев Геннадий благополучно сдал выпускные экзамены и получил диплом автомеханика. Теперь ему предстояло вернуться в родной совхоз, где для него уже выделили ставку слесаря-автомеханика.

Дисненский совхоз и деревня Ист на несколько сотен домов выглядели точно так же, как когда он уезжал на учебу. Разве что о Лене теперь никто не вспоминал. Девушка несколько лет назад вместе с мужем переехала в другую деревню, и о ней все уже давно позабыли. Зато остались другие бывшие одноклассницы Геннадия, те самые, которые смеялись над ним в школе. Сейчас это были молодые девушки, которые отчаянно искали хорошего и желательно непьющего мужа. Геннадий Михасевич, работавший на вполне почетной должности в совхозе, представлял для них особенный интерес. Над ним больше не смеялись, а кое-кто из девушек даже подходил к нему с какими-то глупыми вопросами или предложениями пойти на танцы. Ничего, кроме раздражения и страха, они у него не вызывали, а уж когда кто-то из них начинал хихикать от стеснения, Михасевич тут же старался куда-нибудь уйти.

Женщины постарше, в том числе и тихая, безответная мать, донимали его вопросами о свадьбе и невесте, о которых Михасевич никогда не задумывался. Он теперь тихо работал в совхозе, а по вечерам спешил домой, чтобы сделать что-то по дому. Этим поведением он вызывал недоумение у всех односельчан. Одни ставили его в пример своим непутевым сыновьям, а другие с подозрением посматривали на него, придумывая самые разные сплетни. Почему двадцатисемилетний парень работает каждый день в совхозе от звонка до звонка, никакого интереса ни к алкоголю, ни к девушкам не проявляет и, кажется, вообще никаких интересов не имеет? Каждый человек чем-то отличается от другого. Если не алкоголь, то хотя бы что-то понятное. Танцы, друзья, коллекционирование марок – да хоть что-то. Геннадий Михасевич либо работал, либо помогал по хозяйству, больше он не занимался ничем. Друзей у него здесь так и не появилось, девушек тоже. Никто просто не мог сказать, что это за человек, и постепенно даже деревенские кумушки утратили к нему интерес. Поговаривали, что девушки его не интересуют потому, что он предпочитает проводить время с мальчиками, но, услышав такое, деревенские мужики так злились, что женщины предпочли не обсуждать больше это. Какая разница? Ни девушки, ни юноши у Михасевича все равно не было, так что и обсуждать было нечего. Кое-кто все еще ставил его в пример своим сыновьям, но по большому счету уже через несколько месяцев после возвращения в совхоз к нему все утратили интерес. Даже разговаривать он стал очень мало. О чем? На работе он был занят ремонтом техники, а дома поговорить было не с кем. Отец говорил все время примерно одно и то же, причем уже не реагировал, если кто-то ему что-то отвечал, а продолжал повторять какую-то свою заезженную пластинку про низость женской породы, плохо убранный дом или предавших его дочерей. Мать всегда была молчалива, да и не о чем ему было с ней разговаривать. Он, с одной стороны, жалел мать, а с другой – презирал ее.

Как комсомолец, общественник, человек непьющий и во всех отношениях положительный, Геннадий Михасевич уже через год стал начальником бригады, а затем и начальником ремонтной мастерской в совхозе. Как руководитель он, конечно, не нравился всем. Мужчины считали, что уж они-то на его месте вели бы себя по-другому. Всякий раз, когда Михасевич отказывался прикрыть кого-то от начальства или говорил что-то неблаговидное на комсомольском собрании, мужчины из мастерской начинали с ним ссориться, а пару раз дело даже доходило до драки. Зато с руководством у Михасевича были хорошие отношения. К нему никогда не было нареканий, он хорошо знал свое дело и соблюдал дисциплину и субординацию.

Постепенно его отпускали мысли об «охоте». Он вспоминал то, как женская рука беспомощно тянулась сквозь валежник, и сейчас ему казалось это просто дурным сном, повторения которого он бы не хотел. Шли месяцы, и его, кажется, захватили проблемы совхоза и ремонтной мастерской, но через год, в 1974-м, у него все чаще стали возникать мысли о том, что было бы неплохо выбраться куда-то. Желание найти новую жертву усилилось, когда ему нужно было поехать по делам в племсовхоз «Двина», всего в полутора часах езды от его дома. Впрочем, прямой автобус туда не ходил, а машины на тот момент у него все еще не было, поэтому на дорогу пришлось потратить значительно больше времени.

Места возле Полоцка ему понравились. В этот совхоз ему приходилось ездить еще несколько раз, и каждый раз он задерживался там, чтобы побродить по лесу, изучить местность. Он приезжал заранее и выходил за несколько остановок до совхоза, чтобы пройти туда через лес. Если же назад нужно было возвращаться без груза или техники, то он обычно гулял и после встречи с руководством.

Какое-то время он гнал от себя мысли об «охоте», но потом снова стал брать с собой бельевую веревку «на всякий случай», а вскоре этот случай ему подвернулся. Он увидел идущую по лесу девушку, как раз когда возвращался из совхоза. Был поздний вечер, а Михасевич знал, что это достаточно уединенное место и сейчас здесь вряд ли пройдет кто-то лишний. Эта тропинка вела от остановки к совхозу. Он недавно проходил по ней и никого не встретил. Следовательно, еще полчаса здесь никто с той стороны не появится, а если бы с этой девушкой кто-то вышел из автобуса, они бы шли вместе. Он подождал, пока девушка с ним поравняется, и напал, успев сразу схватить ее за шею и толкнуть к дереву. Девушка начала сопротивляться и хрипеть, но очень быстро потеряла сознание. Когда девушка перестала хрипеть, он достал веревку, скрутил ее в петлю и затянул на шее девушки. Убедившись, что она больше не придет в себя, он оттащил тело вглубь леса и свалил его в какую-то яму. Домой он возвращался в приподнятом настроении. Он был доволен тем, как все быстро и легко прошло, и уже планировал следующую «охоту».

– Что ты так поздно возвращаешься? С девкой был? – недовольно проворчал отец, когда Геннадий зашел в дом. Как оказалось, отец в этот вечер выпивал в компании нескольких друзей из совхоза, поэтому сейчас на Геннадия с любопытством смотрело несколько пар глаз. От такого пристального внимания к своей персоне ему стало не по себе. Он попрощался и отправился к себе в комнату. Скоро должны были закончиться три года, которые Михасевич обязан был отработать в совхозе, так что можно было искать себе новое место, причем желательно в другом совхозе. На ум тут же пришел совхоз «Двина», специализирующийся на разведении племенного рогатого скота. Животных он любил, а там их было очень много, да и с продуктами будет попроще, всегда будет иметь дома много молока и мяса. Спустя еще месяц он вновь отправился в совхоз «Двина» и поинтересовался, не открыто ли у них какой-то вакансии. Оказалось, что им требуется мастер-наладчик ремонтной мастерской. Председатель совхоза был рад, что к ним готов переехать работящий и непьющий сотрудник, поэтому пообещал Геннадию быстро выдать ему комнату в общежитии, а возможно, даже поспособствовать получению машины.

– Если б ты женат был, то можно было бы и о квартире подумать, но одинокому только комната положена, – развел он руками и подмигнул напоследок. Михасевич поблагодарил мужчину и отправился домой.

Как только весть о том, что Геннадий собирается уйти из совхоза, долетела до Модеста, тот стал изводить сына упреками. Особенно неприятно было слышать сравнения себя с сестрами, которые практически ни разу не приезжали домой с тех пор, как вышли замуж. Вроде бы одна из старших сестер жила совсем рядом, в часе езды от дома, но приезжать хотя бы к матери женщина все равно не спешила. Буквально через месяц после «охоты» Михасевич снова начал брать с собой бельевую веревку и уезжать «прогуляться» на целый день. Через неделю в окрестностях Полоцка нашли еще одну задушенную девушку.

9

Приговор

1974–1975 гг. Витебск

– Я всегда говорил, что эти Ковалев и Пашкевич до добра не доведут, – сказал отец Николая Янченко, когда сына увезли в милицию. Все это происходило на глазах у всей улицы, поэтому уже к вечеру все вокруг судачили о произошедшем, а уж когда стало известно, что ребят обвиняют в убийстве и изнасиловании, то родителям Янченко пришлось совсем несладко. Мать молодого человека каждый день приходила в СИЗО, но ее не пропускали дальше проходной до тех пор, пока с ней не приехал муж и не пообещал написать жалобу на всех сотрудников. Тогда дежурный сжалился и пообещал сделать все возможное. Посетителей к Янченко так и не пустили, но зато дежурный принес несчастным родителям тетрадный лист, на котором было почерком их сына нацарапано несколько строк. Это хоть как-то их успокоило, а Николая Янченко в этот момент повели на очередной допрос.

– Ну что, Николай, ты ничего не припомнил о той ночи? – поинтересовался Михаил Кузьмич Жавнерович, когда молодого человека усадили за стол.

– Я ничего не делал, просто встретил приятелей да и все, – начал всхлипывать Янченко.

– Николай, я верю, что ты не делал ничего незаконного, но пойми, раз ты здесь, ты все равно понесешь наказание. Так у нас система устроена, что если на кого система правосудия обратила внимание, то тому придется понести наказание. Вопрос только – за что. Я же вижу, что ты хилый, неспортивный парень, да еще и моложе приятелей. На сколько? На год?

– На два, – молодой человек стал успокаиваться от этого мерного, спокойного отеческого тона, которым говорил следователь.

– Да вот еще и на два года моложе. Ты бы и хотел, просто не смог бы ничего сделать. Допускаю, что твои друзья той ночью встретили женщину, изнасиловали и задушили ее, а тебя уже потом случайно увидели. Похоже на правду?

Янченко недоверчиво кивнул. Такой вариант он даже не рассматривал. Наверное, так оно и было.

– Вот и я так думаю, но сказать так нельзя, у нас и свидетели, и улики есть, что вас трое было. Суд решит, что ты врешь, и даст тебе по максимуму, а ты ведь понимаешь, какой максимум у такого преступления?

– Расстрел?

– Значит, понимаешь. Если ты правильные показания дашь, то суд пойдет навстречу. Все же видят, что ты в этом деле третий лишний. Ну что?

– Я не знаю, что показывать, – честно сказал молодой человек.

– Это ты не волнуйся, там и показывать нечего, а если надо будет, то я тебе помогу. Твоя вина только в том, что ты с этими Пашкевичем и Ковалевым связался. Это тебе и так будет тюрьмы стоить, но хотя бы срок уменьшить я тебе помогу.

Он так мозги закрутил, что я уже и сам начал верить, что это Ковалев и Пашкевич убили, а меня теперь в дело приплетают. Потом, когда уже на место преступления приехали, он меня так спрашивает: «А это здесь две дороги, ты ведь на этой стоял», значит нужно отвечать, что на этой. «А вот они сюда тело тащили?» Значит – сюда. Я уже и не знал, как там было на самом деле. Полтора года прошло, где там мы в футбол играли, где с собакой гуляли. Кто знает?.. Все было бесполезно. Он сразу сказал, что на свободу меня уже не выпустят.

Николай Янченко

Янченко благодарно улыбнулся и снова опустил взгляд в пол. Еще неделю назад он даже представить себе не мог, где окажется. Самым страшным его преступлением было, пожалуй, разбитое окно в школе, да и то по случайности, а не по злобе.

Николай Янченко подписал свои признательные показания, а это значило, что дело почти закрыто. Теперь можно будет козырять этими признаниями на допросах Пашкевича и Ковалева. Они поотнекиваются да и сознаются.

С Пашкевичем этот номер не прошел. Жавнерович пытался с ним сначала по-хорошему договориться, потом попросил, чтобы его допросили «с пристрастием», но даже после недели таких допросов Пашкевич упорно говорил одно и то же: не знаю, ничего не делал, ни в чем не виноват.

– Хорошо, значит, ты говоришь, что не виноват. Кто тогда, по-твоему, это сделал? – с выражением крайней озабоченности на лице поинтересовался следователь.

– Не знаю. Не моя работа искать преступников, – мрачно откликнулся Пашкевич.

– Ты же знаешь, что у нас уже есть и признания, и улики, зачем ты сейчас комедию ломаешь? – как-то по-отечески спросил Жавнерович.

– У вас не может ничего на меня быть по той простой причине, что меня там не было.

– У Ковалева ведь есть собака, с которой вы вечером гуляли?

– Есть.

– Так вот вас троих вместе с собакой видели как раз возле места убийства. Больше никого там не было.

– Что, и собаку допросили?

– Не ерничай, – разозлился следователь. Пожалуй, он впервые за этот разговор говорил искренне. – Ты же понимаешь, что раз тебя поймали, то тебя осудят. Понимаешь, что тебе грозит?

– А как мне жить, если все будут думать, что я насильник и убийца? Лучше умереть человеком, – вполне спокойно ответил Пашкевич. На этом допрос был закончен. Если бы он начал злиться, плакать или просить о помощи, можно было бы о чем-то говорить, но молодой человек был спокоен. Сказанное сейчас звучало не как импульсивный ответ, но как обдуманное решение. Жавнерович это уважал. Он попросил увести Пашкевича в камеру, а потом позвонил в милицию.

Он прекрасно знал, что это не наше дело. Мы были не первые. Говорил, главное, чтобы люди знали, что преступник наказан, а кто там сидит, Пашкевич или нет, это не важно. Он очень нервничал, когда со мной говорил, даже сигарету не той стороной пытался закурить. Не понимал, как я так себя веду. Если не признаюсь, должен все на других валить, а я ничего не говорил. Не признавал и не валил.

Владимир Пашкевич

– Где сейчас Ковалев? – поинтересовался он.

– На гауптвахте. Его еще пару дней могут продержать и должны будут его выпустить, – предупредил следователь.

– Везите его в изолятор, – распорядился Жавнерович.

– Он сейчас в армии. Его не отпустят, если мы сразу не предъявим обвинение, – предупредил сотрудник милиции.

– Мы предъявим, – недовольно ответил следователь, слишком пристально разглядывая поверхность стола.

Признания Янченко для обвинения было явно недостаточно, но все пошли навстречу, учитывая авторитет Михаила Кузьмича. Раз он считает, что Ковалев виноват, то спорить с этим бесполезно.

Когда в комнату допросов ввели Валерия Ковалева, Жавнерович довольно усмехнулся. Молодой человек выглядел удручающе: губа разбита, глаз заплыл и превратился в сине-красное месиво, он хромал и постоянно держался за живот. Красивый спортсмен-боксер выглядел так, как будто его нокаутировали раз десять подряд. Впрочем, примерно так оно и было.

– Мне нужно позвонить жене, – с порога потребовал Ковалев, заметив телефон на столе у следователя.

– Позвонить всегда успеешь, на то она и жена, – весело подмигнул Жавнерович, надеясь на быструю победу. С Пашкевичем как раз и не повезло, потому что он со своей женой недавно расстался. Ковалеву есть что терять, а с такими людьми всегда проще.

– Я напишу жалобу на неподобающее обращение, в нашей стране запрещены пытки, – резко заявил Ковалев, указывая на свое лицо.

– Это тебе никто запретить не может, но тут нужно всегда смотреть наперед. Жалобу, конечно, примут и рассмотрят, но это дело небыстрое. Представь, что оперативники узнают, что ты нажаловался на их чересчур эмоциональный подход к делу. Они ж точно к тебе лучше относиться не станут, правда? Да и сам посуди. Ты бы отнесся всерьез к жалобе насильника и убийцы? – все так же по-отечески добродушно отреагировал следователь. – Ты лучше расскажи, как все было на самом деле, и тебе легче станет, и нам проще.

– Пока не было суда, я только подозреваемый. Причем никаких доказательств у вас на меня нет, иначе бы вы не требовали подписать признание. Я всю жизнь был уважаемым членом общества, не пил, не курил, без дела не шлялся. С первого класса спортом занимаюсь, аттестат отличный, в школе работал, с детьми спортом занимался, женат, в армии служил. Кому из нас поверят? Кто здесь убийца? – говорил Валерий Ковалев. С каждой следующей фразой он выходил из себя все больше, но ему все же удалось не продолжить эту тираду потоком оскорблений в адрес следователя. Жавнерович смерил молодого человека насмешливым взглядом и продолжил заполнять бумаги. Воцарившаяся в комнате тишина выводила из себя еще сильнее, чем слова следователя.

Михаил Кузьмич принял вызов и сейчас уже считал своим долгом добиться от спортсмена признательных показаний. За все время службы он еще не арестовывал кого-то невиновного, еще никто не уходил от ответственности за свои преступления. Он видел, как нервно сглотнул спортсмен, когда речь зашла о расстреле, видел и то, как он рвется поговорить с женой. Рано или поздно сознается.

На следующий день им устроили очную ставку. Первым привели перепуганного Николая Янченко, который все еще не понимал, что сейчас будет происходить, но подозревал, что что-то плохое. Жавнерович предложил ему угоститься сигаретой, а это дурной знак.

Владимира Пашкевича и Валерия Ковалева привели в кабинет спустя несколько минут. Во главе стола восседал следователь. Справа от него на стуле для посетителей уже сидел Николай Янченко. Валерий посмотрел на Жавнеровича и сел напротив Николая. Владимир уселся по левую руку от Янченко и стал с интересом наблюдать за происходящим.

– Я вас пригласил сюда из-за случившегося две недели назад, как вы знаете. Возле дома Валерия Ковалева была изнасилована и убита женщина. Николай уже рассказал, как все происходило, но я бы хотел услышать от вас подробности, – размеренным тоном начал свою речь Жавнерович.

– Тебя били? – спросил Владимир Пашкевич понуро сидящего рядом Николая.

– Прекратите переговариваться, Владимир, – поморщился следователь.

– Я хочу знать, почему он это подписал, поэтому спрашиваю еще раз: тебя били?

– Пашкевич, тебе вчера мало было? Если мало, то я могу организовать продолжение в смирительной рубашке. Пусть врачи проверят тебя на вменяемость, – спокойно ответил Жавнерович и посмотрел на молодого человека тяжелым немигающим взглядом.

Это возымело эффект. На дворе стояли 1970-е годы. В зарубежных СМИ начали появляться изобличительные статьи о карательной медицине в СССР. Историй, когда активных диссидентов отправляли на принудительное лечение, в лучшем случае набралось бы несколько десятков, но вот психиатрическая экспертиза проводилась по самым разным поводам. Нужно было быть очень смелым, чтобы предпочесть клинику тюремному сроку. Человек, оказавшийся в стенах психбольницы, лишался почти всех прав. Любое его сопротивление лечению могло привести к принудительному лечению сильнейшими нейролептиками, которые могли навсегда искорежить психику. Если же пациент все еще находил в себе силы сопротивляться, его могли ввести в медикаментозную кому, а потом вывести. Так могло продолжаться долго, все зависело от стойкости организма. В прокуратуре каждого считают потенциальным преступником, а здесь всех по умолчанию считали больными. А что с такого взять? Он же даже за себя отвечать не может. Обычно злоупотребляли своей властью не врачи, но медицинский персонал, который был подвластен только главному врачу больницы. Лечение часто ставило крест на всей будущей жизни человека. Даже если ему удавалось выйти из больницы живым и относительно здоровым, он больше не имел права работать там, где ему хочется, водить автомобиль, распоряжаться своим имуществом или воспитывать детей, но самое главное, он навсегда лишался права голоса. Что бы он ни говорил, ему бы уже никто не поверил. Пашкевич понимал, что следователь «позаботится» о том, чтобы в больнице к нему отнеслись особенно «тепло». Вряд ли бы следователь хотел, чтобы его признали невменяемым, но вот три недели ада он мог ему обеспечить.

Если же пациент все еще находил в себе силы сопротивляться, его могли ввести в медикаментозную кому, а потом вывести. Так могло продолжаться долго, все зависело от стойкости организма. В прокуратуре каждого человека считают потенциальным преступником, а здесь всех по умолчанию считали больными.

Николай продолжал слишком внимательно разглядывать поверхность старого деревянного стола, который имел в этом месте несколько отметин от сигарет.

– Хорошо, Владимир, вы утверждаете, что вы этого не делали. Хорошо. Кто же, по-вашему, это совершил? Опишите этих людей, вы же как раз в этом месте проходили, когда убивали эту девушку.

– Мы там даже не проходили, а даже если бы и были, то никого бы не запомнили. Человек же не запоминает лица всех прохожих.

– Это вы так считаете, а вот некоторые люди имеют память получше. Наш свидетель опознал и вас, и вашу собаку породы овчарка.

– Это не овчарка, – встрял Ковалев и насмешливо посмотрел на Жавнеровича.

Очная ставка не привнесла в дело каких-то новых деталей, но было видно, что все уже достаточно напуганы, а это уже была половина дела. Впрочем, на следующий день все снова изменилось.

Валерий сидел в камере с еще двумя арестованными. Все они были значительно старше Валерия, и, кажется, искренне сочувствовали ему. Ковалев без конца рассказывал о том, как изматывает его своими уловками следователь, как на него пытаются повесить дело, к которому он не имел никакого отношения.

– Так, может, твои друзья виноваты, а тебя просто подставили. Не думал об этом?

– Кто? Они не то что на такое не способны, они яблоки из совхоза никогда своровать не могли, – говорил молодой человек. Такие разговоры повторялись чуть ли не по несколько раз в день. Час за часом молодой человек все сильнее начинал сомневаться во всем происходящем. Может, его действительно подставили? Может, они действительно сейчас дают показания против него, а он так и останется козлом отпущения? Он совершенно не помнил тот день, когда все случилось, но теперь уже все воспоминания о свободе казались туманными. Значение имели только допросы, избиения, тюремные правила, по которым теперь нужно было учиться жить.

Каким-то чудом ему удалось уговорить кого-то из охраны передать записку жене. Он коротко объяснял то, что с ним произошло, и просил ее немедленно обратиться в редакцию местных «Известий». До провозглашения лозунга «Гласность и перестройка» оставалось больше десяти лет, но все прекрасно знали, что любая несправедливость закрытого учреждения «лечится» только с помощью шума.

На следующий день его привели на допрос к Михаилу Кузьмичу Жавнеровичу. Валерий с ужасом увидел на столе следователя валяющуюся бумажку с нацарапанным вчера текстом.

– Твое вроде бы? – спросил следователь с неизменной добродушной улыбкой на лице. Ковалев по школьной привычке взял записку со стола и положил в карман.

– Пить что-то хочется, не сходишь за водой, там на подоконнике кувшин стоит.

Валерий чуть помедлил, но потом кивнул и направился к выходу. В ту секунду, когда он оказался в коридоре, на него набросились трое из охраны, завели назад в кабинет следователя и начали избивать.

– Это незаконно, я буду жаловаться, – говорил Ковалев по своей привычке все решать публично.

– Почему же незаконно? Милиция имеет право воздействовать на человека при попытке к побегу, – сказал Михаил Кузьмич. – А твой выход в коридор вполне можно счесть за такую попытку.

Кто больше всех кричит, тот обычно и сильнее всего виноват. Это Михаил Кузьмич давно и хорошо усвоил. В конце концов, Янченко неспроста сказал, что насиловал девушку Ковалев, он же и предложил ее убить, да и собака ему принадлежала.

Следователь решил вымотать подозреваемого, заставить его хотеть только одного: поскорее уехать в колонию. Ковалева каждый день приводили в комнату для допросов все более избитым. Он уже хромал, шел по стенке, страдал от мучающей его лихорадки и постоянно заплывшего глаза, из-за которого он стал плохо видеть. Жена бывшего спортсмена все-таки написала жалобы, из-за которых Михаилу Кузьмичу позвонило начальство и стало интересоваться ходом дела.

