Даниил Коцюбинский

«Новый тоталитаризм» XXI века.

Уйдёт ли мода на безопасность и запреты, вернётся ли мода на свободу и право?

Коцюбинский Даниил Александрович (1965 г.р.) – кандидат исторических наук, преподаватель СПбГУ, автор книг по истории России начала XX в. и Петербурга конца XX в. Обладатель гран-при конкурса «Золотое перо – 2000» петербургского Союза журналистов за цикл телепрограмм по новейшей политической истории Санкт-Петербурга.

Новая книга Д. А. Коцюбинского – о том, как в начале XXI века во многих странах, в том числе либерально-демократических, свобода перестала быть главной социальной ценностью и оказалась вытеснена «культом безопасности». Почему интересы популяции оказались важнее прав индивидуума, борьба с изменением климата превратилась в новую религию, а общение между людьми стало невозможным без новых запретов и самоограничений? Книга не только отвечает на эти вопросы, но и предлагает путь преодоления современной неототалитарной антиутопии.

Ещё недавно казалось, что самый яркий и актуальный вызов, с которым столкнулось человечество в XXI веке, – это стартовавшая на рубеже 2019–2020 годов пандемия коронавируса SARS-CoV-2 и потянувшийся за ней шлейф «невиданных доселе» институционально-изоляционистских ограничений и предписаний [1] – разумных и полубезумных.

Однако начавшийся 2022 год властно внёс в «чрезвычайно-устоявшуюся» картину мира радикальные коррективы. Резкое изменение международной обстановки в связи с началом того, что в России получило название «специальной военной операции по защите Донбасса»[2], на первый взгляд, открыло новую страницу мировой истории, перечеркнув и обнулив все проблемы – реальные и мнимые – ещё совсем недавнего, но ощущаемого уже таким невозвратно далёким прошлого.

Однако этот разрыв – сугубо иллюзорный. Дело в том, что волна запретов, директив и административно-территориальных размежеваний, накатившая на человечество в коронавирусную эру и перешедшая в 2022 году в новую, ещё более драматичную фазу, – оказалась своего рода кульминационной возгонкой глобальной и долгосрочной тенденции. О её важнейших истоках и первопричинах – эта книга.

Вводная. Терминологическая ремарка

В рамках данного текста под «тоталитаризмом» понимается система всеобщего репрессивно-принудительного единомыслия и единодействия, активно одобряемая и поддерживаемая большинством общества.

Для построения тоталитарной системы, поясняет петербургский политолог и экономист Дмитрий Травин, необходимо,

«чтобы большинство людей верили в господствующую идеологию, готовы были ради неё много трудиться и иногда даже отдавать жизнь. А главное – доносить на несогласных и искренне радоваться массовым репрессиям»[3].

Иными словами, социум должен характеризоваться такой высокой степенью приверженности «тотальной идеологии, при которой каждый дворник должен клясться в верности системе, а любое обнаруженное несогласие с существующим положением дел (реальное или мнимое) наказывается тюрьмой»[4].

А если и не тюрьмой, уточняет московский историк и публицист Дмитрий Шушарин, то предельно суровыми социальными санкциями:

«При тоталитаризме репрессивен социум, поэтому это не только страх ареста, пыток, казни, лагеря, но и страх одиночества, изгойства, нищеты, превращения в посмешище, страх отчаяния и безысходности»[5].

Иными словами, тоталитаризм в настоящей книге рассматривается как в первую очередь социальный феномен, могущий оформиться и получить развитие в условиях государственности любого типа, включая либерально-демократическую.

Причём тоталитарные тренды, возникающие в недрах либерально-демократического социума, не только не ведут к оформлению «классической» модели тоталитарной государственности (описанной, в частности, Ханной Аренд[6], Карлом Фридрихом и Збигневом Бжезинским[7], а также другими теоретиками XX столетия), но – как будет видно из дальнейшего – вполне могут сочетаться с эффективным сопротивлением общества тем или иным авторитарным устремлениям правительственной власти.

Дмитрий Травин

Дмитрий Шушарин

В этой связи с целью терминологического отграничения «старого», государственного тоталитаризма, – от возникшего независимо от государственной власти и активизировавшегося сравнительно недавно социального тоталитаризма, последний в настоящей работе обозначается как новый тоталитаризм.

Следует отметить, что сам термин «новый тоталитаризм» не нов и многократно использовался как в политологической литературе, так и в публицистике. При этом посредством него обозначались различные феномены. В том числе не только социальные (как в рамках данного текста), но и политические, связанные с деятельностью государств как в национальном, так и в международно-глобалистском контекстах.

Так, в 1971 г. была опубликована книга британского писателя Роланда Хантфорда «Новые тоталитаристы», в которой автор анализировал политический и социальный климат Швеции начала 1970-х гг. и сравнивал её с доброжелательным тоталитарным государством в духе романа «Дивный новый мир» Олдоса Хаксли[8].

Испанский писатель Игнасио Рамонет, идейный противник неолиберализма и свободной торговли, в эссе «Новый тоталитаризм» (1999), посвящённом полемике с Томасом Фридманом, «разновидностью нового тоталитаризма» назвал «глобализацию»[9].

Российский правовед А. А. Шанин, автор краткого обзора теоретических концепций тоталитаризма (2007), посредством термина «новый тоталитаризм» обозначил актуальную для современных государств и мирового сообщества в целом проблему стремления к достижению безопасности, «ведь безопасность государства, включая его безопасность от отдельной личности, достигается именно при тоталитарном типе политической системы»[10].

Термин «новый тоталитаризм» также нередко встречается в текстах многих современных авторов – как публицистов, так и учёных, – стоящих на позициях антиглобализма и рассуждающих на тему «исходной тоталитарной сущности» либерализма как цивилизационной модели[11], сделавшей ставку на тотальный рационализм и мировую однополярность[12]. При этом термины «тоталитарный либерализм», «либеральный тоталитаризм» и «новый тоталитаризм» в этих работах порой используются как синонимы[13].

Однако в последнее время о «новом тоталитаризме» стали всё чаще говорить не как о государственном или идейно-политическом, но именно как о социальном феномене – в том числе в связи с антилиберальными веяниями в среде западного (особенно североамериканского) высшего и школьного образования.

Так, профессор экономики Ричард М. Эбелинг в статье «Новые тоталитаристы» заключил:

«В американских академических кругах возник и окреп новый дух интеллектуальной нетерпимости. Их сторонники – это новые тоталитаристы, которые не терпят ни разногласий, ни споров, ни несогласия»[14].

О новых тоталитарных веяниях в образовательной среде и обществе Канады в целом упомянул и обозреватель Le Figaro Матье Бок-Коте, комментируя новость об изъятии из библиотек и сожжении в канадской провинции Онтарио книг, признанных оскорбительными для коренного населения:

«Новость облетела весь мир: Радио Канады сообщило, что в 2019 году школьный совет г. Провиденс, объединивший несколько десятков школ на юге Онтарио, решил <…> очистить школьные библиотеки от нескольких тысяч книг, обвиняемых в том, что они транслируют неблагоприятное или негативное мнение о коренных американцах. <…> Некоторые из них даже были сожжены в рамках очистительного ритуала, который, как считается, символизировал уничтожение расизма и превращение его в удобрение. <…> Вокизм [от англ. woke – “проснуться”, обозначает левый социальный активизм по вопросам социальной, расовой и половой справедливости, – Д. К.] – это тоталитаризм, и Канада – Его Пророк»[15].

Словом, единого или хотя бы типологически однородного понимания термина «новый тоталитаризм» в современной научной литературе, не говоря уже о публицистике, нет.

Как уже было кратко отмечено выше, в настоящей работе под «новым тоталитаризмом» понимается феномен «низовой», не инспирированной целенаправленно ни государством, ни какими-либо заинтересованными глобальными структурами (экономическими, политическими и др.) тоталитарной активности социума, стремящегося императивно-репрессивно регулировать жизнь людей, притом не только общественную, но и частную. Речь идёт о такой эпохе, когда социум внешне свободно и добровольно начинает структурироваться как своего рода гигантская тоталитарная секта, жёстко регламентирующая поведение индивидуумов посредством множественных запретов и предписаний.

При этом государство, которое в рамках «старого», или «классического», этатистского тоталитаризма XX века являлось центральным политическим субъектом – в структуре нового тоталитаризма оказывается лишь одним, хотя и важнейшим, из инструментов реализации «большой неототалитарной программы».

Свободный мир бежит от свободы?

Самым проблемным оказывается даже не как таковое повсеместное и непрерывное усиление в XXI веке запроса на «добровольно-принудительные» меры общественного регулирования, но тот факт, что в инициативном авангарде этого антилиберального тренда уверенно выступают хедлайнеры «свободного мира» – Северная Америка, Европа, Австралия, словом – Запад.

Именно на Западе, традиционно являвшемся оплотом либерализма во всех его ипостасях, в XXI веке вдруг пропала мода на самое сладкое для «традиционного западного уха», притом ещё с античных времён, слово «свобода».

Вспомним, что в Древнем Риме была даже особая богиня Свободы – Либертас.

Изображение богини свободы Либертас на денарии римского монетария Квинта Кассия Лонгина (брата Гая Кассия Лонгина – будущего убийцы Цезаря). 55/57 г. до н. э.

Изображение богини свободы Либертас на денарии Гая Кассия Лонгина (убийцы Цезаря) и его союзника Лентула Спинтера. 42 г. до н. э.

Эта же богиня в виде Статуи Свободы работы французского скульптора Огюста Бартольди вот уже почти полтора столетия гордо возвышается на морских подступах к «столице свободного мира» – Нью-Йорку.

Но увы. Для XXI века «культ свободы» – это уже, с точки зрения трансконтинентального мейнстрима, не прогресс. Это архаика, притом далеко не безобидная, а во многих отношениях, – как мы увидим ниже, – опасная.

Вместо свободы новым культовым словом, или словом-паролем, открывающим доступ к любому текущему дискурсу и к победе в любом актуальном диспуте, стала безопасность.

Ещё в «докоронавирусную эру» на это стали с тревогой обращать внимание, так сказать, классические либералы, притом именно в США, где свобода и право традиционно считались едва ли не синонимами национальной идентичности. Вводка к опубликованной ещё в 2014 г. статье профессора социологии Техасского университета в Остине Э. Марка Уорра «Мы жертвуем свободой ради безопасности, и нам это не нужно» обозначила эту проблему предельно остро:

«Американцы дорожат своей свободой. Они пользуются степенью личной, социальной и политической свободы, почти не имеющей аналогов в истории человечества. Поэтому иронично и даже трагично, что они добровольно отказываются от такой большой части этой свободы в погоне за другой ценностью: безопасностью»[16].

Э. Марк Уорр

И далее автор обращал внимание на избыточность и даже абсурдность развившегося в американском обществе «культа безопасности»:

«Слишком часто мы жертвуем своей свободой ради безопасности напрасно. <…> Проблема в том, что мир на самом деле намного безопаснее, чем думают или расценивают большинство американцев, и они слишком часто жертвуют своими свободами без надобности. Американцы, естественно, жаждут безопасности для себя и тех, кто им небезразличен, и принимают меры для обеспечения этой безопасности. Однако уровень преступности в США снижается более 20 лет; количество убийств упало вдвое только за последнее десятилетие <…>. Исследования показывают, что американцы преувеличивают свои шансы быть убитыми, изнасилованными или ограбленными, а также свои шансы умереть от урагана, торнадо, землетрясения или другого редкого события»[17].

Как бы предвосхищая нынешний директивно-регулятивный – по факту антилиберальный – крен в сторону общественной безопасности именно в сфере здравоохранения, Джордж Дж. Аннас, профессор и заведующий кафедрой права здравоохранения, биоэтики и прав человека Школы общественного здравоохранения Бостонского университета, ещё в 2007 г. в статье «Ваша свобода или ваша жизнь. Тема для обсуждения: общественное здравоохранение и гражданские свободы» указал на иррациональность и вредоносность стремления правительства достичь состояния абсолютной безопасности в сфере общественного здоровья и, в частности, в борьбе с пандемиями.

Джордж Дж. Аннас

В цитируемом ниже пространном фрагменте статьи Аннас обратил особое внимание на то, что поводом к появлению данного санитарно-авторитарно-утопического тренда стали отнюдь не медицинские факторы, а мифообразования, возникшие в сфере политики и социально-политической психологии под влиянием вызовов цивилизационно-политического характера:

«После террористических нападений 11 сентября 2001 года возник миф о том, что общественное здравоохранение должно полагаться на тактику, применявшуюся до Первой мировой войны: принудительный карантин, обязательные медицинские осмотры и вакцинации, чтобы быть эффективным в борьбе с пандемией. Точно так же, как национальные лидеры утверждали, что общественность должна обменять свои гражданские свободы на безопасность от террористических нападений, так и чиновники общественного здравоохранения утверждали, что здоровье лучше всего защитить, приняв метафору национальной безопасности; 2001 год выступил как оправдание, а 1918 год – как модель.

Как выразился Джон М. Барри, автор книги “Великая инфлюэнца”[18], “государственным чиновникам здравоохранения понадобятся полномочия для обеспечения выполнения решений, в том числе безжалостных. … Чиновники могут принять решение о проведении обязательной вакцинации. Или, если есть хоть какой-то шанс ограничить географическое распространение болезни, должностные лица должны иметь законные полномочия принимать крайние карантинные меры” в случае пандемии гриппа.

Если “крайние” и “безжалостные” меры считаются разумными, то никого не должно удивлять, что зачастую на ум сразу приходят военные. Президент США Джордж У. Буш, например, отреагировал на угрозу пандемии птичьего гриппа в 2005 году тем, что предложил использовать вооруженные силы США для карантина “частей страны”, переживающих “вспышку” <…>.

А в новом “Проекте Руководства федерального правительства по распределению и нацеливанию вакцины против пандемического гриппа”, опубликованном в конце октября 2007 года, первостепенное внимание уделяется первоочередному распределению вакцин не беременным женщинам, младенцам, детям, или пожилым людям, или даже поставщикам неотложной медицинской помощи на передовой, или амбулаторным медицинским учреждениям, а военнослужащим, которые “играют важную роль в национальной и отечественной безопасности”».

При этом Аннас подчёркивал, что отмеченный им тренд получил развитие не только в США, но также в Европе и мире в целом:

«У европейцев может возникнуть соблазн подумать, что милитаризованная модель национальной безопасности общественного здравоохранения ограничивается США, но это было бы ошибкой. В августе 2007 года Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ; Женева, Швейцария) открыто приняла военизированную модель безопасности для общественного здравоохранения. В ее докладе 2007 года “Более безопасное будущее: глобальная безопасность общественного здравоохранения в 21-м веке” перспектива пандемии гриппа описана как “самая страшная угроза безопасности”[19] в мире».

По сути, как отмечал автор статьи, происходила подмена целей в деятельности правительств и международных структур, когда стремление к глобальной безопасности в сфере здравоохранения оказывалось более важным, чем здравоохранение как таковое (в 2020–21 гг. эта тенденция была хорошо заметна на примере глобального организационно-финансового акцента, сделанного в том числе на уровне ВОЗ, на мерах жёсткой самоизоляции и массовой вакцинации, – призванных обеспечить всеобщую безопасность через выработку ”коллективного“, или ”популяционного“ иммунитета[20], но в реальности не достигших изначально поставленной цели[21], – а не на планомерном создании новых медицинских мощностей, институционально обеспечивающих качественное лечение всех вновь заболевших, – подробнее об этом см. ниже):

«Охрана и безопасность в настоящее время, по-видимому, рассматриваются как более важные цели общественного здравоохранения, чем само здравоохранение, и “готовность” к “чрезвычайным ситуациям” стала новой мантрой общественного здравоохранения[22]. Фразы “лучше перестраховаться, чем сожалеть”, “мы должны проявлять крайнюю осторожность” и “ошибаться в сторону осторожности” звучат снова и снова, как будто эти песнопения могут отвести зло»[23].

Далее следовали не так давно бывшие прописными истины либерализма, которые в XXI веке – чем дальше, тем больше – стали звучать едва ли не как крамола:

«Жертвовать правами человека под предлогом национальной безопасности почти всегда не нужно и контрпродуктивно в свободном обществе. Как сказал Бенджамин Франклин, “тот, кто откажется от сущностной свободы, чтобы купить временную безопасность, не заслуживает ни свободы, ни безопасности”»[24].

После чего автор задавался вопросом:

«Почему же тогда, после террористических атак на башни-близнецы и Пентагон, служба общественного здравоохранения так охотно приняла модель национальной безопасности?»[25].

Но предложенный далее ответ скорее порождал новые вопросы, поскольку оказывалось, что американское общество в XXI веке охвачено не только террористическо-пандемийным, но по сути тотальным страхом:

«Фарид Закария описал проблему в июне 2007 года: США ”стали нацией, охваченной страхом, обеспокоенной террористами и странами-изгоями, мусульманами и мексиканцами, иностранными компаниями и свободной торговлей, иммигрантами и международными организациями. Самая сильная нация в мировой истории, мы видим себя осаждёнными и подавленными”[26]»[27].

Дик Чейни

Из этого тотального общественного страха стали, что неудивительно, вырастать правительственные проекты тотальной безопасности – антипандемийной, антитеррористической и т. д.:

«Не кто иной, как вице-президент США Дик Чейни определил повестку дня, когда сформулировал антитеррористический стандарт, который стал известен из названия книги Рона Саскинда на эту тему как “доктрина одного процента”.

Коротко говоря, доктрина гласит, что “даже если есть всего один процент вероятности того, что произойдет невообразимое, действуйте так, как будто это несомненно. Речь идёт не о нашем анализе [угрозы], а о нашей реакции”[28]. Этот рецепт, что несомненно, годен лишь для того, чтобы выбросить научные факты в окно и разработать планы действий, которые совершенно не связаны с реальным миром – или, по крайней мере, на два порядка далеки от реальности. Джек Голдсмит, бывший глава Офиса юрисконсульта США, описал атмосферу в администрации Буша в своей книге “Президентство террора”, отметив, что чтение ежедневной “матрицы угроз”, в которой суммируется “каждая известная новая угроза”, легко делает человека параноиком[29]»[30].

Джордж Аннас так и не дал ответа на вопрос о причинах резкого взлёта тревожности в американском обществе в XXI столетии. Из контекста как бы следовало, что всему виной – паранойяльная глупость высокопоставленных политиков и военных, которым везде мерещатся заговоры, диверсии и катастрофы.

При этом с явным удовлетворением и оптимизмом автор констатировал тот факт, что американским врачам удалось в итоге не допустить принудительной массовой антиоспенной вакцинации населения США, которую планировал президент Буш-младший, исходя из гипотезы о том, что пандемию оспы мог – чисто теоретически – «наслать» на США президент Ирака Саддам Хусейн или какой-то иной злоумышленник, обладающий соответствующим ресурсом.

И в дальнейшем, как полагал Джордж Аннас, здравый смысл имел все шансы успешно брать верх над паническими атаками политиков и той части общества, которая подвержена их воздействию. Залогом этого, по убеждению Аннаса, должны были стать факты, наглядно доказывающие, что стремление к «тотальной общественной безопасности» приводит к прямо противоположным результатам. А именно к тому, что общество оказывается неподготовленным к реальным, а не мнимым, вызовам:

«Планирование общественного здравоохранения должно основываться на науке, а не на беспричинных тревогах и страхах. Вместо того, чтобы использовать инструменты общественного здравоохранения, особенно эпидемиологии, для сбора данных и оценки рисков, правительство США, похоже, приняло странную идею о том, что все угрозы равны и что все штаты и населённые пункты должны готовиться к ним одинаково. Так, по словам [директора Центров США по контролю и профилактике заболеваний (CDC) Джули] Гербердинг, “угроза в любом месте – это угроза везде”[31].

Джули Гербердинг

Нет более убедительной иллюстрации ошибочности такого подхода, чем неспособность правительства справиться с реальной чрезвычайной ситуацией – такой, как гуманитарная катастрофа, последовавшая за ураганом Катрина. Человек, отвечавший на федеральном уровне за реагирование на чрезвычайную ситуацию в связи с Катриной, министр внутренней безопасности Майкл Чертофф, просто не обратил внимания на катастрофу, вызванную этим ураганом. Вместо этого он находился в штаб-квартире CDC в Атланте, готовясь к возможной пандемии птичьего гриппа.

Майкл Чертофф

Жалкая неспособность эффективно прийти на помощь жертвам урагана Катрина иллюстрирует, что принятый в США подход, основанный на “учёте всех опасностей во всех местах”, в сочетании с “доктриной одного процента”, привел к возникновению двух очень реальных и очень взаимосвязанных эпидемий в сегодняшних США: эпидемий страха и некомпетентности»[32].

И в заключение следовал либеральный рефрен, как бы закольцовывавший статью:

«Америка сильна, потому что её народ свободен. Чтобы быть как моральным, так и эффективным, государственное планирование чрезвычайных ситуаций в области общественного здравоохранения должно основываться на реалистичных планах, направленных на защиту и укрепление здоровья населения, а не на причудливых метафорах национальной безопасности и директивах – таких, как “доктрина одного процента”. Эффективные действия в области общественного здравоохранения должны основываться на уважении свободы и доверии к нашим согражданам»[33].

Свобода нужна человеку, но не популяции

Всё это, повторяю, было проговорено и подробно аргументировано за десять с лишним лет до начала коронавирусной пандемии, реакция на которую, – притом не только в США, но и во многих странах мира, – стала строиться скорее в соответствии с императивом «учёта всех опасностей во всех местах», «доктриной одного процента» и прочими «метафорами национальной безопасности», нежели на основе «уважения свободы людей и доверия к ним».

В данном случае важно не то, правильны ли те меры общественной безопасности, которые практикуются в ситуации волнообразно длящейся коронавирусной атаки (локдауны, масочный, дистанционный и пограничный режимы, массовые вакцинации и т. д.). Важно подчеркнуть, что на протяжении двух десятилетий начавшегося столетия не только чиновничье, но и общественное сознание Запада и мира в целом, – и чем дальше, тем всё более активно и последовательно, – стало помещать в центр политических разработок и общественных обсуждений именно проблему общественной безопасности. И по этой причине реакция человечества на пандемию коронавируса оказалась качественно отличной от реакции на сопоставимые по масштабу общемировые эпидемии, имевшие место в относительно недавнем прошлом: «испанский грипп» 1918–20 гг. (20–50 млн жертв); «азиатский грипп» 1957–58 гг. (1–2 млн); «гонконгский грипп» 1967–68 гг. (1–4 млн)[34].

Таким образом, как было уже отмечено во вводной части настоящего текста, эта реакция лишь максимально ярко и выпукло отразила гораздо более продолжительный и поступательно развивающийся глобальный социально-политический тренд. А именно, оттеснение, в том числе в странах Запада, на задний план либерально-правовых, индивидуалистических ценностей, гарантирующих каждому человеку максимум личных свобод, – и выход на мировую авансцену ценностей коммунитаристских и запретительно-регулятивных, призванных обеспечивать прежде всего максимальную безопасность общества в целом.

Несмотря на то, что формально безопасность преподносится как «дело каждого», в котором каждый лично заинтересован и за которое каждый лично ответственен, понятие личной безопасности в актуальном дискурсе о безопасности оказывается практически полностью вытесненным категорией общественной безопасности, где общество выступает как единое целое и где интересы каждого оказываются неотделимы от интересов всех.

Сам образ безопасности зачастую рисуется при этом в виде некой могучей и доброй надличной силы, способной защитить отдельных людей от опасности и гарантировать им спокойную и счастливую жизнь.

При этом разговор о безопасности далеко не исчерпывается профилактикой пандемий и терактов, а также проблемой борьбы со стихийными бедствиями. Он складывается в нечто целостное и всеобъемлющее, подобное философии или, – как будет видно из дальнейшего, – лучше сказать, религии. Сегодня нет практически ни одной стороны общественной и частной жизни, которая не была бы охвачена «учением о безопасности».

От безопасности «нисходящими лучами» расходятся такие социально центрированные и не менее, чем она сама, сакральные понятия, как экологичность, ответственность, солидарность, справедливость, а также, в зависимости от той или иной цивилизационной модели: инклюзивность, патриотичность, правоверность, etc.

Все эти ценностно нагруженные абстракции, в текущем столетии вдруг резко взметнувшиеся в общественной цене, объединяет одно: все они – каждая по-своему – ставят интересы безопасности социума (в пандемийную годину, с лёгкой руки ВОЗ, возник даже такой биополитически стилизованный мем, как интересы сохранения популяции) выше личной свободы индивидуума. Все они ведут речь о тех или иных формах и сферах ограничения «бесконтрольной», хотя формально вполне правовой, индивидуальной активности. Все они утверждают необходимость её безусловного подчинения общепризнанной (т. е. мейнстримной) системе императивов и табу, признаваемых – в данный конкретный момент – априорно и безоговорочно спасительными и благотворными.

«Госбезопасность» – кодовое слово авторитаризма

В прошедшие эпохи разговор об общественной безопасности, как правило, сливался с дискурсом о государственной безопасности и касался в первую очередь законодательного ограничения политических и гражданских прав.

Иными словами, речь шла о нормативно или директивно оформленных полицейско-запретительных и репрессивных функциях государственной власти. При этом если для недемократических режимов эти функции составляли (и продолжают составлять) субстанцию политической системы, то в либерально-демократических странах скорее могли быть отнесены к категории её акциденций, которые, в зависимости от конкретных исторических эпох и обстоятельств, усиливались либо ослабевали, хотя, как правило, и не исчезали полностью, поскольку «геном авторитарности» присутствует в недрах любого, даже самого демократического государства.

Набравшая в XXI в. обороты и идущая «снизу» тенденция к культивированию и сакрализации общественной безопасности способствовала тому, что государства получили дополнительный социально санкционированный импульс к активизации своих авторитарных «инстинктов»: авторитарные государства – в большей степени, демократические – в меньшей. В итоге возник своеобразный феномен нового авторитаризма, то есть основанного не столько на противостоянии власти и общества, сколько на их исходном антиправовом консенсусе.

Здесь стоит напомнить, что «классический», или старый авторитаризм предполагал жёсткую коллизию между властью и социумом и предусматривал жёсткое подавление правительством любой независимой политической активности граждан. Согласно Фурио Черутти, основные черты авторитаризма — «непринятие конфликта и плюрализма в качестве нормальных элементов политики, стремление сохранить статус-кво и предотвратить изменения, сохраняя всю политическую динамику под строгим контролем сильной центральной власти, и, наконец, эрозия верховенства закона, разделения властей и демократических процедур голосования»[35].

Для современных недемократических режимов такое определение авторитаризма и сегодня является актуальным. Однако ново-авторитарные тенденции проявляются и в этих странах, приобретая своеобразную форму «трансформированного отражения» процессов, развивающихся на Западе (подробнее об этом – ниже).

В целом в первые два десятилетия XXI в. наблюдался своего рода «вал» принятия запретительных законов как в либерально-демократических, так и в иных по своей политической природе государствах.

Так, в различных странах подверглись уголовному запрету слова и инициативы, расцениваемые как: разжигание ненависти к людям по признакам расы, религии, пола и сексуальной ориентации[36]; разжигание ненависти к социальным группам – полиции, спецслужбам[37], чиновникам[38], правительству, королевским особам[39]; пропаганда «социального, расового, национального, религиозного или языкового превосходства»[40], нацизма[41], наркотиков[42], «гомосексуализма» среди несовершеннолетних[43]; оправдание терроризма[44]; призывы к нарушению территориальной целостности государства[45] и т. д.

Помимо этого, во многих государствах оформлялось или продолжало развиваться уголовное преследование отрицания либо умаления тех или иных феноменов прошлого и настоящего, обладающих своего рода сакральным статусом и официально признаваемых не подлежащими сомнению.

Самым известным из законодательств такого рода явилось уголовное преследование за отрицание Холокоста[46]. Только в 2007–2008 г. по этой статье в странах ЕС были осуждены не менее 10 человек, причём некоторые из них получили достаточно серьёзные сроки лишения свободы (3,5 года, 5 лет)[47]. 3 августа 2018 года Конституционный суд ФРГ оставил без удовлетворения апелляцию 89-летней Урсулы Хавербек, которая была принуждена «и дальше отбывать свой срок за отрицание Холокоста»: выдвинутая ведущим кандидатом от партии «Правые» для участия в выборах в Европарламент в 2019 г., У. Хавербек была приговорена земельным судом Вердена к 2,5 годам лишения свободы за утверждения о том, что «Освенцим был обычным трудовым лагерем, а не лагерем уничтожения»[48].

Кроме того, в различных странах было криминализовано отрицание следующих исторических и социальных феноменов: преступлений против человечности (включая рабство и работорговлю[49]), советской оккупации[50], геноцида армян[51]. Сюда же можно отнести законодательные запреты оскорбления турецкой идентичности[52], умаления значения подвига народа при защите Отечества[53], оскорбления чувств верующих[54] и т. д. К этому перечню примыкают и законодательные запреты реабилитации нацизма[55] и коммунистической символики[56], которые также были введены в рассматриваемый отрезок времени и которые присутствуют в законодательстве, а порой и применяются на практике во многих странах, включая европейские[57]. Иногда под уголовный запрет попадало, напротив, признание того, что официально предписывалось считать «не бывшим», как это, например, установлено в Турции, где уголовно преследуется признание геноцида армян[58].

Одним из самых ярких проявлений нового авторитаризма (по сути сливающимся на новом технологическом уровне с тоталитаризмом, хорошо известным по классическим антиутопиям[59]) стал феномен цифрового тоталитаризма[60], который получил бурное развитие практически во всех странах, независимо от их цивилизационной природы и конкретного политического устройства.

В то же время, в силу типологической отличности либерально-демократических стран от стран иной политической природы, развитие нео-авторитарных тенденций в тех и других оказывалось различным.

Нео-авторитарные тенденции в деятельности либерально-демократических государств и правительств – хотя в целом опирались на возникший в XXI в. и описанный выше социальный запрос на усиление общественной безопасности – встречали лояльно-консенсусное отношение со стороны общественности далеко не всегда.

А именно, лишь тогда, когда в целом совпадали с конкретными «низовыми» запросами большей части социумов в данных странах.

Во-первых, когда речь шла о защите прав и интересов меньшинств и социально слабых индивидуумов, об ограничении пропаганды «реакционных» взглядов и т. п. (конкретные примеры таких законодательных запретов были приведены выше).

Во-вторых, когда целью патерналистско-цифрового контроля государства над социумом оказывалась профилактика правонарушений[61] (данная тенденция оказалась особенно характерной для США): «Для англо-американской модели предупреждения преступности, – отмечает в этой связи петербургский криминолог А. Л. Гуринская, – характерно использование принудительных мер, направленных на воздействие на индивидов, риск совершения преступлений которыми велик». При этом «вопрос об отграничении института принудительных превентивных мер от института наказания» остаётся открытым, поскольку не вписывается в классическую либерально-правовую юридическую парадигму, основанную на принципе презумпции невиновности. В этой связи анализ «ряда решений Европейского суда по правам человека и позиции Верховного суда США демонстрирует, что граница между этими институтами не всегда является чёткой»[62].

В-третьих, когда запретительно-регулятивная деятельность государств непосредственно касалась охраны общественной безопасности в тех сферах, которые само общество опознавало как актуальные и первоочередные. Наглядный пример такого рода – референдум в Швейцарии 28 ноября 2021 г., в ходе которого граждане уверенным большинством в 62,01 % одобрили введение ковидных сертификатов с индивидуальными QR-кодами. Швейцария стала первой страной в мире, где данный вопрос был вынесен на всенародное голосование[63].

Наконец, в-четвёртых, когда дело касалось предотвращения террористических угроз. Как отмечают в этой связи А. А. Ковалёв и Е. Ю. Князева (впрочем, думается, излишне обобщая и не учитывая разность настроений различных социальных групп), сегодня для западных обществ китайский опыт «всеохватного мониторинга собственного народа не является чем-то из ряда вон выходящим и экстраординарным в эпоху, которую американцы часто называют ”после 9.11“»[64].

Однако в тех случаях, когда власти пытались, используя возникший «низовой» запрос на усиление общественной безопасности, и, в частности, под флагом антитеррористической безопасности, взять общество под полицейский «кибер-колпак», эти попытки продолжали встречать в либерально-демократических странах противодействие со стороны общественности, и зачастую эффективное.

Классической в этом плане следует признать историю принятого в 2001 г., в период консервативного президентства Джорджа Буша-младшего, «Патриотического акта США (Сплочение и укрепление Америки путём обеспечения надлежащими средствами, требуемыми для пресечения терроризма и противодействия ему)»[65].

Президент США Джордж Буш-младший (2001–2009)

Этот закон, предоставивший правительству и полиции широкие полномочия по надзору за гражданами, в эпоху либерального президентства Барака Обамы, вскоре после скандала, связанного с «делом Сноудена»[66] (2013), был заменён в 2015 г. «Актом о свободе» («Объединение и укрепление Америки путём соблюдения прав и обеспечения эффективной дисциплины над мониторингом»).

Президент США Барак Обама (2009–2017)

И хотя, как отмечают исследователи, основные положения вновь принятого документа «сохранили базовые полномочия американских спецслужб по установлению широкого контроля за электронным общением американских граждан»[67], по мнению американских правозащитников, «Акт о свободе» во многом нормализовал ситуацию с бесконтрольной слежкой спецслужб за гражданами США. Так, вскоре после того как «Акт о свободе» вступил в силу, заместитель директора по правовым вопросам ACLU (НКО «Американский союз защиты гражданских свобод») Джамиль Джаффер отказался от критики, высказывавшейся им ранее в адрес данного законопроекта, и заявил, что «начиная с 1978 года это самый важный законопроект о реформе слежки, и его принятие свидетельствует о том, что американцы больше не готовы выдавать спецслужбам карт-бланш»[68].

Джамиль Джаффер

Обеспокоенность различных социальных групп в либерально-демократических государствах вызывали и продолжают вызывать перспективы широкого распространения тоталитарно-цифрового опыта КНР (подробнее – см. ниже) в том числе на страны Запада[69].

В частности, энергичный отпор со стороны общественности – и в первую очередь со стороны той её части, которая активно выступает с позицией усиления общественной безопасности в отношении меньшинств и социально слабых, – встретили попытки властей США внедрить систему электронного распознавания лиц. Решения, запрещающие или ограничивающие данные методы слежки, были приняты во многих городах, где у власти находятся в основном представители левых политических сил.

Практически сразу после того, как в 2018 г. американские власти стали пытаться активно использовать систему распознавания лиц в целях поимки людей, подозреваемых в преступлениях и правонарушениях, выступающие за гражданскую свободу организации начали выказывать опасения, что правительство может злоупотреблять технологией и вести тотальную слежку за гражданами[70].

И уже в 2019 г. власти Сан-Франциско (штат Калифорния) первыми в США запретили полиции и другим ведомствам использовать системы распознавания лиц в городе[71].

В сентябре 2020 г. Портленд (штат Орегон) стал первым городом в США, который запретил использование технологии распознавания лиц не только государственными учреждениями, но и частными лицами в «местах общественного пользования». Оба постановления были приняты законодателями единогласно.

«Жители Портленда никогда не должны бояться того, что их право на неприкосновенность частной жизни будет использовано правительством или частными учреждениями», — подчеркнул мэр Портленда демократ Тед Уиллер[72].

В феврале 2021 г. Городской совет Миннеаполиса (крупнейший город в штате Миннесота, где произошёл инцидент с убийством Джорджа Флойда 25 мая 2020 г. и где начались волнения, резко активизировавшие движение BLM[73]), без возражений принял решение запретить городской полиции и муниципальным агентствам использование технологии распознавания лиц в городе. На тот момент запрет на распознавание лиц действовал уже более, чем в десяти городах США, включая Бостон, Сан-Франциско, Окленд, Портленд и другие. Член городского совета Миннеаполиса Стив Флетчер специально подчеркнул, что принимаемая мера в первую очередь направлена на защиту меньшинств и социально слабых:

«Технология распознавания лиц работает очень хорошо, если вы похожи на меня – белого мужчину средних лет. Но для всех остальных она может давать неприемлемые сбои. Мы не можем подвергать людей нашего города, особенно цветных женщин, такому высокому уровню риска»[74].

Впрочем, это заявление скорее следовало расценить как чисто декларативное, поскольку ещё в 2018 г. активисты Американского союза защиты гражданских свобод (American Civil Liberties Union, ACLU), стремясь убедить Конгресс США запретить использование систем распознавания лиц федеральными агентствами и полицией по причине низкого качества этих систем, прогнали через систему распознавания лиц Amazon Rekognition всех американских конгрессменов. В итоге система распознала 28 конгрессменов как преступников, причём большую их часть составили белые мужчины[75].

Тем не менее, именно массовые волнения, вызванные гибелью Джорджа Флойда, привели к тому, что летом 2020 г., под влиянием левой общественности, крупнейшие цифровые компании – сначала IBM, а затем Amazon и Microsoft – наложили мораторий на использование полицией их разработок в этой сфере. А члены Демократической партии 9 июня 2020 г. внесли в Конгресс США законопроект, запрещающий использование федеральными правоохранительными органами соответствующих систем[76] (сведений о его принятии, правда, не поступало).

Европейским примером сопротивления гражданского общества нео-авторитарным устремлениям власти может служить история попыток французского государства в 1990–2000-х гг. законодательно регулировать (притом как «слева», так и «справа») историко-мемориальную политику. В середине 2000-х Евросоюз попытался было даже взять данный французский опыт на вооружение. В конечном счёте, однако, всё это привело к появлению в 2005 г. созданного по инициативе известного французского историка Пьера Нора общества «За свободу истории», а в 2008 г. по его же инициативе – «Воззвания из Блуа», подписанного многими европейскими историками.

Пьер Нора

В этом документе говорилось о том, что «политики должны заботиться о коллективной памяти, но ни в коем случае не должны институционализировать её от имени государства посредством правовых актов»[77].

В конце концов президент Национального собрания Франции Бернар Акуайе в ноябре 2008 г. своим постановлением запретил впредь принимать законы, подобные уже принятым «законам памяти», а вместо этого разрешил принимать резолюции, не имеющие юридических последствий[78]. В свою очередь ЕС также воздержался от распространения на европейские страны в целом «французского опыта» криминализации исторических высказываний.

Таким образом, в ситуации авторитарной коллизии, когда права и свободы человека сталкивались с цензурно-полицейскими устремлениями государства, – хотя формально и выступавшего от имени общества и во имя общественной безопасности, – традиционная либеральная сила противодействия авторитаризму в ведущих странах Запада оставалась и по-прежнему остаётся актуальной и эффективной.

В то же время далеко не всегда леволиберальные общественные протесты против нео-авторитарных решений, принимаемых государственной властью стран Запада, достигали успеха.

Классической и самой известной историей последних лет является судебное преследование Джулиана Ассанжа и Челси Меннинг (до смены пола носившей имя Бредли Меннинга), благодаря которым мир в 2010 г. через сайт Wikileaks получил информацию о военных преступлениях армии США в Ираке, в частности, видео-подтверждение обстрела, произведённого с американского военного вертолёта[79], в результате чего погибли от 12 до 18 мирных граждан[80], включая двух репортёров Reuters, а также женщин и детей.

Джулиан Ассанж и Бредли Меннинг

В итоге Меннинг, задержанный в мае 2010 г., в 2013 г. был приговорён военным трибуналом США к 35 годам лишения свободы за передачу секретных документов сайту Wikileaks. Те, кто видел Меннинга после ареста, говорили, что опасаются за его психическое здоровье по причине оказываемого на него давления и непрерывных унижений[81]. В частности, под предлогом защиты от возможного суицида, охранниками устраивались постоянные проверки, ночью и во время утреннего осмотра Меннинг находился без одежды. В его защиту выступали многие правозащитные организации, в частности, Amnesty International, представители которой в январе 2011 г. опубликовали открытое письмо в его поддержку, обращённое к министру обороны США Роберту Гейтсу. В заявлении организации говорилось, что 23 часа в сутки Меннинг содержится в камере-одиночке и что с июля 2010 г. ему не дают даже подушки, постельного белья и личных вещей. О поддержке Меннинга заявили кинематографист Майкл Мур и «разоблачитель Пентагона» Даниэль Эллсберг[82]. Майк Гогулски, эмигрант из США, проживающий в Словакии, создал в июне 2010 г. «Сеть поддержки Брэдли Меннинга», проводившую митинги, а также протесты возле тюрьмы, где тот содержался. К августу 2012 г. более 12 000 человек внесли в фонд Сети пожертвования на общую сумму 650 000 долларов США, из которых 15 100 долларов поступило от WikiLeaks[83]. 10 марта 2011 г., выступая в Массачусетском Технологическом институте, пресс-секретарь Госдепа США Филипп Кроули сказал:

«То, что происходит с Меннингом, это глупо и контрпродуктивно. Не знаю, почему министерство обороны это делает».

14 марта чиновник подал в отставку[84]. Однако президент США Барак Обама, которого попросили прокомментировать данную ситуацию, заявил, что условия содержания Меннинга «соответствуют правилам»[85]. В конце концов, пережив в 2016 г. две попытки суицида, в 2017 г. Челси Меннинг (Бредли Меннинг, находясь в тюрьме, осуществил трансгендерный переход) была помилована президентом Обамой, хотя соответствующее прошение было отправлено Меннингом Обаме ещё в 2013 г. Однако в марте 2019 г. за отказ давать показания против Ассанжа Меннинг вновь была арестована и приговорена к 18 месяцам заключения. После третьей попытки суицида, в марте 2020 г. выпущена на свободу[86].

Судьба Джулиана Ассанжа оказалась ещё более драматичной. После серии обвинений в изнасиловании, предъявленных ему прокуратурой Швеции в том же 2010 г., в 2011–2012 гг. в ходе нескольких судебных рассмотрений было вынесено окончательное решение об экстрадиции Ассанжа в Швецию. Согласно предъявленным ему обвинениям, он якобы вступил в половой контакт со шведкой «мисс A» без презерватива, вопреки просьбам с её стороны, а также совершил половой акт с «мисс W» без презерватива в то время, когда она спала. Защита Ассанжа заявила, что появление этих обвинений было мотивировано политическими причинами[87]. Если допустить, что это так, то данный случай представляется наглядным примером использования неототалитарного (отсылающего к культу безопасности) инструментария как составной части политики нового авторитаризма.

В дальнейшем Ассанж был вынужден скрываться на территории посольства Эквадора в Лондоне, получив у эквадорских властей статус политического беженца. После смены власти в Эквадоре и прихода к власти проамериканского президента Ленина Морено WikiLeaks опубликовал сведения о коррупционном скандале, в котором был замешан брат президента Морено. Со своей стороны, новые власти Эквадора обвинили Ассанжа в совместном с прежним лидером Эквадора заговоре, имеющем целью свержение Морено.

В итоге Ассанж лишился гражданства Эквадора и статуса беженца. Официальная причина для отказа в убежище звучала так: «из-за неоднократного нарушения им международных конвенций». Морено уточнил, что Ассанж пользовался запрещённым компьютерным оборудованием, получал доступ к дипломатическим документам посольства и блокировал камеры видеонаблюдения[88]. В декабре 2018 г. президент Эквадора Ленин Морено получил от Великобритании письменные заверения в том, что Ассанж в случае ареста не будет экстрадирован в США. Это позволило не только лишить его статуса политического беженца, но также выдворить из здания посольства и передать в руки британской полиции[89].

24 декабря 2019 г. международная организация «Репортёры без границ» выступила с требованием немедленно отпустить из тюрьмы основателя WikiLeaks Джулиана Ассанжа по гуманитарным соображениям[90]. 4 января 2021 г. суд постановил, что Ассанж не может быть экстрадирован в США из-за состояния здоровья, так как он страдает аутизмом и клинической депрессией, а также склонен к суициду, в связи с чем его состояние грозит серьёзно ухудшиться в результате содержания в одиночном заключении в США и он может совершить самоубийство[91].

27–29 октября 2021 г. в Лондонском суде прошли слушания по апелляции Минюста США по делу об экстрадиции Ассанжа. В итоге Высокий суд отменил решение судьи Вестминстерского магистратского суда, который в январе этого года заблокировал экстрадицию Ассанжа на том основании, что тот будет содержаться в суровых условиях американской тюрьмы[92]. Суд разрешил экстрадировать Ассанжа и перевести его в США[93].

Американская прокуратура изначально предъявила Ассанжу обвинение в компьютерном взломе и 17 обвинений в нарушении американского Закона о шпионаже 1917 г. в связи с публикацией WikiLeaks тысяч военных и дипломатических секретных документов. Обвинение утверждает, что своими разоблачениями он поставил под угрозу жизни агентов американской разведки в ряде стран. Летом 2020 г. Минюст США расширил обвинительное заключение против Ассанжа. По сообщениям ВВС, у следствия появилась новая доказательная база. В частности, американские власти рассказали о предполагаемых попытках Ассанжа завербовать хакеров, чтобы они добывали ему секретную информацию. Кроме того, Ассанжа обвиняют в том, что он предоставлял хакерским группировкам списки целей для взлома. В этих списках, по утверждению Минюста США, были ЦРУ и Агентство национальной безопасности. Обвинения предусматривают максимальное наказание в виде 175 лет лишения свободы[94].

Таким образом, множественные протесты леволиберальной общественности, включая известных деятелей британской культуры – таких, как рок-музыкант, участник группы Pink Floyd и создатель антиавторитарной по духу рок-оперы The Wall Роджер Уотерс[95], на решение властей в итоге не повлияли.

Роджер Уотерс

Под угрозой судебного преследования продолжает находиться скрывающийся от американского правосудия на территории РФ и получивший здесь статус политического беженца и бессрочный вид на жительство Эдвард Сноуден, благодаря разоблачениям которого, как рассказывалось выше, был отменён «Патриотический акт» и уничтожены наиболее антиправовые методы слежки правительства США за гражданами страны. В частности, в сентябре 2020 г. Апелляционный суд девятого округа США в Калифорнии признал незаконной проводившуюся АНБ слежку за телефонными звонками и электронной перепиской американцев, а некоторые заявления руководителей разведывательных служб США, публично защищавших её, – не соответствующими действительности[96].

Эдвард Сноуден

Напомню, что в начале июня 2013 г. Сноуден передал газетам The Guardian и The Washington Post секретную информацию АНБ, касавшуюся тотальной слежки американских спецслужб за информационными коммуникациями между гражданами многих государств по всему миру. В числе прочего Сноуден обнародовал сведения о проектах PRISM, X-Keyscore и Tempora. По данным закрытого доклада Пентагона, Сноуден похитил 1,7 млн секретных файлов, большинство документов касается «жизненно важных операций американской армии, флота, морской пехоты и военно-воздушных сил»[97].

В США 14 июня 2013 г. Сноудена заочно обвинили в шпионаже и похищении государственной собственности[98] и объявили в международный розыск. В итоге Сноуден бежал сперва в Гонконг, а затем в Россию. Ему грозит тюремное заключение на срок до 30 лет, а по его собственным заявлениям, возможно, и смертная казнь.

Генпрокурор США Эрик Холдер в письме на имя главы Минюста России Александра Коновалова внёс уточнения: «Как мы поняли из сообщений СМИ, Сноуден просит о временном убежище в России на основании того, что по возвращении в США его будут пытать и ему грозит смертная казнь. Эти заявления абсолютно безосновательны. США готовы предоставить российским властям <…> гарантии относительно обращения со Сноуденом»[99]. Тем не менее, Сноуден не был экстрадирован из РФ в США. Президент США Барак Обама отказался помиловать Сноудена, заявив, что, возможно, сделал бы это, если бы тот предстал перед американским судом. Президент Дональд Трамп характеризовал Сноудена как «предателя». Сам Сноуден в 2020 г. заявил, что в последнее время замечает ослабление критики в свой адрес в Соединённых Штатах и не исключает своё возвращение на родину, чтобы принять участие в судебном процессе[100], однако практических последствий данное заявление не имело.

В странах с авторитарным или тяготеющим к авторитаризму политическим устройством – таких, как РФ, Белоруссия, КНР и др. – новый авторитаризм, то есть нарастание запретительно-регулятивного законодательства в целях профилактики новейших угроз общественной безопасности, обладает спецификой, отличающей его от аналогичных тенденций на Западе.

Прежде всего следует отметить своего рода вторичность неоавторитарных тенденций в странах «старого авторитаризма» по отношению к аналогичным тенденциям, возникшим и получившим развитие в либерально-демократических государствах в последние два десятилетия. Иными словами, по мере того как в либерально-демократических странах происходило усиление запретительно-регулятивных функций государств в ответ на идущий «снизу» и постоянно усиливающийся запрос на общественную безопасность, в странах, не относящихся к категории либеральных демократий, происходило своего рода «зеркальное» повторение того же процесса, притом что оно зачастую оказывалось в итоге «креативно приумноженным».

Весьма наглядно данная тенденция видна на российском примере.

Одна из наиболее резонансных в этом плане – история принятия и применения на практике российского законодательства об «иностранных агентах», формально повторяющего аналогичные американские правовые акты, но по сути оказывающегося более широкоохватным[101].

Можно также вспомнить узаконенные в РФ в течение последних двух десятилетий многочисленные запреты возбуждения ненависти, оскорбления чувств верующих, оправдания терроризма и т. п. акты, также явившиеся своеобразным отражением регулятивно-правовых практик, активно развивавшихся на протяжении 2000-х гг. на Западе. Так, 19 апреля 2007 г. министры внутренних дел стран ЕС договорились признать разжигание национальной и расовой розни преступлением во всех 27 странах блока[102], а 18 апреля 2008 г. министры юстиции и внутренних дел стран ЕС одобрили введение наказания за подстрекательство к терроризму в интернете[103]. В 2014 г. схожие поправки были внесены и в российское законодательство[104].