Это было уже дело принципа. Жавнерович принял вызов и включился в игру со всеми козырями на руках. Ковалев не ломался. Удара боится только тот, кого никогда не били. Молодого спортсмена и чемпиона по боксу Валерия Ковалева били не раз. Высшей меры наказания он тоже не боялся, так как свято верил в то, что «суд разберется». Несмотря на кажущуюся несгибаемость, следователь видел, что неизвестность, изоляция от родных и близких, постоянные побои и отсутствие еды вымотали молодого человека.

– Валерий, я же понимаю, что тебе не нужно было никого убивать и насиловать. Ты красивый парень, ты бы подошел и познакомился, – начал Михаил Кузьмич в очередной из допросов. Ковалев самодовольно улыбнулся, а значит, провокация удалась. – Твои приятели уговорили тебя на это, а теперь еще хотят, чтобы ты в героя играл и все на себя взял, – продолжил следователь.

– Я не крыса, – взбесился Ковалев и вскочил со стула. Жавнерович не успел ничего сделать, как молодой человек уже потребовал его увести. Так делать было нельзя, но сейчас Ковалеву это сошло с рук.

Следователь был в бешенстве. Он никогда не допускал ничего подобного на допросе. Это его сцена, его спектакль, и никто не имеет права перекраивать этот сценарий. Жавнерович был прав. Следователь должен просчитывать любую реакцию подозреваемого, должен полностью контролировать беседу, а не идти на поводу у преступника. По крайней мере, так его учили на юридическом факультете, а потом и он сам об этом читал лекции. Взгляд следователя упал на написанную корявым почерком записку Валерия Ковалева, которую он написал жене. Молодой человек хотел придать дело огласке, написать в газеты и таким образом отвертеться от наказания. Возможно, сейчас самое время сделать так, как он и хотел.

Жавнерович вызвал к себе жену Валерия Ковалева, чтобы поговорить с ней о судьбе мужа, а потом позвонил в отделение местной газеты. Они давно просили его поговорить с ними, а тут и повод выдался.

Валерия Ковалева оставили в покое на несколько дней. Никто его больше не донимал допросами. Был какой-то следователь из милиции, который все время задавал одни и те же вопросы, но было понятно, что он здесь ничего не решает. Мужчина все время что-то записывал, отмечал, анализировал и сопоставлял факты, которые только что озвучил молодой человек. Иногда он находил такие мелкие нестыковки в его показаниях, что это восхищало.

Спустя почти две недели Михаил Кузьмич Жавнерович снова попросил привести к нему для допроса Ковалева. Теперь следователь был готов к разговору, а вот Ковалев был застигнут врасплох.

– Продолжаешь настаивать на своей невиновности? – весело и добродушно поинтересовался этот толстый пожилой человек, производящий обманчиво дружелюбное впечатление старика. Валерий молча кивнул. – Ну что ж, это твое дело. Хочешь получить высшую меру, тут уж я не буду мешать. Я хочу только, чтобы ты знал две вещи.

Михаил Кузьмич оглядел стол так, как будто бы впервые видел разложенные на нем бумаги. Не найдя на столе того, что искал, Михаил Кузьмич полез под стол посмотреть, не упала ли какая-то бумага, а потом картинно ударил себя ладонью по лбу, открыл ящик рабочего стола и вытащил оттуда газету. Осмотрев ее критическим взглядом, он удовлетворенно кивнул сам себе и протянул издание сидящему перед ним подозреваемому. Валерий не понимал, зачем ему нужно знать, что пишут в газетах. Он бросил взгляд на передовицу и увидел обведенную шариковой ручкой статью. В заметке говорилось о том, что в деле об изнасиловании и убийстве девушки на станции Лучеса обвиняются трое молодых людей, один из которых долгое время работал в школе, учил детей боксу. Далее следовала краткая биографическая справка о жизни Валерия Ковалева и пара патетических предложений о том, как кощунственно, что насильник и убийца учил советских детей.

…Своим примером этот человек опорочил светлое имя советского учителя, а количество детей, которым он успел искалечить психику своими аморальными взглядами на жизнь, не поддается подсчету. В настоящий момент объявлен сбор подписей среди учителей СССР в поддержку того, чтобы приговорить его к высшей мере наказания. В настоящий момент к этому присоединилось больше сорока тысяч советских людей. Вся наша редакция также поддерживает это прошение, так как подобные преступления должны караться по всей строгости закона, а уж если их совершает советский учитель, то нет ему никакого прощения…

– Сорок тысяч? – спросил ошеломленный Ковалев, перечитывая последние фразы заметки. Михаил Кузьмич кивнул. – Положительная характеристика ведь смягчает приговор, разве нет?

– Как видишь, не всегда. Прочитай теперь еще вот это, – спокойно и серьезно предложил следователь, протягивая Ковалеву какую-то официальную бумагу. Впервые за все время создавалось впечатление, что Жавнерович говорит искренне, а не издевается, не играет и не манипулирует. Сейчас ему было не важно, что скажет Ковалев, он наблюдал только за его реакцией, и он заметил животный страх в глазах подследственного. Это было как раз то, что ему и требовалось.

Валерий Ковалев пробежал глазами написанное на бумаге и поначалу не понял смысла написанного. Он ожидал, что сейчас прочитает постановление о вынесении смертного приговора без суда и следствия, на заднем дворе следственного изолятора. Конечно, такого быть не могло, но и сесть в тюрьму за то, что гулял с собакой, тоже как-то неправдоподобно. В бумаге, которую дал ему следователь, было совсем другое. Ковалеву пришлось прочитать несколько раз справку из женской консультации, в которой говорилось, что его жена на третьем месяце беременности. На глазах у него появились слезы отчаяния, а Жавнерович довольно растянул рот в улыбке. Джекпот.

В следующие несколько недель троих подследственных постоянно возили на место преступления, чтобы те показывали, как они убивали девушку. Николай Янченко на этих выездах постоянно вслушивался в намеки Михаила Кузьмича или кого-то из оперативной группы, чтобы говорить только то, что им нравится. С остальными молодой человек предпочитал не разговаривать, считая, что Ковалев и Пашкевич его предали и подставили под статью, а он сейчас пытается хоть как-то выпутаться. Пашкевич обычно молчал, отойдя в сторону. Если к нему кто-то обращался с вопросом, он коротко говорил:

– Я отказываюсь давать комментарии.

Валерий Ковалев только хмуро кивал, если его спрашивали, подтверждает ли он тот или иной факт.

Суду потребовалось несколько заседаний, для того чтобы вынести приговор подследственным. Все в деле было очевидно: показания свидетелей, наличие двух чистосердечных признаний и абсолютный авторитет следователя Прокуратуры БССР. Николая Янченко пожалели и дали всего два с половиной года за молодость, глупость и дурную компанию. Владимиру Пашкевичу дали двенадцать лет колонии, а Валерию Ковалеву, которого признали виновным не только в убийстве, но и в изнасиловании, дали пятнадцать лет заключения.

* * *

1976–1978 гг. Деревня Солоники. Витебская область

В апреле 1976 года Геннадий Михасевич начал работать мастером-наладчиком ремонтной мастерской. Этот совхоз находился вроде бы не так далеко от родной деревни, но места здесь были намного красивее. Рядом протекала большая река, по берегу которой были навешены тарзанки, с которых местные жители любили нырять в воду. Повсюду были поля, на которых пасся скот, да и более или менее крупный город Полоцк был поблизости – всего несколько остановок на рейсовом автобусе.

Михасевичу выделили место в общежитии для рабочих, но еще раз намекнули, что могут поспособствовать и в получении квартиры, если тот найдет себе невесту. Геннадий благодарно улыбнулся, но где искать невесту, он не представлял. Впрочем, белокурая девушка-продавщица в магазине рядом с общежитием показалась ему милой. После нескольких ничего не значащих разговоров с Геннадием девушка сама пригласила его прогуляться по берегу реки. К удивлению Геннадия, общаться с ней было намного проще, чем с однокурсницами из техникума. Это была тихая, скромная белокурая девушка с приятными чертами лица, милой улыбкой и добрым характером. Своей добротой она невольно напомнила ему Лену, воспоминания о которой до сих пор давались ему с трудом.

Они встречались каждый день в течение двух недель. Геннадий обычно заглядывал в магазин после работы и спрашивал, не нужно ли чем-то помочь по хозяйству. Девушка жила в родительском доме. Отец ее давно умер, и вместе, как это обычно бывает, жило три поколения женщин: дочь, мать и бабушка. Естественно, им всегда требовалась помощь во всем. Геннадий привык делать у родителей все, поэтому для него в жизни вроде бы ничего не поменялось.

Спустя пару недель и пару десятков намеков от председателя совхоза Геннадий сделал девушке предложение, а в мае они благополучно расписались и переехали в небольшую квартиру в двухэтажном бараке соседней деревни. У этого жилья можно было бы найти десять тысяч недостатков, но для молодоженов жилье казалось невероятными хоромами, которые, правда, требовалось немного отремонтировать.

Теперь Геннадий по вечерам обустраивал что-то в новом жилье, ремонтировал, переделывал проводку и чинил мебель. Их сексуальная жизнь была далека от того, чего обычно ждут от молодоженов, но вскоре оказалось, что девушка беременна. Узнав об этой новости, Геннадий на несколько дней впал в ступор, но потом все же решил, что это хорошая новость. Он совершенно не представлял, что требуется маленьким детям, но в небольшом двухэтажном бараке было достаточно советчиков и еще больше семей с уже подросшими детьми, которые готовы были поделиться детскими вещами.

Михасевичи казались всем немного странной, нелюдимой, но вполне приличной семьей. Они никогда не приглашали к себе гостей, не имели друзей, да и друг с другом редко разговаривали, но и ничего плохого про них никто бы сказать не мог. Спустя девять месяцев после свадьбы у пары родился ребенок, и здесь Геннадий впервые, наверное, проявил жесткость: он потребовал, чтобы новорожденную назвали самым красивым именем. Он хотел назвать дочку Леной.

Рождение дочери сильно изменило Геннадия Михасевича. Он обожал и боготворил свою девочку. Все соседи по бараку, в котором они жили, завидовали жене Геннадия, видя то, как он проводит с ребенком время. Дочь не могла над ним посмеяться, не могла в силу возраста врать и манипулировать, она была идеальным и самым лучшим человеком, ангелом-хранителем в жизни Геннадия. По крайней мере так ему начало казаться с течением времени. С женой он редко разговаривал на какие-то не связанные с бытом темы, но это не мешало их семейной жизни. Они могли над чем-то вместе посмеяться, подробно обсудить какую-то мелочь по дому. Жена часто докладывала ему обо всех городских сплетнях, а Геннадий редко делился подробностями своей работы, но всегда соглашался что-то сделать по дому, соглашался купить любую ерунду для быта и даже помогал получить талоны на какие-то дефицитные товары.

Мужчины на работе часто обсуждали женщин. По их разговорам можно было сделать вывод, что у любого порядочного мужчины есть как минимум одна любовница. Жена быстро перестала привлекать Геннадия в сексуальном плане. Дело было не в том, что женщина утратила свою привлекательность. Скорее наоборот. С рождением дочери она как будто похорошела и расцвела. Геннадию перестал нравиться сам половой акт. Секс с женой стал казаться ему неприятной, но обязательной процедурой, вроде чистки зубов или бритья. Иногда ему хотелось придушить ее во время полового акта, но женщина быстро срывала его руки со своей шеи, а потом долго кашляла. В такие моменты Геннадий уходил курить во двор, потому что был напуган произошедшим намного сильнее, чем жена.

Примерно раз в полгода он срывался и выходил на «охоту», предпочитая не уезжать далеко от дома, он «охотился» в окрестностях Полоцка, благо в этой местности было много совхозов и фабрик, на которых трудилось огромное количество юных и привлекательных девушек. Всякий раз Геннадий обещал себе, что этого больше не будет, но вновь срывался. Почти всегда он насиловал своих жертв после удушения, хотя этот процесс и не доставлял ему особенного удовольствия, он делал это больше из желания доказать себе, что все еще является мужчиной. С женой у них очень давно не было близости, а эти девушки точно уже не возражали.

Когда душил, то через свои руки от женщин силу черпал. Был сам себе врач. После убийства становилось легче. Особое удовольствие получал, когда жертва трепещется. Оно усиливалось, если женщина сопротивлялась, царапалась, боролась.

Геннадий Михасевич

Чтобы остановить себя и почувствовать тот первый сексуальный восторг, который у него был в первые месяцы после свадьбы, он решил найти себе любовницу. Вскоре он познакомился с приятной одинокой женщиной лет тридцати, с которой он стал иногда проводить время. Сексуальная жизнь с ней была куда интереснее и разнообразнее, но всякий раз, уходя от нее, он чувствовал себя еще гаже. В этих отношениях ни у кого не было чувств. Казалось, что они вместе только потому, что так положено. Женщине нужно было с кем-то встречаться, пока не появится достойный для замужества мужчина, а Михасевич слишком часто слышал, что у любого настоящего мужчины должна быть любовница. Иногда ему хотелось положить руки на шею любовницы и сдавить так, чтобы она захрипела, но всякий раз он одергивал себя. Одно дело совершать нечто подобное с безликими девушками, имени которых он не знает, и совсем другое – сделать такое с женщиной, с которой он знаком несколько месяцев.

Добросердечные соседи быстро доложили жене Геннадия о том, что у него появилась любовница в Полоцке. Она решила не показывать виду, что знает об этом, но стала сходить с ума то ли от ревности, то ли из страха, что муж уйдет от нее. Спустя месяц или два она решилась на крайнюю меру – родить ему второго ребенка. От жены с двумя детьми уходят только совсем уж аморальные личности, по крайней мере так считали в деревне Солоники.

Женщина вскоре забеременела и родила сына, но вопреки ожиданиям Геннадий не питал к сыну столь нежных чувств, как к дочери. Он всегда приносил девочке подарки, исполнял любые ее прихоти, постоянно ходил гулять с девочкой на речку и в парк. Когда девочка подросла, стал постоянно покупать ей какие-то развивающие игрушки, приносить книги из библиотеки и возить в Полоцк, чтобы показать достопримечательности города. Сына Михасевич любил, делал все, что его просила жена, но никогда добровольно не вызывался поиграть с ребенком или погулять с ним.

Вскоре женщина заметила, что Геннадий стал реже пропадать, реже стал возвращаться домой за полночь. Интимная жизнь между ними случалась все так же редко, но, похоже, и в Полоцк к любовнице он больше не ездил. Вместо этого он стал много времени уделять общественной жизни совхоза, присутствовал на всех комсомольских собраниях, организовывал какие-то мероприятия, а потом, в 1978 году, вступил в партию и стал комсоргом. Посещение разного рода партийных собраний тоже стало отнимать время, но зато появилась возможность встать в очередь на автомобиль, который в семье с двумя детьми был очень нужен. Да и должность комсорга всегда предполагала возможность добыть дефицитные товары, в числе которых были и женские сапоги, и редкие продукты, и еще многое другое. Все это теперь семья Михасевичей имела в числе первых. У них появился громоздкий цветной телевизор, о котором тогда все мечтали, новый шкаф и даже письменный стол для детей.

С течением времени женщина смирилась со спокойным темпераментом мужа. Пожалуй, это был единственный минус их семейной жизни. Другие женщины жаловались на общей кухне на своих пьющих и бьющих мужей, которые ни черта не делали по дому, а Геннадий всегда спокойно выполнял любые поручения жены, с удовольствием проводил время с ребенком и никогда не позволял себе не то чтобы ударить жену, но даже повысить на нее голос. Женщина легко могла оставить детей с Геннадием на несколько дней, чтобы уехать в отпуск или к родителям, будучи абсолютно спокойной за их жизнь и здоровье. Ездить отдыхать вместе у них как-то не получалось, да и Геннадий никогда не любил далеко уезжать от дома.

Геннадий ненавидел периоды, когда жена уезжала. В такие дни он начинал в каждой встреченной женщине видеть жертву, и сдержаться ему стоило огромных усилий. Стресс оттого, что он должен отвечать за детей, вести быт и как-то справляться со всеми проблемами, рождал непреодолимое желание уйти на «охоту». Иногда он не мог больше справляться с этим желанием и уезжал куда-нибудь на рейсовом автобусе или попутной машине. Он выходил где-то возле деревни, а потом долго высматривал «подходящую женщину». Всякий раз все проходило быстро и без лишних волнений, но всякий раз желание снова выйти на «охоту» появлялось уже через несколько часов после того, как он возвращался домой. Когда жена была дома, быт съедал львиную часть свободного времени, и у него попросту не оставалось сил для таких вылазок.

Жена Михасевича уезжала часто, но обычно всего на пару дней, чтобы проведать родителей и отдохнуть от домашнего быта. Вскоре Михасевич получил повышение и доступ к техническим машинам совхоза, на которых нужно было приезжать к местам аварий. Водительские права у него были уже очень давно, но водить машину пришлось учиться заново. Он быстро научился ездить на штатном «Запорожце», а вот с микроавтобусом «Техпомощь» поначалу были проблемы. Спустя еще год подошла его очередь на получение автомобиля, и их семья на зависть соседям получила красный «Запорожец», который обычно ломался приблизительно каждую третью поездку. Впрочем, Михасевич ловко его чинил, так что проблем с этим не возникало.

Собственный автомобиль полностью изменил мироощущение Михасевича, подарил ощущение абсолютной свободы передвижений. Теперь он мог себе позволить поехать в любое время дня и ночи, притом куда угодно. Больше не нужно было переписывать расписания автобусов, ждать их по часу, идти несколько километров на нужную остановку. Более того, теперь больше не нужно было уходить на «охоту» в лес, девушки сами шли к нему в руки.

Однажды, когда он возвращался из Полоцка, он увидел девушку, которая отчаянно пыталась остановить попутку. Оказалось, что девушке нужно в деревню, которая располагалась минутах в сорока от совхоза «Дисна», куда он направлялся. Первые несколько километров дороги нужно было проехать по шоссе, а затем свернуть на проселочную дорогу. Справа и слева росли деревья, нигде не было видно ни одного человека, а девушка, кажется, не проявляла никакого интереса к тому, каким маршрутом они едут. Михасевич свернул с дороги, отъехал несколько сотен метров и затормозил. Только в этот момент девушка удивленно повернула к нему голову, но было уже поздно. Убийца успел схватить ее за шею и начал душить. Девушка стала хрипеть, брыкаться и пытаться открыть дверь машины, но все это уже не могло ей помочь. Михасевич задушил ее прямо в машине, а потом выволок труп на дорогу, привычно затянул удавку на шее и замаскировал труп так, чтобы его сложно было найти. Выкурив пару сигарет, чтобы убедиться, что девушка не очнется, он завел мотор и уехал назад, в совхоз «Дисна», где предстояло отработать до конца смены. В тот день он почувствовал такой прилив сил, что решил остаться на вторую и третью смены, чтобы заработать немного денег ко дню рождения дочери.

С появлением машины Михасевич стал часто проворачивать этот трюк и останавливаться, чтобы подвезти девушку. Иногда он действительно подвозил их к месту назначения, но иногда они так и не приезжали домой. Проблема заключалась в том, что его все чаще стали мучить кошмары, в которых его раскрывали. Иногда его арестовывали, а иногда обо всем догадывалась жена. Последнее его пугало даже больше. Как бы он ни хотел, он бы не мог сказать, что бы сделала жена, узнав о его «охоте». Скорее всего, она бы не пошла в милицию, но совершенно точно забрала бы детей и уехала к родителям.

У меня темнело в глазах и нападала ярость. Я садился в машину и ехал по дороге, пока не отпускало, а не отпускать могло долго. Иногда я врезался во что-то, разбивал машину, тогда все проходило. Иначе это могло долго продолжаться. В такие моменты я сам себя боялся. Хотел задушить жену и уезжал. В такие моменты я всех женщин сторонился. Никого из знакомых я никогда не трогал.

Геннадий Михасевич

По области стали ползти слухи о том, что в окрестностях орудует банда, которая убивает и насилует девушек. Эту новость обсуждали женщины на кухне, об этом говорили мужчины, играющие в домино во дворе, и даже в мастерской пару раз обсуждали появление банды насильников. Кое-кто поговаривал, что все это дело рук одного человека, но в это хотелось верить еще меньше.

Подобные слухи пугали его, приходилось теперь жить в ежедневном страхе быть пойманным, но остановиться он не мог, наоборот, когда его жизнь наполнялась излишними стресс-факторами, ему еще сильнее хотелось отправиться на «охоту».

– Что ты делаешь?! – кричала жена, пытаясь отодрать руки мужа от шеи.

Михасевич очнулся только от хрипов женщины. Он тут же убрал руки от горла жены, та схватилась за шею и с силой сбросила мужа с кровати. Михасевич поднялся и стал с ужасом наблюдать за тем, как жена откашливается и растирает шею, на которой уже стали проступать знакомые красные следы удушения.

– Что тебе такое приснилось? – все еще кашляя, спросила она.

– Уже не помню. Прости, прости меня, пойду прогуляюсь.

– Да не переживай, мало ли что могло присниться, – тут же смягчилась женщина, увидев, что муж действительно сильно напуган.

– Мне правда нужно прогуляться. Я скоро вернусь, – сказал он, уже натягивая штаны.

10

«Это ничего, это правильно…»

1979–1981 гг. Витебск.

Если бы Николай Тереня родился в Москве, то его бы называли хиппи, но он родился в одной из деревень Витебщины, и там таких людей называли «неблагонадежными элементами». Он с детства был не очень везучим человеком, который повсюду умудрялся попадать в неприятности. Если он оказывался в компании, которая решила разбить окно в учительской, то хватали именно его. Если он решался достать на уроке шпаргалку, то ее находили еще до того момента, когда он полезет в карман. Врожденная неуклюжесть, замкнутость и стеснительность сочетались в нем с чрезвычайной одаренностью к литературе, умением писать стихи и исполнять их под гитару (главный талант для подростка 1970-х), а главное, совершенно ничем не оправданной добротой к людям. Его представления о честности и порядочности отлично коррелировали с фильмами про разведчиков и героев войны, но очень плохо подходили для жизни.

Сегодня, когда модно иметь какое-нибудь легкое психическое расстройство, а лучше всего депрессию, ему бы поставили шизоидное расстройство личности. В 1970-х годах любой психиатрический диагноз означал сломленную судьбу и проблемы на всю оставшуюся жизнь, поэтому тогда никто ни за что такого себе не пожелал бы.

Он хорошо учился в школе, но то ли из страха перед одноклассниками, то ли из-за большого количества просмотренных на родительском телевизоре фильмов, он часто брал вину за различные неприятности в школе на себя, поэтому в восьмом классе его изгнали из пионеров, а в девятом попросили забрать документы из школы.

Его родители настаивали на том, чтобы тот пошел в техникум на механика, маляра или на какую-то другую полезную профессию, но Тереня к тому моменту совершенно охладел к учебе и связался с компанией беспризорников, сбежавших из какого-то детского дома.

Лет в пятнадцать он впервые убежал из дома на неделю. Вместе с другими подростками они ночевали где-то на природе, искали пустующие дома и вламывались туда, пока кто-то из соседей не догадывался сообщить о подростках участковому, ночевали у друзей, чьи родители неосмотрительно оставили подростков одних. Эта жизнь была наполнена адреналином, приключениями и мелкими правонарушениями, на которых Тереню и так всю жизнь ловили. Нарушали все, но попадался всегда почему-то только он. Впрочем, поначалу ему везло. В первый уход из дома его никто не поймал, а во второй они даже умудрились пропутешествовать на поездах целый месяц.

Состав компании все время менялся. Кто-то уезжал домой, с кем-то ссорились, а кто-то, наоборот, присоединялся. Такая жизнь вдохновляла и опьяняла как в переносном, так и в прямом смысле. Конечно, подростки хотели выпить весь доступный и недоступный им алкоголь.