Следствием «параллельности» запретительных тенденций, развивавшихся на протяжении последних двух десятилетий в странах Запада и «не Запада», а также того обстоятельства, что Запад в данном случае оказывался в роли трендового флагмана, явилось то, что субстанциональный авторитаризм стран, не относящихся к категории либеральных демократий (который сам по себе никуда не исчез и продолжал разделять власть и общество на потенциально конфликтные «полюса»), оказался по сути «затушёванным» пришедшими с Запада социально консенсусными ново-авторитарными тенденциями. И в итоге предстал в облике запретительных инициатив, отражающих общий для всех современных государств объективный «низовой» запрос на усиление общественной безопасности «сверху».

Весьма показательно в этой связи рассуждение российского адвоката и английского солиситора Дмитрия Гололобова:

«Распространено мнение, что наказание якобы за “мысли в интернете” является чуть ли не эксклюзивным изобретением Кремля для расправы с политическими оппонентами. Это не так. Более того, практика борьбы с ненавистью сначала “вживую”, а потом и в Сети была в определённом смысле навязана России международным сообществом в рамках сверхмасштабной кампании борьбы против так называемых hate speech и hate crime (высказывания и преступления, связанные с разжиганием ненависти). <…>

Дмитрий Гололобов

В Европе <…> много сделано по борьбе с hate speech. Достаточно отметить решение Совета ЕС 2008 / 913 / JHA от 28 ноября 2008 г., которое требует наказывать “публичное поощрение всякого выражения, распространения или оправдания расовой ненависти, ксенофобии, антисемитизма и других форм ненависти, основанных на нетерпимости”. А ещё в Европе был даже принят специальный Кодекс для медиа- и интернет-компаний по борьбе с незаконными высказываниями, разжигающими ненависть и вражду в интернете. Как следствие, законы многих европейских стран, наказывающие за “разжигание ненависти” в интернете, стали весьма жёсткими. В качестве примера можно привести германский Network Enforcement Act (NetzDG) 2017, согласно которому можно накладывать штрафы до 50 млн евро. <…>

В решении ЕСПЧ по делу Erbakan v Turkey (2006) указывалось, что, хотя толерантность и уважение равного достоинства для всех представителей человечества являются основой демократического общества, в нем возможно наказание, а иногда даже запрет любых форм выражения мнения, направленных на распространение, возбуждение или оправдание вражды, основанной на нетерпимости. <…>

Повседневные реалии ещё показательнее – достаточно почитать британские СМИ. Independent: “Около 2500 лондонцев было арестовано за последние пять лет за отправку оскорбительных сообщений через интернет. В 2015 г. 857 человек было наказано за это лишением свободы, что на 37 % больше по сравнению с 2010 г.”. Пресс-релиз британской прокуратуры: четыре из пяти дел в Великобритании, связанных с hate crime, оканчиваются обвинительным приговором. А вот ВВС: в Шотландии собираются принять Hate Crime Act, который будет наказывать за hate speech дома (поговорил вечером с женой на повышенных тонах, а наутро за тобой пришли). И наконец, The Times of London: “В 2016 г. полиция в Великобритании арестовывала в среднем девять человек в день за отправку оскорбительных сообщений через интернет”.

Неужели в России задерживают за посты больше девяти человек в день?»[105].

Как хорошо видно на примере цитированного рассуждения, в современном российском общественно-политическом дискурсе запретительные тренды, нарастающие на Западе с одной стороны и в России с другой, зачастую рассматриваются как явления одного порядка. В то же время различия между этими внешне сходными процессами есть.

Если в либерально-демократических странах нео-авторитарные тенденции отражают стремление государств защититься от гипотетических угроз извне, а также регулировать отношения внутри социума, то в странах авторитарного типа нео-авторитарный инструментарий, как правило, оказывается важной частью противодействия радикально-оппозиционной (а также оппозиционно-политической в целом) активности граждан.

Так, одним из первых законов, которые были приняты в Российской Федерации после избрания президентом РФ В. В. Путина и вступления страны на путь институционального возрождения «вертикали власти», стал «Закон о противодействии экстремистской деятельности», который с тех пор многократно модифицировался в сторону всё большего ужесточения (последний раз – 01.07.2021 г.)[106] и который в дальнейшем дополнился большим числом иных законодательных норм, призванных профилактировать не только радикально-силовую, но по сути любую оппозиционную активность, ставящую под сомнение существующую государственно-политическую модель РФ[107]. Решительным шагом на этом пути стало принятие 4 марта 2022 г. федерального закона, запрещающего «публичные действия, направленные на дискредитацию использования Вооруженных сил РФ в целях защиты интересов РФ и её граждан», а также «призывы к осуществлению» действий, «выражающихся во введении или продлении политических или экономических санкций в отношении РФ, граждан РФ либо российских юрлиц»[108].

При этом расширение и углубление запретительно-регулятивного законодательства в странах «не Запада», как правило, не встречает эффективного противодействия со стороны социума либо его значительной части.

Наиболее ярко тенденция слияния мощных нео-авторитарных трендов с социальными ожиданиями огромной части социума в странах «не Запада» проявилась в Китае, где, начиная с 2010-х гг., на основе Big Data стала внедряться система «социальных кредитов», поощряющая «правильное» и репрессирующая «неправильное» поведение граждан[109], включая «несанкционированную» социально-политическую и социокультурную активность: в частности, китайская система «социального кредита» нацелена на подавление «практикующих Фалуньгун, христианские обряды и уйгуров, совершающих публичные молитвы во время Рамадана»[110].

Данная политика китайских властей, цифровой тоталитаризм которых стал по-своему «модельным»[111] (а в период борьбы с пандемией вышел на новый уровень всеохватности[112]), опирается на исторически укоренившийся в Китае конфуцианский культурный код, предполагающий достижение всеобщей гармонии на базе априорной лояльности трудолюбивого и дисциплинированного народа – ответственной и компетентной бюрократической власти[113]. Помимо этого, руководство КНР тратит значительный объём финансовых средств на пропаганду и социально-экономическое поощрение законопослушности:

«КПК контролирует экономику Китая в своих интересах. <…> Рыночная экономика даёт власти больше ресурсов для собственного поддержания через инструменты формирования общественного мнения»[114].

По совокупности указанных факторов патерналистская политика верховной власти встречает поддержку со стороны значительной массы населения, особенно «современного», то есть городского:

«Городские жители <…> извлекали из этого выгоду; многие из преимуществ высокого балла были релевантны городской среде обитания…»[115].

В то же время цифровой тоталитаризм как своего рода высшая фаза нового авторитаризма, в некоторых странах «не Запада» сталкивается со стихийным неприятием и даже отторжением, поскольку влечёт за собой эрозию традиционных для этих обществ представлений об индивидуальной свободе. Так, например, в России понятие о личной свободе хотя и отличается от западного – правового, однако всё же присутствует в ментальной структуре, обладая своего рода «беспредельно-экзистенциальным», волюнтаристским характером. Как отмечают в этой связи О. С. Егорова и О. А. Кириллова, на протяжении всей понятийно-языковой русской истории концепты свободы и воли «находились в постоянном взаимодействии, то сближаясь, то отдаляясь друг от друга», при этом «воля постоянно вторгалась в поле свободы, приобретая социальный смысл, а свобода стремилась сбросить путы законов и отождествить себя с беззаконной волей»[116].

Данное обстоятельство, с одной стороны, обеспечило российскому «освободительному» дискурсу прочную ментально-институциональную основу, а с другой стороны – сообщило ему «чисто русскую» специфику, предполагающую слияние категорий свободы и воли в нерасторжимое и внутренне конфликтное целое.

Оборотной стороной этого, в свою очередь, стало непрерывное столкновение (в зависимости от конкретной эпохи открытое либо подспудное) в российских общественных дискурсах на протяжении последних двух столетий либеральной системы фраз – с антилиберальной, обосновывающей антиправовые, авторитарные властные практики[117], призванные обуздать освободительные социальные тренды, потенциально чреватые деструктивными общественно-политическими последствиями.

Указанная противоречивость российского менталитета проявилась в том числе при обсуждении темы цифрового тоталитаризма.

С одной стороны, отечественные исследователи, опирающиеся на общелиберальную систему ценностей, оценивали тоталитарно-цифровые тенденции как опасные: «Опасности цифрового контроля, на которые акцентируют внимание учёные, эксперты и политики, уже реализуются в нашей жизни. В общественно-политической практике появился термин ”цифровой тоталитаризм“, под которым понимается тотальный цифровой контроль с помощью видеокамер, гаджетов, цифровых приложений, программ искусственного интеллекта за поведением и действиями человека для дальнейшего выстраивания его рейтинга в обществе»[118].

Об угрозе «цифрового тоталитаризма» также заявляли представители высшего российского руководства. В частности, заместитель председателя Совета безопасности Российской Федерации Дмитрий Медведев: «“Цифра”, несомненно, станет важнейшим фактором экономического, социального и политического развития в постпандемийном мире. Но критически важно провести чёткое разграничение между благами, которые даёт цифровизация, и угрозой появления “цифрового Большого Брата”, ограничения фундаментальных прав и свобод человека. Экономическая эффективность, которую несёт цифровизация, не может быть куплена ценой “цифрового тоталитаризма”»[119].

С другой стороны, однако, никаких конкретных предложений по преодолению тоталитарно-цифрового тренда в жизни общества ни российские власти, ни отечественные эксперты не предлагали.

По факту российское государство проводило и продолжает проводить политику непрерывного усиления цензурного контроля за сетевой активностью социума. В частности, российскими правоохранительными органами активно разрабатываются разного рода «высокотехнологичные формы и методы контроля поведения лиц, склонных к совершению преступлений»[120].

В целом тенденция к усилению государственного цензурирования интернета в рассматриваемый отрезок истории расценивалась российскими исследователями проблемы цифрового тоталитаризма как объективно-неизбежная и по-своему оправданная:

«В последнее время в сфере информационных технологий наметилась тенденция их монополизации крупнейшими мировыми игроками, с одной стороны, и попытка государственного регулирования ИТ-сферы, с другой»; «Сами по себе эти тенденции обусловлены вполне объективными процессами».

В частности, вторая «продиктована чрезмерным злоупотреблением мошенников открытостью и анонимностью Глобальной сети Интернет и связанных с ней сервисов»[121].

Стремление российской власти к прямому запретительному регулированию интернета с особой отчётливостью проявилось в начале марта 2022 г., когда частичным и полным блокировкам со стороны Роскомнадзора подвергались платформы Facebook[122], Twitter и другие медиа-ресурсы[123].

Неудивительно в этой связи, что опыт Китая как страны, реализовавшей проект цифрового тоталитаризма наиболее успешно и всеобъемлюще, не только не отвергается российскими учёными как заведомо неприемлемый, но преподносится скорее как в некоторых отношениях эффективный, хотя и требующий адаптации к российскому социуму, в большей степени, нежели китайский, привыкшему к либеральным информационным установкам и в меньшей степени готовому к позитивному восприятию тотальной системы «цифровых» запретов и регламентаций.

Вот как об этом пишет и.о. директора Института Дальнего востока РАН, профессор ВШЭ Алексей Маслов:

«Для нас свобода – это очень важное нравственное понятие. За свободу я могу умереть, и это основной постулат европейской культуры. Китаец как минимум не поймёт – почему и за что? Китаец может умереть за семью, за своего руководителя, за народ и правителя, а свобода сама по себе – это абстракция, которая не имеет воплощения.

Алексей Маслов

Если посмотреть перевод слова “свобода” (цзы ю) с китайского, то это можно буквально назвать как “сам себе таков”. Понятие же нравственности на китайском звучит очень просто – “дао дэ”, то есть “путь и добродетель”, и это вовсе не какая-то нравственность перед Богом. Вот поэтому цифровой тоталитаризм, который прекрасно реализован в Китае, совершенно комфортен для населения, он устанавливает простые правила нравственной игры»;

«В России <…> попытка ввести государством цифровой контроль воспринимается как ограничение правил игры. Здесь сложилась полувековая традиция неудовлетворённых запросов населения к государству – мол, вы, там наверху, сначала сделайте нам что-то хорошее, а потом мы будем соблюдать ваши законы и разделим вашу озабоченность. В такой среде недоверия сложилась система с акцентом на наказания, а не на поощрения. Цифровой контроль россиянин может стерпеть только в формате оценки социально правильных поступков, за которые можно получить тот или иной бонус. Нами довольно безболезненно будут восприняты QR-коды, которые откроют доступ к разного рода документам и определённому спектру личных данных, которыми мы так или иначе пользуемся на каждом шагу, и они всё равно практически открыты. А вот всё, что касается ограничения доступа к определённым интернет-ресурсам – крайне болезненный вопрос для россиян»[124].

Противоречивость восприятия российским обществом феномена цифрового тоталитаризма отмечает также челябинский исследователь проблем взаимосвязи телевидения и Сети А. Г. Верник[125].

С одной стороны, Верник заявляет о неготовности российского общества смириться, подобно китайскому, с усилением сетевого контроля со стороны государства:

«Если китайское общество, по сути, так и не успело привыкнуть к открытому доступу к информации <…>, то многие россияне начинают свой день с обзора как отечественных источников информации, так и просмотра зарубежных новостей – пусть они и пересказаны теми же отечественными СМИ. Кроме того, в настоящий момент общество ещё не готово к появлению контроля: любое вмешательство государства в дела Сети воспринимается очень остро даже теми, кто использует интернет для развлечения»[126].

Однако, с другой стороны, А. Г. Верник констатирует рост запретительных тенденций, встречно развивающихся в России как «сверху», так и «снизу». При этом «сверху» всё более активизируется применение наказаний, вплоть до уголовных, за сетевую активность, нарушающую те или иные многочисленные цензурные законы[127]. «Снизу» же, по наблюдениям Верника, в части российского сетевого пространства наблюдается «растущая [со стороны части общества, – Д. К.] поддержка власти в борьбе с иностранными сервисами: с каждым днём в Рунете появляется все больше сторонников отказа от зарубежных сервисов и перехода к отечественным разработкам (по крайней мере информационное поле в Рунете формируется именно таким образом)»[128].

В целом, следует заключить, что как для западного, так и для не западных обществ в начале XXI в. была характерна развивающаяся «сверху» нео-авторитарная редукция личной информационно-повседневной свободы, явившаяся своеобразным откликом власти, особенно в западных странах, на непрерывный рост «низового» неототалитарного запроса на глобальное запретительное регулирование, включая цифровое (подробнее об этом – в следующих разделах книги). В то же время нео-авторитарный тренд не встречал массовую поддержку в тех случаях, когда «безопасность государства» не опознавалась значительной частью социума как синоним «общественной безопасности». В странах Запада это выражалось в форме публичного протеста, в странах не Запада – в форме попыток «стихийно-массового обхода» запретов, не кажущихся многим людям целесообразными. При этом в странах не западного типа нео-авторитарная повестка зачастую оказывалась не столько хотя бы частично инициированной «снизу», сколько всецело навязанной обществу «сверху».

«Общественная безопасность» – пароль для входа в тоталитаризм

В структуре собственно нового тоталитаризма, которому и посвящена данная книга, правовая коллизия выглядит по-иному: человек с его декларированными правами и свободами оказывается противопоставленным не власти, выступающей от имени общества, – но обществу непосредственно. При этом власть проявляет себя не столько как возвышающаяся над социумом «автономная» бюрократическая институция, сколько как генератор и одновременно агент общественных настроений, нацеленных на регулятивно-запретительную корректировку поведения индивидуумов. Причём это императивно-регламентирующее воздействие касается поведения людей именно как частных лиц, а не как политических или иных публичных акторов.

Иными словами, в рамках ново-тоталитарного тренда главной угрозой для общественной безопасности оказывается уже не Homo Politicus, то есть не человек, стремящийся к реализации некой политической программы, кажущейся конформистско-мейнстримному социуму «опасной» (как это, например, происходит в условиях «лобового» столкновения оппозиционно настроенной части общества с авторитарной властью), а Homo Sapiens как таковой, потенциально опасный, так сказать, по определению. Тенденция к превентивному инструктивно-регулятивному ограничению личной свободы проявляется сегодня практически во всех сферах жизни людей – как общественной, так и частной.

И вновь подчеркну: в данном случае важно не то, полезны или вредны, эффективны или бесполезны те или иные идеи и меры по обеспечению общественной безопасности, а равно умны или глупы, правы или не правы те, кто эти идеи и меры, считающиеся разумными и прогрессивными, критикует. Важно то, что весь этот прогресс навязывается обществу в целом и каждому человеку в отдельности де-факто принудительно, а также то, что публичная критика этих мер оказывается в значительной мере под социальным, а порой и под прямым полицейским (обслуживающим антилиберальный социальный заказ) запретом.

Тотальную борьбу за безопасность, в которую повсеместно включилось современное общество, условно можно разделить на три обширные социально-тематические группы: здоровье, этика и экология. Каждое из этих направлений борьбы выставляет свой длинный и строгий перечень ограничений и предписаний, призванных не позволить человеку злоупотребить своими правами и свободами и тем самым принести вред обществу. Святая троица «религии безопасности»: здоровье, этика и экология Безопасность общественного здоровья

I

Безопасность общественного здоровья резко вышла на первый план в начале 2020 г. в связи с пандемией коронавируса.

Пандемийная безопасность жёстко требовала: обязательного «социального дистанцирования» (по возможности – минимизации контактов); строгого масочного дресс-кода; вакцинирования, ставшего во многих случаях обязательным[129]. А кроме того – фактического табу на «диссидентскую» по отношению к санитарно-принудительным мерам публичную активность. В некоторых странах власти удаляли сетевые публикации и блокировали сайты, содержавшие информацию, ставящую под сомнение правительственные меры по борьбе с пандемией[130], или подвергали людей за «ковид-диссидентскую» сетевую активность (неважно – либерально-правозащитную или антинаучно-конспирологическую) административным[131] и полицейским репрессиям[132].

Так, в Австралии имел место нашумевший случай, когда полиция арестовала беременную женщину, мать троих детей, и провела у неё в доме обыск после того, как та призвала через свою страницу в «Фейсбуке»[133] сограждан выйти на акцию протеста против строгих мер карантина в штате Виктория[134].

Правозащитники и политики от оппозиции попытались было осудить действия полиции:

«Заранее арестовывать человека за факт организации мирного протеста или за сообщения в соцсетях – так часто происходит в авторитарных странах и не должно происходить в демократических, как Австралия», —

подчеркнула, в частности, представитель Human Rights Watch Элейн Пирсон. Но власти штата встали на сторону полиции:

«Сейчас не время устраивать протесты, каким бы ни был повод. Это сейчас небезопасно», —

заявил премьер-министр Виктории Дэниэл Эндрюс[135].

Австралия вообще – в числе стран с максимально жёсткой антиковидно-изоляционистской политикой: так, весной 2021 г. 40 тысячам австралийцев, оказавшимся за границей в «зонах риска» (например, в Индии или России), на неопределённое время было запрещено возвращаться на родину под страхом пяти лет тюрьмы или штрафа в размере 66 тыс. австралийских долларов[136]. Запрет на посещение Западной Австралии длился почти 700 дней и был отменён только 3 марта 2022 г.[137]

II

Действия власти по ограничению прав и свобод граждан, а равно по принуждению людей к тем или иным формам безопасного поведения в условиях пандемии в целом встречают поддержку со стороны большей части общества, крайне встревоженной ситуацией длящейся пандемии и ожидающей от государства эффективных мер профилактики распространения вируса (на момент подготовки книги к печати в некоторых странах[138], включая Россию[139], антиковидные ограничения стали последовательно сокращаться, однако не полностью и не везде, что спровоцировало в ряде государств протестные выступления отдельных социальных групп[140]).

На стороне жёстких регулятивных действий правительств и строгой социально-дистанционной самодисциплины выступили многие авторитетные интеллектуалы, включая «самого влиятельного философа в мире»[141] австралийца Питера Сингера, высказавшегося в пользу обязательной вакцинации и пояснившего свою позицию публицистически упрощённым образом (игнорирующим, в частности, тот научно подтверждённый факт, что вакцинация, хотя и профилактирует тяжёлое развитие болезни, однако не гарантирует человека ни от заражения коронавирусом, ни от угрозы передачи инфекции другим людям[142]):

«Любой, кто хочет выйти в общество, воспользоваться общественным транспортом, сходить в кино: если они не привиты, то существует большая вероятность того, что они распространяют болезнь и подвергают людей риску»[143].

Конечно, на протяжении всего периода пандемии имела место и продолжает существовать протестная активность части общества, особенно возросшая после Питер Сингер того, как во многих странах стали вводиться правовые ограничения для невакцинированных людей, не получивших green pass и QR-код, не сдавших ПЦР и т. д. Если в конце 2020 г. даже в такой стране с развитой уличной протестной культурой, как Франция, наблюдался стопроцентный консенсус по вопросу о поддержке (безоговорочная – 38 %, сильная, но критически осмысленная – 38 %, ограниченная – 31 %) предпринимаемых правительством мер безопасности в связи с пандемией COVID-19[144], то к середине 2021 года в этой стране, а также в таких ведущих западных державах, как Германия, Италия[145], Австралия[146] и других, появились сравнительно многочисленные движения, направленные против коронавирусных ограничений.

Абсолютные цифры людей, протестующих на Западе против массовой вакцинации, карантинных и прочих ограничительных мер, постепенно росли. Как правило, в едином протестном движении соединялись приверженцы самых разных идеологий – от конспирологических и антиглобалистско-националистических, продолжая экономическими и либерально-правозащитными и кончая радикально-экологическими и анархистскими[147]. Объединяться в общий, хотя и разношёрстный, блок им позволяло декларирование чисто правозащитных лозунгов, отсылающих к базовым человеческим и гражданским правам и свободам:

«Зелёный паспорт – прямое нарушение европейского права»; «Мы живём в эпоху великого обмана и великой цензуры»; «Не прививаться – моё право!»; «Моё тело – моё право»; «Вакцина делает свободным» (горько-ироничная отсылка к печально известной надписи на входе в нацистский концлагерь Аушвиц); «Долой диктатуру правительства!»; «Свободу! Свободу действиям и мыслям!»; «Франция – оплот свободы! Мы должны показать всему миру, что наши права неприкосновенны»; «Нам всем пора проснуться и начать бороться за свои права, пока мы не проснулись бесправными!»; «Под видом мер по защите от коронавируса был принят ряд законов, которые вообще не должны были приниматься, поскольку они нарушают основные права граждан» и т. д.[148]

Следует отметить, что значительная часть участников как активного, так и пассивного «антиваксерского» движения охвачена не рационально-правовыми протестными настроениями (подобными тем, которые, например, декларирует известный философ Джорджо Агамбен), а вполне иррациональными и мракобесными предубеждениями[149], основанными на избыточном доверии не к учёным или экспертам, но к самозваным «гуру» (о причинах резкого падения авторитета научной экспертизы в массовом сознании в «сетевую эпоху» будет подробно сказано ниже).

В целом, однако, население стран «золотого миллиарда» в массе осталось лояльным основным направлениям запретительно-регулятивной антипандемийной политики властей разных уровней.

В некоторых сравнительно компактных либерально-демократических странах, таких, например, как Новая Зеландия, антипандемийная политика правительства устойчиво пользовалась и продолжает пользоваться практически полной поддержкой со стороны населения. А если в обществе и возникали претензии, то лишь к самому себе – за поспешную самоуспокоенность, недостаточную бдительность и т. п. коллективно-поведенческие огрехи[150].

Гражданские активисты[151], деятели культуры[152] и интеллектуалы, выступающие с «ковид-диссидентских» (отрицающих / преуменьшающих опасность вируса и несогласных с ограничительными правительственными мерами) позиций, в подавляющем большинстве случаев этикетируются прессой и лояльными правительственной политике инфлюенсерами как «одиозные», «скандальные», «фрики» т. п. Показательна в этом отношении судьба уже упомянутого известного и до недавних пор влиятельного и вполне мейнстримного умеренно-левого итальянского философа Джорджо Агамбена[153].

Джорджо Агамбен

Заняв с самого начала в своих текстах активную ковид-диссидентскую позицию, обоснованную не медицинскими, а сугубо правовыми аргументами[154], он в итоге столкнулся с множественной резкой критикой в свой адрес со стороны коллег[155], вплоть до оценок его статей как «бредовых»[156], а со стороны журналистов – с открытой враждебностью и даже обвинениями в «опасности»[157].

III

Вновь следует подчеркнуть, что речь в данном тексте идёт не о санитарно-медицинской оправданности запретительно-принудительных и регулятивных мер, практикуемых властями в ситуации борьбы с пандемией. Речь о том, что в наиболее политически развитых и экономически благополучных либерально-демократических странах как в деятельности правительств, так и в общественной активности, – намного более выраженный акцент делался и продолжает делаться на социально-директивных мерах, призванных защитить «популяцию в целом», чем на подготовке системы здравоохранения к успешному индивидуальному лечению конкретных заболевших людей.

Избыток надежд на «добровольно-принудительные» массово-профилактические меры по обеспечению безопасности общественного здоровья в целом повлёк за собой недостаточную, как оказалось, готовность медицины к комплексному и максимально успешному лечению заболевших людей – в условиях начавшейся четвёртой волны пандемии – даже в такой традиционно передовой в деле здравоохранения стране, как Израиль. Сделав основной упор на массовую вакцинацию, включая бустерные (третьи по счёту) прививки и доверившись гипотезе о скором и неизбежном «коллективном иммунитете», израильские врачи оказались морально и организационно, по их собственному признанию, не вполне готовы к тому, что в конце лета – начале осени 2021 года на страну с 80-процентным двойным вакцинированием нахлынет четвёртая волна пандемии[158] (в схожей ситуации оказался мировой лидер по темпам вакцинации – Сейшельские острова[159], а также вакцинированная более, чем на 70 %, Англия, которая, правда, в отличие от многих других стран, всё же летом 2021 г. попыталась двинуться по пути постепенной отмены ограничений и адаптации к коронавирусу как к социо-медицинской константе[160]). Когда же четвёртая волна стала реальностью, израильские медики признались, что не ожидали такого развития событий, полагаясь на профилактическую эффективность массовой вакцинации:

«Израильские врачи сообщают о том, что мРНК вакцина Pfizer проявляет себя при столкновении с новым штаммом ковида “дельта” не так, как они ожидали. При этом Израиль и многие другие страны уже накрыла четвертая волна. <…> около 60 % пациентов, оказавшихся в израильских госпиталях, были вакцинированы. Кроме того, почти 90 % заново инфицированных пожилых людей до этого были вакцинированы полностью. Это означает, что штамм “дельта” пробил защиту от вакцины Pfizer»[161].

Как следствие – в Израиле неожиданно возникла критическая ситуация, связанная с дефицитом новых медицинских мощностей, – прежде всего, аппаратов ИВЛ и ЭКМО:

«…генеральный директор Минздрава отметил: “Число больных коронавирусом ещё вырастет – особенно в тяжёлой форме. <…> показатели смертности в настоящее время соответствуют третьей волне эпидемии. И это удивляет”. Профессор Масад Бархум, директор Медицинского центра Галилеи (больница в Нагарии), заявил, что Израиль ожидают пятая и шестая волна эпидемии. Он призвал немедленно закупить аппараты ЭКМО – в противном случае, по его словам, в больницах придётся проводить “селекцию”, то есть выбирать, кого из пациентов подключить к аппарату обеспечения жизнедеятельности, а кого оставить без помощи»[162].

Сказанное отнюдь не отменяет подтвердившегося на том же израильском опыте (и опыте других стран) факта, что вакцинированные и ревакцинированные люди гораздо реже оказывались в числе тяжелобольных, чем невакцинированные, и что это особенно значимо для пожилых людей, более склонных к тяжёлым формам перенесения коронавирусной инфекции:

«Согласно отчёту министерства здравоохранения Израиля, 54 % заражённых коронавирусом в стране – в возрастной категории 0–19 лет. И только 4 % – старше 60 лет. При этом 63 % тяжелобольных старше 60 лет»[163].

Однако сама по себе первоочередная установка на достижение абсолютной безопасности общества в целом, а не на адресную борьбу с возникшей проблемой в тех узловых пунктах, где она представляется наиболее острой, – в частности, в подготовке медицинских мощностей для лечения заболевших в ситуации новых волн пандемии (как показала жизнь – увы, неизбежных), – отчасти дезориентировала как общество, так и государство, включая систему здравоохранения. Даже в такой образцовой в этом отношении стране, как Израиль.

В свою очередь, в стране с не менее развитой системой здравоохранения, ФРГ, случившаяся осенью 2021 г. очередная волна ковида, как утверждают журналисты издания BILD, сходным образом осложнилась тем, что власти, а также система социальной и медицинской помощи переоценили степень защищённости вакцинированных людей от повторного заражения[164]. Как результат – в стране не были подготовлены новые мощности, достаточные для лечения заболевших в условиях новых волн.

«Ситуация очень сложная. Нам не хватает мест в больницах. Отделения интенсивной терапии переполнены. Сейчас нам нужно думать, где размещать новых больных. Может, нужно будет распределять заболевших по регионам. Те земли, где ситуация получше, должны будут принять пациентов из других регионов. Это всё стресс для нашей страны», —

заявил в этой связи министр здравоохранения ФРГ Йенс Шпан[165], тем самым фактически признав, что ФРГ не ожидала возможности возникновения новой волны заболевания и не осуществила соответствующих подготовительных мер, всецело положившись на гипотезу о возможности достижения всеобщей безопасности благодаря массовой вакцинации, хотя тот факт, что последняя отнюдь не защищает от угрозы нового инфицирования, был известен, как минимум, с конца 2020 г.

В данном случае важно подчеркнуть, что в ходе обсуждения темы борьбы с очередной (уже четвёртой-пятой по счёту) волной пандемии, притом в контексте информации о появлении нового, особо вакциноустойчивого штамма коронавируса[166], – как массово-медийный дискурс, так и заявления и действия властей по-прежнему не касались проблематики институциональной подготовки систем здравоохранения не только к профилактике распространения ковида, но и к лечению заболевших им людей. Практически всё обсуждение, как и год-полтора назад, продолжило вращаться исключительно вокруг темы локдаунов и массовой вакцинации.

Одной из причин случившегося ценностного общественно-дискурсивного перекоса – с обсуждения проблематики эффективного лечения конкретных людей в сторону пропагандистски настойчивого обсуждения массовых профилактических мероприятий – стало то, что понятие личной безопасности в актуальном дискурсе о безопасности оказалось практически полностью вытеснено категорией общественной безопасности, где общество выступает как единое целое и где интересы каждого оказываются неотделимы от интересов всех. В итоге на первом плане оказались запретительно-регулятивные меры безопасности, а также массово внедряемые («по типу религиозного причастия») чудодейственные препараты, «эликсиры жизни». В данном случае – антиковидные вакцины, которые сегодня ещё в полной мере не продемонстрировали свою стопроцентную эффективность, но непременно гарантируют её завтра, когда, наконец, «все стопроцентно вакцинируются и ревакцинируются». Однако появление всё новых и новых штаммов коронавируса, как минимум, заставляет признать данный расчёт априори небесспорным и, в силу этого, нуждающимся также в параллельном дискурсе – о подготовке системы общественного здравоохранения, а равно общества в целом (включая морально-психологическое его состояние) к возможным новым волнам пандемии.

Сказанное представляется тем более важным, что чем дальше развивается эпидемия коронавируса, тем меньше у учёных, по их собственным признаниям, ответов на вопросы о её особенностях, перспективах[167] и, соответственно, степени эффективности тех или иных профилактических мер[168], особенно в связи с появлением всё новых штаммов коронавируса, в частности, штамма «омикрон», также продолжающего мутировать[169].

На сегодня, как отмечает The New York Times, у учёных «нет чёткого понимания алгоритмов распространения коронавируса»[170]:

«…мы уже знаем, что вакцинация не делает человека невосприимчивым к болезни. Многие переносят болезнь в лёгкой форме, и пока появятся первые симптомы, они успеют передать инфекцию другим»[171]; «“У нас по-настоящему нет понимания, почему одни люди становятся супер-распространителями, а другие – нет”, – сказала доктор Сиима Лакдавала из Питтсбургского университета, добавив, что при сравнении показателей заразности у разных людей наблюдается неоднородность»[172].

Не отрицая необходимость массовой вакцинации, учёные эпидемиологи и инфекционисты признают, что «дальнейшее развитие пандемии зависит уже даже не от людей, а от поведения вируса»:

«На самом деле всё зависит от того, будет ли и дальше меняться вирус и как он это будет делать <…>. Коронавирусы были и раньше, они составляли значительную долю в обычных наших сезонных подъёмах ОРВИ. Но они не вызывали таких тяжёлых последствий. Сейчас это другой вирус. Он хоть и называется коронавирусом, но по своему поведению это уже совсем другой возбудитель. Вирус меняется, меняются его свойства, меняется его влияние на наш организм… Что будет с нами, если он начнёт кооперироваться с другими вирусными инфекциями, образуя новые штаммы, я даже не берусь прогнозировать. Это может быть непредсказуемо. Но всем нам хочется верить в самый благоприятный вариант – перерождение в что-то вроде сезонного гриппа»[173].

Косвенным подтверждением данного предположения стало появление в ноябре 2021 г. вышеупомянутого штамма коронавируса «омикрон», который, как вскоре выяснилось по предварительным данным, во-первых, «пробивает» вакцины[174], во-вторых, обладает способностью вытеснить штамм «дельта», а в-третьих, вызывает менее тяжёлую симптоматику[175] (хотя некоторые учёные сразу же заявили об опасности рассмотрения через «розовые очки» перспективы распространения «омикрона», поскольку процент госпитализации заболевших и бессимптомного течения у «омикрона», как оказалось, такой же, как и у «дельты»[176]).

Ханс Клюге

По совокупности этих факторов и на фоне намерения правительств ряда стран перейти к режиму обязательной вакцинации глава европейского отделения Всемирной организации здравоохранения Ханс Клюге заявил, что введение обязательной вакцинации должно быть

«абсолютно крайней мерой, которую нужно применять, только когда исчерпаны все другие возможные варианты».

И добавил, что

«требования к вакцинации не должны приводить к неравенству при доступе людей к здравоохранению»[177].

Стелла Кириакидис

Однако европейский комиссар по здравоохранению Стелла Кириакидис призвала министров уделить особенное внимание вакцинации, а в Австрии непривитым гражданам разрешили выходить на улицу лишь для поездок на работу, похода в магазин или занятий спортом:

«Всем непривитым, которые страдают от того, что оказались в изоляции, мы можем предложить следующее: вы можете избежать локдауна, если примете решение в пользу вакцинации»[178], —

заявил в ультимативной форме вскоре по вступлении в должность новый канцлер Австрии Карл Нехаммер.

Карл Нехаммер

Австрийские власти взяли за образец прививочную политику Италии и Франции, которые фактически ввели обязательную вакцинацию: формально прививка остаётся личным делом каждого, но без неё нельзя посещать общественные места, путешествовать и даже работать.

Четыре месяца тюрьмы или штраф € 3,6 тыс. – такие меры наказания в ноябре 2021 г. было предложено ввести в Австрии в отношении лиц, которые до февраля 2022 г. не сделают прививку от COVID-19. Крупный штраф – € 7,2 тыс. – посулили тем, кто проигнорирует два уведомления властей о необходимости вакцинироваться (в начале февраля обязательная вакцинация в Австрии была официально узаконена[179]). А всего через несколько дней похожий указ появился в Греции, где от всех граждан старше 60 лет потребовали вакцинироваться до середины января под угрозой ежемесячного штрафа в размере € 100. Поправку поддержал парламент страны. Новый канцлер Германии Олаф Шольц в начале декабря 2021 г. заявил, что хочет, чтобы вакцинация стала обязательной к февралю. Принятие похожих решений обсуждалось и в других государствах ЕС, а глава Еврокомиссии Урсула фон дер Ляйен призвала все страны сообщества «подумать об обязательной вакцинации» или хотя бы начать соответствующую дискуссию.

Тренд в сторону обязательной вакцинации оказался характерен не только для стран ЕС. Через несколько дней после обнаружения в ЮАР омикрон-штамма президент страны Сирил Рамапоса допустил возможность введения обязательной вакцинации для некоторых категорий граждан. Власти Кении осенью 2021 г. объявили, что не будут предоставлять госуслуги невакцинированным жителям, а с конца декабря перестанут пускать кенийцев без прививки в бары, рестораны и общественный транспорт[180].

Причем, как было отмечено выше, представители ВОЗ специально подчеркнули: обязательная вакцинация – крайняя мера, необходимость в которой, как следовало из контекста, ещё не наступила.

В целом ситуация коронавирусной пандемии обозначила выраженную как в правительственных кругах, так и в обществах, прежде всего – в либерально-демократических странах Запада, консенсусную тенденцию к первоочередному рассмотрению и решению возникшей проблемы в контексте регулятивных, в том числе запретительно-принудительных мер, призванных прежде всего «локализовать опасность».

Проблема максимально эффективного лечения конкретных заболевших людей при этом оказывалась – в информационном (и как следствие – отчасти в организационном) плане – как бы чуть отодвинутой на второй план. Правозащитные же коллизии, возникавшие в ситуации директивной антиковидной политики властей, притом независимо от степени её жёсткости в тех или иных странах, чаще всего этикетировались как спекулятивные и зловредные с точки зрения интересов «популяции» в целом.

IV

Таким образом, коль скоро эпидемия продолжает волнообразно развиваться, чрезвычайное регулирование вызванной ею ситуации, предполагающее серьёзные ограничения привычных и традиционных – в первую очередь для западного общества – прав и свобод, вошло, как уже было отмечено в самом начале книги, в фазу институционализации, которая, несмотря на вышеупомянутые «послабления», ещё далека от полной отмены.

Не столько медицинский, сколько социокультурный характер описанных процессов и тенденций, лишний раз становится заметным, если сравнить ситуацию фактического биополитического консенсуса, сложившуюся в условиях пандемии в странах Запада, – с иной коллизией, возникшей в «авторитарно-вертикальной» России с её традиционно пониженным уровнем доверия населения к любой запретительно-регулятивной социальной политике властей[181].

В начальный период пандемии, весной 2020 г., российское население в целом оказывало поддержку директивным антиковидным мероприятиям властей всех уровней, хотя и избирательно: 88 % респондентов одобряли ограничительные меры в отношении граждан, «представляющих угрозу в связи с распространением вируса (инфицированные или контактирующие с инфицированными)», при этом жёсткий карантин выражали готовность поддержать лишь 65 %[182]. Когда же спустя год встал вопрос о массовом вакцинировании, лишь менее половины россиян – 49 % – позитивно оценили идею вакцинации «с элементами обязательности» (причём наиболее негативное отношение высказали к этой мере жители Москвы и Санкт-Петербурга)[183].

В итоге, несмотря на то, что, как известно, РФ первой в мире зарегистрировала антиковидную вакцину[184], к 1 октября 2021 г. две прививки против SARS-CoV-2 получили лишь 28,9 % граждан РФ, а однократно привились – 33,1 %[185] – вместо изначально планировавшихся на этот срок 60 %[186]. Вопреки тревожной динамике роста заболеваемости и смертности практически во всех регионах сраны осенью 2021 г.[187], население РФ, как отметило чешское издание Deník N, продолжило демонстрировать «традиционный русский скепсис и определённую отрешённость, граничащую с фатализмом» в отношении как самой пандемии, так и угрозы усиления ограничительных мер по борьбе с ней: «Как считают некоторые российские журналисты, <…> запреты всё равно никто не будет соблюдать»[188].

Всё, о чём говорилось выше, позволяет выдвинуть предположение о наличии двух важных характеристик современного мира. Во-первых, «ново-авторитарные» и «ново-тоталитарные» тенденции в различных цивилизационных пространствах развиваются не одномерно. Во-вторых, Запад в целом выбрал социально-консенсусную модель глобального приоритета социального над индивидуальным, а равно общественной безопасности – над личной свободой. Последнее особенно заметно в спорных случаях, когда жёсткие ограничения индивидуальной свободы не кажутся очевидно оправданными как с точки зрения прав человека, так и с точки зрения совокупных интересов общества в целом, и в то же время не встречают со стороны большей части общества по-настоящему массового сопротивления – ни организованного, ни стихийно-уклонистского (как, например, в России и некоторых странах Восточной Европы).

Однако ситуация борьбы с пандемией, несмотря на отмеченную динамично оформляющуюся институциализацию этой борьбы, всё же является чрезвычайной. По этой причине высказанные выше предположения о наличии в недрах современного общества запроса на «новый тоталитаризм» нуждаются в дополнительной фактуре, дабы они смогли приобрести вид аргументированных выводов. В этом плане более показательна, как представляется, ситуация, сложившаяся в странах Запада в XXI веке в сфере борьбы за социальную безопасность.

Безопасность в отношениях между различными социальными группами

I

Безопасность в отношениях между различными социальными группами – полами, расами, национальностями и прочими – ещё одна сторона глобального «сейф-дискурса», в последние годы приобретшего отчётливо выраженные социально-принудительные, по сути тоталитарные черты.

Идеология и практика safe spaces («безопасных пространств») стартовали в конце 1980-х гг.[189] как инициатива по созданию пространств, свободных от гомофобии. Впоследствии эта идея и это начинание получили развитие в США и других западных странах как концепция превращения университетов, а затем всех учреждений и публичных пространств в пространства, свободные от любых форм дискриминации и угнетения конвенционально сильными (классический набор «сильных качеств» – белый цисгендерный гетеросексуальный мужчина из обеспеченной семьи[190]) – конвенционально слабых (женщин, чернокожих и других «цветных людей», представителей квир-сообществ, инвалидов и т. д.).

В конце концов данная тенденция стала приобретать всё более отчётливые антилиберальные формы, так что исследователь этой темы, автор статей «Тирания ”триггерных слов“ и ”безопасные пространства“ колледжей» (2015) и «Кампусный коллективизм и контрреволюция против свободы» (2017), известный либеральный профессор-экономист Ричард М. Эбелинг повёл речь об активистах борьбы за политкорректность в университетах (как уже упоминалось в начале работы) как о новых тоталитаристах[191].

Ричард М. Эбелинг

Этот тренд достиг в США и других западных странах своего рода кульминации в период резкой активизации борьбы с харассментом («дело Харви Вайнштейна», кампания #metoo в 2017 г.[192]) и системным расизмом (гибель Джорджа Флойда и движение Black Lives Matter в 2020 г.[193]).

Манифестация в поддержку кампании #metoo

При всём разнообразии гендерных, расовых и прочих направлений движения за всеобщую социальную безопасность и против угнетения – все эти векторы борьбы объединяет главное: строгое деление людей, притом по чисто формальному признаку (половому, расовому, социальному), на правовые «сорта» – в зависимости от априорно декларированной этих «правосортных» групп дискриминированности либо привелигированности.

Полиция выражает солидарность с движением BLM, пытаясь одновременно его сдерживать, стоя на одном колене. США, лето 2020 г.

Данный тип сегрегации получил название позитивной дискриминации (affirmative action).

Позитивная дискриминация предполагает систему множественных запретов на слова и действия для «привилегированных», а равно общий запрет – под угрозой тотального социального бойкота (так называемой отмены, по-английски – cancel) – на любые «дискриминационные» («расистские», «сексистские», «эйблистские», «эйджистские» и прочие «обесценивающие чувства угнетённых») высказывания или даже намёки. И не только в настоящем, но даже в отдалённом прошлом.

Наказание неотвратимо настигает как ныне живущих людей, так и героев далёких исторических эпох. В том числе олицетворяющих собой не только драматическую эпоху войны между Севером и Югом, когда решался вопрос об отмене рабства[194], но и ту пору, когда США боролись за независимость и формировались как государство, опирающееся на определённые, в том числе персонифицированные, культурно-исторические символы[195], олицетворяющие либерально-демократическую цивилизацию как таковую во всём её прошлом и настоящем.

Рашмор – гора в горном массиве Блэк-Хилс (Южная Дакота), в которой высечен барельеф высотой 18,6 м, содержащий скульптурные портреты четырёх президентов США: Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Теодора Рузвельта и Авраама Линкольна

Ниже – всего один характерный пример последнего времени: принятие 18 октября 2021 г. решения о выносе из здания Городского совета Нью-Йорка статуи одного из отцов-основателей США и авторов Декларации независимости (1776), 3-го президента США и активного борца за свободу слова, свободу вероисповедания и принятие Билля о правах Томаса Джефферсона. Новостное агентство Reuters сообщило об этом событии так:

«Статуя президента Томаса Джефферсона, более века находящаяся в зале городского совета Нью-Йорка, будет низвергнута после того, как общественная комиссия провела переоценку наследия отца-основателя, который также был рабовладельцем. Комиссия по общественному дизайну Нью-Йорка единогласно проголосовала в понедельник за демонтаж 7-футового (2,13-метрового) бронзового изображения Джефферсона, которое наблюдало за ходом работ в самом густонаселённом городе США с 1915 года»[196]. «…“Джефферсон воплотил в себе некоторые из самых позорных частей долгой и сложной истории нашей страны”, – заявила, обращаясь к Комиссии, член Совета Адриенна Адамс, сопредседатель Группы чернокожих, латиноамериканцев и азиатов Совета. “Городу пора перевернуть страницу и двигаться вперёд”»[197].

«Место Джефферсона в истории США сложное. Написав, что “все люди созданы равными” в качестве основного автора Декларации независимости, он [Джефферсон, – Д. К.] также поработил более 600 человек и стал отцом по меньшей мере шести детей от Салли Хемингс, порабощённой им женщины»[198], —

пояснил со своей стороны в редакционной ремарке Reuters.

И хотя среди общественности раздались голоса против удаления статуи из помещения Городского совета Нью-Йорка: «Шон Виленц, профессор американской истории Принстонского университета, написал в письме, зачитанном комиссии:

“Статуя – знак особого почитания Джефферсона за его величайший вклад в Америку, более того, в человечество в целом“», — решение о её сносе было принято, как уже упоминалось выше, комиссией единогласно[199].

Если критические замечания в адрес борцов с системным расизмом и с иными видами системного угнетения, по поводу которых бьёт в набат прогрессивная социальная повестка, ещё возможны, то активные действия для статусных людей, дорожащих своей репутацией, по сути исключены.

Статуя Т. Джефферсона в помещении Городского совета Нью-Йорка

Нарушителей вновь установившихся жёстких правил социального поведения ждёт жестокая и неотвратимая социальная кара. Фактически все, кто признаются априори привилегированными, оказываются частично – в зависимости от конкретной ситуации, с разной степенью полноты – поражёнными в своих правах, включая базовые для западной цивилизации: на неприкосновенность личности, на неприкосновенность статуса, на неприкосновенность частной собственности.

II

Показательными в этой связи стали события, сопровождавшие протестное движение BLM (Black Lives Matter – «Чёрные жизни важны») летом 2020 г. Множественная и неправовая в своей основе атака на свободу слова (включая свободу научной мысли и художественного творчества), на неприкосновенность и социальный статус личности, на частную собственность[200] – проявила себя в той ситуации повсеместно, притом не только в США, но и во многих странах Запада.

Базирующийся в Польше белорусский информационный канал «Вот Так TV» (Белсат) спустя год напомнил о нескольких, рандомно выхваченных из общей массы, эпизодах:

«Спортивный комментатор Грант Нейпир написал в Твиттере, что все жизни имеют значение – и был уволен за расизм. [Телевизионная сеть] HBO удалила “Унесённые ветром” из-за расового неравенства, немедленно начались и другие культурные баталии: добровольные цензоры стали обсуждать удаление подобных фильмов и книг из общего доступа или хотя бы добавление к ним идеологически правильного (на текущий момент) вступления»; «Протесты перешли и в Старый Свет. Так, Кембриджский университет поддержал преподавательницу из Индии, которая заявила в Твиттере: “Белые жизни не имеют значения”. Радио острова Мэн отстранило ведущего после высказывания “Все жизни имеют значение” и отрицания привилегированности белых; вернее, после последовавшего за этим возмущения темнокожего слушателя»[201].

Об этой проблеме также размышляли американские наблюдатели.

Так, американский учёный Майкл Фрис, работавший в Санкт-Петербургском государственном университете в 2017–2021 гг., поделился в одном из петербургских журналов своими воспоминаниями и рефлексиями по данному вопросу в материале, озаглавленном тревожной цитатой, взятой из беседы с ним: «Мне кажется, Штаты уже на пороге гражданской войны, хотя никто об этом особо не говорит»:

«Когда я учился в университете в Массачусетсе в Wheaton College, то жил в общежитии в трёхместной комнате. Один сосед – типичный белый, второй, Уэйн – афроамериканец. И целый год мы жили вместе. Говорили абсолютно обо всём: от музыки до женщин. Мы столько всего обсудили! И не было никакой стены недоверия, никакой самоцензуры. Никто не считал, что чужое мнение или какие-то отдельные слова нарушают его safe space…». «Со времён моего студенчества много изменилось! Сегодня практически никто не хочет воспринимать другое мнение. Если я скажу вместо “BLM” – “All Lives Matter” – меня просто обвинят в расизме и симпатиях к Трампу. На этом “спор” закончится. Сейчас все очень агрессивные и чувствительные одновременно…»[202].