Пьяные, лишенные родительского контроля, денег и здравого смысла подростки могли натворить все что угодно. Они и творили. Поначалу все это ограничивалось кражей какого-то хлама или продуктов из совхозов, а потом это уже были вещи из домов и квартир друзей, у которых они останавливались, кошельки пассажиров поездов, чемоданы, оставленные без присмотра на вокзале, и тому подобные вещи. Все случайно оставленное казалось им бесхозным и никому не нужным. Тереня не воровал на улице, но мог «случайно» взять что-то ценное из квартиры приятеля, у которого они заночевали. Обычно эти пропажи даже не замечали, но не в тот раз. Молодой человек не заметил, как закончился запас везения, который обычно выдается людям, начинающим новое дело, и вскоре оказался в отделении милиции. В первый раз его просто доставили домой к родителям, но вскоре он снова убежал. Ему уже исполнилось восемнадцать, поэтому в следующий раз он уже получил пятнадцать суток за бродяжничество.

Периодически он возвращался домой, но там мама начинала устраивать ему скандалы, пытаясь призвать его к порядку, заставить пойти учиться или работать. Николай не выносил женских слез и крика, поэтому очень скоро вновь уходил из дома, забрав с собой все найденные в доме деньги или пару украшений. После нескольких таких случаев мама отказалась пускать сына домой, и Тереня вдруг понял, что стал теперь бродягой по-настоящему. Это больше не игра. Осознавать это было страшно, а Николай привык пить, когда страшно.

Через несколько месяцев Николай снова оказался в милиции, и на этот раз все уже выглядело серьезно. Суд не принял во внимание плохую характеристику Николая, но все равно осудил на несколько лет колонии. Мать Николая приезжала к нему несколько раз, но всякий раз это оборачивалось ее слезами, а Николай не выносил вида плачущей матери.

– Не приезжай, пожалуйста, здесь все есть, – успокаивал он ее, когда она приехала к нему в последний раз.

Женщина обиделась на сына, так как считала, что ездит туда ради него. Раз тот просит ее не приезжать, то, значит, пусть попробует выжить в колонии без ее поддержки, посмотрим, как быстро он попросит передачу. Николай не просил, но письма домой писал достаточно регулярно. Он относился к числу таких людей, которым никого не хочется обижать, даже в колонии к нему несколько раз пытались придраться, но он всегда реагировал без страха и агрессии. Обычно человек реагирует на агрессию двумя способами: либо бьет в ответ, либо уклоняется от удара. Николай был слишком неуклюжим, чтобы пытаться уклониться, и слишком миролюбивым, чтобы ударить в ответ. Кто-то из негласных лидеров колонии обратил на это внимание и попросил «не трогать блаженного». К нему и стали так относиться, а вскоре Николай был выпущен на свободу досрочно.

Мать, которая до сих пор на него обижалась, не хотела, чтобы он с ней жил, но Николай по условиям освобождения должен был какое-то время жить дома и вести добропорядочный образ жизни. Хватило его ненадолго. Меньше чем через год он уже снова бродяжничал, а вскоре нашел себе девушку, такую же свободолюбивую, как и он сам. Они часто переезжали, пока, наконец, не поселились в пристройке одного из домов возле Полоцка. Вроде бы хозяин дачной постройки был не против, но соседи на них постоянно жаловались в милицию, поэтому участковый к ним ходил с завидной регулярностью. Впрочем, придраться к ним сейчас было не за что. Хозяин помещения претензий не предъявлял, было очевидно, что денег за аренду помещения они тоже не платят, но и совсем уж аморальный образ жизни они не вели. Зарабатывали они в основном временными подработками, которых хватало на алкоголь и кое-какую еду, а большего им сейчас и не хотелось. Оба они хотели если не пожить семейной жизнью, то хотя бы поиграть в нее.

Когда неподалеку от дома, в котором они жили, убили девушку, то участковый сразу посоветовал прийти по адресу Николая Терени. Им открыла его девушка Людмила, а Николай, оказалось, ушел в магазин.

– Интересно, откуда у него деньги на магазин? – усмехнулся человек в форме.

– А что он натворил? – поинтересовалась Людмила, от испуга даже не попытавшаяся не пустить милиционера в дом.

– А ты не знаешь? – резко осадил ее сотрудник органов. Он видел, что в доме не убрано, повсюду валяются бутылки от водки и пива, а девушка, стоящая перед ним, точно не «студентка и комсомолка», да и красавицей он бы ее не назвал, хотя девушка и была достаточно миловидна, но как будто впечатление неопрятности отнимало у нее право быть красивой, да и право быть свободной, похоже, тоже.

Николай Тереня вернулся через полчаса. Их вместе с девушкой доставили в отделение милиции, предъявив пока обвинение в бродяжничестве. Николай уже не раз сидел пятнадцать суток за подобное, поэтому больше переживал за девушку, чем за себя. Он не испытывал ненависти к милиции, но раньше его никто и не бил. Бывало, он отхватывал от кого-то в КПЗ, но никогда это не были сотрудники милиции. На этот раз все было по-другому. Несмотря на обвинение в бродяжничестве, его провели в комнату для допросов и начали расспрашивать о какой-то девушке, которую он никогда не видел.

– Я ничего не знаю, я даже не знаю, кто это, – не выдержал Тереня, чем окончательно взбесил сотрудника милиции.

Избитого, его отправили назад в камеру, а потом, ничего не объяснив, перевезли в СИЗО. Через несколько дней его привели на допрос к прокурору. Приятного вида добродушный пожилой человек стал задавать те же вопросы. Когда Тереня начал говорить, что никогда даже не видел эту девушку, Михаил Кузьмич Жавнерович усмехнулся и внимательно посмотрел на сидящего перед ним худого, изможденного человека с неопрятной щетиной на лице, которая особенно плохо смотрелась в сочетании с не в меру отросшими и неухоженными усами.

– Ну, раз не видел, так не видел. Зря, конечно, ты это. Девушка твоя вот уже все нам рассказала и подтвердила, но раз ты хочешь гнуть свое, то я не против. Только ты должен понимать, что за убийство и изнасилование, да еще без признания, тебе точно будет грозить расстрел.

– Что? Что она могла подтвердить? – оторопел Николай Тереня.

– Все, – как-то слишком весело отозвался Михаил Кузьмич, – все подтвердила. Как искали жертву побогаче, как ты нападал и душил, как штаны расстегивал, все подтвердила.

В тот раз Николай Тереня замолк на несколько дней. Даже с сокамерниками он не хотел ни о чем говорить. В следующие несколько допросов Михаил Кузьмич приезжал со следователем из милиции и еще с парой человек. Когда Тереня продолжал твердить, что он ничего не видел и никого не знал, Михаил Кузьмич впервые вышел из себя и с силой ударил папкой по столу, а допрос продолжил кто-то из милиции. Этот человек вел себя далеко не так вежливо, а когда Тереня продолжил гнуть свою линию, сотрудник органов кивнул стоящим в углу ребятам, и молодого человека начали избивать. Тереня не сопротивлялся ударам и, кажется, даже не пытался от них увернуться. Полуживого, его снова отправили в камеру, а следующий допрос Михаил Кузьмич вел только в компании следователя, который весь разговор молча стоял в углу комнаты.

– Ну что, Николай, будешь противиться или все-таки сознаешься?

– В чем?

– В убийстве и изнасиловании. Ты же понимаешь, что у нас уже все улики собраны, чистосердечное признание твоей подруги есть. Это признание никому, кроме тебя, уже не нужно.

Михаил Кузьмич достал из папки на столе лист бумаги и развернул его к Терене, чтобы тот прочитал. Это было признание девушки Николая Терени Людмилы Кадушкиной, подписанное вчерашним числом.

– Это ничего, это правильно, – тихо проговорил молодой человек.

– Ты это о чем?

– Вы же ей тоже рассказали, что я во всем сознался? – то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал Николай Тереня.

– Какая разница, что человеку сказали. Невиновный не будет себя оговаривать, – насупился Михаил Кузьмич.

– Вот видите. Я тоже так считаю. А раз она эту бумагу написала, это правильно. Лучше пусть будет одна загубленная жизнь, а не две, – все так же тихо проговорил Тереня.

– Тебе решать, Николай, но ты должен понимать, что тебе грозит расстрел, – обиженно произнес Михаил Кузьмич. – А твоей подруге дадут максимальный срок. Если уж хочешь поиграть в благородство, возьми всю вину на себя.

Стоявший все это время в углу следователь милиции Петр Кирпиченок вдруг потянулся к ручке двери, нажал на нее и вышел в коридор. Николай Тереня согласился дать признательные показания. Тут же на столе появился магнитофон, который стал записывать путаные и противоречивые слова молодого человека.

Мы с Людмилой увидели издалека девушку в пальто. Я предложил отнять у нее сумочку. Людмила согласилась… Когда девушка начала сопротивляться, я просто ее придушил немного. Я думал, знаете, как в детстве будет, она очнется. Она не очнулась. Мы испугались и убежали.

Из показаний Николая Терени

Получив признание, следствие перешло к проверке фактов. Николая с Людмилой привезли на место преступления и попросили показать, как все происходило. Все тот же пожилой толстый человек с маленькими поросячьими глазками и плотно сжатыми в подобие улыбки губами приезжал вместе со следственной группой на поле и наблюдал за тем, как ведут себя Николай и Людмила. Тереня молчал во время таких мероприятий, а вечно заплаканная Людмила говорила то, что от нее хотели слышать.

– Мы убили ее здесь, – говорила она указывая на пустырь.

– Вы уверены, мне почему-то казалось, что вы говорили про близость к деревьям, – спокойно интересовался Михаил Кузьмич.

– Да, я уже просто забыла, возле деревьев, – начинала всхлипывать девушка.

Такие мероприятия проводили целый месяц, но даже тогда следователь милиции Петр Кирпиченок не спешил передавать дело в суд, так как никаких доказательств, кроме сомнительного признания Кадушкиной, в деле не было. Учитывая репутацию Михаила Кузьмича, суд бы, конечно, принял дело к рассмотрению, но подавать такой набор документов было как-то стыдно. Ничего, кроме одного признания перепуганной заплаканной девушки, которая даже не знала, где произошло убийство.

– Когда ждать от вас пакет документов? – поинтересовался в один из дней Михаил Кузьмич.

Следователь стушевался. Он понимал, что глупо так себя вести, но во всей БССР не было на тот момент более влиятельной фигуры, чем маленький толстый человек с неприятными цепкими глазами и сжатым в вечную улыбку ртом.

– На следующей неделе, Михаил Кузьмич, – успокоил его следователь.

Дважды просить не пришлось. Следователь передал документы в суд, оформив пару бумаг не по форме, надеясь, что это заметят и отправят дело на доследование. Никто не заметил, и вскоре Николай и Людмила предстали перед судом.

Громкое дело освещали несколько местных СМИ, поэтому в зале суда всегда было достаточно много лишних людей. Тереня заметил, что почти на каждое заседание приходит какой-то странный светловолосый человек в кепке. Он ничего не записывал, как это обычно делали журналисты, никак не реагировал на слова прокурора, как обычно бывало с кем-то со стороны обвинения, но, самое главное, ни с кем не здоровался и все заседание сидел, опустив голову. Можно было бы подумать, что это кто-то из родственников или друзей Людмилы, но и на это было непохоже, так как на девушку тот почти не смотрел. Если он и поднимал голову, то разглядывал в основном Николая Тереню.

Подсудимый вскоре отказался от своих признательных показаний, заявив, что они были получены незаконно. Это только ухудшило его и без того плачевную ситуацию. Николаю и Людмиле выделили государственного защитника, но адвокат лишь иногда подходил к Терене и настойчиво просил его подписать чистосердечное признание, во все остальное время он просто сидел молча, иногда кивая на какие-то вопросы судьи. Однажды Тереня попросил адвоката позвонить матери. Тот неожиданно серьезно кивнул и пообещал привезти, если понадобится, ее в суд. Мать отказалась ехать, сказав, что ей такой сын не нужен.

– Его могут расстрелять, – тихо уточнил адвокат, когда мать молодого человека уже собиралась бросить трубку. Услышав это, женщина расплакалась.

Николай спокойно чувствовал себя на суде. На протяжении всего процесса он сидел на скамье подсудимых рядом с Людмилой и крепко держал ее за руку. Время от времени он говорил ей на ухо что-то успокаивающее.

Через месяц Николаю и Людмиле вынесли обвинительный приговор. Случилось ровно так, как и предсказывал Михаил Кузьмич. Людмиле дали десять лет тюрьмы, а Николаю Терене вынесли смертный приговор. Все было вполне ожидаемо, кроме реакции подсудимых. Людмила, кажется, даже не услышала, какой ей дали срок, но разрыдалась, услышав про смертную казнь.

* * *

1981 г. Полоцкий район. Витебская область

Уже начинало темнеть, когда справа от дороги вдруг появилась женская фигура. Девушка отчаянно замахала рукой, услышав звук подъезжающей машины. Красный «Запорожец» сбавил скорость и съехал с дороги.

– Как хорошо, что вы остановились. Слышали, что недавно девушку задушили?

– Садись, подвезем, мы потому и патрулируем, что задушили, – сказал человек, сидящий на сиденье рядом с водителем.

За рулем машины был Геннадий Михасевич, который месяц назад записался в местную народную дружину, благодаря чему обзавелся специальным удостоверением и красной нарукавной повязкой. Взамен нужно было три раза в неделю вместе с напарником патрулировать участок дороги между Полоцком и Новополоцком. Этот отрезок как раз пролегал через совхоз, в котором работали Михасевич и его нынешний напарник. В список служебных обязанностей также входили собрания народных дружинников, которые проводил местный участковый дважды в неделю. Ему нравилось это новое увлечение, оно давало ему не только возможность быть в курсе ведущихся расследований, это хобби давало ему куда больше. Работа дружинником давала ему власть и уважение. Ровно то, чего ему так не хватало в жизни.

Лет до двадцати пяти человек обычно хочет изменить мир, потом приходит осознание того, что это невозможно. После тридцати обычно понимаешь, что себя изменить чуть сложнее, чем мир. И в этот момент человек обычно начинает искать хобби, которое станет своего рода симуляцией счастья. Обычно человек ищет только три вещи: власть, деньги и славу. Если человек несчастлив в жизни, то хобби восполняет нехватку одной из этих страстей, дарит возможность почувствовать себя другим человеком, примерить на себя другую жизнь. В советское время исторические реконструкции были не очень популярны, а движения «Стопхам» и «Синие ведерки» еще не начали свое существование, но НКВД, а потом КГБ и ФСБ всегда очень чутко относились к потребностям населения.

Людям всегда хотелось почувствовать себя супергероями, примерить на себя роль вершителя судеб и хранителя порядка. Тех, кому этого слишком сильно хотелось, обычно не брали в органы внутренних дел из-за их особого склада психики. Человек с ярко выраженной эпилептоидностью обычно ревностно следит за тем, чтобы все вокруг следовали их правилам. Они обычно не склонны к тому, чтобы понимать мысли и чувства других людей, так как все должны жить в соответствии с их правилами и законами, если же кто-то отказывается слышать их указания, они легко могут применить силу, нарушить любой закон, чтобы объяснить другому, как правильно. Такой человек легко может окликнуть прохожего, выкинувшего бумажку мимо урны, и опрокинуть на него урну, чтобы только объяснить тому, что выкидывать мусор мимо урны нельзя. Они не способны уяснить одну из главных максим правосудия: наказание должно соответствовать преступлению. По их мнению, каждый нарушитель должен получить максимально возможное наказание за свой проступок. Обычно эта черта очень полезна, если человек делает карьеру в структуре с жесткой иерархией, наподобие армии, но она совершенно противопоказана при работе с людьми. В органы таких людей старались не брать, так как это всегда было чревато скандалами и конфликтами с начальством, но вот использовать таких людей было можно. Еще в царской России стали организовывать народные дружины, а потом НКВД взял этот социальный институт под свой контроль. Народные дружины стали использовать для охраны правопорядка, патрулирования улиц и контроля настроений граждан. Впоследствии дружины перешли в ведение милиции, так как они прекрасно справлялись с контролем и предотвращением мелких правонарушений. Дружинники разгоняли пьяные компании, которые засиживались во дворах, отбирали сигареты у школьников, патрулировали улицы во время массовых мероприятий или по мере необходимости.

В совхозе все вдруг стали обсуждать недавнее убийство девушки, которую нашли задушенной в лесу, и на волне всеобщей паники было решено пустить народные дружины патрулировать город. Геннадий то ли из любопытства, то ли из страха, что милиции что-то известно, записался в дружину. Уже после первого же собрания дружинников страх развеялся, но интерес остался. Ему было любопытно видеть то, сколько лишних усилий милиция предпринимает, чтобы найти «душителя». Только в одном совхозе было организовано несколько отрядов дружин. Это же сотни человек по области! А сколько сотрудников милиции расследует дела, чтобы раз за разом сажать невиновных. Он бывал на судебных заседаниях по делам о задушенных девушках и видел, как государственный обвинитель каждый раз устраивает настоящее изобличительное представление с демонстрацией чистосердечного признания в конце. Михасевич прекрасно знал, что эти люди ни в чем не виноваты, но не понимал, почему они подписывают эти признания, что заставляет их пойти на оговор, который будет стоить им в лучшем случае десятков лет жизни? Впрочем, интереснее всего было наблюдать за тем, как беспомощно суетятся сотни людей, задействованных в расследованиях, которые даже предположить не могут, что все эти убийства – дело рук одного человека. Он всегда страдал из-за того, что никто не замечает его. Сейчас он стал чувствовать себя кем-то вроде привидения. В его руках были судьбы людей, но никто даже не подозревал о его всемогуществе. Вот, эта девушка спокойно села в машину и не посмотрела на водителя и сейчас о чем-то оживленно болтала с его напарником.

– Здесь направо, – попросила девушка, указывая на съезд с шоссе на проселочную дорогу, ведущую к деревне.

– Нельзя, это уже за пределами нашего участка, – покачал головой напарник Геннадия.

– Если меня задушат на этом участке, то ничего страшного? – разозлилась девушка.

– Это уже не наш участок, – слишком серьезно заявил мужчина. Геннадий сбавил скорость и съехал с дороги. Девушка вышла из машины, не забыв при этом с силой хлопнуть дверью.

Их смена закончилась глубоко за полночь. Геннадий тихо зашел в комнату, стараясь никого не разбудить, но дочка все же проснулась.

– Папа пришел! – закричала она и побежала, демонстративно распахнув руки для объятий. Мужчина тут же поймал девочку и в шутку подбросил ее, отчего она привычно завизжала. Тут же проснулся сын, а потом и ворчливый сосед по бараку постучал в дверь и попросил вести себя потише. Жена Геннадия не проснулась или, по крайней мере, не захотела выйти встретить мужа. В последнее время у них испортились отношения. Виной тому были подозрения женщины в очередной измене. Они давно не жили половой жизнью, а Геннадий, по ее мнению, искал любую возможность удрать из дома. Примерно так все и было, но в постоянной любовнице Геннадий не нуждался. Секс всегда ассоциировался у него с чем-то грязным и унизительным, поэтому особенного удовольствия от полового акта не получал, а после того, как он чуть не задушил жену, он всеми правдами и неправдами старался не засыпать с ней, и уж тем более не исполнять супружеский долг. Во время полового акта на него обычно нападало дикое желание задушить партнершу, услышать последний вздох, почувствовать себя властителем жизни. Меньше всего на свете он хотел убить свою жену, как бы она его ни раздражала время от времени, он был привязан к ней. Эти чувства, конечно, не были похожи на его первую любовь, в честь которой он назвал дочь, но это была очень сильная привязанность. Он себе даже представить уже не мог жизни без жены. Каждый раз, когда она уезжала к родителям, на него нападало животное желание «охоты», а в таком состоянии легко можно наделать ошибок. Он это понимал.

Спустя неделю он сразу после окончания смены отправился в город, чтобы купить продукты по списку жены. Подъезжая к Полоцку, он заметил девушку, голосовавшую на дороге. Это была та самая девушка, которую он подвозил с напарником неделю назад. Михасевич притормозил, и девушка тут же села на переднее сиденье автомобиля.

– Как хорошо, что это опять вы, к незнакомым людям страшно садиться, время такое…

Девушка без умолку что-то говорила еще какое-то время, а потом вдруг стала задавать вопросы Геннадию. Он не ожидал такого, поэтому все время запинался. Девушке показалось милым, что взрослый мужчина так робеет в общении с ней. Она неожиданно сама предложила подъехать к озеру искупаться. Геннадий удивился такому предложению, но был не против, а еще через полчаса они уже целовались в зарослях деревьев возле озера. Для Михасевича это была первая девушка помимо жены за много лет, по крайней мере первая живая девушка.

Еще через полчаса девушка снова что-то болтала без умолку, сочувственно поглядывая на Геннадия, который сейчас переживал не самые лучшие минуты своей жизни. Чем больше болтала девушка, тем больший стыд он испытывал и тем больше он ее ненавидел. Ему хотелось запретить ей дышать, сделать так, чтобы свидетель его стыда исчез навсегда. В этом случае обо всем можно будет забыть. Он вдруг повернулся к девушке, взял ее за шею и посмотрел в глаза. Девушка не сопротивлялась, ожидая, что сейчас он исправит свою репутацию плохого любовника, но тот только сильнее сжимал ей шею. Девушка начала хрипеть и сопротивляться, но это только прибавило ему страсти. Девушка хрипела минуту или две, но потом воздух в ее легких закончился, в глазах начало темнеть, и она потеряла сознание. Михасевич сходил в машину за веревкой, которую скрутил в удавку и затянул на шее девушки. Он отвернул ее голову так, чтобы лицо закрывали волосы. Теперь казалось, что она спит. После этого он изнасиловал ее, желая доказать себе мужскую состоятельность. Теперь у него все получилось, но свидетеля его успеха уже не было в живых.

Даже когда девушки шли со мной добровольно, этого было недостаточно. После близости мне все равно хотелось душить. Я не испытывал удовольствия от таких знакомств и все равно потом душил их. Иногда я хотел проверить свою мужскую силу и шел на близость после удушения, но я представлял, что в этот момент они спят, не хотел думать, что они мертвы.

Геннадий Михасевич

Это был теплый летний день, земля возле реки была мягкой, поэтому девушку безо всяких проблем удалось закопать в импровизированной могиле. Как и всегда, он чувствовал подъем сил, поэтому все дела в городе успел завершить за пару часов, а потом нужно было ехать домой. Он чувствовал сейчас вину перед женой, за «чужой запах», как она выражалась, поэтому вместо дома отправился на ночную смену и предложил одному из сослуживцев подменить того. Сослуживец радостно согласился и даже пообещал поставить Геннадию бутылку, но потом вспомнил, что начальник смены равнодушен к алкоголю, и пообещал ему хороший подарок для дочки. Это обрадовало Геннадия намного больше.

Такие эпизоды стали случаться все чаще. Он мог уехать в обеденный перерыв прогуляться, подобрать какую-нибудь женщину на дороге, задушить ее, а потом успеть вернуться к окончанию смены. Обычно после этого он надолго задерживался на работе даже в те дни, когда не было возможности записать себе дополнительную смену.

Многие женщины начинали в какой-то момент чувствовать подвох. Кто-то сначала улыбался, шутил, а потом начинали отговорки искать. Месячные, венерические заболевания, женские болезни, плакать начинали. А некоторые хотели близости, сами напрашивались, но мне этого не нужно было. Один раз я остановил машину, мы с девушкой ушли в лес, чтобы сблизиться. Мы были очень возбуждены, но половой акт не произошел… Я хотел ее задавить, это мне было намного важнее.

Из показаний Геннадия Михасевича

Людям несвойственно думать о себе плохо. Человек, изменяющий своей жене, обычно объясняет свои поступки тем, что мужчины склонны к полигамии. Насильник обычно объясняет свое поведение короткой юбкой своей жертвы, а убийца – тем, что жертва должна была осознавать риски, садясь в машину незнакомого человека. До определенного момента Геннадий предпочитал не помнить об этих эпизодах. Они оставались в его памяти не более чем сном, за который ему стыдно. Человек в алкогольном опьянении тоже может творить то, за что наутро ему будет стыдно. Уж он-то об этом прекрасно знал. Более того, если уж честно, ни один человек в мире не способен прожить жизнь, ни разу не нарушив закон. Переступая черту, человек понимает, что готов в случае чего нести ответственность за свой поступок. Это осознанный риск. Постепенно к нему приходило осознание, что наказания не последует. Он совершает безупречные преступления и имеет уникальный талант невидимки. Его никто никогда не замечал, не слушал и не обращал на него внимания. Среднестатистический человек с обычными проблемами. Родителям, а затем и жене не было до него никакого дела. Эти девушки не замечали его лица, когда садились в его машину, а даже если бы заметили, не смогли бы запомнить. По мере того как к нему приходило состояние собственной непогрешимости, Михасевич перестал стесняться своей страсти. Каждый человек преступает закон, он здесь не исключение. Его сослуживцы изменяли своим женам, избивали детей, попадались на воровстве, а иногда их сажали за убийство собутыльника. Каждый человек – преступник, он – не исключение. Он уже давно не был близок с женой, но он никогда не позволял себе поднять на нее руку, никогда к нему не приходила мысль развестись. Это было аморально. Нужно отвечать за своих близких, как бы они тебя иногда ни раздражали. За чужих, незнакомых ему женщин он был не в ответе. Они служили ему доказательством его сексуальных возможностей, источником силы и страсти, а впоследствии они подарили ему ощущение вездесущего всесилия. Ему стало нравиться быть привидением, которое никто не видит, но которое причастно ко всему, что происходит.

Вернувшись домой, он не обнаружил жены и детей. На столе лежала записка.

«Я устала делать вид, что ничего не происходит. Ты избегаешь меня, поздно возвращаешься, а у тебя в машине я постоянно нахожу какие-то женские мелочи. Значит, она привлекает тебя больше».

Он перечитал записку несколько раз, а потом смял ее и выбросил. Его взбесило, что жена считает, что у него есть любовница. Он расстался с той женщиной из Полоцка и больше никогда не изменял жене. Эти обвинения показались ему такими абсурдными и несправедливыми, что он просто впал в бешенство. В глазах потемнело, начался шум в ушах и появилось острое желание сейчас же уехать куда-нибудь из того пустого дома.

По дороге к машине его окликнул кто-то из соседей, но он ничего не ответил. Отъехав на приличное расстояние от дома, где-то возле Новополоцка он увидел голосовавшую на дороге девушку. Он специально начал с ней над чем-то шутить, развлекать и ухаживать. Девушка была не против такого поведения. Очень скоро они заехали в лес неподалеку, а через несколько минут девушка уже хрипела, силясь вздохнуть, пока руки Михасевича сдавливали ее горло. Убийца не стал закапывать тело и просто забросал его ветками. Вернувшись в машину, он немного отдышался. Михасевич снова чувствовал бешеный прилив сил, но вместе с этим пришел и новый голод. Он хотел еще раз почувствовать себя властителем жизни, увидеть тот отчаянный страх в глазах жертвы, ради которого он делал это. Делая свой последний вздох, жертвы видели перед собой его, запоминали его на всю жизнь. На это короткое мгновение он становился главным и единственным человеком в их жизни, тем, кому эта жизнь сейчас и принадлежала.

Отъехав на несколько километров, он увидел, как на той же самой остановке стоит женщина. Это была взрослая, дородная женщина лет сорока пяти. Она выглядела моложаво и даже привлекательно, но совершенно не была похожа на тех, кого обычно подбирал на дороге Михасевич.

Геннадий остановился и предложил женщине подвезти ее туда, куда ей было нужно. Женщина поблагодарила его и села в машину. Ей нужно было в центр города, но Михасевич повез ее куда-то в сторону. Он объяснил, что едет «по новой дороге», но женщину не удовлетворил этот ответ. Она прекрасно знала все новые дороги Полоцка, и эта окружная проселочная дорога была совсем не новой. Она попыталась открыть дверь машины, поэтому пришлось затормозить. В следующую минуту он душил ее прямо в машине. Она хрипела и сопротивлялась точно так же, как и девушка за пару часов до этого. В этот раз он закопал труп, но, усевшись за руль, понял, что готов снова ехать искать себе жертву.

Подъехав к Полоцку, он увидел, что стрелка бензина на нуле. Ему хватило топлива только для того, чтобы доехать до ближайшей заправки. Там возле кассы стояло несколько человек. Они ругались на нерасторопность сотрудников, из-за которой нужно сейчас ждать, пока закончат приемку бензина.

– Поубивать их всех, – усмехнулся Михасевич.

– И не говорите, – махнул рукой мужчина, который был первым в очереди.

В очереди я немного успокоился, поговорил с людьми. Кто-то шутил, кто-то скандалил. Меня это привело в чувства. Если бы не заправка, то, наверное, в тот день я бы и третью женщину задушил.

Из показаний Геннадия Михасевича

Минут двадцать пришлось стоять в очереди. Все это время шел разговор о несовершенстве бензоколонок. Чем дольше он продолжался, тем больше приходил в себя Михасевич. Сев за руль, он выдохнул. Жажда убивать отпустила его из своих цепких лап, но теперь на ее место пришли стыд и страх, которые появлялись у него обычно после убийств.

11

Дело принципа

1981 г. Мозырь. Гомельская область

Долгих пять лет карьера Николая Игнатовича медленно, но верно двигалась в сторону повышения. Во всех отношениях неприятного следователя терпеть не могли абсолютно все, кроме разве что коллег по отделу. Обвиняемые считали его бестолковым крючкотвором, родственники жертв – бесчувственным чурбаном, а начальство – совершенно непредсказуемым, а следовательно, опасным сотрудником. Пять лет более или менее спокойного существования в данном случае можно было считать подвигом. А уж после того как он успешно закрыл дело об убийстве крупного чиновника Машерова, кое-кто даже начал поговаривать о том, что сорокалетний следователь наконец повзрослел, но уже следующее же дело после Машерова окончательно уничтожило его карьеру, а заодно подарило врага, которого он бы никому и никогда не пожелал.

Тогда его отправили в Мозырь, помогать Михаилу Жавнеровичу расследовать двойное убийство. По тонкому расчету генерального прокурора это могло бы сделать Николая Игнатовича «вторым русским Мегрэ». Прокурор просчитался, как это обычно происходило со всеми, кто ставил на Игнатовича. К тому времени, когда он приехал, обвиняемые уже были найдены. Оставалось их только допросить и «выбить» признания. Кажется, кто-то уже даже признался.

В отделении Игнатович увидел вместо задержанных шестерых насмерть перепуганных и ничего не понимающих людей, которые даже не были знакомы друг с другом. Следователь коротко переговорил с ними, а потом запросил материалы дела для изучения. Он видел, какое недоумение вызвало у всех его поведение. Человек, которого отрядили помогать Михаилу Кузьмичу, сомневается в результате работы лучшего следователя БССР? По меньшей мере это странно.

Ушел Игнатович из отделения под вечер, унося в портфеле несколько папок с материалами дела.

– Почему вы решили, что их должно быть шестеро? – поинтересовался следователь в первый же день своей командировки.

– Так отпечатки на месте преступления, – пожал плечами дежурный, которому Игнатович протягивал ключи от вверенного ему кабинета. – Найдены были отпечатки шестерых человек, значит преступников должно быть шестеро.

Дежурный сказал это таким тоном, как будто Игнатович спрашивал у него, почему дважды два должно обязательно давать в результате четыре.

– А если кто-то лодку в реку подталкивал и оставил отпечатки? – хмыкнул Игнатович, наблюдая за тем, как дежурный прячет ключ от кабинета в один из ящиков.

– Не думал об этом, – дежурный пожал плечами и снова начал заполнять какие-то бумаги. – Вы у Михаила Кузьмича поинтересуйтесь, – посоветовал дежурный, не отрывая глаз от листа бумаги, на котором он старательно выводил какие-то каракули.

Всю ночь Игнатович провел, изучая сотни и сотни документов по мозырскому делу. По всему выходило, что в маленький городок, живущий благодаря браконьерству последние лет триста, наконец пришла советская власть. Место, название которого переводится как «Болото», влачило свое скромное существование годы и столетия. Тут работало несколько заводов, но по большей части люди жили за счет натурального хозяйства и рыбалки на реке Припять. Местный рыбнадзор периодически ловил кого-то из особенно резвых браконьеров, но в основном, как это часто бывает в маленьких городах, все жили в мирном согласии, предпочитая не замечать друг друга. Рыбаки не замечали запретов на ловлю рыбы, а рыбнадзор не замечал рыбаков.

Строительство крупного нефтеперерабатывающего завода и нефтепровода «Дружба», призванного обеспечивать топливом дружественные СССР Польшу и Чехословакию, привело к усилению власти в городе. Браконьеров стали ловить чуть ли не каждую неделю, и вот это и привело к преступлению, которое сейчас пришлось расследовать.

Следователь Владимир Кузьменков и инспектор рыбоохраны Семен Кузьменко отправились на озеро Большое Осовище в рейд, чтобы отловить положенное по плану количество браконьеров. Из рейда они не вернулись, а через пару дней их тела выловили из озера, которое они должны были патрулировать. У следователя пропало табельное оружие, а из улик на месте преступления была найдена только лодка с отпечатками пальцев шести человек и невод заводского производства, большая редкость по тем временам.

Кому еще, кроме браконьеров, это могло понадобиться? Вот только почему арестовали именно этих шестерых? В бумагах дела про это не было сказано практически ничего. Кроме разве что чистосердечного признания одного из арестованных.

Утром он встретился с Михаилом Кузьмичом Жавнеровичем. Когда-то сорокалетний следователь слушал лекции этой «звезды белорусского сыска», а потом даже пересекался с ним во время прохождения практики. Тогда он казался ему кем-то вроде полубога, но сейчас он слушал этого старика с маленькими бегающими глазками и напускным благодушием и не понимал, как можно так подходить к делу.

– Как вы нашли этих шестерых? – поинтересовался он под конец разговора.

– Как и всегда. Преступник всегда у вас перед глазами. Работа следователя заключается в том, чтобы заметить его, – тоном популярного в то время лектора Ираклия Андронникова произнес Жавнерович.

– А улики? – помрачнел Игнатович, понимая, что ничем хорошим для его карьеры все это не обернется.

– А что улики? Если у нас уже есть одно признание, то, считай, дело закрыто. Сейчас они все будут наперебой кричать: это он виноват, нет он. Лучше меня знаете.

Оказалось, что оперативники после того, как доложили о беспрецедентном убийстве двух должностных лиц, пошли по самому простому пути и обратились к участковому затем, чтобы тот назвал самых злостных браконьеров, которые уже давно у него на примете. Весь Мозырь жил только на браконьерстве, поэтому сказать, кто является «самым злостным», было довольно сложно. Участковый продиктовал список из тех, кто у него был на плохом счету, а затем пошел вместе с оперативниками опрашивать население. По итогу нашлось шесть человек, которые теоретически могли быть в тот день на озере. Приехавший на место преступления Михаил Кузьмич Жавнерович обрадовался, узнав о том, что подозреваемые найдены, и распорядился «допросить их хорошенько». Оперативникам не нужно было намекать дважды, и уже на следующий день самый молодой из арестованных, Сергей Хорсенко, подписывал признательные показания. А вскоре и остальные задержанные вовсю пытались свалить друг на друга вину.

Ни одной прямой улики в деле не было, все держалось на показаниях задержанных, которые практически ни в чем не сходились. Понятно было, что если они виноваты, то захотят свалить вину на кого-то, но они называли разное время выхода из дома, разные места ловли, не сходились в способе убийства и не могли ничего сказать на вопрос о том, зачем нужно было убивать следователя и инспектора. Даже если бы поймали механика Зухту или дальнобойщика Зборовского, которых уже не раз ловили на браконьерстве, максимальный срок, который им грозил, это год условно с конфискацией имущества. Зачем убивать двух людей при исполнении, что точно будет означать высшую меру наказания?

Зайдя в здание прокуратуры на следующий день, Игнатович сразу наткнулся на парня в штатском, который был одет слишком неформально для работы в органах. В руках у него был увесистый чемодан с магнитофоном. Сзади парня с чемоданом возился оператор, пытаясь завезти массивную камеру в небольшой дверной проем одного из кабинетов.

– Молодой человек, мне сказали, вы сомневаетесь в методах моей работы, – раздался за спиной спокойный и размеренный голос Жавнеровича. Спокойный голос дедушки, который спрашивает перемазанного вареньем внука, кто съел все сладкое. Каким-то удивительным образом Жавнерович со всеми разговаривал так, как будто они виновны, просто он еще не понял, в чем именно.

– Мне не очевидно, что арестованные виновны в двойном убийстве, – сдержанно ответил следователь, с подозрением разглядывая парня с магнитофоном в руках.

– Вы не считаете, что арестованные занимались браконьерством, расхищали государственную собственность? – прищурился следователь.

– Речь не об этом.

– Вы не считаете, что арестованные всячески старались скрыть свои занятия незаконной ловлей рыбы?

– Пытались, но это другая статья.

– Если инспектор и следователь вышли на них, разве они бы не постарались как-то выйти из положения? – продолжал Михаил Жавнерович, с каждым вопросом он подходил все ближе к следователю из прокуратуры, заставляя его отступать назад, к кабинету.

– Я не считаю, что собранных доказательств достаточно для предъявления обвинения, – спокойно ответил Николай Игнатович и прямо посмотрел на старого маститого следователя. – Зачем здесь репортер?

– Мы снимаем кино, документальное, про то, как правильно вести допрос подозреваемых, я бы хотел пригласить вас поприсутствовать на съемке, раз вы сомневаетесь в моей работе, – потеплевшим тоном сказал старый следователь, и его лицо моментально переменилось. Это был уже не следователь на допросе, но добродушный старик, приглашающий на чашку чая.

Николай Игнатович хмуро кивнул, и они вместе с репортером с чемоданчиком в руках отправились в комнату для допросов. Жавнерович все еще был в образе добродушного деда, когда в кабинет ввели избитого до полусмерти молодого человека лет двадцати. Николай Игнатович повернулся, чтобы посмотреть на то, как отреагирует старый следователь на явно недавно избитого обвиняемого. Лицо старого следователя осталось невозмутимо доброжелательным.

– Вас избили? – поинтересовался Игнатович.

– Я упал в камере, – ответил парень, покосившись на дверь, за которой стояли двое сотрудников, приведших его сюда.

– Зборовский, согласно показаниям других обвиняемых, именно вы предложили избавиться от свидетелей и именно вы держали голову Кузьменкова под водой, пока тот не перестал подавать признаки жизни. Вы все еще отрицаете свою вину?

– Еще раз повторяю, что в ночь с 8 на 9 июля я был в Симферополе. Вернулся только двенадцатого. Меня там все видели, все помнят, – с каким-то тупым, монотонным остервенением в голосе сказал подозреваемый шофер-дальнобойщик.

– Ни билетов, ни путевки у вас на руках нет, как мы можем это проверить, по-вашему? – поинтересовался Михаил Кузьмич.

Дальше Михаил Кузьмич задавал дальнобойщику практически те же вопросы, что Игнатович уже читал в протоколах допроса других подозреваемых. Старый следователь ловко жонглировал показаниями других проходящих по делу, подводя несчастного к мысли о том, что он все-таки виноват. К концу допроса, кажется, Зборовский убедился в том, что все-таки виноват, но под конец признание подписывать все же отказался.

– Нужно ехать в Симферополь, – сказал Игнатович, когда Зборовского увели с допроса.

– А если бы он сказал, что на Марсе отдыхал, ты б на Марс поехал? – хмыкнул Михаил Кузьмич. – Ездил бы он в Крым, у него бы билеты с поезда остались. Их же все берегут, сохраняют на память, не говоря уж о том, что их на работе нужно предъявлять.

Игнатович знал, что дальнобойщику ничего предъявлять не нужно. Он и отпуск не оформлял. Приехал с рейса, получил зарплату, поменялся рейсами с товарищем и уехал в Симферополь на неделю. Билеты в этом случае хранить вовсе не обязательно.

Михаил Кузьмич настойчиво дал понять следователю, что тот никакой пользы не приносит, а вот под ногами мешается. Игнатович не рискнул вступать в конфликт, поэтому решил в ближайшие пару дней порасспрашивать жителей деревни.

Спустя несколько дней ему удалось найти нескольких человек, которые признались в том, что были в тот день на озере и ловили рыбу. Признались они, конечно, «не для протокола». Один пожилой и явно сильно пьющий мужчина был как раз в это время неподалеку от места преступления.

– Никого я там не видел, – развел руками мужчина. – Если б они там были, может, их бы я и не увидел, но вещи-то на берегу заметил бы, – вполне логично говорил он.

Когда Игнатович приехал в прокуратуру на планерку, на столе у Михаила Кузьмича уже лежала папка с документами для передачи в суд.

– Так быстро? – поразился следователь.

– А что кота за хвост тянуть? Я смотрю, вы не привыкли к оперативной работе, поэтому-то и не добились профессионального успеха.

– Просто все должно быть по закону, – тихо сказал Игнатович свою любимую фразу. Сейчас ее никто не услышал. На планерке было решено сегодня же выехать с подозреваемыми на место преступления, а в ближайшие пару дней подготовить все документы для передачи в суд.

Приехав на озеро, все подозреваемые беспомощно оглядывались по сторонам и не знали, что и как им нужно говорить, но было видно, что они готовы сейчас признаться в чем угодно. Старик, вчерашний подросток, молодой парень лет двадцати пяти и трое мужчин от тридцати до сорока пяти. Меньше всего они напоминали банду, убившую двоих человек. Они даже держались ближе к конвоирам, а не друг к другу, и ни разу не попытались переговариваться друг с другом. По всему было видно, что они даже плохо друг с другом знакомы. То и дело они путались в показаниях, а когда их просили указать, где стояла лодка или где были сложены вещи, они начинали беспомощно озираться по сторонам.

– А невод где взяли? – поинтересовался Игнатович под конец, вспомнив про заводской невод, найденный в лодке.

– Как это где? Сами сплели, мы всегда так делаем, – искренне удивился Николай Зухта.

На следующий день Игнатович пошел на работу с твердым намерением отправить дело на пересмотр, затребовать нового следователя и вообще развалить дело против этих шестерых несчастных и перепуганных браконьеров, которые ни в чем, кроме незаконной рыбалки, виноваты не были. Тогда, сидя в юридической консультации, он ничем не мог помочь перепуганным и плачущим женщинам, которые приходили к нему за помощью, но сейчас дело обстояло иначе. Он имел возможность все изменить, даже ценой собственной карьеры. Ему уже под сорок и ни о какой карьере уже давно речи не идет, а она его никогда и не интересовала.

– Я бы хотел собрать экстренное совещание по двойному убийству в Мозыре, – как всегда без лишних реверансов, тоном, не терпящим ни обсуждений, ни возражений, сообщил Николай Игнатович Генеральному прокурору БССР.

– Ты понимаешь, чем это может грозить? – поинтересовался прокурор, понимая, что Игнатовича уже нельзя остановить.

– Понимаю. Шестерым людям могут зеленкой лоб намазать, – уже мягче сказал Игнатович, вспоминая то, как кто-то из задержанных использовал это выражение, обозначающее высшую меру наказания. По легенде, приговоренным к расстрелу перед исполнением приговора рисовали на лбу зеленкой точку, чтобы было удобнее целиться. Высшая мера наказания всегда была окутана тысячей легенд и мифов, которые заключенные передавали друг другу из уст в уста. Никто, конечно, из рассказывавших не имел ни малейшего понятия о том, что говорит, потому как с расстрела живым никто не возвращался.

Вечером этого дня Игнатович уже ехал на скором поезде в Минск. Решение о проведении дополнительного расследования или о пересмотре принимается долго, и если дело передадут в суд, остановить процесс будет невозможно. Что бы ни обнаружилось после вынесения приговора, этих ребят будет уже не спасти. Отменить высшую меру могут, но выпустить на свободу – нет.

Совещание действительно состоялось. На нем Николая Игнатовича попросили высказать все свои доводы в пользу пересмотра дела. Минут сорок он рассказывал о подмеченных нестыковках в показаниях, отсутствии улик, упомянул свидетеля, который никого не видел на озере, а потом вынес вердикт о необходимости, по его мнению, провести повторное расследование по делу с учетом вновь открывшихся обстоятельств.

– То есть ты сомневаешься в деятельности нашей милиции? По-твоему, заслуженный юрист республики Михаил Кузьмич Жавнерович безграмотный болван? Потому что шестеро мужиков не могут вспомнить, где стояли? Ночью? Пьяные? Да что ты вообще понимаешь?! – заместитель министра внутренних дел республики Сергей Жук был так возмущен этим докладом, что Игнатовича попросили покинуть заседание и подождать вердикта снаружи. Плохой знак. Спустя какое-то время в коридор вышел Генеральный прокурор БССР и отрицательно покачал головой.

– Тебя отстранили, – сказал он.

Для этих шестерых это значило высшую меру наказания, а для Игнатовича – конец карьеры. Ему уже исполнилось сорок. Еще пять лет его продержат где-нибудь на незаметных делах, а потом спишут за ненадобностью.

– Назначили Станилевича вместо тебя, – пояснил прокурор. – Ты куда сейчас?

– В Симферополь, – развел руками Николай Игнатович.

Станилевича он знал. Это был чрезвычайно ответственный и честный профессионал, чуть меньше раздражающий своим вольнодумством начальство, но Игнатович знал, что он не пойдет на поводу у Жавнеровича и не позволит отправить такое дело без единой прямой улики в суд.

Поездка в Симферополь принесла хоть какой-то результат. Игнатович нашел свидетелей, которые видели в эти дни Зборовского, и даже пару квитанций на его имя нашлось. Все материалы он передал Станилевичу, что помогло снять обвинения с дальнобойщика, которого хотели выставить главным обвиняемым по делу, но больше Игнатович ничего для них сделать не мог. Дело передали в суд, но случилось чудо. Все фигуранты неожиданно отказались от своих признаний и заявили, что их били во время допросов. Судья увидел нестыковки в показаниях, принял к рассмотрению показания старика, бывшего в тот день на озере, и сомнительное заключение Станилевича, который рекомендовал отправить дело на дополнительное следствие. Как потом говорили, Михаил Кузьмич был в бешенстве. Он орал на Станилевича так, что в какой-то момент показалось, что сейчас начнется драка. Жавнерович вовремя остановился, выдохнул и потребовал, чтобы Станилевич покинул кабинет. Сделав несколько звонков, Жавнерович успокоился. Дополнительное следствие должен вести другой прокурор, но, учитывая заслуги Михаила Кузьмича, было решено отправить его на доследование к нему же. Еще через час позвонили Станилевичу и попросили больше не вмешиваться в работу прокурора, иначе он рискует разделить участь Игнатовича.

Для Михаила Кузьмича это было уже делом чести. Стоит допустить одну ошибку, и суд больше не будет доверять твоим результатам. Это конец карьеры. Он к такому не готов. У него два сына в прокуратуру пошли служить, по его стопам. Это был уже вопрос карьеры и репутации троих человек. Они еще много дел могут раскрыть, много пользы принести обществу, значительно больше, чем эти колхозники-браконьеры, которые всю жизнь только и делают, что пьют кровь у государства.