Майкл Фрис

Студентка магистратуры Колумбийского университета Элиса Шлект подтверждает эти опасения и оценки, подчёркивая, что в современных США в сфере общественной мысли и гражданского активизма установилась атмосфера, близкая к гражданско-военной, когда любое инакомыслие воспринимается как агрессия и влечёт за собой соответствующий цензурно-репрессивный отпор:

«…порой чувствительность может стать настолько острой, что мы готовы отмахнуться от голосов, способных сделать обсуждение более глубоким. Любую озабоченность, любое отклонение от общепринятой “нормы мысли”, любое выражение мнения, которое хоть в чём-то не соответствует выбранной модели диалога, мы воспринимаем как “атаку” на нас. А “атака” – это не то, что нужно слушать, понимать или обсуждать, это то, что нужно пресечь»; «В итоге такие реальные проблемы, как, например, преступление чёрного против чёрного, фактически выводятся за рамки обсуждения»; «Настроения значительной части американской общественности сегодня таковы, что простое мнение, согласно которому насилие может являться одним из видов полицейской самозащиты, тут же получает ярлык “микроагрессии”. И эти ярлыки – под видом социальной справедливости – закрывают возможности осмысления проблем, превращая разговор в предписанный “идеальный диалог”»[203].

Элиса Шлект

С особой яркостью и мощью данная тенденция проявила себя в связи с гибелью задержанного полицией Миннеаполиса афроамериканца Джорджа Флойда и активизацией движения BLM весной-летом 2020 г. Элиса Шлект приводит в этой связи ряд примеров сетевой и социальной травли инакомыслящих, притом независимо от цвета их кожи:

«…каждый день мы видим, как люди изгоняются с работы и осуждаются общественностью лишь за высказывание мнений, за то, что они имеют смелость взглянуть на общепринятую норму в новом свете. <…> Когда популярный [чернокожий, – Д. К.] комик Дези Бэнкс высказался в Твиттере против грабежей, вандализма и поджогов, которые возникли под влиянием движения Black Lives Matter (“Чёрные жизни важны”), назвав это преступлением (а ведь это преступление и есть!), он тут же получил шквал оскорбительных откликов и был общественностью фактически лишён права на высказывание. Когда [чернокожий, – Д. К.] актёр Терри Крюс выразил обеспокоенность, заявив, что движение должно быть осторожным и обдуманным в своих действиях, чтобы не стать радикальным – “альтернативным левым”, на него тут же набросились в соцсетях и, что было особенно шокирующим, – в статье, опубликованной на сайте Hufifngton Post (популярный левый блог и агрегатор новостей), было дано указание таким знаменитостям “заткнуться”, а поклонникам – бросить их»; «25-летний известный [чернокожий, – Д. К.] актёр Шемейк Мур подвергся сетевой травле и вынужден был долго и безуспешно оправдываться после того, как высказал в Твиттере мысли о том, что, по его мнению, гибель Джорджа Флойда не была связана с расизмом, что есть проблема преступлений чёрных против чёрных и что, наконец, чернокожие также должны думать о том, как следует общаться с полицией, чтобы не подвергать свои жизни дополнительному риску»[204].

Таким образом, даже факт формальной принадлежности, согласно доктрине «позитивной дискриминации», того или иного высказывающегося к «угнетённой» группе отнюдь не является гарантией свободы этого человека от жёсткой социальной цензуры. Более того, в случае «упорного инакомыслия» такой человек по факту лишается не только права голоса, но и права считаться представителем «угнетённой группы», из которой он по сути изгоняется – «отменяется». Об этом Элиса Шлект пишет на примере своего университета:

«Так, Джон Макуортер, консервативный политолог и один из ведущих лингвистов страны, а также профессор Колумбийского университета, у которого я училась, последние несколько лет находится под огнём критики за свои нетрадиционные для нынешних американских университетов взгляды на движение Black Lives Matter, на использование расовых оскорблений, на внедрение “Критической расовой теории” в школах как одного из обязательных предметов и т. д. Несмотря на то, что Макуортер – чернокожий и невероятно хорошо говорит, его студенты и коллеги по университету часто в ходе дебатов называют его “неподлинным голосом”, подразумевая, что “подлинный афроамериканец”, к тому же преподающий в “прогрессивном университете”, обязан думать иначе»[205].

Джон Макуортер

Следует отметить, что данная тенденция – к тому, чтобы делить людей на категории институционально «угнетённых» или «привилегированных» не просто по формально-объективным факторам, но также по принципу приверженности идеологии позитивно-дискриминационной сегрегации, существовала в леволиберальной среде ещё до всплеска движения BLM.

Так, незадолго до смерти Джорджа Флойда будущий кандидат в президенты от Демпартии Джо Байден сказал темнокожему собеседнику буквально следующее:

«Если ты не знаешь, ты за меня или за Трампа, ты не чёрный»[206].

Твиттер сторонников Трампа прокомментировал данное видео следующим образом: «Это отвратительно»[207], что, впрочем, повлекло за собой обвинения их самих в «расизме» со стороны оппонентов[208].

Джо Байден в период предвыборной кампании 2020 г.

Двойная антилиберальность идеологически детерминированных критериев угнетённости/привилегированности, когда раса / национальность человека – а значит, и его принадлежность к привилегированной либо угнетённой группе – определяются на основе не только объективных расово-национальных характеристик, но и политических взглядов, хорошо видна на одном историко-компаративистском примере.

Национал-сегрегаторами в этом случае являлись идейные противники либерального подхода к национальному вопросу – черносотенцы и русские националисты, для которых национальность человека определялась в первую очередь его политическими взглядами, а не его этнокультурными характеристиками.

Выступая в 1913 г. в Государственной Думе, русский националист граф В. А. Бобринский, ссылаясь на черносотенца В. М. Пуришкевича, предложил следующий подход – на примере личности лидера леволиберальной Партии народной свободы (партии «кадетов») П. Н. Милюкова – к решению вопроса о том, кого и по каким признакам следует считать русским, а кого – евреем:

«[Когда] я говорю, что Милюков еврей, я положительно не оговариваюсь. Я считаю, что не было более меткого сильного слова члена Думы Пуришкевича, как когда он провозгласил: “Можно быть фон Анрепом и русским, можно быть Милюковым и жидом” (Смех. Аплодисменты)»[209].

Лидер фракции кадетов в IV Госдуме П. Н. Милюков (1859–1943)

Лидер фракции русских националистов и умеренно-правых в IV Госдуме В. А. Бобринский (1868–1927)

Лидер фракции «правых» (черносотенцев, крайне правых) в IV Госдуме В. М. Пуришкевич (1870–1920)

Сложно представить, как оценил бы сегодня (если бы мог) русский либерал Милюков цитированные выше рассуждения американского либерала Байдена, в которых последний по сути воспроизвёл идейную логику правых думцев Пуришкевича и Бобринского. Можно лишь предположить, что лидер кадетской партии усомнился бы в корректности определения Джо Байдена как либерала и, не исключено, заподозрил бы в нём националиста или расиста.

III

В рамках ново-тоталитарных социально-политических тенденций в целом и в связи с протестным движением BLM в частности – массированная медийно-сетевая травля «инакомыслящих» сопровождалась и продолжает сопровождаться не менее активным стремлением публично оправдать и легитимировать антиправовые действия уличных активистов, имевшие место в ходе протестных волнений.

Консервативное аналитическое медиа The Daily Signal привело ссылки из нескольких десятков медиа, опубликовавших контент, который либо оправдывал, либо прагматически обосновывал беспорядки и грабежи в первые недели протестов после смерти Джорджа Флойда[210].

Эндрю Керр

Автор материала Эндрю Керр разделил оправдания уличного насилия, к которым прибегали эти леволиберальные и левые СМИ и сетевые страницы, по типам аргументации на три группы:

1. «Беспорядки – это патриотично, и это работает!»

Одним из самых популярных обоснований этого тезиса в публикациях служила отсылка к знаменитому «Бостонскому чаепитию» 1773 г.

В частности, она содержалась в материале журнала Rolling Stone под заголовком: «9 исторических триумфов, которые заставят вас переосмыслить уничтожение собственности». Подзаголовок пояснял: «Сожжение флагов и уничтожение имущества являются частью долгой и гордой истории».

Материал в Rolling Stone предваряло фото небольшого пылающего магазина с подписью: «Винный магазин горит через дорогу от 3-го участка полицейского управления Миннеаполиса во время протестов по поводу смерти арестованного Джорджа Флойда»[211].

Очевидная спекулятивность мемориальных отсылок, оправдывавших погромы, грабежи и захваты чужой собственности, к «Бостонскому чаепитию», подчёркивалась тем, что все рассуждения такого рода игнорировали очевидную сущностную разницу этих внешне отчасти схожих событий: в 1773 г. речь шла не о классовой мести «угнетённых» – «привилегированным» соотечественникам, а о фактическом начале войны всех американцев как единого гражданско-политического целого против внешнего врага – британской метрополии.

«БОСТОНСКОЕ ЧАЕПИТИЕ». В 1773 году в Бостон завезли большой груз чая по намеренно заниженной цене. Ему отводилась роль приманки, английские власти надеялись, что американцы не продержатся долго без этого привычного товара. Но колонисты продолжали бойкот, обходясь без традиционного чаепития. Наконец самые решительные из бостонцев (члены законодательного собрания и местной масонской ложи), переодевшись индейцами, под боевые кличи увлекли толпу горожан в порт и, поднявшись на корабли, сбросили весь чай в море. Это событие окрестили «Бостонским чаепитием»

Иными словами, это был сигнал к масштабному внешнему конфликту, а не к всеобъемлющему внутреннему урегулированию, каким позиционируют движение BLM его адепты.

2. «Беспорядки и грабежи являются эффективной тактикой протеста против жестокости полиции».

В качестве главных аргументов в этом случае зачастую выставлялись риторические восклицания вроде заголовка материала Арвы Махдави, опубликованного в The Guardian: «Если насилие не является способом покончить с расизмом в Америке, то что же тогда остаётся?»

Подзаголовок материала сразу же давал ответ на этот риторический вопрос и пояснял, что не остаётся, конечно же, ничего: «Неприятная правда заключается в том, что иногда насилие – это единственный оставшийся ответ»[212].

Арва Махдави

3. «Это не беспорядки, связанные с насилием. Это восстание».

Так, чёрная квир-феминистка (как её представила редакция), колумнистка журнала Teen Vogue Дженн М. Джексон заявила, что термины «бунтовщики» и «мародёры» следует расценивать как тенденциозно негативные и нацеленные на «делегитимацию» протестных движений.

Дженн М. Джексон

Заголовок её статьи звучал как призыв: «Не позволяйте им злословить о ”возмущениях“ и ”беспорядках“: то, как мы называем [протестные] движения, имеет значение». Правда, далее, – вероятно, позабыв о собственном заголовке, – автор поясняла, что терминами, которые должны позволить думать о протестных движениях «как о хорошей беде» («to think about these protests as good trouble»), являются такие, как «восстание» («uprising») и «возмущение» («rebellion»), причем последнее – «возмущение» – было обозначено в заголовке (см. выше) как нежелательное[213]. Этот небольшой стилистико-смысловой нюанс лишний раз позволяет, как представляется, ощутить степень эмоциональной первичности и рациональной вторичности как публицистики, посвящённой оправданию событий, связанных с социальными беспорядками, так и самих этих событий.

А вот ещё одна революционно-этическая сентенция – от «репортёра», как она сама себя представляет в Твиттер-аккаунте, Иды Бэ Вэлс на экране CBS News:

«Насилие – это когда агент государства давит коленом на шею человека до тех пор, пока вся жизнь не выйдет из его тела. Уничтожение собственности, которую можно заменить, не является насилием. Использование одного и того же языка для описания этих двух вещей не является моральным»[214].

Ида Бэ Вэлс

И хотя псевдоним этой медийной активистки (которую в реальности зовут Nicole Hannah-Jones[215]) отсылает к имени известной американской журналистки-расследователя, педагога, суфражистки и борца против судов Линча и за гражданские права чернокожих Айды (Иды) Белл Уэллс-Барнетт (1862–1931)[216], трудно представить, чтобы аутентичная Айда Б. Уэллс стала называть себя, как это делает её нынешняя радикальная почитательница в шапке своего твиттер-аккаунта, «злословной и противной мулаткой» (Slanderous & nasty-minded mulattress)[217].

Айда (Ида) Белл Уэллс-Барнетт

Точно так же, будучи убеждённой джорджисткой (сторонницей взглядов Генри Джорджа, утверждавшего, что созданная каждым собственность – неприкосновенна и что по этой причине налогообложение должно быть сосредоточено преимущественно на землевладении[218]), Айда Б. Уэллс, думается, вряд ли подписалась бы под цитированным экспроприационным пассажем своей «косплейной» фанатки.

IV

Массированный политический прессинг со стороны как самого движения BLM, так и со стороны активно сочувствующих ему влиятельных и многочисленных СМИ, оказал заметное влияние не только на бизнес (многие крупные фирмы, чьи магазины подверглись погромам и грабежам, решили не обращаться в прокуратуру или суд), но и на работу американской юстиции. В том числе в делах, касающихся нарушения прав частной собственности. Несмотря на то, что со стороны в основном малых и средних бизнесменов или собственников были поданы соответствующие заявления с жалобами на грабителей, мародёров и вандалов, за последующий год ни одно из этих дел не закончилось вынесением обвинительного вердикта, и «до сих пор идут суды о компенсации ущерба, о бездействии полиции»[219].

При этом практически всегда леволиберальные и левые СМИ, а также общественность данного политического спектра активно высказывались и продолжают высказываться в поддержку обвиняемых по делам такого рода. В итоге в большинстве случаев прокуратура просто снимала все предъявляемые погромщикам и прочим участникам беспорядков (нападавшим на полицейских и др.) обвинения, не позволяя тем самым делу дойти до стадии вынесения судебного решения.

Автор консервативного издания The Mail News Дайана Даймонд посвятила специальный материал проблеме того, что за истекший год, особенно после того, как президента Трампа сменил президент Байден, «обвинения были сняты с большинства протестовавших в связи с убийством Джорджа Флойда прошлым летом», а «прокуроры от Орегона до Нью-Йорка решили не выдвигать целый ряд различных обвинений»[220].

«Федералы прекращают дела против так называемых борцов за гражданские права, в то же время они энергично преследуют тех [сторонников Д. Трампа, – Д. К.], кто был арестован 6 января в здании Капитолия США и вокруг него. Конечно, можно было бы возразить, что проникновение в символическую обитель нашей республики и нанесение ущерба этому зданию являются более серьёзным преступлением. Но не кажется ли вам, что это как-то пахнет политикой? Равное обращение [со всеми людьми, – Д. К.] в соответствии с законом должно быть стандартом»[221].

По сути же в деятельности американской юстиции сегодня обнаруживаются двойные, притом политизированные стандарты. Как следствие – во многих случаях игнорируются фундаментальные либеральные права, такие, как неприкосновенность личности и особенно неприкосновенность частной собственности, а соответствующие правонарушения не получают должной правовой оценки. И напротив, действия людей, которые можно было бы расценить как законную защиту своей собственности, порой оказываются криминализованы.

Нашумевшей как в США, так и во всём мире стала в этой связи история супругов – адвокатов Макклоски, жертвовавших деньги на избирательную кампанию Д. Трампа и вышедших 28 июня 2020 г. с оружием навстречу толпе активистов BLM, которые перед тем сломали старинные кованые ворота с надписями: «Частная территория» и «Посторонним вход запрещён» – и вторглись на частную улицу, на которой располагался в том числе особняк семьи Макклоски. Как выяснилось позднее, таким образом манифестанты собирались пройти более коротким путём к особняку мэра. Однако цели вторгшихся изначально ясны не были:

«Это было похоже на штурм Бастилии – наши ворота рухнули, и двор заполонила большая толпа злых, агрессивных людей, – рассказал Марк Макклоски в интервью KMOV4. – Я был в ужасе, что нас и наших питомцев убьют через несколько секунд, а наш дом будет сожжён»[222].

Стоит пояснить, что речь идёт о включённом в Национальный реестр исторических мест США дорогом особняке, которому более 100 лет и который был полностью отреставрирован за счёт хозяев – крупных коллекционеров искусства.

Обвинения в отношении активистов относительно нарушения ими права на неприкосновенность частной собственности были сняты прокуратурой, прислушавшейся к утверждениям адвокатов этих активистов о том, что «мирный протест» «не должен быть заблокирован с помощью угроз», а также к позиции подписавших интернет-петицию, требующую судить не активистов BLM, а Марка и Патришу Макклоски[223]. В итоге супругам Макклоски было предъявлено несколько обвинений. Первоначально – в незаконном применении огнестрельного оружия, что грозило тюремным заключением на срок до четырёх лет[224]. Как можно понять, в конце концов власти штата заключили с супругами Макклоски что-то вроде негласной сделки: в обмен на признание супругами вины в совершении административного правонарушения прокуратура сняла уголовное обвинение. Супругов Макклоски оштрафовали на $ 2750 (больший штраф – $ 2000 – был выписан Патрише, которая вела себя более активно) и конфисковали у них оружие[225].

Супруги Макклоски обороняют свой дом 28.06.2020 г. от вторгшихся на их территорию активистов движения BLM

О том, что супруги расценили своё признание как сугубо вынужденное, а приговор – как несправедливый, свидетельствовали последующие события. Через полтора месяца губернатор штата Миссури помиловал пару (об этом намерении, побуждая Макклоски согласиться признать свою вину, он заявлял ещё в ходе судебного разбирательства). После чего Марк Макклоски заявил, что, по его мнению, «помилование оправдывает такое [т. е. их с супругой, – Д. К.] поведение», не стал извиняться после слушаний и подчеркнул, что «сделал бы это снова»[226].

V

Информационно-политические и общественно-правовые коллизии, связанные с движением BLM, стали, как уже отмечалось выше, наиболее яркой и показательной демонстрацией произошедшего в XXI веке в США и на Западе в целом качественного сдвига идеологических приоритетов от индивидуальных свобод – в сторону социальной безопасности, от традиционного либерализма – в сторону социально-правовой сегрегации людей по признакам «угнетённости» или, напротив «привилегированности», а по сути по принципу императивной лояльности (или отсутствия таковой) ново-тоталитарному идейно-политическому мейнстриму.

Год от года и десятилетие от десятилетия данный глобальный тренд приобретал всё более «оруэлловские» по духу формы. В последнее время об этом с нескрываемой тревогой всё чаще стали писать учёные и публицисты – американские, западно-и восточноевропейские, российские и другие, – стремящиеся мыслить в категориях классического, правового либерализма, противоположного актуальному левому либерализму, по факту мутировавшему в «новый тоталитаризм».

Против новых этических веяний в истекшие годы не раз публично выступали харизматичные культуртрегеры. В частности, культовые актёры, создававшие на экране образы свободных, внутренне независимых и благородных, «духовно аристократичных» героев, принимающих на себя личную ответственность за себя и других людей и не обращающихся за помощью ни к государству, ни к какой-либо группе, тем более толпе.

Ален Делон, актёр театра и кино, кинорежиссёр, сценарист и продюсер:

«Жизнь больше ничего мне не приносит. Я всё знал, всё видел. Но больше всего я ненавижу это время, меня тошнит от него. <…> Всё фальшиво, всё искажено. Больше нет уважения, нет верности данному слову. <…> Я знаю, что покину этот мир без сожалений»[227].

Ален Делон, 2018 г.

Клинт Иствуд, киноактёр, кинорежиссёр, композитор:

«…возможно, я начинаю мыслить как старик, но мне кажется, люди стали злее и нетерпимее, чем были раньше. Раньше мы могли быть несогласными по какому-то важному вопросу, но всё равно оставались друзьями. А сегодня тот, кто с тобой не согласен, – придурок и идиот. Посмотрите любое ток-шоу»;

«…меня можно назвать либертарианцем. Я бы хотел, чтобы все оставили всех в покое. Ещё когда я был ребёнком, вокруг было слишком много людей, которые указывали всем, как жить. <…> мне насрать, кто хочет пожениться – геи или кто-то ещё. Не надо делать из этого столько шума. Пусть у всех будет возможность жить такой жизнью, какую они себе выбрали»;

Клинт Иствуд, 2018 г.

«…политкорректность заставляет людей постепенно утрачивать чувство юмора. Раньше мы свободно шутили про людей разных рас и национальностей, а сегодня, если ты захочешь так пошутить, ты будешь рот рукой прикрывать, чтобы тебя никто не слышал. Наши друзья для нас были “Сэм-еврей“, “Хосе-мексикашка“, но мы не вкладывали ничего обидного в эти прозвища. А сегодня мы тратим слишком много энергии и времени, пытаясь быть политкорректными»;

«…быть политкорректным – это очень скучно»[228].

Политкорректный удар по человеческой свободе и, в частности, по свободе творчества, отмечают и негативно оценивают не только ветераны-культуртрегеры.

В частности, берлинский театральный критик Мануэль Бруг на страницах газеты Die Welt подверг резкой критике временный запрет балета «Щелкунчик»: в конце ноября 2021 г. исполняющая обязанности художественного руководителя балетной труппы Кристиана Теобальд заявила, что в Государственном балете Берлина отменили показ классической программы «Щелкунчика». По её словам, причиной принятого решения стало то, что двое детей выходят на сцену в гриме, имитирующем тёмную кожу. Эксперты нашли в этом элементы расизма. Специалистам также не понравился китайский танец, где артисты передвигаются по сцене «мелкими семенящими шажками».

По словам критика Мануэля Бруга, принятое решение было ошибочным и политическим, а вина лежит на Кристиане Теобальд, позицию которой Бруг связал с «духом времени» и, в частности, со стремлением быть на одной волне с сетевыми настроениями:

«Этого требует дух времени, царящий преимущественно в злобных социальных сетях. И поэтому в этом году берлинские дети будут лишены удовольствия увидеть роскошную постановку классического балета Петра Чайковского “Щелкунчик”, в точности воспроизводящую премьерный вариант спектакля от 1892 года!».

Кристиана Теобальд

По словам Бруга, Кристиана Теобальд решила вместо служения искусству податься на «куда более важный идеологический фронт» и в итоге оказалась «перегружена своей борьбой за политкорректность»[229].

Коллективное письмо с критикой новейшего движения за расовое равноправие и права меньшинств, ведущего «к цензуре и разжиганию ненависти», летом 2020 г. подписали более 150 писателей, учёных, журналистов и общественных деятелей, в том числе Джоан Роулинг, Салман Рушди, Гарри Каспаров, Фрэнсис Фукуяма, Ноам Хомски, Маргарет Этвуд, Энн Эпплбаум и др.[230].

Авторы письма «О справедливости и открытых дебатах»: Джоан Роулинг, Глория Стайнем, Салман Рушди, Маргарет Этвуд

«Мы привыкли обвинять в этом правых радикалов, но в нашей собственной культуре всё шире распространяются цензура, нетерпимость к другим взглядам, мода на публичное шельмование и остракизм. <…> Эта удушающая атмосфера в конечном счёте повредит самым важным ценностям. <…>. Путь к победе над плохими идеями в их разоблачении, спорах с ними и переубеждении, а не в попытках заставить [их сторонников, – Д. К.] замолчать. Мы против ложного выбора между свободой и справедливостью, они не могут существовать друг без друга»[231], — заявили авторы письма, среди которых, к слову, преобладали сторонники леволиберальных взглядов, оставшиеся в пределах традиционной социал-либеральной парадигмы (в российской культурно-политической традиции взгляды такого типа, сочетающие культ личной свободы со стремлением помочь социально слабым, традиционно именуются «интеллигентскими»).

С особой силой ново-тоталитарная волна, в которую выросла концепция safe space, некогда казавшаяся мелкой академической зыбью на поверхности институционально мощного либерального Гольфстрима, бьёт сегодня по университетам. Неудивительно, что именно оттуда раздаются многочисленные и в то же время одиночные протестные голоса.

В уже цитированном интервью преподаватель Майкл Фрис критически оценил ситуацию, сложившуюся в американских вузах, и высказал идею о необходимости её преодоления и возвращения к утраченным классическим либеральным стандартам коммуникаций внутри академической среды:

«Последние 5–7 лет все бились за то, чтобы университеты стали safe space – “безопасным пространством”: мол, мы не будем обсуждать в наших кампусах острые, спорные вопросы, никто ни с кем вообще не будет ни о чём спорить, в итоге мы построим мини-общество, где все будут чувствовать себя морально защищёнными. Сама идея хорошая в плане образования, чтобы все могли учиться в академической среде, где есть толерантность и взаимопонимание в том, что у всех есть своё мнение. Но к чему это привело на практике? По сути – к запрету на инакомыслие. А точнее, на любую точку зрения, которая выходит за пределы либерального мейнстрима.

Допустим, республиканское сообщество университета хочет пригласить какого-то спикера, который выступает с консервативных позиций. И всё… Студенческое сообщество узнаёт об этом – и устраивает протесты, чтобы этому человеку не дали выступить. Так студенты в США сегодня защищают свои права на сохранение safe space. Но давайте называть вещи своими именами – это ведь никакое не пространство безопасности, это просто неготовность выслушивать чужую точку зрения. И это очень сильно противоречит самой сути образования, где обязательно должна быть общая дискуссия с разными взглядами.