Он был свято уверен в их виновности. Убийца всегда перед глазами, и он, Жавнерович, умеет их распознавать, он их чувствует. Сейчас он чувствовал, что они виновны, но даже это уже не имело значения. Одна ошибка – и суд перестанет ему верить… Это дело чести.

Жавнерович распорядился провести обыск у старика, который говорил на суде, что никого не видел. Естественно, у него нашли и самодельный невод, и самогонный аппарат, а это уже грозило реальным сроком. Конечно, мужчина согласился исправить свои показания. Теперь он утверждал, что видел Николая Зухту вместе с кем-то неизвестным на озере. Проведенные допросы с пристрастием выправили показания подозреваемых. В конце концов все они поклялись не отказываться в суде от показаний. На этот раз они действительно не отказались от показаний, так как понимали, что со следующего допроса они могут уже просто не выйти. Второй суд прошел без сучка и задоринки. Жавнерович потребовал, чтобы дело рассматривали в Гомеле, а не в Мозыре, чтобы больше не сталкиваться с дотошным судьей, который отправил дело на доследование, а в Гомеле никто не захотел вникать в детали. Авторитет Михаила Кузьмича многое значил, все документы были оформлены правильно, признания всех фигурантов были в наличии. По итогу пятерым людям вынесли беспрецедентно мягкие приговоры по такому делу: от семи до пятнадцати лет.

12

Убийца всегда рядом

1983 г. ОВД Витебского облисполкома

Когда спустя почти три года Игнатовичу позвонили из Мозыря, он не поверил своим ушам. Оказалось, что на днях в отделение милиции пришел совершенно обезумевшего вида мужчина и сказал, что готов признать себя виновным в убийстве милиционера, так как его братья все равно приговорили его к самоубийству.

Поначалу Игнатович вообще не понимал, о каком милиционере сейчас идет речь, но тут взял трубку местный следователь и начал более обстоятельно и доходчиво рассказывать о случившемся.

Убийцы действительно были рядом. Жавнерович был прав. Вот только он их так и не увидел. Три брата по фамилии Коновальчук выросли в неблагополучной пьющей семье. Их родители умерли, а они остались один на один друг с другом. Все трое страдали асоциальным расстройством личности, любили выпить, а главное, подначивали друг друга. То, на что ни у кого из них не хватило бы духа совершить в одиночку, они легко творили втроем. С недавнего времени один из братьев устроился водителем в колхоз и получил доступ к грузовикам. Старший брат решил, что с грузовиком легко можно воровать скотину из колхозов, которую потом можно будет неплохо продать на местном рынке. Месяц или два продолжались кражи, а потом милиция все же обратила на это внимание и организовала план-перехват. Тормозили только грузовую технику. Два милиционера в патрульной машине попросили грузовик остановиться и, согласно протоколу, продиктовали номер машины по рации, а затем пошли проверять фургон. Братья тут же скрутили полицейских и начали жестоко избивать. Одного они смогли затолкать в машину и столкнуть в воду, а второго привезли домой и зарезали. После всего случившегося старший брат Коновальчук подошел к брату, работавшему водителем в колхозе, и вынес ему смертный приговор.

– Твою машину все видели, так что тебе не отвертеться. Иди сейчас в сарай и застрелись. Лучше один умрет, чем троих расстреляют, – вполне логично заявил он.

Мужчина честно пытался застрелиться, но потом осознал, что не может этого сделать, и попросту сбежал. Поскитавшись по лесам несколько дней, он решил прийти в милицию и все рассказать. В длинном перечне преступлений братьев было и двойное убийство следователя прокуратуры и инспектора рыбохраны.

Спустя какое-то время всех осужденных по делу об убийстве следователя и инспектора рыбохраны освободили, а в белорусской версии газеты «Известия» была опубликована статья «Тень одной ошибки», которая тогда наделала много шума. Михаила Кузьмича действительно сгубила одна ошибка. Он пошел на принцип и проиграл. Если бы это была голливудская сказка, то Николай Игнатович стал бы главной звездой экрана, а Жавнерович отправился бы на скамью подсудимых. Жизнь не всегда походит на сказку. Иногда она подбрасывает вполне кинематографичные сюжеты, но вот реализуются они обычно по другим сценариям. Что бы ни случилось, Михаил Кузьмич оставался ветераном войны, заслуженным юристом и «Белорусским Мегрэ», а Николай Игнатович так и остался несговорчивым, во всех отношениях неприятным, а самое страшное, непредсказуемым человеком, который терпеть не мог общаться с людьми, но гениально умел изучать улики, документы и материалы допросов.

Когда Мечислава Гриба назначили начальником УВД Витебской области и поручили разобраться с пропадающими девушками в Витебской области, он сразу вспомнил об Игнатовиче. Мужчина помнил, как отрешенно и настойчиво следователь требовал пересмотреть мозырское дело, и понимал, что никто другой просто не будет пересматривать дела Жавнеровича, побоится даже изучать дела с вынесенными приговорами. Игнатович считал, что все всегда должно быть по закону. Сейчас эти его маниакальная настойчивость, принципиальность и абсолютное неприятие авторитетов могли сыграть на руку.

Николай Игнатович получил в свое распоряжение всех лучших следователей Витебска, а также обещанные «неограниченные ресурсы». Что именно это значит, пока было непонятно, потому что даже материалы в архиве пришлось добывать с помощью взяток, шантажа и уговоров. Дел об удушениях женщин за последние пятнадцать лет набралось огромное количество. Отбросив все очевидные дела, когда пьяный муж задушил жену или сын удавил свою мать за получку, оставалось все равно несколько десятков дел.

Как-то вечером к Игнатовичу зашел Борис Лапоревич, один из следователей группы по поиску душителя. Он озадаченно посмотрел на три стопки дел, разложенных на громоздком письменном столе.

– Что это? – поинтересовался он, указывая на самую высокую стопку.

– Это дела, которые не подошли по почерку, – пояснил Игнатович. – Вторая стопка – это нераскрытые дела по удушениям женщин, а третья – раскрытые, по которым есть осужденные.

Лапоревичу вспомнилось то, как много лет назад он видел, как судили парня просто за то, что у него был тот же размер ноги, что и след на месте преступления. Он задумчиво провел пальцем по корешкам дел, а затем поднял третью стопку дел и положил ее сверху второй. Игнатович внимательно посмотрел на следователя, а затем кивнул.

Началась долгая и кропотливая работа по изучению обстоятельств каждого из дел. Днями и ночами Игнатович сличал цифры, заказывал экспертизы, проверял показания свидетелей, которые, конечно, уже ничего не помнили. Никакого более или менее понятного портрета жертвы составить было невозможно, да и с почерком убийцы были большие проблемы, так что до самого последнего в прокуратуре были те, кто считал, что эти убийства совершают разные люди. За последние несколько лет были задушены самые разные женщины в возрасте от девятнадцати до сорока пяти лет. Среди них были и худые, и дородные, и блондинки, и брюнетки. Все они были задушены, но способ удушения преступник выбирал разный. Иногда он сдавливал горло жертвы руками, а иногда использовал веревку или косынку жертвы. Несколько жертв было задушено путем засовывания в глотку разных предметов одежды вроде перчатки, шарфа или варежки, а одну девушку задушили с помощью букета из клевера, который преступник засунул в рот жертве. Казалось, что единственным объединяющим фактором было удушение. Этого было слишком мало, чтобы понять хоть что-то про преступника.

Единственным более или менее объединяющим фактором женщин был рост. Среди них не было ни одной высокой девушки. Если девушка выше душителя или даже одного с ним роста, задушить из положения стоя очень сложно. Игнатович даже позвал как-то одного из следователей в кабинет и начал вычислять рост убийцы. Он взял рост самой высокой жертвы и попросил следователя чуть присесть, чтобы понять, насколько должен быть преступник выше жертвы, чтобы ему было удобно это делать. По всему выходило, что его рост должен быть 180–185 сантиметров. Средний мужской рост. Снова никаких зацепок. Единственное было понятно, что это сильный мужчина и довольно спортивный. Если задушить субтильную девушку можно без особых проблем, то вот для удушения взрослой женщины требуются изрядные силы.

Разрозненные убийства, совершавшиеся в основном рядом с автотрассами, ведущими от Витебска и Лепеля к Полоцку, сложно было связать с одним человеком. <…> Михасевич, как ни один другой маньяк, действовал в течение очень длительного времени. К тому же первоначально мы искали психически неуравновешенного человека с повышенной сексуальной возбудимостью, а это оказался примерный семьянин с внешностью Марчелло Мастроянни. Проблема также заключалась в том, что уголовные дела находились в областной, в районных прокуратурах у разных следователей, которые по горло были загружены текущей работой.

Олег Савельев. Сотрудник Витебского облисполкома

– Одно понятно, он точно кем-то работает, – сказал Лапоревич, когда они закончили проверку всех «неблагонадежных элементов» в Витебске. Несколько следователей и группа оперативников день за днем отрабатывали всех алкоголиков и бродяг в городе и за его пределами. Каждый участковый предоставлял им список опасных элементов на своей территории. Потом из этого списка исключали не подходящих по росту, семейных или слишком молодых, а уже затем поочередно обходили каждого по списку. Никаких зацепок все это не дало. Они просто потратили три недели, а на задворках Витебска появился еще один труп задушенной девушки.

Они начали вычислять график предполагаемой работы, но он не вырисовывался. Убийства совершались как днем, так и ночью. График сутки через трое тоже не подходил, так как убийства совершались в самые разные дни. Конечно, можно было предположить, что человек меняется сменами, но об этом предпочли пока не думать. Пятидневная рабочая неделя не подходила, так как два убийства были совершены в середине дня. Одно возле Полоцка, другое – рядом с Витебском. Человек, конечно, мог отойти на обед, а вернуться на работу уже после того, как задушил кого-то, но убийца закапывал своих жертв или закидывал их ветками, а это потребовало бы достаточно много времени.

– Кем такой может работать? – философски спросил кто-то из следователей на планерке.

– Свободный график. Он должен иметь возможность уйти с работы, когда ему нужно, – задумчиво ответил Игнатович.

– Милиция, – подал голос кто-то за столом. – «Ушел на задание, и ищи ветра в поле», – пояснил молодой человек. Все собравшиеся недовольно на него покосились.

– Водитель, – предложил кто-то еще.

Вот это уже выглядело более правдоподобно. У убийцы должен был быть доступ к автомобилю, так как разброс мест преступления был слишком большим. Несколько трупов было найдено в местах, где до ближайшей остановки километров пять, а вот дорога проселочная рядом.

– Нашелся свидетель, который видел, как девушка садится в красный «Запорожец», – сообщил следователь милиции, который вел одно из недавних дел об удушении женщин. Это уже было хоть что-то. В деле появилось несколько свидетелей, которые видели рядом с местами преступлений красный «Запорожец» и микроавтобус с надписью «Техпомощь». Вот только в 1983 году половину всех машин Витебска составляла как раз эта марка автомобилей, и преимущественно они были красного цвета.

Зацепка с «Техпомощью» была еще до «Запорожца». Михасевич в то время работал заведующим гаражом совхоза «Полота». Он имел права, ездил и на этой машине. Подвез женщину и задушил в кустах. Если бы сразу сосредоточили внимание на «Техпомощи», конечно, его задержали бы быстрее. «Запорожцев» красного цвета в Витебской области, если я правильно помню, было 12 тысяч. А машин «Техпомощи» 200–300, не больше. Не тот объем для поиска. Хотя и доказать было бы тяжелее: одна машина еще ничего не значит.

Мечислав Гриб. Начальник управления внутренних дел Витебского облисполкома

Витебск вместе с пригородами всегда был женской территорией. Тут повсюду были текстильные фабрики, заводы, магазины, совхозы и колхозы, – и везде на них работали в основном женщины. Предприятия работали в три смены, каждая из которых по сотне, если не тысяче, человек. Назад все эти женщины возвращались на попутках или на рейсовом автобусе, а потом с остановки шли в родной поселок через лес. Каждая из них могла стать жертвой душителя. По всей области стали разъезжать бригады дружинников, которые должны были предупреждать девушек о том, чтобы они были бдительны, а при необходимости подбрасывать их до дома. Раз в неделю нужно было проводить партийные собрания с этими бригадами, на которых кто-нибудь из следователей рассказывал, как идет следствие и на что нужно обращать особое внимание.

– Думаете, что банда орудует? – поинтересовался один из дружинников, который появлялся на этих собраниях довольно регулярно. Он выглядел так же, как и большинство дружинников: крепкий мужчина, работавший в совхозе, вечно в кепке и кожаной куртке, словно сотрудник НКВД 1933 года.

– Да нет, это все один человек, – махнул рукой следователь и закурил сигарету.

– Не многовато для одного? – засомневался дружинник.

– А что тут сложного? Раз или два в год выходит на охоту. Нет, это одних рук дело. Ему душить девушек нравится. Больной человек, – спокойно ответил Игнатович.

– У вас все больные. Жене изменяет – больной человек, с властью не согласен – тоже больной, – вспылил дружинник. Следователь удивленно посмотрел на колхозника. Нечто подобное ему приходилось слышать по несколько раз в день, но не от дружинников. Эти люди обычно всех считали больными, всегда были за дополнительные проверки и досмотры. Не зря все-таки запретили делать наряды дружинников без сотрудника из органов. Это разрешалось только для отрядов, патрулирующих дороги. Просто так человек автомобиль не получал, это должен был быть признанный специалист и активный участник общественной жизни. В пешие патрули разрешалось направлять только по трое человек: двое дружинников и участковый. Это правило ввели после лавины жалоб и неприятных инцидентов с участием этих народных борцов с преступностью. Обычно дружинники не стеснялись в выражениях, могли ударить или даже избить подозрительного, с их точки зрения, человека. Сейчас Игнатович назвал душителя больным человеком. Что колхознику не понравилось?

– Нужно будет проверять все подозрительные машины, полномочия на это у вас будут, – переключился следователь на рабочий лад.

– Раз нужно, значит, будем проверять, – пожал плечами мужчина, смачно плюнул на землю и пошел к остановке автобуса.

* * *

1984 г. Деревня Солоники. Витебская область

– Можете ехать, – сказал Геннадий Михасевич очередному водителю красного «Запорожца», который они остановили для проверки документов. Так продолжалось уже не одну неделю. Раз в два-три дня он выезжал с напарником патрулировать дорогу. Нужно было останавливать одиноких женщин и предупреждать их о том, чтобы те были осторожны, усмирять встретившихся хулиганов и проверять документы у водителей красных «Запорожцев» и микроавтобусов. Все это отнимало очень много времени. Он возвращался домой поздно ночью и буквально валился с ног. Никакой возможности выйти на «охоту» у него не было, а без этой инъекции адреналина в кровь он начинал чувствовать себя вялым и бесполезным.

Жена вернулась к нему спустя какое-то время, но Михасевич вскоре заметил произошедшие перемены в женщине. Она стала чаще носить платья и юбки, на тумбочке возле двери появилась тушь для ресниц и помада, а вот сама женщина стала все чаще уезжать к родителям. Когда он приехал к ним, чтобы забрать жену, а ее не оказалось дома, он все понял. У нее появился любовник. Как и говорил отец, «женщина – существо подлое, всегда ищет, где получше и потеплее». Однажды он проследил за ней, чтобы удостовериться в своих подозрениях. Женщина действительно ездила к какому-то мужчине из деревни ее родителей.

Их с женой давно не связывали сексуальные отношения. Да и разговаривать они в последнее время стали редко. Вполне логично, что молодая еще женщина нашла кого-то, кто был ей сейчас ближе мужа. У Геннадия потемнело в глазах. Сейчас он был готов сделать то, чего всегда так боялся. Он хотел задушить жену.

Кое-как он доехал до дома и невидящим взглядом стал сидеть на кухне и смотреть в стену. Так продолжалось до тех пор, пока к нему не подошла дочка и не потребовала, чтобы папа уложил ее спать. Это отвлекло его от мыслей об убийстве. А когда он увидел спящих в комнате детей, ему стало еще хуже. Скрыть убийство жены будет сложно. Как дети переживут смерть матери? Как Лена на это отреагирует? А если его посадят? А если просто развестись, то жена обязательно заберет детей, да еще и видеться с ними запретит.

На дворе был декабрь. В племсовхозе[6] самая жаркая пора. Скотобойня работает на полную мощность, чтобы обеспечить народ мясом к Новому году. Михасевич не мог работать. Он буквально валился с ног от усталости весь день, а потом попросту уснул, забыв о заявке на ремонт холодильника со скотобойни. Директор совхоза нашел его спящим в углу мастерской и буквально рассвирепел. Из-за Михасевича могло пропасть несколько тонн мяса, а это значит, они не выполнят план, да еще и под конец года, когда все из кожи вон лезут, чтобы только выполнить все нормативы. Мужчина орал на бледного, сжимающего кулаки от бешенства, но все же молчащего Михасевича. Час или два мужчина распекал начальника мастерской. За все это время Михасевич не проронил ни слова. Казалось, что ему совершенно безразлично все, что сейчас происходит.

– Объявляю строгий выговор и лишаю премии, – сказал председатель совхоза, махнув рукой на Михасевича. В конце концов, каждый имеет право на ошибку. Михасевич никогда раньше таких крупных промахов не допускал.

После работы он сел в свой красный «Запорожец» и поехал по дороге к Полоцку. Так часто ездят люди, которые любят водить. Когда бессмысленно и бесцельно наблюдаешь за тем, что происходит за лобовым стеклом, а рука автоматически переключает нужные передачи, ты успокаиваешься. Дыхание выравнивается, а пульс постепенно приходит в норму. Как бы сильно ты ни был взбешен, рано или поздно дорога помогает хотя бы на время «убежать» от проблем.

Я всегда очень болезненно воспринимал любые замечания в свой адрес. Выговоры на работе, ссоры с женой – все это выводило меня из равновесия. В такие моменты мне было трудно дышать, а в глазах темнело. Начинало хотеться удавить кого-то. Я садился в машину и ехал на «охоту». Если такой возможности не было, то разбивал машину, и тогда тяжесть с души спадала.

Геннадий Михасевич

Михасевич увидел голосовавшую на дороге девушку и остановился. Поначалу он действительно хотел подбросить ее до дома, как он делал довольно часто, но потом он вспомнил о жене. Ему показалось, что рядом с ним сейчас жена. Она едет сейчас к своему любовнику, и они вдвоем обязательно будут потешаться над ним. В ушах тут же раздался тот отвратительный женский смех, который буквально преследовал его в школе, а потом он сменился непрекращающимся шумом в ушах. Он притормозил и повернулся к перепуганной девушке. Она пыталась выбраться, когда Михасевич уже начал срывать с нее шарф. Этот шарф спас девушке жизнь. Пока мужчина пытался стянуть с нее шарф, а затем придушить слишком мягким для этих целей куском шерсти, девушка успела разблокировать дверь и вывалиться на дорогу. Она упала в канаву, которые обрамляли шоссе на этом участке дороги. Прямо оттуда она начала кричать и просить о помощи. Михасевичу послышались голоса людей, и он вдавил педаль газа. Машина подпрыгнула от такого жестокого обращения, но все же тронулась с места. В ушах у него все еще шумело, а боковое зрение вдруг попросту исчезло. Он бездумно жал педаль газа, не разбирая ни дороги, ни знаков. Остановил его резкий толчок и грохот гнущегося железа. Машина съехала в кювет и ударилась в какой-то совхозный забор. Только сейчас он начал более или менее приходить в себя.

Отдышавшись, он остановил проезжающую мимо машину и попросил водителя помочь вытащить машину. В те времена да еще на сельской дороге в таких вещах не принято было отказывать. Каждый водитель обречен был периодически оказываться в ситуации, когда нужна помощь на дороге, а следовательно, нужно было помогать остальным, чтобы однажды кто-то помог тебе.

Геннадий Михасевич кое-как добрался до дома, но спать вместе с женой больше не мог. Его сжигала ненависть к этой женщине. Она нашла себе любовника, смеялась с ним над беспомощностью мужа, а сейчас он должен смотреть на то, как она спит, распластавшись на кровати. Если он скажет, что знает о любовнике, то женщина обвинит его в том, что он уже давно не исполняет свой супружеский долг, а потом заберет детей и уедет к родителям. Этого он допустить не мог, но и видеть ее каждый день теперь было невыносимо. Убить ее он тоже не мог. Останавливали не только дети. Он с ужасом представлял себе дом без жены и понимал, что это убьет его. Каждый раз, когда она уезжала, он впадал в полубезумное состояние. В такие моменты он старался держаться подальше ото всех женщин, потому что его ни на секунду не отпускало желание сомкнуть руки на чьей-то шее. Ему хотелось услышать последний вздох во что бы то ни стало. Как бы опасно ни было сейчас нападать. Он понимал, что стоит ему задушить кого-то знакомого, и его тут же арестуют. Оставалось только смотреть на спящую жену и сходить с ума от сжигающей ненависти к ловушке, в которой он оказался.

Дважды в неделю он ездил на собрания дружинников, иногда посещал открытые заседания суда и ежедневно изучал криминальную хронику местных газет. Когда удавалось прочитать что-то о задушенных девушках, он испытывал странную смесь из ненависти и превосходства и страха. Еще в школе все считали его ничтожеством и старались не замечать его существования. Потом его не замечали в армии. На работе его считали крепким профессионалом и положительным человеком. Примерно это же о нем думали в отряде дружины, отделении партии и даже дома. Жена никогда не интересовалась, чем бывает занят Геннадий, что его интересует и увлекает. Он с рождения был невидимкой, с рождения привык считать себя кем-то второго сорта. А это привело к тому, что он стал презирать всех, кто в чем-то хуже его. Если жена выбрала его в качестве мужа, значит, она еще хуже, чем он, существо третьего сорта. Если девушка, севшая к нему в машину, начинала с ним кокетничать, он либо чувствовал, что над ним издеваются, либо тут же относил девушку к какому-то третьесортному разряду. Милиция не могла поймать его уже тринадцать лет. Она просто не хотела его замечать и раз за разом находила кого-то на роль убийцы. Иногда он даже завидовал людям, которые оказались на скамье подсудимых. На них все смотрели, их все ненавидели. Михасевича никто не видел. Милицию он тоже презирал, потому что следователи оказались глупее его. С каждой следующей заметкой о задушенной девушке, с каждым собранием дружинников ненависть сжигала его еще сильнее, а страх сковывал все больше. Он чувствовал, что ему необходима разрядка, которая даст ему сил, разрешит дышать, в конце концов.

Витебск со всеми его окрестностями был занят подготовкой к Новому году. Жена каждый день требовала, чтобы Геннадий что-то сделал по дому, что-то починил или куда-то съездил. На работе от него круглосуточно что-то требовалось. Ни времени, ни сил у него попросту не оставалось. Самое страшное, что чем больше он был без «охоты», тем меньше сил у него было, чтобы на нее выйти, тем сильнее становился страх быть пойманным. Вдобавок ко всему ему начало остро не хватать денег. Обычно он забирал у задушенных их личные вещи. Всякую мелочь вроде сумочек или перчаток он обычно выкидывал в ближайшее озеро, но вот содержимое кошелька всегда забирал с собой. Эти деньги никогда не были его целью. Напротив, он делал это нехотя. Поначалу он оправдывал себя тем, что ему попросту нужно было отвести от себя подозрения. Если у девушки не будет при себе ценных вещей, то, скорее всего, начнут искать «вора». Впрочем, в какой-то момент деньги из чужих кошельков стали составлять существенную прибавку к зарплате. Он даже говорил жене о том, что нашел кое-какую подработку, чтобы оправдать наличие средств. Деньги отнюдь не были лишними. Им с женой и детьми хватало, но как только он стал зарабатывать больше, возросли и траты. Сейчас, спустя несколько месяцев после прошлой «охоты», у него уже практически не осталось денег, а это еще больше сковывало, еще больше выводило из равновесия.

Обычно он хмурый такой ходил, но иногда у него после работы было хорошее настроение. Он подходил к нам, приобнимал и говорил так: «Эх, девчонки, покатал бы вас, да времени нет». А потом смеялся. Сейчас, конечно, это все по-другому понимаешь, но тогда он обычным мужчиной казался.

Из показаний односельчанки Г. Михасевича Галины Т.

Лишь тринадцатого января ему удалось выкроить время, чтобы незаметно уехать в Витебск. Машина все еще нуждалась в ремонте, так что он сел на электричку до Витебска и сошел на станции Лучеса, когда на город уже опустилась ночь. Станцию освещала только пара фонарей, дававших лишь два тусклых желтых пятна темной и холодной ночью. Кое-как подсвечивали сугробы снега, но их было не так много. Зима выдалась не снежная, но холодная. Возле станции стояло несколько машин спецтехники. В кассе дремала девушка, продающая билеты. Иногда кто-то проходил в сторону общежития железнодорожных рабочих. Он издалека заметил девушку, которая спешила к билетной кассе. Она так торопилась, что ничего вокруг не замечала. Когда она пробежала мимо Михасевича, мужчина развернулся, шагнул и напал на нее сзади. Девушка вскрикнула и начала брыкаться. Они повалились на землю, но широкоплечий Михасевич был неравным противником. Мужчина попытался сорвать с нее косынку, но платок был хорошо завязан на шее сзади. Безуспешно попытавшись развязать узел, он стал стягивать концы косынки, пока девушка не перестала дышать. Вскоре девушка уже не подавала признаков жизни.

13

Нужно с ним поговорить…

1983 г. Витебск

Татьяна Кацуба работала в билетной кассе на станции Лучеса, а жила всего в нескольких минутах от станции, в общежитии для железнодорожников. В свой последний вечер она опаздывала на работу. Девушка взяла себе ночные смены, чтобы побольше заработать, но так и не успела получить свою первую повышенную зарплату.

Тело девушки обнаружили только через несколько месяцев, когда начал таять снег. Убийство с целью изнасилования на железнодорожной станции дело нечастое, но и не сказать, что исключительное. О случившемся сообщили в Минск, откуда должны были прислать следователей из прокуратуры, а дело было поручено вести инспектору Петру Кирпиченку. Он все еще считался молодым специалистом, хотя уже давно справил свое тридцатилетие. Мужчина окончил в свое время физкультурный техникум, а потом несколько лет работал школьным учителем физкультуры. В какой-то момент ему надоели бесконечные женские подковерные игры, и он решил подыскать место, где работают одни мужчины. Милиция Витебска как раз подходила. Он все время очень переживал из-за недостатка юридического образования, поэтому крайне внимательно подходил к процессу оформления бумаг. С течением времени он превратился в уверенного профессионала, который умеет быстро и эффективно работать по серьезным преступлениям. Большой удачей начальство считало работу инспектора по делу Терени. Именно он тогда уговорил парня дать признательные показания. Сам молодой человек об этом деле вспоминать не любил, но вот теперь его отправили работать по делу о задушенной девушке. Здесь все вроде бы было очевидно. Рядом стройка, общежития для железнодорожников и для строителей. Кругом в этом неблагополучном месте были одни подозреваемые. Нужно было только отыскать того, кто был здесь именно той ночью. Проблема заключалась только в том, что прошло уже слишком много времени.

Дело расследовали уже несколько недель, когда кто-то вспомнил о том, что рабочий Адамов, кажется, был в тот день на станции.

Грузный, неприятный мужчина без всяких признаков интеллекта на лице к своим сорока годам уже почти окончательно спился и работал на стройке разнорабочим. К женщинам он всегда относился презрительно, а изнасилование для него было синонимом половой близости. Расспросив несколько человек, выяснилось, что мужчина не раз насиловал девушек, но, что было особенно неприятно, сами девушки такое поведение тоже считали в порядке вещей. Следователю из Минска удалось найти шестнадцатилетнюю проститутку, которая работала неподалеку от станции и которая подтвердила, что Адамов однажды пытался ее изнасиловать, но та успела ударить его и убежать.

Пишите: «В прошлом году осенью я шла по обочине дороги, что ведет в поселок Октябрьский. Рядом неожиданно затормозил «МАЗ», Адамов предложил мне сесть в машину, пообещал подвезти. Я согласилась. Никуда не спешила. Мы поехали по трассе, потом он свернул на поле и, не доехав до реки, остановился. Стал ко мне приставать, чтобы я разделась и его поласкала. Я отказалась. Тогда он повалил меня, связал какой-то грязной тряпкой сзади руки и стал меня раздевать. Когда он расстегнул ширинку и стал возле меня на колени, я сумела его ударить между ног, отчего он буквально завыл и с перекошенной рожей выскочил из кабины. Начал бегать, прыгать возле машины, ругаясь матом. Я в этот момент сумела освободить руки от веревки, оделась, выскочила из кабины и убежала. Он за мной не гнался. Больше у меня с ним ничего не было».

Из показаний Валентины М. Записано по протоколу В. Сороко

Все сходились на том, что это мог быть Адамов, но Петр Кирпиченок считал, что арестовывать человека без улик нельзя. Мужчину задержали на пятнадцать суток за хулиганство и каждый день допрашивали по делу Кацубы. Сопротивляться он перестал быстро, а через пару дней даже подписал признательные показания, но спустя еще несколько дней отказался от них. Впрочем, даже в те несколько дней, когда он признавал свою вину, мужчина не мог подробно рассказать о том, что произошло в тот вечер, и перевирал все факты.

Все пятнадцать суток ареста в общежитии и доме родителей беспрестанно проводились обыски. Перепуганные родители буквально дежурили у следственного изолятора. Попеременно то отец, то мать приходили к следователю и прокурору, чтобы «попросить за сына». Следствие интересовала только сумочка убитой девушки, которую так и не нашли на месте преступления. Благодаря соседке девушки по общежитию удалось выяснить, что было в сумочке, но ничего из этого не удалось найти ни дома у Адамова, ни в комнате общежития. На четырнадцатый день заключения Адамов отказался от признательных показаний, а это значило, что завтра его придется выпустить.

Следователи из прокуратуры Минска отправились домой к родителям мужчины, чтобы в очередной раз обыскать дом и сарай семьи. «Неожиданно» один из следователей поднял с пола чью-то фотографию. Непонятно, почему две девочки лет десяти так заинтересовали мужчину, но он тут же продемонстрировал снимок всем присутствующим и оформил его как улику. К вечеру выяснилось, что на снимке изображена убитая девушка с подругой. Адамов вскоре согласился признать свою вину и отправился отбывать наказание в колонию.

Сначала на мою виновность указывала лишь совпавшая II группа крови, найденная на жертве. Что же касается спермы, то эксперт на первом судебном заседании сразу сказала, что она мне не принадлежит. И меня оправдали по этому пункту. Когда ко мне в Новинки (психиатрическую больницу, куда Адамова отправили для проведения психолого-психиатрической экспертизы. – Прим. авт.) приехал следователь Сороко и сообщил, будто во время повторного обыска найдена фотография, я сразу же схватился за стул – хотел ему голову проломить. Жаль, что стулья в психушках намертво прикручены к полу… Я сломался. Все подписал. Все подписываешь, когда становится безразлично.

Олег Адамов

К Николаю Игнатовичу это дело попало уже после вынесения приговора. Он распорядился, чтобы ему докладывали обо всех задушенных женщинах в области, но по непонятной причине милиция об этом случае не уведомила.

Следователь изучил детали дела, но найденная фотография убедила его в том, что эпизод к его делу не относится. Иначе пришлось бы признать, что преступник становится изобретательнее. Раньше он предпочитал душить женщин руками, а затем затягивать на шее веревку. В этот раз он использовал косынку девушки, да и труп ему удалось спрятать так, что его не могли найти несколько месяцев.

Игнатович вел это дело уже несколько месяцев, но никаких результатов по нему не было. Хотя кое-что прояснялось. Широкоплечий мужчина среднего роста, имеющий хорошую репутацию. Поскольку раз за разом преступник становился все более изобретательным, говорить о распаде личности под действием алкоголя не приходилось. Работа его предполагает доступ к машинам: микроавтобусу с надписью «Техпомощь» и красному «Запорожцу». Скорее всего, не имеет семьи и детей, иначе у него не было бы времени и возможности душить девушек, да и зачем это семейному человеку? Девушки самостоятельно садились к нему в машину, так что внешность у него должна быть располагающая, а может, и привлекательная. Живет убийца, скорее всего, между Витебском и Полоцком, причем, скорее всего, ближе к Полоцку. Все это уже вполне можно было бы назвать психологическим портретом убийцы, но это описание ни на шаг не приближало следствие к убийце. По городу ползли тревожные слухи, которые только усилились с появлением дружинников на дорогах. В Беларуси никогда ничего не происходило, а тут криминальная хроника раз в месяц стала подбрасывать новые поводы для разговоров.

Кто-то из следователей предложил обратиться за помощью к местным девушкам легкого поведения, зарабатывавшим на трассах города.

– Никто из задушенных на трассе не зарабатывал, – напомнил Николай Игнатович.

– Переоденем и нацепим микрофон, – тут же исправился следователь.

В конце концов начальство все же одобрило «проведение следственных мероприятий». Несколько девушек согласились переодеться и нацепить на себя микрофон, но весь этот маскарад оказался просто бесполезной тратой времени. За несколько недель подобных рейдов было задержано несколько мужчин, пытавшихся изнасиловать кого-то, но все они не подходили под описание убийцы.

Сначала у нас не было более-менее весомых улик. Большинство трупов, которые находили, были в ужасном состоянии. Если сейчас по оставленным на месте преступления уликам можно выделить ген убийцы, то в середине 80-х такой возможности не было.

Эксперт-криминалист УВД Витебского облисполкома Татьяна Ерофеева

Мечислав Гриб устал ежедневно докладывать об отсутствии результатов по делу всему руководству страны, поэтому день за днем его тон на планерках становился все жестче и злее. В конце концов он предложил:

– Если мы не можем его поймать, мы можем с ним поговорить.

* * *

1984 г. Витебск

«…В целях предупреждения населения мы вынуждены сообщить, что на территории Витебской области появился убийца, который ищет на дорогах одиноких девушек, предлагает их подвезти, а затем душит. Мы должны еще раз подчеркнуть, что этот зверь силен и опасен, его ничтожная натура не знает ни жалости, ни совести, поэтому просим всех женщин проявлять особенную осторожность и бдительность…»

Геннадий Михасевич услышал эти слова прокурора республики по телевизору. Они буквально врезались ему в память. Он чувствовал себя всемогущим, осознавая, что вот уже четырнадцать лет ему удается обводить милицию вокруг пальца. И эти ничтожества сейчас называют его зверем.

Я не являюсь каким-то исключением. Миллионы людей не живут по установленным правилам. Все люди совершают преступления, но не все попадаются. Я не буду сейчас рассказывать свою теорию, вы будете над ней смеяться, но в каждом человеке есть что-то преступное.

Геннадий Михасевич

Если мужчина изменяет своей жене, то женщина часто об этом не знает. Она выясняет это ровно в тот момент, когда мужчина хочет, чтобы его поймали. По крайней мере, подобные разговоры часто велись в ремонтной мастерской, в которой работал Геннадий. По какой-то причине он не думал в такие моменты о жене. Он знал, что у нее появился любовник, а значит, женщина хотела, чтобы он знал. Михасевич в прямом смысле слова не представлял себе жизни без жены, поэтому не мог выгнать ее из дома, но не мог он и быть дома. Он все сильнее ненавидел женщин. Точно так же, как когда-то его отец, он стал презирать весь женский род. Так было и раньше, но теперь ему казалось, что это обоснованно.

Это объявление о «звере» повторяли по несколько раз в день. То по телевизору, то по радио он слышал эти страшные слова. В эти моменты ему хотелось закричать, но было не на кого. У него никогда не было ни с кем близких отношений, ни друзей, ни приятелей. Родители все еще были живы, но мать он презирал, а отца боготворил. Ни то ни другое не предполагает доверительных отношений. Никто и никогда не видел в нем человека, а сейчас ему впервые в жизни хотелось что-то сказать миру. Вот только сказать было некому. Еще страшнее было то, что нужно было на время прекратить «охоту». Он понимал это, но от этого ему только сильнее хотелось уехать в лес. Страсть имеет свойство поглощать человека, подчинять его своей воле. Еще долго жертва страсти продолжает верить в то, что все под контролем, но пока не приходит осознание того, что все уже разрушено. Обычно это происходит за минуту до конца игры.

Однажды утром ему на глаза попалась газета «Витебский рабочий», которую выписывали почти все жители области. В передовице газеты сообщалось о том, что человек, полгода назад задушивший девушку на станции Лучеса, осужден на пятнадцать лет. Он перечитал газету несколько раз, а потом вдруг взял ручку и начал писать письмо в редакцию.

«Патриоты Витебщины, вступайте в ряды борцов за новую жизнь.

Убивайте всех коммунистов и легавых прихвостней.

Приказывается всем уже вступившим в ряды «Патриотов Витебска»:

1. Открыть охоту на «легавых собак», которых только можем выбраковывать как неугодных обществу.

2. Со всеми поступающими заключайте договора. Надо под роспись и сдавайте на хранение нам как документ.

3. По первому предъявлению к владельцам транспорта – предоставлять нам транспорт безоговорочно, иначе – смерть.

Это для Вас.

За Вами установлено круглосуточное наблюдение и за Вашей семьей также.

Вы уже, наверное, слышали о проделанной нашей работе, в частности на участке дороги Витебск – Бешенковичи 30 августа прошлого года (в этот день были задушены две женщины. – Прим. ред.), да и в других местах области и города. Они гибнут потому, что не желают подписать договора и др.

Мы боремся за все передовое на земле, а то уже снова завелось много всех коммунистов и их прихвостней.

До скорой встречи.

Скоро нам нужно будет помочь шрифтом и бумагой. Можем обойтись и без Вас. Но?

“Патриоты Витебска”».

14

За измену – смерть

1973–1984 гг. Витебск

Николай Янченко отправился отбывать наказание в колонию общего режима. Ему предстояло отбыть здесь всего два с половиной года. Ничто по сравнению с тем, какие сроки получили его приятели. Он еще не предполагал, что труднее всего будет не в колонии, а уже дома.

Молодой человек с обидой и ненавистью вспоминал то, как Пашкевич сказал ему уже после вынесения приговора. В тот момент все родственники, которые сидели в зале суда, чуть ли не одновременно начали плакать и кликушествовать.

– Главное – оставаться человеком. Держись, – приятель похлопал его по плечу и дал конвою увести себя в камеру. Эта фраза звучала особенно унизительно, учитывая, что Пашкевич так и не признал своей вины, так и не согласился свидетельствовать против других. Казалось, даже срок в двенадцать лет его не испугал.

Уже в колонии Николай однажды неосторожно упомянул, что его «подельникам» дали гораздо большие сроки. Все тут же поняли, чем именно объясняется такая лояльность суда. Несколько раз Янченко избивали в туалете, но в колонии царили довольно суровые порядки, и любая дедовщина пресекалась на корню. Мать молодого человека увидела на свидании избитое лицо сына и тут же написала жалобу начальству колонии. С того дня парня больше никто не трогал.

Он освободился спустя два с половиной года. Ни о какой учебе уже не могло быть и речи. Найти работу с судимостью было почти невозможно, но самым ужасным было то, что никто из близких и родных не верил в его невиновность.

– Сам дурак, хоть бы сестру пожалел. У нее ведь теперь жизнь загублена, – говорил отец чуть ли не каждый раз, когда видел сына.

У младшей сестры Николая действительно из-за брата было множество проблем. Учителя всякий раз упоминали о том, что ее брат сидит в колонии, а она обязательно пойдет по его стопам. Любая травля всегда начинается с начальства, а в случае школы ее негласными организаторами и молчаливыми свидетелями всегда становятся учителя. Вскоре девочку начали травить из-за брата, а потом даже попытались исключить из пионеров. Это вроде бы ничего, но факт исключения из пионеров почти лишал возможности куда-то поступить учиться.

Сам Николай больше никогда уже не смел перечить родителям. Один раз он попытался бунтовать, за что и поплатился тремя годами жизни, а заодно и будущим. Теперь уже он больше никогда не говорил что-то в защиту кого-то из друзей, которые никогда не нравились его матери. Да и не было у него новых друзей, а старые считали его убийцей, насильником и предателем. Не зря ведь Ковалеву и Пашкевичу дали огромные сроки, а он отделался двумя с половиной годами.

Скрепя сердце отец все же помог сыну устроиться на работу, но каждый день не забывал напомнить ему, что он убийца и насильник, навсегда опозоривший имя семьи.

Владимир Пашкевич отправился в колонию строгого режима отбывать свое наказание. По его статье исключалась всякая возможность условно-досрочного освобождения, поэтому он даже не пытался как-то наладить отношения с начальством колонии, но и во внутренние кланы не вступал. Несколько раз его пытались сломать, избивали, провоцировали и подводили под карцер, но он всегда держался до последнего и не бил первым, но, что еще важнее, он не боялся удара. Как и любой молодой человек 1970-х, в его жизни было достаточно драк, чтобы в нем выработалось к ним спокойное отношение. Удар – это боль на минуту, а унижение – навсегда. Унижений в свой адрес он не позволял, из-за чего несколько раз у него случались конфликты не только с сокамерниками, но и с администрацией исправительного учреждения. Вот они легко могли устроить ему настоящий ад на земле, но почему-то не стали этого делать.

Мужчина отправился в тюрьму в начале 1970-х годов, а освободился уже в середине 1980-х. Это была уже совсем другая страна и другое время. Он опоздал на целую жизнь во всем. Ни семьи, ни карьеры, ни будущего у него больше не было. Нужно было как-то научиться жить с клеймом насильника, убийцы и человека, отсидевшего двенадцать лет.

Валерия Ковалева следователь Жавнерович счел своим личным врагом, поэтому не упустил возможность «позаботиться» о нем и после вынесения приговора. Молодого человека отправили в Гродненскую колонию, которая на тот момент считалась одной из самых строгих. В ней вся власть целиком и полностью принадлежала администрации, а малейшее нарушение устава тут же каралось карцером.

Практически сразу после прибытия в колонию Валерий Ковалев узнал, что его жена не беременна. Эта справка была очередной ловкой манипуляцией «Белорусского Мегрэ». Сыщик решил, что новость о сборе подписей за смертную казнь его недостаточно впечатлит. Ковалев вполне мог, учитывая его молодость, решить героически умереть «за правду». Новость о беременности жены его отрезвила и сделала послушным. А уж когда он услышал, как заключенные смеются, когда он рассказывал о «нормальных сокамерниках», то сразу проникся острой ненавистью не только к системе правосудия, но и к системе наказаний. Ему быстро объяснили, что все эти «нормальные» сокамерники, с которыми можно поговорить о жестокости и глупости следователя, о своем деле и о том, как лучше сказать на следствии, конечно, подсадные. Все они обычно действительно проходят по какому-нибудь делу, но соглашаются на то, чтобы докладывать о каждом шаге еще не признавшего вину. В колонии люди, сотрудничающие с администрацией, считались самыми низкими и подлыми. Их ненавидели гораздо больше, чем униженных. Проблема была в том, что сотрудничающих с администрацией было слишком много.

В 1971 году американский психолог Филипп Зимбардо провел знаменитый Стэнфордский тюремный эксперимент, который тогда поразил людей своими результатами. Психолог разделил студентов на две группы: одни должны были играть роль заключенных, а другие – надзирателей. Вскоре эксперимент пришлось остановить из-за участившихся случаев жестокости среди «надзирателей». Невероятный по своей негуманности эксперимент помог понять то, что и так было известно всем закрытым учреждениям, а в особенности тюрьмам. Во все времена и во всех тюрьмах мира заключенные делились на два типа: одни принимали сторону сокамерников, а другие начинали сотрудничать с администрацией. Без таких людей невозможно было бы выяснить настроения среди заключенных, остановить бунты или остановить драки, конфликты и унижения. Иногда администрация начинала злоупотреблять помощью таких людей, а иногда заключенные сами начинали проявлять инициативу и избивать своих же товарищей по просьбе или даже намеку кого-то из надзирателей.

Человеку не под силу сражаться с системой. Можно противостоять отдельному человеку. Можно даже выиграть это противостояние. Система же всегда перемалывает тех, кто ей сопротивляется, в пыль. Можно было ударить кого-то из администрации, нахамить или написать жалобу. Как написать жалобу на всю тюрьму? На все тюрьмы? Единственным способом высказать свой протест против системы остаются самоповреждения, которые до сих пор распространены в тюрьме. Иногда заключенные так поступают из желания оказаться в больнице и на время облегчить себе условия заключения, избавить себя от работы, улучшить питание или избежать общения с сокамерниками. Такое случается нередко, но еще чаще заключенные идут на протест. Чувствуя, что система скоро сломает их, они идут на крайность и демонстрируют свое неповиновение, свою готовность к суициду. Для любой администрации тюрьмы нет большей головной боли, чем смерть заключенного, а уж если эта смерть выглядит как-то сомнительно, то кадровых чисток не избежать, поэтому администрация больше всего боится голодовок и попыток суицида. Бунт можно подавить, но как заставить человека есть? А что, если несколько десятков людей просто отказываются от еды в течение дня, двух или трех? Сложно организовать насильственную кормежку даже для одного человека, что уж говорить о нескольких десятках людей. Заключенных, объявивших голодовку, обычно изолируют от остальных, но слухи о них просачиваются через стены камер с поразительной скоростью.

Самым последним средством протеста становилось самоповреждение. Лезвие или нож, несмотря на все запреты, находились в любой камере. Если заключенного загоняли в угол и он понимал, что еще одного наказания в карцере он не переживет, он просто вспарывал себе живот. Из камеры в камеру гуляли советы о том, как сделать это максимально безопасно для жизни, но такие инциденты все равно часто заканчивались сепсисом, смертью и проверкой всей колонии. Администрация прекрасно понимала, что во всех этих голодовках или порезах нет желания свести счеты с жизнью, но все равно боялась таких заключенных. Своим поведением они могли привлечь ненужное внимание, а единственное, чего боится любая закрытая система, это внимания извне.

Система исполнения наказаний тем временем на полную мощность запустила процесс превращения человека в заключенного. Есть такое понятие, как инициация, то есть присвоение человеку новой социальной роли. Суть этого процесса можно свести к одному простому закону: «забудьте все, о чем вам говорили до этого». Человека нужно научить жить по новым правилам, расставить новые приоритеты и ценности. В случае со службой исполнения наказаний это крайне важный процесс. Если студент вполне может отстаивать право на собственное мнение, отгородиться от своих сокурсников или поссориться с преподавателем, то в случае с колонией все это невозможно. Человека нужно лишить воли к жизни, собственного мнения, имени, всякой индивидуальности. В этом процессе нет жестокости, так устроена система, и сотрудники просто следуют давно прописанным правилам. Процесс инициации необходим для вхождения в любую систему, без него человек не сможет безоговорочно принять к исполнению строгие, иногда абсурдные или глупые требования.

Наглого, своевольного Валерия Ковалева, у которого всегда и на все было свое мнение, нужно было сломать. Обычно человек утрачивает волю к жизни еще на этапе подписания чистосердечного признания, но это был не тот случай.