Бен Шапиро

Возьмём частый случай с молодым консервативным политическим комментатором, писателем и юристом Беном Шапиро. Ему не дают выступать в некоторых университетах. Но разве он пропагандист? По-моему, он просто высказывает свои взгляды, которые оказываются достаточно традиционными. “Нет, мы не пустим его выступать!”, – заявляют студенты. Но почему? Чьей безопасности угрожает выступление Бена Шапиро? На мой взгляд, ничьей. Значит, запрет на его выступление – просто проявление идейной нетерпимости, разрушающей “дух университета” изнутри…»;

«Можно и нужно выносить суждения, если ты умеешь разговаривать, если ты можешь воспринимать критику и посмотреть на всё немного иначе, чем ты привык.

А сегодня зачастую бывает так: “А, ты из такого-то штата или за кого ты проголосовал? Значит, ты расист!” Но у меня были разные коллеги, и этот вопрос раньше так не обсуждался…»[232].

Особое беспокойство «традиционных либералов», особенно из университетской среды, вызывает стремительно распространившаяся в последнее время в США и на Западе в целом культура отмены – cancel culture, о которой уже упоминалось выше и которая представляет собой «отмену», посредством тотального социально-сетевого бойкота, людей, которые, с точки зрения радикально настроенных «линчевателей», нарушили – в настоящем или прошлом – строгие правила политкорректности.

В конце августа 2021 года один из авторов вышеупомянутого «Письма 150-и», опубликованного в Harper’s Magazine, Энн Эпплбаум, разместила в The Atlantic пространный и очень мрачный по содержанию материал под заголовком «Новые пуритане»[233], посвящённый анализу конкретных кейсов, связанных с практикой cancel culture.

Многие из упомянутых в статье людей в итоге остались без работы, в полной социальной изоляции, впали в депрессивные состояния, а некоторые даже свели счёты с жизнью:

«…Иногда сторонники нового самосуда утверждают, что все это незначительные наказания, что потеря работы – это несерьёзно, что люди должны быть в состоянии принять свою ситуацию и жить дальше. Но изоляция, публичный позор, потеря дохода – это суровые санкции для взрослых людей, чреватые долгосрочными личными и психологическими последствиями – особенно потому, что действие “приговора” в этих случаях имеет неопределённый срок. Эллиотт подумывал о самоубийстве и писал, что “каждая история из первых рук о публичном позоре, с которой я бы ни знакомился, а я прочитал больше, чем только о себе, содержит мысли о самоубийстве”. Мэсси говорит то же самое: “У меня уже были план и инструменты для его осуществления; затем у меня случился приступ паники, и я поехал на такси в больницу”. Дэвид Буччи, бывший заведующий кафедрой наук о мозге в Дартмуте, имя которого фигурировало в судебном иске против колледжа, хотя его и не обвиняли в сексуальных домогательствах, покончил с собой после того, как понял, что ему больше не удастся восстановить свою репутацию…»[234].

Вдохновившись текстом Энн Эпплбаум, цитированная выше магистрантка Колумбийского университета Элиса Шлект дополнила тоталитарную картину «культуры отмены», утвердившуюся под флагом социальной безопасности в американских университетах и в обществе в целом.

Зародившееся, пишет Э. Шлект, в конце XX века стремление «помешать тем, кто подозревается в совершении преступления, остаться безнаказанным и как ни в чем не бывало вернуться к нормальной жизни только потому, что суд не сумел доказать вину, которая общественности кажется очевидной», оказалось сегодня «полностью по ту сторону закона, что привело к нынешнему формированию в социальных сетях стойкого предубеждения против людей, чьи мнения или действия в прошлом – ныне считаются обществом нежелательными. Такое шельмование людей очень напоминает эпоху маккартизма 1950-х годов, когда преследованиям подвергались те, кто считался нежелательным – в то время это были люди левых политических убеждений»;

«Некоторые знаменитые профессора стали жертвами односторонних “дебатов” после того, как осмелились выразить недостаточно мейнстримные мнения. Таких случаев – множество, о некоторых пишет в статье Энн Эпплбаум»;

«По сути у нас, в США, и не только в университетах, наступила настоящая эра самоцензуры. В то время, когда даже академические авторитеты лишены свободы слова (даже в областях своих исследований), те из нас, кто стремится к научной карьере, или, в более широком смысле, те из нас, кто вообще стремится к любой карьере, научились “молчать в тряпочку”. <…> Я, например, живу в страхе, что моя будущая карьера преподавателя, над которой я работала последние пять лет, внезапно рухнет в результате осуждения меня толпой ex post facto. Я внимательно изучаю свои научные тексты на предмет того, что может оказаться “проблемным”, если не сейчас, то когда-нибудь в будущем. Каждый раз, когда я публикуюсь в медиа, даже моя мама выражает беспокойство тем, что сказанные мной слова могут вернуться и начать преследовать меня…

Люди говорят, что нам повезло жить в Америке. Они утверждают, что мы – бастион свободы, образцовая нация для всеобщего подражания. Но я говорю тем, кто это заявляет, что они ослеплены тем, что есть, и слепы к тому, что, возможно, случится завтра.

Так дальше жить нельзя! Я – американка, и не могу, и не хочу быть, и уже никогда не буду кем-то другим. Но в последнее время мне всё чаще хочется сказать обществу, которое окружило меня в Америке со всех сторон: “Выпусти меня…”»[235].

Характеризуя «культуру отмены», Энн Эпплбаум не использует термин «тоталитаризм». Однако из предложенного ею описания данного феномена «вырастает» социальная конструкция не просто антидемократического, но именно тоталитарного типа:

«Цензура, остракизм, ритуальные извинения, публичные жертвоприношения – это довольно типичное поведение для нелиберальных обществ с жёсткими культурными кодами, навязываемыми под сильным давлением со стороны окружающих. Это история о моральной панике, о том, как культурные институты наводят порядок или очищают себя перед лицом неодобрения толпы. Эти толпы уже не настоящие, как когда-то в Салеме, а скорее онлайн-толпы, организованные через Twitter, Facebook[236] или иногда через внутреннюю корпоративную переписку»[237].

Сравнение – в заголовке и в тексте цитированной статьи – активных приверженцев того, что в России получило обобщённое наименование «новой этики»[238] (но что в США и на Западе в целом пока общего имени не имеет), с религиозными фанатиками и фундаменталистами отнюдь не является сугубо авторской метафорой Энн Эпплбаум. В этом же ключе пишут и другие авторы.

Так, петербургский философ Артемий Магун рассматривает «новую этику» как своего рода продолжение «нововременной англосаксонской протестантской культуры», которой «такой морализм в принципе присущ с очень давнего времени. <…> Кальвинисты и представители других ветвей протестантизма действительно ходили в чёрных одеждах и практиковали аскезу. Эти “радикальные святые”, как их называл Майкл Уолцер, формировали новое отношение к власти»[239].

Нидерландский философ и историк Кристоф Ван Экке в опубликованной в первой декаде сентября 2021 г. статье «Культура отмены и логика пытки»[240] сравнил cancel culture не только с протестантскими, но – шире – со всеми практиковавшимися в старину пыточными ритуалами.

При этом в качестве главной иллюстрации материала Ван Экке использовал фотографию «маски палача», применявшейся в Португалии в 1501–1800 гг. То есть в период максимального распространения в Европе борьбы с «ведьмами и еретиками», практиковавшейся как католической инквизицией, так и протестантскими судами. Именно с этим тоталитарным «правосудием» автор сравнивает cancel culture по её глубинному культурно-политическому и социально-психологическому смыслу.

Вот несколько ярких фрагментов из текста нидерландского философа, в которых институт cancel culture предстаёт во всех его религиозно-инквизиционных, тоталитарно-античеловеческих ракурсах:

«Функция публичного осуждения и отмены состоит в том, чтобы вызвать одиночество – оно отрезает жертву от общества. Она делает его жалким неприкасаемым и преследует единственную цель – полное удаление его из общества. Это достигается за счёт объявления об отмене, гарантирующего, что этот человек потеряет свою работу, средства к существованию, свой круг общения и почти наверняка не найдёт другую работу в обозримом будущем. По аналогии с физическими пытками, когда предметы повседневного обихода (стул, еда, которую человек ест) и даже само тело превращаются во враждебное оружие, общий мир превращается во враждебную среду для публично опозоренного человека, которого теперь избегают все. Те самые люди, которые совсем недавно были друзьями и коллегами, теперь являются оружием, причиняющим боль своим отсутствием и равнодушием, подтверждая изоляцию жертвы»; «…в случаях публичного осуждения и отмены – извинения никогда не имеют никакого значения: это просто часть наказания. Там, где восстановительная справедливость рассматривает извинения как часть конструктивного процесса реабилитации, толпа использует извинения как инструмент, с помощью которого можно причинить ещё больше боли»[241].

Кристоф Ван Экке

Случай, полностью подтверждающий эту оценку, через пару месяцев после публикации статьи К. Ван Экке произошёл в Мичиганском университете.

Профессор, ведший бакалаврский семинар по композиции, Брайт Шенг (как пишет о нём автор материала Франсиска Дуонг: «выдающийся композитор, дирижёр и пианист», музыка которого исполнялась «престижными коллективами, включая Нью-Йоркский филармонический оркестр, Китайский национальный симфонический оркестр и оркестр ”Нью-Йорк Сити Балета“. Шенг также получил заказ на музыку в честь визита премьер-министра Китая Чжу Жунцзи в Белый дом в 1999 году, а также многочисленные награды и стипендии») был отстранён от преподавания после жалобы, инициированной первокурсницей Оливией Кук.

10 сентября, на первом же занятии в семестре, посвящённом анализу произведений Шекспира, которое началось с показа фильма «Отелло» 1965 г. с Лоуренсом Оливье в главной роли, Оливия, по её словам,

«быстро поняла, что что-то показалось ей странным, и при дальнейшем просмотре заметила, что актёр на экране Лоуренс Оливье был с blackface [загримирован под чернокожего, – Д. К.]»; «“Я была ошеломлена”, – сказала Кук. “В такой школе, которая проповедует разнообразие и следит за тем, чтобы понимать историю POC (цветных людей) в Америке, я была потрясена тем, что (Шенг) показал нечто подобное там, где должно быть безопасное пространство”»; «По словам Кук, студенты не были никак предупреждены и им не было дано перед просмотром никакой контекстуализации»[242].

Лоуренс Оливье в роли Отелло («Отелло», 1965 г.)

В тот же день Шенг принёс публичные извинения. Однако профессор композиции Эван Чемберс, выступив от имени всего профессионального сообщества, громко осудил своего коллегу, заявив в письме, посланном в газету:

«Показывать фильм сейчас, особенно без существенного пояснения, рекомендаций по содержанию и акцента на присущий этому фильму расизм, само по себе является расистским актом, независимо от намерений профессора. <…> Мы должны признать это как сообщество»[243].

«Что касается недавней смены преподавателя, – продолжает Франсиска Дуонг, комментируя немедленное отстранение Шенга от ведения семинара, – декан Гир написал, что этот переход “создаст благоприятную среду для обучения“, чтобы студенты могли сосредоточиться на своём “росте как композиторов“».

Через пять дней после случившегося, 15 сентября, декан «Школы музыки, театра и танца» Дэвид Гир также публично извинился «за то, что испытали студенты» и сказал:

«Поступки профессора Шенга не согласуются с приверженностью нашей школы антирасистским действиям, разнообразию, равенству и интеграции»[244].

16 сентября Шенг направил в департамент официальные извинения:

«Он написал, что, проведя дополнительные исследования по этому вопросу, осознал истинную степень влияния расизма на американскую культуру и добавил, что он не смог распознать расистский оттенок грима blackface. “В классе я – преподаватель, представляющий университет, и мне следовало подумать об этом более тщательно и основательно. Я прошу прощения за то, что это моё действие было оскорбительным и прогневало вас”, – написал Шенг. “Это также обрекло меня на утрату (sic) вашего доверия”»[245].

Брайт Шенг

Однако, пишет Ф. Дуонг, «извинения стали ещё одним источником разногласий среди студентов», которые «обратили особое внимание на раздел письма, где Шэнг приводит множество примеров того, как он работал с цветными людьми в прошлом».

В частности, студентов дополнительно возмутили эти слова Шенга:

«На мировой премьере моей оперы “Серебряная река” в Южной Каролине в 2000 году я выбрал афроамериканскую актрису (на главную роль), азиатскую танцовщицу и белого баритона для трёх главных героев», а также то, что, приведя ещё несколько примеров, Шенг признался, что «никогда не думал (о себе), что он дискриминирует какую-либо расу».

Первокурсница Кук сказала в интервью «Мичиган Дейли», что, «по её мнению, письмо было поверхностным» и что, «перечисляя все свои заслуги перед цветными людьми, он не смог понять серьёзность своих действий».

И пояснила:

«Он мог бы взять на себя ответственность за свои действия и понять, что это вредно для некоторых его учеников, которые находятся в его классе <…>. Вместо этого он попытался оправдаться. Вместо того чтобы просто извиниться, он предпринял попытку преуменьшить тот факт, что вся эта ситуация вышла на первый план»[246].

Инцидент с blackface вызвал отклик и у аспирантов программы:

«По словам аспиранта, который попросил анонимности, опасаясь возмездия, многие аспиранты начали обращаться к сообществу студентов после того, как услышали об этом инциденте. “Это была своего рода защитная реакция со стороны аспирантов, например: “Что мы можем сделать, чтобы помочь студентам? Что им нужно?” <…> Очевидно, что они не собираются находиться в одной комнате с (Шенгом) в ближайшее время”»[247].

При этом собственный аспирант Шенга также был среди тех, кто отправил открытое письмо декану Гиру, осуждавшее действия Шенга:

«Профессор Шенг отреагировал на эти события, написав подстрекательское “извинительное“ письмо студентам кафедры, в котором он решил защитить себя, перечислив всех людей BIPOC [чернокожих, коренных и цветных, – Д. К.], которым он помог или с которыми подружился на протяжении всей своей карьеры <…>. Из письма следовало, что именно благодаря ему многие из них добились успеха в своей карьере»[248].

Как следовало из контекста, по мнению аспирантов, эти аргументы Шенга являлись особенно возмутительными.

Авторы письма к декану призвали к немедленному отстранению Шенга от преподавания, заявив, что ему не удалось создать безопасную среду, несмотря на то, что все преподаватели SMTD «обязаны проходить учебные курсы по вопросам расизма в академических кругах и иметь доступ к множеству ресурсов»[249].

Здесь же в электронном письме в газету «представитель университета Ким Брукхейзен подтвердила, что 100 % преподавателей дневной формы обучения посещали эти учебные занятия в предыдущем учебном году»[250].

В итоге Брайт Шенг, несмотря на все извинения и разъяснения, был полностью отстранён от преподавания:

«В электронном письме в “Дейли” Шенг написал, что ушёл в отставку, услышав об открытом письме, потому что и он, и Гир сочли, что это будет правильно. Он также сказал, что всё ещё преподаёт студентам в своей студии, выполняет другие ведомственные и общешкольные обязанности и работает над исследовательскими проектами. Что касается инцидента с “Отелло”, Шенг сказал “Дейли”, что совершил ошибку и “очень сожалеет”. Он написал, что первоначальное намерение состояло в том, чтобы показать, как оперный композитор Джузеппе Верди превратил пьесу Шекспира в оперу. Поскольку перекрёстный кастинг был частым явлением в опере, он не думал, что выступление Лоуренса Оливье “должно было быть таким же, как выступления уличных артистов, которые унижали афроамериканцев”. “Я думал (что) в большинстве случаев принцип кастинга основывался на качестве музыки певцов”, – написал Шенг. “Конечно, время (sic) изменилось, и я совершил ошибку, показав этот фильм. Это было бесчувственно с моей стороны, и я очень сожалею”. В своём электронном письме в “Дейли” Шенг также ответил на негативную реакцию на его официальные извинения, сказав, что сожалеет о некоторых аспектах своих извинений». И дополнительно разъяснил своё раскаяние: «В моем официальном письме с извинениями <…> я просто пытался сказать, что я никого не дискриминирую, но, оглядываясь назад, возможно, мне следовало извиниться только за свою ошибку»[251].

«Услышав, что Шенг прекратил вести семинары, – продолжает Ф. Дуонг, – аспирант сказал “Дейли”, что они считают это “абсолютным минимумом” и хотели бы, чтобы было сделано больше»[252]. И, не уточнив, что именно, пояснил: «Я чувствую, что всё это по-прежнему не вызывает доверия, потому что никто из нас не думает, что он действительно сожалеет»[253].

Что ж, самое время вернуться к тексту Кристофа Ван Экке «Культура отмены и логика пытки»:

«Существенным следствием этой тактики пыток является их вклад в уничтожение истины, что является неотъемлемой частью разрушения социального мира и что в значительной степени достигается за счёт лишения голоса жертв. Одна из причин, по которой опозоренных жертв принуждают к лживым или самообвиняющим словам, заключается в том, что толпа должна поддерживать взгляд на реальность, защищённый от эмпирической проверки.

Реальность и истина определяются идеологией, а не конвенциями эмпирического исследования и рационального обмена мнениями»;

«Идеология бессердечно растрачивает человеческую жизнь. Настойчиво заявляя о самых безопасных пространствах (safe spaces) для своих союзников, активисты счастливы превратить жизнь в ад для всех остальных.

Люди, которые утверждают, что они в высшей степени озабочены вредом, психическим здоровьем, достоинством и хрупкостью людей, пугающе беззаботно и даже радостно стремятся уничтожить тех, с кем они не согласны. Поступая таким образом, они с радостью игнорируют тот неудобный факт, что униженные и опозоренные – тоже люди с реальной жизнью, настоящими чувствами и настоящими семьями, которые, как и все мы, имеют только один шанс на жизнь и счастье, прежде чем исчезнуть в вечность небытия. Какое богоподобное высокомерие считать себя вправе по самым надуманным моральным соображениям сокращать такую жизнь»[254].

Стремление «свидетелей нового тоталитаризма» к тому, чтобы всё время кого-то мучить и приносить в жертву «молоху прогресса», по сути является прямым следствием высокой степени негативности общего социального фона эпохи борьбы за всеобщую безопасность, рождающего вместо покоя и умиротворённости – перманентные напряжённость, неудовлетворённость, невротичность и тревожность. Или, говоря философско-поэтическим языком, «страх и трепет». О причинах этого будет сказано далее. А пока стоит лишь отметить, что на стремление людей, испытывающих постоянные страдания от сознания своей беззащитности перед лицом неких властных и неодолимых угроз, к тому, чтобы вымещать свои неизбывные злобу и отчаяние на ком-то живом, обратил внимание (правда, в ином контексте – в связи с критикой христианского «культа слабости») ещё Фридрих Ницше при описании феномена «рабской морали» – ресентимента:

«…каждый страждущий инстинктивно подыскивает причину к своему страданию; точнее, зачинщика, ещё точнее, предрасположенного к страданию виновника – короче, нечто живое, на котором он мог бы кулаками или in efifgie [символически, – Д. К.] разрядить под каким-либо предлогом свои аффекты: ибо разряжение аффекта для страдающего есть величайшая попытка облегчения, т. е. обезболивания, непроизвольно вожделеемый им наркотик против всякого рода мучений»[255].

При этом, как отмечает Ницше, с особой страстью «человек ресентимента» стремится не просто к агрессии, но к агрессивному реваншу. То есть к нападкам и уничижению тех, кто всегда являлся объектом явной зависти и тайной ненависти носителя рабской морали, воспринимался им как «господин», но кто вдруг оказался в положении слабого и беззащитного перед пастью растревоженной толпы. По сути о том же пишет и Энн Эпплбаум, когда характеризует тех, кто, как правило, оказывается жертвой «отмены»:

«…главные герои большинства этих случаев, как правило, успешны. Пусть они не миллиардеры и не акулы индустрии, но им удалось стать редакторами, профессорами, авторами с публикациями или даже просто студентами конкурентоспособных университетов»[256].

На первоочередное достижение ресентиментного реванша нацелены и все современные неорелигиозные («новопуританские») практики: жёсткое подавление инакомыслия; шумные кампании сетевой травли «грешников», «еретиков» или просто «неправильно мыслящих индивидуумов»; ритуальные человеческие жертвоприношения, когда на алтарь новой социальной справедливости приносятся «особо жирные» вероотступники из числа «социально сильных». Как правило, это – «звёзды», то есть те самые self-made men & women, которые ещё недавно, в соответствии с классической либеральной философией, являлись для всех остальных социальными маяками и примерами для подражания.

Этот пир ресентиментного духа в конечном счёте даёт его участникам паллиативное, хотя и фальшивое, ощущение своей первосортности – в мире, «где последние станут первыми, а первые – последними». И хотя «нечистая совесть», о которой упоминал Ницше, описывая феномен рабской морали, и не приносит счастья, заставляя искать всё новых и новых «козлов отпущения» своих собственных грехов, но паллиативное утоление боли, рождённой сознанием каждым из «атомов толпы» своей социальной ничтожности, – в результате таких коллективных действий всё же наступает.

На фоне институционально развившихся в обществе неототалитарных интенций стремление государственной власти в либерально-демократических странах осуществлять «встречное» движение, расширяя арсенал патерналистских форм контроля за отдельными людьми и обществом в целом, выглядит в этой связи как скорее вторичное.

Вероятно, по этой причине данные тренды в деятельности правительств либо вообще не встречают со стороны общества активного отпора (как, например, в случае с политикой так называемого принудительного превентивного предупреждения преступлений[257]), либо провоцируют протесты, которые в итоге лишь частично корректируют политику нео-авторитарного контроля власти над социумом (как в уже упомянутой выше истории с «делом Сноудена»), но не ликвидируют её как уже утвердившийся социально-политический институт.

Религиозно-фундаменталистская по духу и телесно-центрированная по сути природа ново-тоталитарного дискурса об общественной безопасности, стремящегося превратить существование человека в непрерывную цепь материальных жертвоприношений и телесно-физических ограничений, запретов и предписаний во имя спасения жизни «ныне, присно и вовеки веков», особенно хорошо заметна на примере третьего из рассматриваемых тематических блоков – экологического.

Безопасность в сфере экологии

Безопасность в сфере экологии представляет собой бесконечно длинный, ветвящийся и внутренне переплетающийся и пересекающийся, подобно кроне огромного дерева, список правил «экологичного» поведения, основанных не только на очевидных или научно обоснованных соображениях, но зачастую на неких априорных убеждениях, по сути верованиях.

Как будет показано ниже, именно дискурс об экологической безопасности является по факту сердцевиной ново-тоталитарной религии. Ключевые термины эко-дискурса – экологичность, токсичность и некоторые другие, а равно пространственно-безопасностный подход к проблематике в целом – прочно вошли в словари рассмотренных выше новой этики, а также борьбы за общественную безопасность в сфере медицины и санитарии.

Причина центральной роли, которую занимает в структуре новототалитарной «святой троичности» именно экология, – очевидна. Дело в том, что именно она позволяет пронизать поведение человека ежесекундной всеобъемлющей регламентацией. Если, допустим, профилактика пандемии требует лишь совершения некоторых конкретных общественно спасительных действий, а профилактика социального угнетения запрещает совершать также лишь некоторые конкретные общественно пагубные поступки, то профилактика нанесения вреда окружающей среде предполагает непрерывное, «24 х 7» самотестирование человека на предмет экологичности или, напротив, неэкологичности («токсичности») его повседневного поведения. Таким образом, именно эко-дискурс оказывается максимально близким по духу и сути к религиозному фундаментализму, цель которого – полностью подчинить поведение человека некой единственно верной, притом очень жёсткой, требующей множественных запретов и самоограничений, модели.

Декларированная цель глобального экологического дискурса – осуществление целого комплекса радикальных трансформаций в сфере производства и потребления, призванных спасти планету от комплексной экологической катастрофы:

– глобального потепления;

– разрастания озоновых дыр;

– исчерпания невосполнимых ресурсов;

– загрязнения мирового океана и природы в целом;

– жестокого обращения с животными, etc.

Как и во всех предшествовавших разделах, в данном случае речь пойдёт не о сущностном анализе тех или иных экологических проблем, а равно не о предлагаемых способах их решения. Настоящий текст посвящён исключительно выявлению в рамках современных дискурсов – в данном случае экологического – ново-тоталитарных трендов, связанных с отходом социума от классической для Запада либеральной парадигмы, основанной на декларированном приоритете прав и свобод человека, и перемещением ценностного центра тяжести на вопросы общественной безопасности, в основе которой – запреты и предписания тех или иных видов.

I

Но прежде, чем попытаться проанализировать экологический дискурс с этой точки зрения, всё же необходимо дать сжатый (хотя, безусловно, далеко не исчерпывающий) обзор базовых структурных элементов современной мировой экологической повестки.

1. Борьба с изменением климата означает радикальную минимизацию «углеродного следа», создающего, по мнению эко-активистов, так называемый парниковый эффект, ведущий к неуклонному повышению среднегодовой температуры на планете, чреватому, в свою очередь, таяньем ледников, гибелью значительной части природы и затоплением многих населённых территорий. Эта борьба включает следующие масштабные шаги:

– во-первых: декарбонизация энергетики (сворачивание добычи угля и закрытие углеродных электростанций, введение углеродного налога и т. д.);

– во-вторых, дотационный и связанный со значительным ростом тарифов переход на «зелёную энергетику» (ветряки, солнечные батареи, ГЭС);

– в-третьих, отказ от автомобилей с двигателями внутреннего сгорания (ДВС) и переход на электромобили, а также планово-принудительная минимизация использования углеродно-энергозатратного транспорта (вроде самолётов и кораблей);

– в-четвёртых, планово-принудительное сокращение животноводства с массовым переходом людей на веганскую либо «насекомую» диету, etc.

2. Борьба за переход на возобновляемые источники энергии.

Основной своей частью эта борьба встроена в концепцию «зелёной энергетики» (вода, ветер, солнце), однако частично торпедирует её, т. к. предполагает сжигание оставляющего углеродный след «биотоплива», то есть древесины и иной органики.

3. Борьба с загрязнением окружающей среды. В контексте актуального эко-дискурса это означает:

– во-первых, максимальный отказ от пластика;

– во-вторых, переход на многоразовые и биоразлагаемые эко-товары;

– в-третьих, организацию раздельного сбора и переработки мусора;

– в-четвёртых, отказ от атомной энергетики, хотя и самой дешёвой и не оставляющей углеродного следа, но считающейся, в силу ряда своих особенностей (угрозы катастроф и выбросов радиоактивных материалов, необходимости где-то захоранивать радиоактивные отходы и др.), экологически опасной;

– в-пятых, – это касается прежде всего экономически развитых стран, – сюда же следует отнести (уже упомянутые выше в связи с борьбой против углеродного следа) планы по отказу от производства автомобилей с ДВС и переходу на электромобили (европейские чиновники планируют полностью остановить производство машин с ДВС к 2030 г., а к 2050 г. – практически истребить их остатки[258]).

4. Борьба за «осознанное», или «разумное» потребление, включающее этичность и экологичность во всех потребительских сферах. В частности, предписывает последовательный переход на био- и эко-продукты, то есть выращенные «без химии» и генной модификации, исключительно естественно-«дедовским» способом. Рекомендует самоограничение в потреблении в целом: не покупать товар, если похожий уже есть; приобретать вещи в секонд-хендах, дабы не стимулировать производителей; обмениваться предметами обихода с друзьями; еды покупать ровно столько, сколько нужно, чтобы ничего не пришлось выкидывать; по возможности покупать локальную еду с небольшим эко-следом от логистики; использовать весь продукт, сводя пищевые отходы к минимуму, и т. п.

Как ясно следует из приведённого перечня, борьба за экологическую безопасность представляет собой, во-первых, комплекс обременений свободной рыночной экономики, призванных скорректировать экологически вредные последствия её деятельности, а во-вторых, жёсткие и всеобъемлющие ограничения свободы потребления. Все перечисленные линии борьбы связаны с запретительно-поощрительными административными мерами и просветительно-агитационным воздействием на общество в целом, включая как производителей, так и потребителей. Таким образом, имеется в виду планомерное ограничение свободы производства и потребления неким «осознанно необходимым уровнем».

В очередной раз подчеркну – речь в данной книге идёт не о том, до какой степени разумны, с точки зрения достижения поставленных целей, те или иные из предлагаемых эко-мер. Речь лишь о том, что мотивация и механизм их принятия, – как и в случаях с борьбой за общественную безопасность в сферах общественного здоровья и социальных отношений, – зачастую носят, во-первых, не столько рационально-прагматический, сколько эмоционально-политический, по сути «ново-религиозный» и, во-вторых, последовательно антилиберальный, дирижистски-приказной характер.

II

Центральной эко-проблемой, наиболее часто поднимаемой в рамках международного экологического движения, в СМИ, в работе национальных правительств, а также международных организаций и форумов, является борьба с изменением климата.

24 сентября 2021 г., несмотря на ограничения, связанные с пандемией, во многих странах мира прошёл марш молодых эко-активистов. Марш был организован движением «Пятницы ради будущего», созданным по инициативе шведской школьницы Греты Тунберг, которая возглавила колонну[259], прошедшую под бой барабанов и канистр по улицам Берлина, направившись к Бундестагу с требованием срочно сократить выброс углерода в атмосферу.

Грета Тунберг среди юных эко-манифестантов

Акция, которая только в Германии охватила 420 городов (в общей сложности акция была организована в 1400 городах и населённых пунктах на всех континентах[260]), состоялась в преддверии выборов в Бундестаг (на которых спустя два дня партия «Зелёных» добилась рекордного для себя результата – 14,8 %, получив в итоге возможность войти в состав правительственной коалиции[261]), а также в преддверии климатического саммита СОР26 в Глазго[262].

В основе столь энергичной, по сути алармистской активности не только молодых экологически встревоженных людей, но также многих государств и правительств лежит общая убеждённость в том, что глобальное потепление – самая главная угроза, с которой столкнулись в XXI веке человечество и планета в целом, и что если срочно не остановить рост «углеродного следа», то всех людей уже в скором времени ожидает неминуемая гибель. Вот как описывает эти мрачные перспективы филолог, старший редактор отдела экономики одного из ведущих российских информационных порталов Дарья Волкова в весьма типичном в этом отношении публицистическом материале под заголовком: «Точка невозврата. Глобальную климатическую катастрофу признали неизбежной. Что человечество может сделать для спасения?»:

«Глобальное потепление – главная угроза человечеству в ближайшие десятилетия. Если мир продолжит игнорировать проблему, уже после 2040 года планета пройдёт точку невозврата. Цена за человеческую расточительность будет очень высокой: с лица Земли исчезнут целые страны, миллионы людей погибнут от наводнений, невыносимой жары и прочих природных катаклизмов, сотни миллионов будут голодать. В подобных условиях экологическая трансформация представляется неизбежной, однако времени может не хватить – всего за 20 лет миру предстоит провести настоящую революцию в энергетике и экономике»[263].

Дарья Волкова

В этом тревожном, почти набатном тексте автор ссылается не только на собственные оценки, но также на мнения авторитетных экспертов, в том числе исполнительного директора ООН по окружающей среде Ингер Андерсен:

«Никто не находится в безопасности, ситуация быстро ухудшается. Мы должны относиться к изменению климата как к непосредственной угрозе. <…> Правительствам стран необходимо сделать план по достижению нулевых выбросов неотъемлемой частью своих обязательств. Они должны финансировать и поддерживать развивающиеся страны, чтобы они адаптировались к изменению климата, как и было обещано в Парижском соглашении»[264].

Ингер Андерсен

Речь, напомню, о соглашении 2015 г., подписанном странами ЕС и ещё 195 государствами, которое призвано регулировать меры по снижению содержания углекислого газа в атмосфере, начиная с 2020 г. Этим соглашением предполагается, что к 2050 г. будет достигнут нулевой уровень выбросов «парниковых газов» везде, кроме пищевой индустрии, в которой, свою очередь, тоже произойдут системные изменения: люди перейдут на диету, насыщенную растительными продуктами, снизят калорийность рациона «до оптимальных уровней», снизят уровень пищевых отходов на 50 %, повысят урожайность на 50 % и, разумеется, снизят углеродный след производства продуктов питания – на 40 %[265]. Помимо этого, для выхода к 2050 г. на нулевой глобальный уровень выброса парниковых газов предполагается увеличить долю расходов в глобальном ВВП на производство энергии с 8 % до 25 % уже к 2035 г.[266]. В свою очередь, ЕС обязался к 2030 г. сократить выбросы «парниковых газов» на 55 %, по сравнению с 1990 г.[267].

Несмотря на очевидную масштабность как самой климатической проблемы – в том виде, в каком её рисуют эко-активисты, – так и мер по её решению – уже принятых и намеченных к дальнейшему принятию, – в действительности среди прочих экологических сюжетов именно тема «борьбы с изменением климата» представляется в наименьшей мере основанной на строгих научных данных и в наибольшей – на публицистических допущениях.

Дело в том, что ни антропогенный характер температурных изменений, происходящих в атмосфере Земли, ни стратегическая устойчивость тенденции к неуклонному потеплению, ни – что самое главное – неизбежная катастрофичность изменения климата (даже если признать тенденцию общего потепления средне-срочно устойчивой) не являются научно доказанными фактами, а остаются сугубо гипотезами, которые имеют как сторонников, так и противников. При этом среди оппонентов климатического алармизма много весьма авторитетных учёных-климатологов, которые вносят в вышеописанную апокалиптическую картину серьёзные аналитические коррективы.

Майкл Шелленбергер из журнала Forbes в 2019 г. опросил некоторых из этих учёных и процитировал их мнения в материале под заголовком: «Почему апокалиптические призывы, касающиеся изменения климата, ложны?» и подзаголовком: «Климатологи начинают выступать против преувеличений активистов, журналистов и других учёных»[268].

Кен Калдейра, климатолог, исследователь эволюции климата и глобального углеродного цикла, профессор Стэнфорда:

«Хотя многим видам угрожает вымирание, изменение климата не грозит вымиранием человека… Я бы не хотел, чтобы мы мотивировали людей поступать правильно, заставляя их верить во что-то ложное»[269].

Том Уигли, один из наиболее цитируемых в мире климатологов, член Academia Europaea (1991) и профессор Университета Аделаиды сказал, что изменение климата беспокоит его лишь постольку, поскольку – в том виде, в котором данная проблема стала предметом всеобщего обсуждения, она является надуманной:

«Это действительно беспокоит меня, потому что это неправильно»; «Все эти молодые люди были дезинформированы. И отчасти в этом виновата Грета Тунберг. Не нарочно. Но она ошибается»[270].

Кен Калдейра

Далее Уигли пояснил, почему некоторые из учёных, сознающих спекулятивность климатического дискурса, тем не менее, де-факто поддерживают алармистские оценки и призывы. И отметил, почему он с такими учёными не согласен:

«Я вспоминаю, что говорил [учёный-климатолог из Стэнфордского университета, – Д. К.] Стив Шнайдер. <…> Он часто говорил, что как учёные мы не должны на самом деле беспокоиться о том, что порой мы искажаем реальность, когда общаемся с людьми на улице, поскольку этим людям, возможно, нужен небольшой толчок в определённом направлении, чтобы понять, что [экология, – Д. К.] это серьёзная проблема. Стив не испытывал никаких угрызений совести, говоря таким предвзятым тоном. Я не совсем согласен с этим»; «Когда я разговариваю с широкой общественностью, <…> я указываю на некоторые вещи, которые могут уменьшить прогнозы потепления, и на то, что может сделать их больше. Я всегда стараюсь представить обе стороны»[271].

Том Уигли

По мнению Уигли, спекулятивный климатический алармизм отнюдь не безобиден, в том числе с точки зрения интересов людей из стран со слабой экономикой, нуждающихся в устойчивом и быстром хозяйственном развитии, предполагающем активное использование углеводородного сырья:

«Часть того, что беспокоит меня в апокалиптической риторике климатических активистов, заключается в том, что она часто сопровождается требованиями, чтобы бедным странам было отказано в дешёвых источниках энергии, которые им необходимы для развития. Я обнаружил, что многие учёные разделяют мои опасения»[272].

Керри Эмануель

Со своей стороны учёный-климатолог Массачусетского Технологического института Керри Эмануель прямо высказался в защиту сохранения углеродной экономики в индустриально развивающихся странах, видя в ней путь к скорейшему превращению их в развитые постиндустриальные страны со сбалансированной экологической политикой:

«Если вы хотите свести к минимуму содержание углекислого газа в атмосфере в 2070 году, вы, возможно, захотите ускорить сжигание угля в Индии сегодня. <…> Это звучит так, будто в этом нет смысла. Уголь ужасен из-за углерода. Но именно сжигая много угля, они делают себя богаче, и, если они станут богаче, у них будет меньше детей, и у вас уже будет не так много людей, сжигающих углерод, возможно, вам будет лучше в 2070 году»[273].

Касаясь проблемы актуального эко-активизма, Эмануель и Уигли подчеркнули, что крайняя эко-риторика лишь усложняет достижение эффективного политического соглашения по изменению климата[274].

Здесь стоит отметить, что авторитетные учёные-климатологи уже столкнулись с тем прискорбным для них фактом, что их суждения и призывы оказываются менее резонансными, чем риторика эко-активистов, не являющихся не только специалистами в сфере климатологии, но зачастую даже не имеющих базового среднего образования.

В 2013 г. четыре всемирно известных специалиста по проблеме изменения климата, в том числе упомянутые Калдейра, Эмануель, Уигли, а также Джеймс Э. Хансен (из Института Земли Колумбийского университета) обратились через СМИ к руководителям крупнейших держав с письмом, где предложили свой способ создания эффективного противовеса углеродной энергетике.

Джеймс Хансен

Оценив в этом письме тенденцию к глобальному потеплению в контексте углеродных выбросов как актуальную (позднее, как видно из цитированной выше публикации Forbes, 2019 г., трое из четырёх подписантов, опрошенных автором статьи, всё же охарактеризовали её как неоправданно преувеличенную), в то же время топ-климатологи высказали предложения, радикально отличавшиеся от современной мейнстримной эко-повестки, связанной с принудительным переходом на «зелёную энергетику».

Вместо него они предложили поддержать развитие более безопасных, чем в прошлом, ядерно-энергетических технологий и отказаться от неприятия атомной энергетики, являющейся (при условии её продуманной эксплуатации) наименее вредной для атмосферы. Апеллируя к утвердившемуся в обществе априорному убеждению в углеродном следе как главной причине глобального потепления, учёные подчеркнули, что «именно продолжающееся противодействие ядерной энергии» угрожает «способности человечества избежать опасного изменения климата».

И далее:

«Глобальный спрос на энергию быстро растёт и должен продолжать расти, чтобы обеспечить потребности развивающихся экономик. <…> Мы можем увеличить энергоснабжение при одновременном сокращении выбросов парниковых газов, если только новые электростанции откажутся от использования атмосферы в качестве свалки отходов»; «Возобновляемые источники энергии, такие, как ветер, солнечная энергия и биомасса, безусловно, будут играть важную роль в будущей энергетической экономике, но эти источники энергии не могут расширяться достаточно быстро, чтобы обеспечивать дешёвую и надёжную электроэнергию в масштабах, необходимых мировой экономике»[275].

Однако на мировую эко-повестку предложения авторитетных экспертов не повлияли никак. Её продолжили формировать идеи, выдвигаемые эко-активистами и поддерживаемые системно встревоженной общественностью, реагирующей на марши школьников с барабанами и канистрами с намного большим доверием и сочувствием, чем на экспертные суждения и предложения профильных профессоров.

Упомянутые климатологи – не единственные учёные, кто:

– во-первых, высказывается в современном мире на тему изменения климата не алармистски, в диапазоне от отрицания гибельных для человека последствий изменения климата – до отрицания глобального потепления как такового, а также возможности релевантно прогнозировать климат вообще;

– во-вторых, ставит под сомнение / отрицает антропогенный фактор изменения климата;

– в-третьих, критически сдержанно относится к «ударно-сверхсрочным» перспективам «зелёной энергетики».

В 2014 г. американский писатель и публицист (впрочем, не профильный специалист по климатологии и экономике, а философ по образованию), специализирующийся на темах энергетики и промышленной политики, а также основатель и президент Центра индустриального прогресса Алекс Эпштейн опубликовал книгу «Моральные аргументы в пользу ископаемого топлива» («The Moral Case for Fossil Fuels»). В ней он подверг резкой критике панические прогнозы, связанные с изменением климата, и попытался доказать пользу сохранения именно углеродной энергетики.

В книге Алекс Эпштейн вспомнил о том, как в 1980–90 гг. миру уже пророчили скорую экологическую катастрофу:

«…к 2000 году Великобритания будет представлять собой небольшую группку нищих островов с населением в 70 миллионов голодающих людей»; «…экономическому процветанию Америки придёт конец: больше не будет в избытке ни дешёвой энергии, ни дешёвой еды»[276].

Алекс Эпштейн

Но в 2012 г., как подчеркнул Эпштейн, мир использует на 39 % больше нефти, на 107 % больше угля и на 131 % больше природного газа, чем в 1980-м. Это должно было привести к катастрофе согласно всем прогнозам. Однако результатом стало беспрецедентное повышение качества жизни. А дело в том, что климатические модели создаются с помощью компьютерных программ, дающих ретроспективный прогноз на данных за прошедшее время. По этой причине такие модели не годятся для успешного прогнозирования развития событий в будущем. Эпштейн привёл данные 102 климатических моделей, разработанных в 1970–1990 гг., ни одна из которых не оказалась близка к реальным показателям климатических изменений. И заключил:

«Модели прогнозирования климата, особенно те, в которых за ключевой фактор, воздействующий на климат, взят углекислый газ, оказались провальными. Это в полной мере отражает безуспешность попыток понять и спрогнозировать чрезвычайно сложную систему, которой является климат»[277].

(Стоит отметить, что, тем не менее, в 2021 г. Нобелевская премия в области физики была присуждена учёным, занимавшимся именно моделированием климата, включая фактор углеродного следа[278]).

Нет никаких доказательств, – отметил Эпштейн, – того, что использование углеводородной энергетики ведёт к изменению нашей среды обитания. Равным образом, по его словам, по сей день никто не смог найти рентабельный и гибкий способ превращения солнечных лучей и ветра в дешёвую надёжную энергию в достаточном количестве. В то время как запасы традиционного топлива – ископаемого и ядерного – огромны, и их хватит человечеству ещё на многие тысячи лет. Да, думать о «зелёной энергии», – полагает Эпштейн, – нужно, но последовательно и с учётом технологической эволюции, а не ускоренными темпами переходить к производству электромобилей, экологически более вредному (подробнее об этом – ниже) и дорогому, чем производство машин с ДВС. На взгляд Эпштейна, выбора у человечества нет: либо продолжать использовать углеводородную энергию, чтобы, по крайней мере, получить время на изобретение дешёвых и эффективных технологий производства «зелёной энергии», либо скатиться в каменный век[279].

Аркадий Тишков

Точка зрения американского публициста А. Эпштейна во многом перекликается с позицией известного российского географа, геоботаника и эколога, профессора Аркадия Тишкова, члена-корреспондента РАН и заместителя директора Института географии РАН (2005–2020). Тишков также высказывается на тему глобального потепления весьма резко, ставя под сомнение все исходные положения доктрины об изменении климата: и антропогенный характер происходящих температурных колебаний, и тот факт, что тенденция к потеплению действительно якобы стратегически устойчива. В этой связи он критикует позицию международных экспертов, идущих, с его точки зрения, на поводу у встревоженной, однако некомпетентной общественности:

«Межправительственная группа экспертов по изменению климата, которую создали в далёком 1988 году для оценки рисков климатических изменений из-за действий человека, сначала говорила о 70–80 % вероятности того, что дополнительные порции углекислого газа в атмосфере имеют антропогенное происхождение. В последнем, пятом, докладе группы уже говорится почти о 100 %»[280].

Тишков поясняет, почему считает данный взгляд на природу климатических изменений ошибочным:

«Конечно, человек влияет на природу. Он добывает и использует ископаемое топливо, вырубает леса, осушает болота, загрязняет атмосферу, в том числе пылью, аэрозолями и парниковыми газами. Но может ли это приводить к глобальным изменениям? Смены периодов потепления и похолодания связаны, прежде всего, с интенсивностью солнечного излучения, изменениями траектории движения Земли вокруг Солнца, изменениями магнитных полюсов, космической радиацией и многим другим. А воздействие человека может составлять лишь доли процента. Климатические оптимумы (потепление, подобное современному) наблюдались в последние тысячелетия неоднократно, в том числе в IX–X вв., после чего наступил малый ледниковый период на планете. Да и XX век для России начинался с потепления, которое вызвало серию катастрофических засух и неурожаев. Расступились льды вдоль Северного морского пути – началось потепление и, как следствие, освоение Арктики вплоть до 1940-х гг. А потом наступил холодный цикл со всеми вытекающими последствиями, сменившийся в конце 1990-х новым циклом потепления. Человечество по нарастающей развивало свою промышленность, выбрасывая в атмосферу значительные объёмы углекислого газа, а климатическая система не реагировала на это и следовала циклу, в котором чередуются холодные и тёплые, сухие и влажные периоды»[281].

«…человек, хоть и влияет на климат своей хозяйственной деятельностью, роль его, по сравнению с природой, достаточно мала. В общем глобальном балансе углерода все суммарные антропогенные выбросы этого газа достаточно малы – 5–8 % от естественных поступлений – и могут влиять разве что на амплитуду колебаний температуры, но не определять её циклы и внутрициклические тренды»[282].

Не согласен как с теорией антропогенного характера колебаний климата, так и с тем, что потепление носит глобальный характер, известный петербургский бард, доктор геолого-минералогических наук (1982), профессор (1991), академик РАЕН (1993) и главный научный сотрудник Института океанологии имени П. П. Ширшова РАН (1985–2005) Александр Городницкий.

По его мнению, не только степень антропогенного влияния на происходящие климатические изменения пока что научно не доказана (а существует лишь в виде многочисленных гипотез), не только не выяснена степень возможности человека повлиять на эти изменения «в обратную сторону», но сомнителен даже сам исходный тезис о наличии глобального потепления. Как отмечает Городницкий, многие учёные прогнозируют в обозримом будущем климатические изменения, прямо противоположные глобально-потепленческим:

«Наблюдавшееся в последние десятилетия потепление климата связано только с временным увеличением солнечной активности, тогда как долговременные изменения земного климата направлены на его похолодание и приближение нового ледникового периода»[283].

Александр Городницкий

Летом 2021 г. 23 эксперта в области солнечной физики и климатологии выступили с опровержением выводов Межправительственной группы экспертов ООН по изменению климата (МГЭИК ООН) о причинах изменения климата. В опубликованной ими в рецензируемом журнале Research in Astronomy and Astrophysics 72-страничной научной статье (18 рисунков, 2 таблицы и 544 ссылки), которая является фактологически самой полной на сегодня, был проведён анализ 16 наиболее известных опубликованных наборов данных о солнечной активности, включая те, которые использовались МГЭИК.

Исследование показало, что учёные приходят к противоположным выводам о причинах недавнего изменения климата в зависимости от того, какие наборы данных они рассматривают. В частности, если моделировать солнечную активность «с использованием набора данных с низкой изменчивостью», как это делает МГЭИК, то оказывается, что природные факторы оказывают «нулевой вклад» в долгосрочное потепление. Если же моделировать солнечную активность «с помощью набора данных с высокой изменчивостью», как это делает команда, отвечающая за спутники НАСА ACRIM для мониторинга Солнца, то оказывается, что «большинство, если не все, долгосрочные изменения температуры обусловлены естественными факторами».

Доктор Ронан Коннолли, исследователь изменений климата и окружающей среды из Центра экологических исследований и наук о Земле (CERES), пояснил своё видение роли учёных в «климатической повестке»:

«МГЭИК уполномочена найти консенсус относительно причин изменения климата. Я понимаю политическую пользу консенсуса в том, что это облегчает работу политиков. Однако наука не работает на основе консенсуса. На самом деле наука процветает лучше всего, когда учёным разрешается не соглашаться друг с другом и исследовать различные причины разногласий. Я боюсь, что, фактически рассматривая только те наборы данных и исследования, которые поддерживают выбранную ими версию, члены МГЭИК серьёзно препятствуют научному прогрессу в истинном понимании причин недавнего и будущего изменения климата. Меня особенно беспокоит их неспособность удовлетворительно объяснить тенденции изменения температуры в сельской местности».

Ронан Коннолли

Ласло Шарка, сотрудник Института физики Земли и космических наук ELKH (Венгрия), член Венгерской академии наук, также выступил с критикой самой идеи «научного консенсуса»:

«Этот обзор является важнейшей вехой на пути к восстановлению научного определения “изменения климата“, которое постепенно искажалось в течение последних трёх десятилетий. Научное сообщество должно, наконец, осознать, что в науке нет авторитетов или консенсуса; есть только право искать истину».

Авторы также заявили о том, что отчёты МГЭИК будут иметь большую научную достоверность, если МГЭИК начнёт применять подход, «не основанный на консенсусе».

Виктор Мануэль Веласко Эррера, профессор теоретической физики и геофизики Национального автономного университета Мексики (UNAM), подчеркнул, что 23 соавтора подготовили «честный и сбалансированный научный обзор на тему связи между Солнцем и климатом, которую в докладах МГЭИК ООН в основном упустили или просто проигнорировали».