Поначалу Ковалев мирился с плохой, совершенно несъедобной едой в колонии, но обычно, когда человек привыкает к плохому, все становится еще хуже. В конце концов молодой человек не выдержал, вылил на сотрудника тарелку с едой и возмутился «этими помоями». В тот раз его очень сильно избили в воспитательных целях и бросили в камеру. Все последующие дни он так и лежал в камере, не вставая. Никто не собирался отправлять его в больницу. Тогда он взял лезвие, которое всегда есть в любой камере, и полоснул им себе живот. Когда он залил кровью всю камеру, администрация все-таки вызвала доктора. Врач наложил скобки, а вечером молодого человека отправили в карцер на две недели. В следующий раз он порезал себя в день, когда его решили перевести в камеру с людьми, которые считались опущенными. Его опять отправили в карцер, который представлял собой маленькую холодную комнату с окном под потолком. Самым страшным здесь было то, что человек оставался здесь один на один со своими собственными мыслями. Нельзя курить, читать, говорить. Ковалев лежал в карцере, пытаясь как-то остановить кровь из резаной раны. Так прошло пятнадцать дней. Ближе к концу наказания, чувствуя, что он постепенно умирает, он прислонился к стене и закурил. За это дали еще двенадцать суток карцера.

Я резался четыре раза. Это распространенный способ сказать, что тебя не сломали: порезать себя самому. Помню, врач пришел и наложил скобки на рану, а потом я остался лежать. На столе хлеб. Я ж тогда на голодовке был семь дней. Вижу, огромная крыса[7] ползет к хлебу, но залезть не может. Пришлось в нее бинтом бросить. Она его схватила и убежала. Охранник потом подошел, сказал в шутку, что думал, она сожрет меня.

Валерий Ковалев

Так продолжалось день за днем. Администрация пыталась его сломать, то отправляя в карцер, то лишая свиданий с женой, то заставляя его с только что зашитыми ранами работать на строительстве нового барака. Чем больше его пытались сломать, тем чаще он писал жалобы, тем ожесточеннее конфликтовал с администрацией. Для него каждый сотрудник колонии превратился во врага, садиста и палача. Конечно, не все было так плохо. Большинство сотрудников колонии не испытывали ни малейшей ненависти к заключенным. Видя ожесточенного и громкого Ковалева, они понимали, что все дело в его молодости. Многие даже уважали его за эту несгибаемость и помогали то с едой, то с передачами.

Так прошла целая жизнь. Он отсидел двенадцать лет, а вскоре его должны были перевести в другую колонию, в которой ему предстояло пробыть еще семь лет за систематическое нарушение режима колонии.

* * *

1984–1985 гг. Деревня Солоники. Витебская область

Когда ребенок видит, что родителям до него нет никакого дела, он обычно начинает нарушать правила. Если не помогает, то начинает бить сверстников или воровать. Тогда-то уж на него обратят внимание. Люди взрослеют. Совершают уже другие поступки, но мотив остается прежним. И все так же их не замечают.

Чуть ли не каждый месяц где-то в окрестностях Полоцка обнаруживали новый труп задушенной женщины, но никому не было до этого дела. Милиция находила все новых «виновных» по делу. Ими оказывались какие-то ничтожные, никому не нужные люди, которым нечего было сказать. Никто так и не обратил на него внимания. По меньшей мере пятеро девушек отбились от него и успели выскочить из машины. Они видели его в лицо, но он даже не подумал за ними бежать. Все они могли дать описание внешности, опознать его. Пару раз даже опознавали… и переходили на другую сторону улицы. Он написал письмо, которым хотел все объяснить и обо всем рассказать, но это тоже никого не заинтересовало.

Жена объявила ему о том, что собирается уйти от него, а он ничего с этим не мог поделать. Он даже ничего не смог сказать. В горле появился ком, и он смог только улыбнуться и сказать что-то нечленораздельное. Постепенно он начал бояться выходить на улицу. Открытое пространство стало пугать его. Оно ассоциировалось у него с «охотой», на которой нужно каждую секунду следить за тем, чтобы его никто не увидел. Теперь это же он чувствовал всякий раз, когда оказывался на улице. Еще больше он боялся себя. В такие моменты он уже непроизвольно начинал выискивать глазами женщин, которых можно было бы задушить. По дороге на работу он встречал только знакомых, родственников или жен друзей. Никого из них он не хотел убивать. Этого он боялся больше всего. Причинить боль кому-то из знакомых, живых людей ему казалось аморальным и кощунственным. Те девушки, которых он встречал в лесу, не были для него людьми. Он не знал их имени, не знал, что их волнует, о чем они мечтают. Важно было заставить их замолчать, услышать то, как последний воздух покидает их легкие, понять, что они больше никогда не засмеются своим отвратительным девичьим смехом.

Единственной, кто по-настоящему делал его счастливым, была дочь. Первого сентября 1985 года Лена пошла в пятый класс. Она была горда тем, что с отличием окончила начальные классы. Как и все девочки ее возраста, она очень волновалась за хорошие оценки. Пятого сентября 1985 года Геннадий Михасевич пошел встречать дочь и сына из школы. Он собирался съездить с ними в Полоцк, чтобы купить что-то для школы в центральном универмаге города.

В толпе детей, выходящих из школы, он их не заметил. Геннадий постоял перед входом еще какое-то время, поздоровался с парой других родителей, которые пришли сюда забирать своих детей, а затем решил обойти здание. Он заметил мелькнувшую за углом бойлерной знакомую голову с двумя аккуратно заплетенными косами почти сразу, но не окликнул. Всякий раз, когда от него требовалось повысить голос, что-то ему мешало, как будто в этот момент у него отнималась способность издавать звуки. Это проявлялось не только в стрессовых ситуациях, но и в таких, как сейчас.

Лена с братом и двумя подругами были заняты чем-то крайне увлекательным. Одна девочка воровато озиралась по сторонам, как будто здесь затевалось нечто незаконное или опасное. Лена вдруг подпрыгнула, предвкушая что-то веселое, а сын Геннадия вдруг подбежал к стене бойлерной, присел на корточки и начал сосредоточенно дышать. Мужчина узнал это детское развлечение, но окликнуть детей все еще не мог. Он ускорил шаг.

Раздался громкий, оглушительный детский хохот. Таким смехом обычно маскируют страх. В эту секунду Михасевич вышел из-за угла и увидел картину во всей красе. На земле перед тремя девочками дергался в конвульсиях первоклассник Семен Михасевич. Школьницы смеялись, наблюдая за чужим «собачьим кайфом». Геннадий положил руку на плечо дочери. Девочка обернулась и увидела окаменевшее лицо отца. Сейчас она испугалась по-настоящему. Ей казалось, что все это невинное развлечение не страшнее игры в мяч, но, увидев лицо отца, она поняла, что совершила что-то по-настоящему ужасное.

В Полоцк в тот день они не поехали, но вечером Геннадий все же уехал куда-то на несколько часов, а вернулся уже глубоко за полночь. На следующий день возле одной из деревень Полоцка был найден очередной труп девушки.

Нужно было затаиться на время, а лучше куда-то уехать, но Михасевич продолжал по инерции жить так, как привык. Месяц назад жена сказала, что собирается подать заявление на развод, но они вроде бы продолжали жить так, как и раньше. Они вместе вели быт, ужинали, даже ходили куда-то по вечерам. Ни дети, ни соседи не замечали ничего особенного.

В тот день жена устроила генеральную уборку, а Геннадий собирался отправиться к родителям. Женщина потребовала помочь ей, и они поссорились. Наверное, впервые за долгое время. Геннадий ушел на кухню и нацарапал что-то на бумажке, а потом, не сказав ни слова, вышел на улицу.

Он отправился в Витебск. Дорога заняла непривычно много времени. Возле деревни Павловичи, в окрестностях Витебска, он заметил на остановке юную девушку в теплой кофте и с косынкой на голове. Михасевич притормозил и предложил подбросить ее до города. Девушка радостно согласилась и села в машину.

На следующий день Николай Игнатович выехал на место преступления. Девятнадцатилетнюю Клавдию Пирогову изнасиловали и задушили ее собственной косынкой. В горле девушки эксперт нашел записку, на которой детским, чуть корявым почерком было написано:

«За измену – смерть! Смерть коммунистам и их прихвостням!

“Патриоты Витебска”».

15

Тень чужих ошибок

1985 г. Витебск

Николай Игнатович возглавлял поиски Витебского душителя вот уже полтора года. После того как они решились объявить о маньяке по телевидению, весь город только и говорил об этом. Люди боялись выходить на улицу, боялись отпускать своих жен и детей гулять в одиночку. Страх обычно появляется в компании с ненавистью. В памяти людей был еще жив рассказ о том, как осудили пятерых невиновных по мозырскому делу, да и в целом у людей накопилось много претензий к работе милиции. У кого-то избили друга или родственника в отделении, кого-то незаконно задержали, а кого-то и судили. Все это люди начинали припоминать в разговорах о душителе. Ни милиция, ни прокуратура ничего, казалось, не делали. В статье о мозырском деле рассказывались дикие истории о плане-перехвате, парализовавшем весь город. Там убили всего двоих, а здесь количество жертв уже было в десятки раз больше, но никаких перехватов никто не устраивал. Каждую убитую девушку теперь считали жертвой маньяка. Дела велись и раскрывались. Николай Игнатович за это время сумел выстроить чуть ли не с нуля всю следственную работу. Больше никто никого не арестовывал на пятнадцать суток за хулиганство, никто не выбивал ногами признания. Все были заняты поиском улик и вещественных доказательств. Их действительно стали находить. По одному только делу о душителе набралось уже несколько десятков вещдоков, которые, правда, ничем не помогали делу. За это время они раскрыли несколько десятков убийств, но всех интересовал только душитель.

Игнатович доложил о найденной записке начальству, а спустя пару часов следователю позвонили и попросили задержаться на работе. Ближе к семи вечера приехал вежливый человек в штатском и привез письмо. Оказалось, что оно вот уже несколько месяцев лежало в КГБ. Письмо редактору газеты «Витебский рабочий» сочли опасным и отправили на рассмотрение, а в КГБ на него просто не обратили внимания.

– Видно же, что это один психопат, а не организация, – пояснил молодой человек.

– Один психопат тоже может быть опасен, – пробормотал следователь, не заметив того, как оскорбился этому парень в штатском. Игнатович никогда таких вещей не замечал.

В масштабах СССР таких писем было много. Большого значения документу не придали, но когда через несколько месяцев записка с точно такой же подписью появилась в кляпе убитой женщины, об этом сразу же доложили в Москву.

Геннадий Конохов. Отдел управления КГБ по Витебской области

В тот же день следователь отдал письмо и записку на графологическую экспертизу.

– На первый взгляд записку и письмо писал один человек, но сам почерк в обоих случаях человек сознательно пытался изменить. Неспециалисту это трудно сделать грамотно, но и определить хозяина почерка по такому образцу сложно, – заявил эксперт.

Игнатович распорядился назначить наутро всеобщую планерку.

На собрании он рассказал о том, как получил записку и письмо, а также объявил о всеобщем сборе образцов почерка. Теперь было понятно, кого нужно искать. Владельца красного «Запорожца» с определенными особенностями почерка. Такой может быть только один.

Спустя несколько дней, когда вся прокуратура и милиция были буквально завалены образцами почерка, редактор газеты «Витебский рабочий» предоставил все квитанции, какие у него были. Очевидно было, что человек, написавший это, выписывал газету, но проблема заключалась в том, что у главного редактора были далеко не все квитанции подписчиков. Группа оперативников отправилась в сберегательную кассу, несколько человек изучали образцы почерка на почте. Несколько групп оперативников должны были ездить по совхозам и брать образцы почерка у рабочих. На первом этапе отсеивались образцы с явным несовпадением элементов. Хоть сколько-нибудь похожие образцы отправлялись уже к эксперту. Тот проводил вторую сортировку, вычленяя из отобранного материала людей со схожим почерком, схожими силой надавливания на бумагу и наклоном букв. Из оставшихся выбирали тех, у кого в собственности был красный «Запорожец».

Больше месяца продолжалась эта работа, пока наконец не набралось пятнадцать подходящих человек. Отбросив не подходящих по возрасту и комплекции, следствие получило семерых. Из них у двух было стопроцентное алиби на день последнего убийства Фотографии пятерых уже можно было показывать свидетелям.

Еще через пару дней следственная группа выехала на задержание преступника. Дома его не было. Жена со злостью и обидой в голосе сказала, что они решили разъехаться на время. Было видно, что женщина переживает вовсе не так, как это делают бывшие жены. Она была искренне встревожена и даже отказалась говорить, куда уехал муж, сказав, что не знает, куда именно он уехал.

Разругавшись с женой, Михасевич пошел к начальству и выбил себе путевку в Одессу на месяц. Ехать нужно было через три дня, которые он собирался провести у своего родственника в родной деревне.

На задержание хотели выехать все. Кое-кто даже жребий решил кинуть, но все равно поехало больше, чем это было допустимо. Следователю Лапоревичу просто повезло. В самый последний момент он запрыгнул в машину, и никто не стал с ним спорить. Все были слишком взволнованы и напряжены из-за предстоящего ареста человека, убившего больше людей, чем иные следователи вели дел.

Геннадий Михасевич сидел в одних трусах на кровати, которую ему выделили как гостю. Михасевич, казалось, не испугался и не удивился появлению оперативников. Он оглядел их сверху вниз, выслушал и кивнул.

– Уверен, что это глупость, но я с вами поеду. Ничего страшного. Дайте мне только одеться. – На прощание он сказал мужчине, который открыл дверь оперативникам: – Я скоро вернусь. Нужно будет еще вещи в Одессу собрать.

* * *

1986 г. Витебск

Николай Янченко шел домой, крепко сжимая картонную папку с издевательской надписью «Дело №». Со стороны казалось, что папка пуста. Корешок у папки был согнут, а две веревочки были крепко связаны. Внутри лежало всего несколько листов плохой, чуть желтой бумаги. На них печатной машинкой были выбиты буквы, которые Николай даже не надеялся никогда больше увидеть. Эти бумаги доказывали, что первые двадцать лет его жизни вовсе не были ошибкой. Он пришел домой под вечер и сразу увидел отца, который сидел за столом и что-то чинил. Молодой человек подошел к нему и молча положил на стол папку с надписью «Дело».

Пожилой мужчина с подозрением посмотрел на сына, а потом аккуратно развязал папку, из которой тут же повылетали эти избитые печатной машинкой бумаги. «Реабилитирован. Полностью оправдан. Правительство БССР приносит свои извинения…» Мужчина раз за разом перечитывал эти документы, не веря своим глазам. Когда до него начал доходить смысл написанного, пожилой мужчина заплакал. Он ни на секунду не верил россказням сына о том, что он невиновен. Почти пятнадцать лет мужчина жил с осознанием, что его сын насильник и убийца. Ему нечего было ответить людям, которые при любой возможности старались ему об этом напомнить. Он ни разу не попытался его защитить.

Николай Янченко тоже плакал в тот день. Теперь стало понятно, что первые двадцать лет действительно не были ошибкой, но вот следующие пятнадцать были навсегда искалечены. Он мог бы прожить их совсем по-другому. У него могли быть уже семья, дети, хорошая работа и автомобиль. Ничего этого не было и в помине. Самым ужасным было то, что в какой-то момент молодой человек сам стал верить, что участвовал в убийстве и изнасиловании девушки. Он привык винить во всем своих приятелей. Эта мысль успокаивала его, когда становилось стыдно за свои показания в суде. Сейчас оказалось, что успокаивать себя больше нечем. Оправдаться перед соседями или друзьями все равно будет невозможно. Карьеру не начнешь строить с нуля. Единственное, что изменили эти бумаги, было отношение отца, который впервые сейчас смотрел на него как на человека, как на своего сына.

Владимир Пашкевич освободился за неделю до того, как был произведен арест Михасевича. Буквально сразу в газетах стали появляться громкие статьи о раскрытии дела «витебского душителя». Мужчина не хотел ничего вспоминать о прошедших двенадцати годах жизни, собираясь начать строить новую жизнь, но ему никто не дал забыть. Поначалу газеты рассказывали о недавних делах «витебского душителя», но потом убийца начал давать признательные показания. Убийца признавался в убийствах, которые совершал пять лет назад, десять, двенадцать… Начали вскрываться дела, по которым уже были осужденные. Кое-кто уже успел отсидеть положенный срок, первым из которых стало дело, по которому дали большие сроки трем молодым людям. Справедливость восторжествовала. Ему все же удалось остаться человеком. Это стоило ему двенадцати лет жизни в тюрьме с клеймом убийцы и насильника. Только сейчас стало ясно, что Владимир был прав, так и не признав своей вины. Если бы он прогнулся тогда под следователя, ему дали бы меньший срок, но заключение не заканчивается, когда отворяют двери тюрьмы. Жить с клеймом уголовника в маленьком Витебске было очень трудно. Мужчина избежал этой участи. Буквально через несколько месяцев после освобождения он получил бумаги о реабилитации и издевательски маленькую компенсацию страданий, на которую можно было разве что купить новый цветной телевизор.

– Ковалев, на выход, – сказал безликий голос надзирателя. Мужчина только вчера вышел из карцера и сейчас мало что понимал. Когда ему сказали, чтобы тот собрал свои личные вещи и вышел в коридор, он все еще ничего не понимал. Только на улице он вдруг сообразил, что, вероятно, его сейчас этапируют в другую тюрьму. Ему дали новый срок за нарушение режима, который перечеркнул все их с женой надежды на совместное будущее. Ему стало страшно. В тюрьме действует один раз и навсегда установленный порядок. Все события, которые нарушают привычное течение дел, начинают пугать не только сотрудников колонии, но и осужденных. Постепенно в человеке появляется страх любых перемен, даже освобождения. Дома нет этого распорядка, а без него человек уже не знает, как нужно жить, как правильно.

Когда кто-то из сотрудников повел его к выходу, а не к машине, мужчина занервничал еще сильнее. Он попросту не понимал, что происходит.

– Свободен, – коротко бросил сотрудник колонии, когда Ковалев прошел досмотр на КПП и подошел к открытым воротам. На улице его ждали родители и жена, которая, как и в день знакомства, казалась ему самой красивой женщиной в мире.

Меня как раз должны были перевозить в другую колонию для отбывания срока за плохое поведение. Я даже ничего не понял. Не понимал вплоть до момента, когда ворота колонии закрылись. Потом выдали все эти бумажки, заплатили какую-то сумму в качестве компенсации, из которой умудрились удержать налоги, включая налог на бездетность. А кто мне дал возможность иметь детей?

Валерий Ковалев

Валерий Ковалев вышел на свободу уже совсем другим человеком. Тело его покрывали татуировки. Огромная картина на животе маскировала исполосованный протестами живот. Остальные наколки скрывали другие шрамы и порезы. В 1985 году человек, с ног до головы покрытый татуировками, вызывал косые взгляды у жителей провинциального Витебска. Даже после получения бумаг о реабилитации мужчина вынужден был время от времени замечать косые взгляды людей. Впрочем, дома его ждала любимая жена, с которой они спустя пятнадцать лет все же могли попробовать начать жить вместе. Возможно, будь у них шанс построить семью, они бы, как и многие другие пары, не смогли пережить лавины бытовых трудностей и расстались бы, тихо проклиная друг друга. Им просто не дали на это шанса. Вскоре после свадьбы молодой человек отправился в армию, а потом за решетку. Женщине ни разу за эти пятнадцать лет не пришло в голову перестать приезжать на свидания с мужем. Государство отобрало его у нее быстрее, чем закончилась их влюбленность. С течением лет она трансформировалась в нечто более глубокое. Они, как и прежде, не только любили, но и восхищались друг другом. Женщина восхищалась стойкостью мужа, которого так и не сломала система. Когда он получил эти бумаги о реабилитации, она стала считать его еще и мучеником, пострадавшим от жесткости системы, глупости и некомпетентности прокуроров и следователей. Валерий Ковалев продолжал видеть в ней самую красивую девушку в городе, продолжал ревновать к каждому встречному, из-за чего у них всегда случались скандалы.

Вскоре Валерий снова начал бегать кросс по утрам, записался в местный боксерский клуб и начал искать возможность заработать денег для ожидающегося пополнения в семействе. Он получил самую большую компенсацию за заключение, которой хватило на очень хороший телевизор, но теперь нужно было искать деньги на то, чтобы купить все необходимое для будущего ребенка. Без профессии и опыта работы это оказалось очень трудно.

С Николаем Янченко и Владимиром Пашкевичем он встретился вскоре после реабилитации. Они были рады видеть друг друга, хотя сказать им было совершенно нечего. Единственным, что их объединяло, был длинный список прокуроров, судей и следователей, которые вели их дело. Этот список пополнялся с каждой новой статьей о незаконно осужденных по делам задушенных девушек.

Поначалу молодые люди часами обсуждали то, как они убьют Михаила Кузьмича Жавнеровича, а заодно и судью, вынесшего им этот приговор. Больше всего этого хотел Николай Янченко, который считал Жавнеровича повинным во всех неудачах своей жизни. В каком-то смысле так и было.

Они вскоре отказались от идеи убить всех причастных к делу сотрудников, но захотели каждому из них посмотреть в глаза. Первым делом они отправились в прокуратуру, чтобы поговорить с женщиной, выступавшей в суде со стороны обвинения. В прокуратуре их узнали и даже пропустили внутрь. В тот период времени эти трое мужчин стали иконой и знаменем всех несогласных с системой, живым подтверждением несовершенства системы, живыми ошибками. В прокуратуре их узнавали и тут же отводили глаза. Женщина-прокурор попросту сбежала из здания, когда ей сказали о посетителях. Они приходили к домам каждого, кто был причастен к делу. Обычно люди их узнавали. Кто-то начинал плакать и просить прощения, а кто-то в ужасе начинал пятиться назад и закрывал двери на все замки. Они ничего не говорили, просто стояли и улыбались. Это пугало еще сильнее. Валерий Ковалев несколько раз проделывал этот трюк с судьей. Оказалось, что тот живет в том же доме, что и его приятель. Мужчина однажды случайно позвонил к судье в дверь, перепутав этажи. Пожилой уже мужчина, на которого сейчас обрушился весь гнев системы и общественности, впал в панику при виде живого подтверждения его ошибки. Ковалев извинился и ушел, но потом еще несколько раз приходил, проделывал этот трюк уже специально. Не нужно было ничего говорить. Никто из сотрудников прокуратуры и милиции не предполагал тогда, что судит невиновных. В деле было два чистосердечных признания, а преступление для Витебска было громким и беспрецедентным. Большинство сотрудников органов, если не все, начинают свою службу только из желания помогать обществу, защищать слабых и наказывать виновных. Постепенно в преступниках они перестают видеть людей, а потом в них рождается ощущение, что все вокруг преступники, просто пока еще не все признались. Все это неизбежно, но никто не собирался сознательно сажать невиновных. Они верили, что поступают правильно.

Единственным человеком, которого они так и не встретили, был Михаил Кузьмич Жавнерович. Он то ли переехал, то ли сбежал. В газетах сейчас вовсю обсуждали приговор Николаю Терене, который привели в исполнение в том же году. Валерий Ковалев подружился кое с кем из сотрудников прокуратуры, и новый приятель периодически делился с ним новостями по бывшим делам Жавнеровича. Терене вынесли смертный приговор, а сейчас его признали невиновным. Случай чудовищный и беспрецедентный. Практически по всем, кто работал тогда над делом, начали служебное расследование. Стали поднимать все материалы дела. Оказалось, что следователь милиции Петр Кирпиченок даже после вынесения приговора не был уверен в правильности приговора. Мужчина написал прошение о возвращении дела на доследование, но его проигнорировали, а потом было уже поздно что-то делать. Более того, оказалось, что еще один человек, проходящий по делу следователя, невиновен. Им оказался крайне неприятный тип по фамилии Адамов, которого судили за убийство девушки на железнодорожной станции. Мужчину тогда судили из-за найденной детской фотографии девушки в сарае у его родителей. Было очевидно, что ее подкинул кто-то из сотрудников, проводивших обыск. Петр Кирпиченок в этом не участвовал, но у него бы и не было подозрений в невинности Адамова. Недалекий мужчина, изнасиловавший, скорее всего, в своей жизни не одну девушку, причем Кирпиченок даже нашел тогда в родной деревне мужчины еще одну несовершеннолетнюю девушку, которой испортил жизнь Адамов. Девушка была беременна, а когда ее спросили об изнасиловании, она заплакала и отказалась говорить. Адамов вызывал такое острое отвращение у всех, что от него всем хотелось побыстрее избавиться. А может быть, всем просто хотелось так думать. Сейчас уже было ясно, что просто всем вокруг хотелось поскорее закрыть дело, а Олег Адамов попросту попался под горячую руку. Всем так сильно хотелось увидеть в нем убийцу и насильника. Никому не пришло в голову, что человек, вызывающий столь резко негативные чувства, ни в чем не виноват. Нам свойственно делать выводы о человеке, исходя из вводных данных. Есть такой классический эксперимент: людям показывают фотографии людей, сопровождая их положительными характеристиками. Обычно испытуемые тут же начинают давать положительную оценку внешности. Если эти же фотографии сопроводить негативной характеристикой, то и внешность испытуемые начинают описывать как отталкивающую. Теперь Петра ежедневно вызывали на допросы по поводу этого дела. Следователь ушел в отставку, запил, но не мог смириться с тем, что причастен к расстрелу невиновного человека. В памяти всплывало то, как Тереня ничуть не расстроился, когда узнал, что его девушка дала признательные показания и свалила на него всю вину.

– Это ничего, это правильно. Вы ведь то же самое говорили? – повторял мужчина, оправившись от шока.

Еще через несколько недель Петр застрелился, так и не сумев пережить свою фатальную ошибку.

16

«Когда меня услышат…»

1985 г. Витебск

Николай Игнатович не поехал на задержание маньяка по разным причинам. Главной из которых было то, что он не верил до конца в случившееся. Тогда еще не было понятно, что Геннадий Михасевич именно тот, кого все так искали. Он был просто очередным подозреваемым из списка. Пусть на него все и возлагали такие надежды, но Игнатович за эти полтора года слишком много раз понапрасну надеялся. Даже когда ему кто-то доложил, что Михасевич по дороге раз десять просил остановиться, чтобы подышать и сходить в туалет. Он не пытался сбежать. Казалось, что он прощается с вечно пугающим его шелестом листвы. Осень уже сорвала большую часть листвы с деревьев, но лес под Витебском все еще казался живым. Кое-где над деревьями летали вороны и тревожно каркали над головой. По земле стелилось месиво из пожелтевших и почерневших листьев.

Через несколько дней Геннадий Михасевич дал свои первые признательные показания. Только сейчас следователь прокуратуры начал понимать, что, похоже, они все же поймали того, кого искали. В те дни вся прокуратура как будто замолкла в тревожном напряжении. Сплетни рассказывали полушепотом, а по коридорам старались пробегать как можно быстрее, не заглядывая друг другу в глаза. Дел об удушениях девушек за эти годы было очень много. Почти каждый сотрудник постарше работал хотя бы по одному из этих дел и сейчас в ужасе искал ошибки в собственной работе. Мечислав Гриб распорядился, чтобы все допросы Михасевича записывали на видеокамеру. Это очень осложнило всем работу. Ни Михасевич, ни следователь не могли забыть о том, что ведется съемка.

– Ненавижу женщин. От них в моей жизни были все проблемы, – неожиданно сказал Михасевич.

– Как же так? У вас же дочь? – слишком фальшиво, как будто разговаривал с ребенком, спросил следователь.

– Она не женщина. Она Лена, – искренне удивился Геннадий, и впервые за все время допросов в его глазах появились слезы.

Больше всего поражало, что он в деталях помнил каждый свой шаг, независимо от того, сколько лет прошло с момента преступления. Он детально помнил о том, где и как закапывал тела своих жертв, даже если речь шла о девушке, которую он убил больше десяти лет назад. Кажется, он даже гордился тем, насколько важен и нужен сейчас. Часто бывало, что он шутил на следственных экспериментах. Отвечал искренно, иногда смущался интимных деталей, но никак не демонстрировал вины или раскаяния. <…> Полагаю, он считал, что смог устроить некоторый тест нашей системе. Проверку мы не прошли… И ничего не исправили.

Николай Игнатович

День за днем он рассказывал о все новых эпизодах с девушками, а затем согласился показать места захоронения так и не найденных трупов. Он помнил их очень отчетливо. На следственные эксперименты было решено взять манекен, на котором можно было показать, что Геннадий делал с девушками, но Михасевича он пугал. Поначалу он не показывал этого, но когда его посадили в фургон для перевозки заключенных вместе с этим манекеном, тот с ужасом и раздражением выкинул его на землю и попросил больше не использовать его. Показывать пришлось на людях. Убийца рассказывал обо всем охотно, только иногда стеснительно опуская глаза, вспоминая о каком-то случае, который казался ему унизительным. Во всем остальном он вел себя очень свободно, часто улыбался и шутил, а вскоре даже полюбил сниматься на камеру, которая фиксировала сейчас каждый его шаг.

Впервые в жизни Геннадия Михасевича слышали и слушали, и сейчас он чувствовал, что в его власти сделать действительно что-то важное. Впервые на него обратили внимание.

* * *

Михаил Кузьмич Жавнерович пришел в прокуратуру в последний раз в начале 1986 года. Его отстранили от дел, отправили на пенсию и даже возбудили уголовное дело о превышении должностных полномочий. Через пару месяцев, правда, дело закрыли, так как Михаил Кузьмич подлежал амнистии как ветеран Великой Отечественной войны.

Очень жаль, что выяснились такие досадные обстоятельства этих дел, но спросите у меня, мог бы я поступить как-то иначе, и я бы ответил, что нет. Сами подумайте, человек признает свою вину, рассказывает все подробности совершенного преступления, более того, показывает место убийства, где во всех деталях описывает произошедшее. В этой ситуации я вижу своим долгом обеспечить заслуженное наказание для такого человека. Мне даже в голову не могло прийти, что невиновный человек может себя оговорить. Это ж надо испугаться следователя настолько, чтобы согласиться подписать себе смертный приговор! Мне и сейчас в такое сложно поверить.

Михаил Жавнерович

Сейчас он пришел сюда на правах обычного пенсионера, который еще не смирился с тем, что больше не нужен обществу. Никто не посмел не пустить мэтра в изгнании. Пожилой мужчина с безжизненными водянистыми глазами и немного неуклюжей походкой в последний раз прошелся по коридорам здания прокуратуры и зашел в кабинет Николая Игнатовича. Никто из них не знал, что нужно говорить. Действующий следователь с неприятным, как будто бы вырубленным из камня лицом с нависшими надбровными дугами и скорбными морщинами вокруг рта не испытывал ненависти к Михаилу Кузьмичу. Следователь был одним из длинного списка тех, кому насолил Игнатович, одним из еще более длинного списка тех, кто пытался уничтожить его карьеру. Ему всегда было плевать на карьеру, ему было важно, чтобы на консультации к адвокату не приходили родственники невинно осужденных. Он слишком хорошо знал, что адвокат не может им никак помочь, кроме как выслушать.

– Вы оказались правы. Убийца был рядом. Я каждую неделю видел его на собраниях дружинников, – сказал вдруг Николай Игнатович. Эта новость заметно обрадовала безобидного и уже никому не нужного старика, который всю свою жизнь отдал на служение системе, которая теперь всеми силами пыталась от него откреститься.

– Я одного не могу понять: зачем тебе нужно было защищать всех этих колхозников? Они ж тебе не родственники, не друзья, насильники и убийцы в основном, – спросил Михаил Кузьмич под конец разговора.

– Потому что все должно быть по закону, – ответил следователь то, что говорил в любой непонятной для себя ситуации. Михаил Кузьмич замолчал, а потом повернулся к двери. Уже уходя, он бросил следователю:

– Не пропусти свое время, Игнатович, оно не продлится долго. Оно у всех слишком быстро заканчивается.

Послесловие

Михаил Кузьмич оказался прав. Время Николая Игнатовича продлилось недолго. На короткий срок он был признан лучшим следователем республики. Его стали приглашать на различные интервью и телепередачи, а иногда он читал лекции на юридическом факультете Минского университета.

После того как выяснилось, что по делам Михасевича судили четырнадцать человек, полетели головы с плеч. Одно за другим выносились реабилитирующие решения. Практически всем бывшим осужденным подарили квартиры в Витебске, в соседних домах. Так вышло, что в этих же домах жило довольно много работников прокуратуры и милиции. Каждый день теперь сотрудники внутренних органов вынуждены были встречаться взглядом с кем-то из тех, кого незаконно осудили. На некоторых людей это влияло сильнее, чем любое служебное расследование.

При появлении в коридоре прокуратуры Николая Игнатовича все умолкали и начинали тревожно озираться по сторонам. Люди стали винить его во всех своих проблемах. Если за пределами этих стен его считали чуть ли не национальным героем, бросившим вызов системе, то здесь его попросту боялись. С каждым днем надежда на то, что это дело повлияет на систему правосудия, у Игнатовича таяла. Одни его коллеги искренно переживали из-за того, что принимали участие в преследовании невиновных, другие переживали только за погоны, но никто не захотел ничего менять. Шум от поимки Михасевича вскоре улегся. Михаил Кузьмич Жавнерович благополучно ушел на пенсию и умер. Кое-кого наказали в назидание остальным, а через несколько месяцев все вошло в прежнюю колею.

Мы показали проблему, чтобы изменить ситуацию. Нужно было не просто наказать виновного, но и изменить общие порядки, но мы не смогли.

Николай Игнатович

Мир начал стремительно меняться. Рушились старые порядки. Настало время мечтателей и идеалистов, которые так и не выросли и сумели сохранить в себе веру в то, что смогут изменить мир. Вероятно, они просто поняли, что это проще, чем попытаться переделать себя. Николай Игнатович стал одним из тех, кому безоговорочно верили люди, но его частенько подводило врожденное отсутствие такта и хроническое, тотальное неумение нравиться людям. По телевидению прошел цикл фильмов «Витебское дело», в которых показали работу следователя. Николай Игнатович на кадрах пленки невозмутимо и дотошно спрашивал у Михасевича те или иные подробности убийств. Он обращался к серийному убийце исключительно на «вы», ни праведного гнева, ни оскорблений, только холодный невозмутимый взгляд из-под бровей. Это производило впечатление. У него была принципиально иная жизненная позиция, чем у Михаила Кузьмича Жавнеровича. Поняв, что невозможно избежать профессионального выгорания и рано или поздно, работая в прокуратуре, ты начнешь считать всех людей преступниками, он стал относиться ко всем преступникам как к людям. Эта система не получила массового распространения.

В 1989 году Белорусский народный фронт выдвинул его в народные депутаты Верховного Совета СССР, а в 1990-м он возглавил Комиссию по вопросам привилегий и льгот. Настало время перемен, в котором Николай Игнатович то и дело чувствовал себя не у дел. Его карьера двигалась вперед и отдаляла его от оперативной работы, но неожиданно, в октябре 1991 года его вдруг назначили Генеральным прокурором Белоруссии. Еще несколько лет назад, когда его отстранили от мозырского дела, он бы не поверил, что все это возможно. Вот только пробыть на этой должности ему пришлось недолго. Не прошло и года, как он почувствовал себя плохо, а в декабре 1992 года умер от рака желудка. Его время закончилось.

Человек жив ровно до тех пор, пока чувствует себя нужным. Здесь не бывает исключений. Михаил Кузьмич Жавнерович ушел на пенсию с позором. Он так и не признал своей вины. Да и нечего было признавать, так работали все. Старый следователь просто слишком сильно боялся совершить ошибку, допустить, чтобы дело осталось незакрытым. Это могло запятнать его репутацию, а этого он боялся больше всего. Обычно жизнь сталкивает нас со своими страхами лицом к лицу. Статья «Тень одной ошибки» уничтожила его карьеру, а через год после выхода на пенсию он тихо умер.

Геннадия Михасевича приговорили к расстрелу за убийство 36 женщин. Впрочем, большинство людей считали, что он сам себя к этому приговорил. Он родился в семье запойного и жестокого алкоголика. С детства нужно было привыкнуть не замечать того, что происходило за тонкой стенкой деревенской избы. Если тебе все время нужно справляться с таким стрессом, постепенно ты становишься нечувствительным к мелким проблемам. То, что огорчит кого-то, ты просто не заметишь. Не поймешь чувств других людей.

Чем больше спивался отец, тем больше Геннадий учился отстраняться. Когда наблюдаешь со стороны, интереснее сопереживать злодею, а не жертве. Вскоре ты уже встаешь на его сторону, понимаешь его логику, а потом не замечаешь того, как постепенно теряешь себя. Этот механизм получил в психологии название «идентификация с агрессором». Точно так же, как и отец, Геннадий стал ненавидеть всех женщин. Ненависть очень любит питаться страхом. В школе его не замечали, а если кто и видел его, то тут же начинал смеяться и издеваться. День за днем ему все сильнее хотелось уничтожить этот злой девичий смех, все стремительнее росла ненависть к себе.

Ни дома, ни в школе у него не получилось построить доверительные отношения, найти друзей. Точно так же, как ребенок, не заговоривший вовремя, вряд ли сможет это сделать после пяти лет, человек, не научившийся строить отношения к окончанию школы, скорее всего, так и не научится этому до конца жизни. Расстройство личности, которое к тому моменту уже развилось и прогрессировало, не давало ему возможности сблизиться с кем-то. Любой человек страдает, если у него нет никого близкого в окружении. Геннадий навсегда привязался к первому же человеку, кто по-доброму к нему отнесся. Девушка Лена стала для него ангелом. Первая любовь обычно остается в памяти светлым воспоминанием как раз потому, что она заканчивается быстрее, чем проходят чувства. Взаимные оскорбления и раздел имущества имеют очень хорошее терапевтическое действие, они обычно наглухо перечеркивают все воспоминания о прекрасных чувствах. Роман с Леной закончился быстрее, чем чувства, и он пронес их через всю жизнь. На допросах он заплакал только дважды, когда речь зашла о его первой любви и о дочери. Здесь ему тоже не удалось ничего сказать. Его крик утонул в безразличии Лены, точно так же, как в детстве его крик утонул в безразличии матери. В восемнадцать лет он замолчал уже навсегда. Настороженность к людям превратилась уже в фобию, а ненависть к себе лишила его шансов на близость с другими. Если человек хочет с ним общаться, значит, с этим человеком что-то не так: либо он просто хочет поиздеваться, либо этот человек сам никому не нужен и неинтересен. Геннадий Михасевич сам лишил себя шансов на близость с другими людьми, но, как это часто бывает, в нем еще долго теплилась надежда на то, что появится кто-то, кто захочет разглядеть в нем человека. Таких не нашлось.

Любой человек может стать жертвой той или иной зависимости, но чаще всего в такой ситуации люди, у которых нет близких и доверительных отношений, с большими сложностями в общении с людьми. Зависимость легко маскирует любые личностные проблемы. Вместо того чтобы искать отношения, призвание или цель в жизни, человек сосредоточивает свое внимание на предмете страсти.

Сексуальное отклонение, развившееся на базе расстройства личности и чувства отверженности обществом, прогрессировало в нем с годами. Он осознавал, что все его действия незаконны, но предпочитал не помнить о таких эпизодах. Точно так же человек не любит вспоминать о том, как напился. Постепенно страсть к удушениям начинала влиять на все его сферы жизни. Поначалу она просто заполняла пустоту, а потом начала поджигать его сознание. Он утрачивал контроль над своей жизнью, все сильнее в нем росла ненависть к себе и презрение к окружающим. Процесс разрушения личности и морального падения закончился только в тот момент, когда его вывели из камеры смертников.

Отличался ли Геннадий Михасевич чем-то от других людей? Был ли он монстром, которому на роду было написано искалечить сотни жизней? Конечно, нет. Он имел врожденную акцентуацию характера, которая развилась в расстройство личности под влиянием среды, в которой он рос. Этого никто не заметил. «Все так живут». Отец пил и истязал близких, но «все так живут». Его отвергали в школе, а девушки смеялись над ним, но «со всеми так бывает». Все это переросло в половую дисфункцию и сексуальное отклонение, но теперь он уже умел создавать впечатление, что живет так же, как все. Мир так и не заметил его существования, но теперь ему доставляло удовольствие осознание того, что он может разрушить чью-то жизнь, чувствовать себя кукловодом или режиссером, которого никто не видит.

Во мне не было ненависти ко всем этим женщинам. Кто они мне такие? Я их не знаю, они ничего плохого мне не сделали. Мне хотелось душить. Я чувствовал себя в такие моменты чумным, бешеным и просто искал способ от этого освободиться, облегчить душу и забыть. Важно было задушить, от этого я получал удовольствие какое-то. Насиловал ли я их или нет? Честно сказать, не помню. Это как-то не важно было. Мог изнасиловать, уже после, чтобы как-то удостовериться в мужской силе, так сказать, но это не главное, удовольствия от этого я особенного не получал.

Геннадий Михасевич

Геннадий Михасевич жил самой обычной жизнью сотрудника совхоза, вместе с семьей и детьми, был дружинником и активистом и… душил девушек в лесах Витебской области. Он ничем не отличался от других людей. Его психика, его образ мыслей и действий отличались от действий большинства его соседей только тем, что он позволил порыву, желанию завладеть им. Зло обыденно, и оно есть в каждом из нас, но не все позволяют ему завладеть собой. Впрочем, таких тоже немало. Геннадий Михасевич осознавал, что совершает преступления, но оправдывал себя тем, что «все люди – преступники». Кто-то из соседей пил и поколачивал больную и немощную мать, кто-то крал имущество из совхоза, а кто-то похвалялся тем, что изнасиловал девушку, которая выпила лишнего на празднике. «Все так живут». «Сами виноваты, нечего через лес пьяной идти»…

Сознание Михасевича услужливо акцентировало внимание на дурных поступках других людей, оправдывая этим свое поведение. Постепенно мир вокруг него становился все более черным и грязным, угол его зрения так сильно изменился, что он больше не замечал ничего хорошего не только в себе, но и в других. Страх быть пойманным превратился в паранойю, а жизнь все сильнее напоминала ад, но он продолжал убеждать себя в том, что «все так живут».

Мог ли он остановиться? А можно ли в одиночку сразиться с алкоголизмом или наркоманией? Ответ на этот вопрос, конечно, утвердительный. Однако людей, способных самостоятельно справиться с собственной страстью, очень мало. Люди понимают, что поступают неправильно, сознательно разрушают свою жизнь, но это осознание приходит в тот момент, когда страсть подчинила себе уже все сферы жизни человека. Признать наличие проблемы означает в этом случае признать, что вся твоя жизнь прошла напрасно. Здесь нужно не только глубокое осознание своей проблемы, но и силы, знания для сражения. Процент вероятности того, что эта схватка обернется победой человека, здесь близится к нулю. Геннадий Михасевич понял, что не сможет остановиться, но и выбраться из паутины, которую он сам для себя сплел, оказалось ему не под силу. В этот момент он оставил всякие попытки к сопротивлению, и страсть поглотила его. Из организованного убийцы он постепенно превращался в дезорганизованного. Он больше не контролировал свои порывы, утратил всякую возможность мыслить критически и позволил бредовым мыслям и идеям, роящимся в голове, обрести власть над собой.

Его действия утратили всякую логику. Стали появляться ошибки. Михасевич не был психически больным человеком и прекрасно осознавал действия и возможные последствия, но желание душить оказалось сильнее здравого смысла. Год за годом он убивал людей, но ни разу общество не обратило на него внимание. Хороший работник, порядочный семьянин, сотрудник совхоза, какие там у него могут быть мысли и идеи? Кому они интересны? Оказалось, что никому. Как бы он ни кричал о себе, ни пытался заявить о себе миру, этот крик так и оставался безмолвным. В конце концов его психика приняла единственное понятное решение: сделать все возможное, чтобы его наконец нашли. Так и случилось. Лишний человек оказался в центре внимания.

Суд прошел очень быстро. Слушания длились всего несколько дней, которые потребовались для того, чтобы зачитать подробности всех убийств. Психолого-психиатрическая экспертиза подтвердила абсолютную вменяемость Михасевича с «выраженными чертами психопатии». После того как был вынесен смертный приговор, ему предоставили последнее слово. Он поднялся со скамьи подсудимых, неловко улыбнулся и сказал:

– Я никогда не думал, что в день, когда меня услышат, мне будет нечего сказать.

Избранные источники

При подготовке книги были использованы материалы допросов Г. Михасевича, материалы оперативной съемки, публикации М. Жавнеровича, В. Сороко, Н. Игнатовича и пр.

Д/ф «Витебское дело» (1989)

Д/ф «Витебский душитель» из цикла «Следствие вели»

Д/ф «Предвестник Чикатило» из цикла «Легенды советского сыска»

Аринин В. И., Рекунков А. М. Советская прокуратура. – М.: Юридическая литература, 1982. – 348 с.

Гриб М. И. Белорусский мост: история, факты, события / М. И. Гриб. – Великие Луки, 2006. – 166 с.

Демченко В. Главные преступления советской эпохи. От перевала Дятлова до палача из Мосгаза. – М.: АСТ, 2015. – 288 с.

Жавнерович М. К., Карнович Г. Б. Каждое преступление должно быть раскрыто. – Прокуратура СССР, Москва. 1962. – 62 с.

Китаев Н. Н. Неправосудные приговоры к смертной казни. – Иркутск: Изд-во ИГЭА, 2001. – 383 с.

Костоев И. М., Викторов В. Е. Россия – преступный мир. – Олимп-Пресс. 1998. – 420 с.

Модестов Н. С. Маньяки… Слепая смерть: хроника серийных убийств. – М.: Надежда-I, 1997. – 284 с.

Хисамутдинов Ф. Р., Шалагин А. Е. Рецидивная преступность и ее предупреждение // Вестник Казанского юридического института МВД России. – 2015.

Notes

1

Фразу приписывают самым разным убийцам, но доподлинное авторство неизвестно.

2

РОНО – районный отдел народного образования. – Прим. ред.

3

Аринин В. И., Рекунков А. М. Советская прокуратура. – М.: Юридическая литература, 1982 г.

4

Объединенное государственное политическое управление при СНК СССР (ОГПУ при СНК СССР) – специальный орган государственной безопасности СССР. – Прим. авт.

5

Владимир Михайлович Ионесян (1937–1964) – один из первых советских серийных убийц, чьи преступления получили общественный резонанс. Его популярной в народе кличкой стала Мосгаз, поскольку Ионесян проникал в квартиры, представляясь работником «Мосгаза». – Прим. ред.

6

Совхоз, в котором выращивают племенной скот. – Прим. ред.

7

Вполне вероятно, что крысы были проявлением делирия. Вопреки расхожему мнению, это помраченное состояние сознания возникает не только у алкоголиков, но также у людей в крайнем психическом и физическом истощении. – Прим. авт.

Content

Елизавета Бута
Душегуб. История серийного убийцы Михасевича

Пролог

1 В молчании

2 Лишний человек

3 Безупречная репутация

4 Призраки одиночества

5 Возвращение

6 Удушье

7 Лучеса

8 Ошибки

9 Приговор

10 «Это ничего, это правильно…»

11 Дело принципа

12 Убийца всегда рядом

13 Нужно с ним поговорить…

14 За измену – смерть

15 Тень чужих ошибок

16 «Когда меня услышат…»

Послесловие

Избранные источники

Notes