Никола Скафетта, профессор океанографии и физики атмосферы Университета Неаполя Федерико II (Италия), пояснил, в чём именно состоит некорректность моделирования, которое использует МГЭИК:

«Возможный вклад Солнца в глобальное потепление 20-го века сильно зависит от конкретных солнечных и климатических записей, которые принимаются для анализа. Этот вопрос крайне важен, поскольку нынешнее утверждение МГЭИК о незначительном влиянии Солнца на постиндустриальное потепление климата основано только на прогнозах моделей глобальной циркуляции». Эти прогнозы «сравниваются с климатическими записями, на которые, вероятно, влияют неклиматические погрешности потепления (например, связанные с урбанизацией)». Однако при этом «игнорируются исследования солнечной активности, указывающие на гораздо большую солнечную изменчивость». «Следствием такого подхода является то, что естественная составляющая изменения климата минимизируется, а антропогенная – максимизируется».

Никола Скафетта

Ричард К. Уиллсон, главный исследователь, отвечающий за серию спутниковых экспериментов НАСА ACRIM по мониторингу полного солнечного излучения на Солнце (США), также высказался весьма определённо:

«Вопреки выводам МГЭИК, научные наблюдения последних десятилетий показали, что никакого “кризиса изменения климата” не существует. Концепция, превратившаяся в несостоятельную гипотезу антропогенного глобального потепления [по причине выбросов, – Д. К.] CO_2 (CAGW) [Catastrophic Anthropogenic Global Warming – Катастрофическое антропогенное глобальное потепление], основана на ошибочных прогнозах неточных моделей глобальной циркуляции 1980-х годов, которые не соответствуют данным наблюдений как после, так и до их создания. Климат Земли определяется в первую очередь излучением, которое она получает от Солнца. Количество солнечного излучения, получаемого Землёй, имеет естественные колебания, вызванные как вариациями в собственном количестве излучения, испускаемого Солнцем, так и вариациями в геометрии Земля-Солнце, вызванными планетарными вращательными и орбитальными вариациями. Вместе эти естественные вариации вызывают циклические изменения общего солнечного излучения (TSI) на Земле в ряде известных периодичностей, которые синхронизированы с известными климатическими изменениями в прошлом».

Ричард К. Уиллсон

Вилли Сун, сотрудник Центра экологических исследований и наук о Земле (CERES), помимо этого занимающийся с 1991 г. в Гарвард-Смитсоновском центре астрофизики (США) изучением взаимосвязи Солнца и климата, также отметил недопустимость игнорирования фактора изменения солнечной активности, как это делает МГЭИК:

«Мы знаем, что Солнце является основным источником энергии для атмосферы Земли. Поэтому оно всегда было очевидным потенциальным фактором, способствующим недавнему изменению климата. Мои собственные исследования за последний 31 год поведения звёзд, похожих на наше Солнце, показывают, что солнечная изменчивость является нормой, а не исключением. По этой причине роль Солнца в последних изменениях климата никогда не должна была так систематически подрываться, как это было сделано в отчётах МГЭИК. Надеемся, что этот систематический обзор многих нерешённых и продолжающихся проблем и сложностей взаимоотношений Солнца и климата поможет научному сообществу вернуться к более комплексному и реалистичному подходу к пониманию изменения климата».

Вилли Сун

Ана Г. Элиас, директор Лаборатории ионосферы, атмосферной нейтры и магнитосферы (LIANM) на факультете естественных наук и технологий Национального университета Тукумана (FACETUNT), Аргентина, подчеркнула необходимость при анализе климатических изменений учитывать все, а не только антропогенные факторы:

«Важность этой работы заключается в том, что она представляет более широкую перспективу, показывая, что необходимо учитывать все соответствующие долгосрочные трендовые факторы изменчивости климата, а не только антропогенные (как это делалось в основном). <…> Даже магнитное поле Земли может играть определённую роль в климате».

Ана Г. Элиас

Итоговый вывод учёных всё же являлся консенсусным: МГЭИК ООН «преждевременно пришла к выводу, что последние изменения климата в основном вызваны антропогенными выбросами парниковых газов»[284].

Что касается конкретных планов по достижению «нулевого выброса» и переходу на «зелёную энергетику», которые в последнее время стали активно реализовываться в европейских и других странах, то эти пункты экологической повестки также встречают всё более активную и развёрнутую критику с самых разных экспертных сторон.

Создатель одной из крупнейших в мире компаний Microsoft Билл Гейтс в одном из видеоинтервью 2019 г. объяснил, почему считает «зелёную энергетику» утопичной.

Во-первых, по чисто техническим и технологическим причинам:

«…в Токио живёт 27 млн человек, три дня в году приходятся на циклон. Знаете, за три дня – это 23 гигаватта электроэнергии. Скажите мне, какая батарея, установленная там, сможет обеспечить эту мощность?»[285]

Билл Гейтс

Во-вторых, по причине вздорности самих расчётов, согласно которым переход на электродвигатели якобы сможет уменьшить углеродный след:

«…электричество составляет 25 % выбросов парниковых газов [т. е. наращивание производства электроэнергии неизбежно связано с ростом углеродного следа, особенно если вспомнить, что “зелёная энергетика” нуждается, как минимум, в газовой “подстраховке”, а как показала история газового кризиса в Европе осенью 2021 г., – также в угольной и мазутной, – Д. К.]. Всякий раз, когда мы произносим термин “чистая энергия”, я думаю, это запутывает людей, потому что они не знают, что это, они не понимают»[286].

В-третьих, по экономическим причинам. Говоря об этом, Гейтс, подобно профессорам-климатологам, подверг критике своих коллег-бизнесменов за их конформистское стремление быть «на одной волне» с мейнстримной эко-активистской экономической утопией:

«Я был на конференции в Нью-Йорке, не буду её называть, и собравшиеся говорили обо всём этом. Ребята-финансисты вышли на сцену и сказали, что они будут оценивать компании с точки зрения того, сколько эти компании выделяют CO_2. И они <…> думают, что финансовые рынки, как по волшебству, помогут сократить выбросы CO_2 до нуля. И я подумал, финансисты с Уолл-стрит, как вы сделаете сталь? У вас есть что-то в ваших столах, что поможет отлить сталь?

А что с удобрениями, цементом, пластиком? Откуда это всё возьмётся, вы знаете? Разве самолёт летит по небу из-за каких-то финансовых расчётов, которые вы рассчитали в Excel-таблице?

И они… это сумасшествие, называют <…> финансовым решением… я этого не понимаю, я просто этого не понимаю!»[287]

В заключение Билл Гейтс высказал недоверие глобальным эко-реформам в энергетической сфере как таковым:

«Нет ничего, что может заменить то, как работает сегодняшняя индустриальная экономика»[288].

В последнее время «зелёно-антиуглеродный» эко-активизм, набравший гигантские политические обороты, стал подвергаться частой, хотя и не массированной критике, также на страницах специализированных экологических изданий.

В том же 2019 г. сетевой журнал «Наш конечный мир», посвящённый проблематике возобновляемых и невозобновляемых ресурсов, разместил материал под заголовком: «Как модели возобновляемой энергии могут ввести в заблуждение?», в котором подверг обстоятельной критике одну из главных «святынь» концепции «зелёной энергетики» – установку на сугубо возобновляемые источники энергии:

«Идея использования возобновляемых источников энергии, безусловно, звучит привлекательно, но само это понятие – по сути обманчиво. Большинство возобновляемых источников энергии, за исключением древесины и навоза, не очень возобновляемы. На самом деле они зависят от ископаемого топлива. <…> Если бы ветер и солнечная энергия действительно обеспечивали значительную по объёму чистую энергию, они не нуждались бы в субсидиях, тем более в субсидиях как первоочередном условии. <…> Возможно, возобновляемые источники энергии не так полезны, как думают многие люди. Возможно, исследователи слишком доверяют искажённым моделям»[289].

Как давала понять автор статьи Гейл Тверберг, дотируемое из бюджета производство «зелёной энергии» осуществляется за счёт эксплуатации более дешёвой и экономичной традиционной энергетики, ибо только такая энергетика способна приносить прибыль и обеспечивать налоговые поступления, из которых формируются и все бюджетные дотации:

«Обычной отличительной чертой энергетического продукта, приносящего существенную пользу экономике, является то, что его производство, как правило, является очень прибыльным. При условии высокой прибыльности правительства могут облагать его владельцев высокими налогами. Таким образом, прибыль может быть использована для оказания помощи остальной экономике. Это одно из физических проявлений “чистой энергии”, которую [в действительности, – Д. К.] обеспечивает [традиционный, – Д. К.] энергетический продукт»[290].

Всё это подводило Гейл Тверберг к мысли о том, что вопрос об использовании возобновляемых источников энергии находится пока ещё в той фазе, которая вряд ли может позволить массово и настойчиво внедрять «зелёную энергетику» в жизнь: «Вопрос о том, стоит ли использовать ветер и солнечную энергию, нуждается в тщательном анализе»[291].

И даже ведущие леволиберальные медиа, традиционно поддерживающие прогрессивный активизм, стали в последнее время размещать материалы с резкой критикой радикального эко-активизма, притом в первую очередь с позиций не экологии или экономики, а правозащиты.

Так, Кристофер Колдуэлл поместил на страницах NYT статью под броским заголовком «Проблема с климатическим активизмом Греты Тунберг. Её радикальный подход идёт вразрез с демократией».

«Антиуглеродная» повестка эко-активистов рассматривается в этой статье как по сути тоталитарная и агрессивно покушающаяся на права и свободы людей: «Всё чаще климатические агитаторы хотят действий, а не [просто, – Д. К.] отвлечения внимания. Это часто требует демонизации любого, кто стоит на пути. В июле “климатический редактор” [“climate editor”] голландской газеты NRC Handelsblad пожаловался, что объявление Парижем “чрезвычайного климатического положения” 9 июля не сопровождалось запретом на движение автомобилей в Париже или приглушением света на Эйфелевой башне. В Германии слово “Flugscham” – одна из самых интересных выдумок прошлого года. Это означает не страх перед полётом, а стыд перед полётом и загрязнением, которое он вызывает. Немецкий экономист Нико Паеч призывает пристыдить людей за бронирование круизов и за вождение CUV [городских внедорожников, т. н. паркетников – Д. К.]»[292].

Крис Колдуэлл

Однако все эти разрозненные медийные критические голоса, как и голоса статусных экспертов, никоим образом не колебали и не колеблют актуальную эко-повестку, продолжающую базироваться на катастрофическом алармизме и стремлении охваченных тревогой многомиллионных масс общественности на Западе к скорейшему достижению глобальной экологической безопасности и скорейшему спасению мира от угрозы климатического коллапса.

III

Иррациональность и системная эмоциональность актуального дискурса об экологической безопасности хорошо видна на примере сравнения двух показательных кейсов.

С одной стороны, в современном мире стихийно возник и получил бурное развитие «культ Греты Тунберг», в основе которого – яркое агитационно-пропагандистское реалити-шоу, предельно насыщенное массовыми переживаниями и лишённое научно обоснованной повестки.

С другой стороны, имеет место фактическое невнимание «климатически взволнованного» социума к куда более реальным проблемам и перспективным научным разработкам в сфере экологии, связанным с очищением планеты от нарастающих потоков мусора. Об этом, в частности, пишет Марта Сюткина в статье, опубликованной на сайте «Либеральной миссии»:

«…критически актуальная проблема накопления мусора на планете – как в воде, так и на суше – оказывается де-факто вообще вне зоны внимания международных отношений и договоров. Расстановка сил видна на примере юных медийных персонификаторов климатического и мусорного дискурсивных векторов: Греты Тунберг и Бояна Слата.

Марта Сюткина

В то время как первая по степени популярности уже вышла едва ли не на уровень принцессы Дианы, колесит по миру и произносит громкие резонансные “климатические” речи, лишённые какого бы то ни было конструктивного контента, – другой пребывает отнюдь не на первом плане мировых медийных потоков и продолжает тихо мастерить устройство для вылова тысяч тонн мусора из океана, притом с успехом применяя это изобретение на практике и оставаясь по сути непризнанным героем нашего времени»[293].

Боян Слат

Боян Слат – нидерландский изобретатель, глава некоммерческого фонда The Ocean Cleanup. Попал в Книгу рекордов Гиннесса в 14 лет, запустив 213 пневмогидравлических ракет одновременно. В 18 он презентовал на конференции TED изобретённую им систему, которая самостоятельно собирает океанский пластик, используя для этого природную энергию[294]. В планах The Ocean Cleanup – установить 60 систем очистки в разных морях. Если это произойдёт, Слат надеется избавиться от 90 % пластика в океанах к 2040 году[295].

Изобретение Бояна Слата, работающее в тестовом режиме в Северном море у побережья Нидерландов

А вот фрагмент выступления Греты Тунберг в ООН 25 сентября:

«Вот моя идея: мы будем наблюдать за вами. Это всё ненормально. Я вообще не должна здесь находиться. Мне следовало бы вернуться в школу по другую сторону океана. И всё же вы все надеетесь на нас, молодёжь. Да как вы смеете! Вы отняли мои мечты и моё детство своим пустословием. А мне ещё повезло. Люди страдают. Люди умирают. Погибают целые экосистемы. Мы стоим на пороге массового вымирания, а вы только и можете обсуждать деньги и рассказывать сказки о бесконечном экономическом росте. Как вы смеете! <…> Существует расхожее мнение, что мы сократим выбросы вдвое через 10 лет, но у нас тогда будет лишь пятьдесят шансов из ста на то, что температура не поднимется более, чем на 1,5 градуса [Цельсия], и не будет риска запуска необратимых цепных реакций, которые человек не в силах контролировать. Так что 50 % риска – это попросту неприемлемо для нас, для тех, кому предстоит ощутить на себе последствия. <…> Как вы смеете делать вид, что всё можно исправить, “ведя бизнес как обычно”, с помощью каких-то технологий? При современном уровне выбросов оставшийся лимит CO_2 будет полностью истрачен менее, чем через восемь с половиной лет. <…> Вы нас подводите. Но молодёжь начинает понимать, что вы её предаёте. На вас смотрят все будущие поколения. И если вы осознанно нас предадите, вот что я вам скажу: мы вас никогда не простим. Мы не позволим вам безнаказанно так поступить. Здесь и сейчас мы подводим черту. Мир пробуждается. И перемены грядут, нравится вам это или нет»[296].

Наглядным образцом экологической активности, основанной преимущественно на «религиозном экстазе», а не научном знании, явилась недавняя разработка группы эко-активных учёных из Каталонии, Хорватии и Великобритании, которые пришли к выводу о том, что «индустрия круизных лайнеров должна подлежать глобальному мониторингу и требует разработки эффективного ограничивающего законодательства в связи с ежегодным усилением негативных последствий для экологии и здоровья человека»[297].

Среди аргументов были выдвинуты следующие:

– «одно судно производит больше углекислого газа, чем 12 тыс. легковых автомобилей»;

– «пассажиры лайнера во время семидневного круиза могут произвести столько же выбросов СО_2, сколько средний европеец за целый год»;

– «данная индустрия является потенциальным источником риска для физического и психологического здоровья пассажиров, персонала, а также жителей портовых городов и тех, кто работает на верфях»;

– «на круизных лайнерах высока вероятность распространения инфекционных заболеваний, таких, как COVID-19»;

– «воздействие шума и загрязнённого воздуха, а также сложные условия труда для персонала судов могут привести к расстройствам психики».

Если перейти от публицистического пересказа непосредственно к тексту статьи, опубликованной Жозепом Ллоретой, Арнау Карреньо, Хрвое Каричем, Жоаном Саном и Лорой Э. Флеминг в «Бюллетене загрязнения морской среды»[298], то окажется, что перед нами, увы, не вполне научное исследование, а скорее образец пропаганды под видом науки. Несмотря на обилие ссылок, в большинстве случаев на базе гипотез, допущений и предположений, авторами делаются однозначные алармистские выводы, не подкреплённые никакими конкретными фактами.

Типичные примеры пассажей такого рода:

«С точки зрения здоровья человека, балластная вода судов может способствовать проникновению патогенов человека в неэндемичные районы, что, следовательно, увеличивает число заболеваний, передаваемых через воду, ставя под угрозу не только здоровье человека, но и здоровье растений или других животных (Мухтури и др., 2010; Пирс и др., 1997; Руиз и др., 2000; Такахаши и др., 2008)»; «Противообрастающие краски на основе тяжелых металлов содержат большое количество биоцидов, которые могут способствовать развитию устойчивости к антибиотикам (AMR) путем совместного отбора, превращая окрашенные корпуса судов в высокомобильные убежища и места размножения бактерий, устойчивых к антибиотикам (Flach et al., 2017; Guardiola et al., 2012). Появление новых штаммов бактерий из-за множественных мутаций, частично из-за потепления климата, может привести к тепловой адаптации микробов, тем самым создавая большую устойчивость к антибиотикам. Это создаёт огромную проблему в нашем обществе, полностью зависящем от антибиотиков для лечения конкретных инфекционных заболеваний и имеющем решающее значение для успеха передовых хирургических процедур для людей и домашних животных (Дэвис и Дэвис, 2010; Цяо и др., 2018; Родригес-Вердуго и др., 2020)»[299].

На допущениях и предположениях построен практически каждый абзац данной статьи вне зависимости от того, о чём именно идёт речь: о твёрдых и жидких отходах, шумовом и световом мусоре, физическом, психическом или экономическом вреде для пассажиров, членов экипажа и жителей портовых городов. Вот лишь небольшая часть таких научно нерелевантных пассажей, отсылающих исключительно к гипотезам и предположениям:

«…балластная вода <…> может содержать сточные воды, нефть и другие углеводороды, микробы, микропластики и инвазивные виды (Карич и др., 2019; Копеленд, 2010; Наик и др., 2019; Нг и др., 2015; Стабили и др., 2017). Дебалластирование (контролируемый выброс) балластных вод действует как средство глобального распространения патогенов (и, возможно, устойчивых к антибиотикам организмов) и болезней, передаваемых через воду, которые могут оказывать неблагоприятное воздействие на людей, морских животных и водную экосистему в целом (Руис и др., 2000)»;

«Балластные воды и загрязнение корпуса (когда морские виды прикрепляются к корпусам судов) судов в целом являются одними из основных векторов интродукции некоренных видов, что может привести к снижению численности и локальному исчезновению местных видов (Абдулла и Линден, 2008)»;

«Вредное цветение водорослей может влиять на здоровье человека при вдыхании (т. е. раздражение дыхательных путей, астма), контакте с кожей (т. е. раздражение и повреждения кожи) или при употреблении загрязнённых морепродуктов (Бердалет и др., 2016; Фридман и Левин, 2005; Массаро и др., 2003). Кроме того, перенос генов, устойчивых к антибиотикам, может происходить из-за закрытой системы и длительного времени удержания воды в балластных цистернах (Томсон и др., 2003)»;

«Хотя меры контроля круизных судов против трансмиссивных заболеваний в настоящее время регулируются Всемирными правилами здравоохранения (ВОЗ, 2012), круизы и паромы все ещё могут играть определённую роль в распространении насекомыми трансмиссивных заболеваний, таких, как малярия, лихорадка денге, жёлтая лихорадка, японский энцефалит и Зика (Тардивел и др., 2019). Заражение через этих насекомых может способствовать распространению пищевых протозойных заболеваний (Карич и др., 2016)»;

«Аварии круизных судов представляют серьезную экологическую опасность <…>, а также потенциальную человеческую трагедию. <…> есть подозрение, что некоторые круизные компании намеренно нарушали законы, правила и положения (Кляйн, 2018, Кляйн, 2019)»[300].

Во вводной части своей работы авторы сами признали, что объём проделанных на сегодня исследований затронутой ими проблематики – недостаточен:

«Оценка воздействия всего жизненного цикла круизного судна как на окружающую среду, так и на здоровье человека является сложной задачей; и на сегодняшний день по-прежнему не хватает всеобъемлющих данных, объединяющих все соответствующие аспекты»[301].

Однако это не помешало авторам сделать на базе вышеупомянутых допущений однозначные выводы:

«Хотя отсутствие мониторинга затрудняет точную оценку воздействия круизной индустрии на окружающую среду и здоровье, рассмотренная литература демонстрирует необходимость принятия жёстких мер на борту и в порту»;

«Хотя нет опубликованных исследований, оценивающих воздействие противообрастающих красок и прямое воздействие на здоровье человека, существуют исследования, демонстрирующие, что люди могут подвергаться сильному воздействию этих соединений при нанесении и удалении противообрастающих соединений, особенно те, кто работает в портах и пристанях для яхт (Links et al., 2006)»[302];

«Существует мало исследований, посвящённых влиянию шума и вибрации, создаваемых круизами, на здоровье и благополучие человека, и эта тема заслуживает дальнейшего изучения», однако создаваемый круизным судном шум, а также связанные с ним терминальные операции и перевозки грузов «могут повлиять на людей на борту судна (экипаж и пассажиров, непосредственно подвергающихся воздействию уровней звукового давления), а также на работников порта и жителей районов вблизи береговой линии и портов (Ди Белла, 2014; Ши и Сюй, 2019)»;

«Исследований о благополучии и удовлетворённости жизнью сотрудников круизных судов мало; однако существующие исследования показывают, что большое число членов экипажа испытывают серьёзные проблемы с психическим здоровьем, включая тоску по дому и печаль во время работы в круизе (Барделл и Лешли, 2015). Кроме того, травмы, связанные с работой, оказывают глубокое негативное воздействие на благосостояние сотрудников круизных судов, способствуя неблагоприятным условиям труда среди членов экипажа (Радич, 2019)».

Последний пассаж, помимо его бездоказательности, невольно порождает ряд вопросов, кажущихся заведомо курьёзными. Означает ли сказанное, что люди должны работать только по месту жительства? Только ли на круизных лайнерах производственные травмы оказывают негативное воздействие на работников, так что это становится отдельной социально-психологической проблемой? И т. д.

Помимо этого, авторы статьи широко применяют такой небесспорный аналитический приём, как лишённая контекстуального рассмотрения характеристика объекта (в данном случае – круизных лайнеров) посредством обозначения как «уникальных» тех его свойств, которые в действительности присущи многим объектам, связанным с человеческой деятельностью.

«Круизные суда работают в уникальных условиях, которые могут способствовать заражению и распространению инфекционных заболеваний. Способствующие факторы включают: тесный и частый контакт между пассажирами и членами экипажа со многими общими помещениями (это обеспечивает наилучшие условия для передачи вируса от человека к человеку при вдыхании в аэрозолях и /или каплях, а также в фомитах); международный состав пассажиров и членов экипажа; двунаправленный контакт людей, высаживающихся с круизных судов и местных (портовых) сообществ (Браун и др., 2016; Гупта и др., 2012; Миллер и др., 2000; Минуи и Рикман, 1999; UNWTO, 2020)».

Ясно, что перечисленные в данном фрагменте особенности и связанные с ними угрозы распространения вирусных инфекций отнюдь не являются уникальным атрибутом круизных лайнеров, но характерны для любого общественного транспорта, а также для всех без исключения массовых мероприятий и публичных учреждений – музеев, театров, стадионов и т. д.

«Сексуальные нападения являются серьёзной проблемой в круизах. Закон США о безопасности и охране круизных судов (Министерство транспорта США, 2020) сообщил о 101 сексуальном насилии на борту круизных судов, которые отправились и высадились в Соединённых Штатах в 2019 году (помимо других предполагаемых преступных действий, таких, как убийство или кража). Последствия для физического и психического здоровья жертв сексуального насилия многочисленны и включают травмы половых органов, неспецифическую хроническую боль, беспокойство, нарушения сна, депрессию и попытки самоубийства (Оберуа и др., 2020; Тирапонг и др., 2009)»[303].

Данный пассаж, как нетрудно заметить, также оставляет без внимания тот факт, что подобного рода правонарушения могут случаться далеко не только на круизных лайнерах. При этом никаких цифр, подтверждающих тот гипотетический факт, что на лайнерах эти правонарушения происходят чаще, чем, допустим, в курортных отелях или публичных рекреационных зонах, авторы не приводят. Также они игнорируют тот очевидный факт, что уникальные особенности изолированного быта круизных лайнеров позволяют более оперативно и эффективно пресекать подобного рода инциденты и практически исключают возможность для правонарушителей скрыться после совершения противоправного деяния.

«…сотрудники круизных судов подвергаются длительным суровым условиям труда в виде постоянного дефицита времени и тяжёлых рабочих нагрузок в сочетании с постоянной неопределённостью относительно их следующего назначения по контракту (Гибсон, 2017). Эти сотрудники работают на борту 24 часа в сутки, 7 дней в неделю в течение многих месяцев подряд. Более того, неблагоприятные условия труда в сочетании с невозможностью психологически отстраниться от работы оказывают негативное влияние на самочувствие сотрудников круизных судов (Деннетт, 2018)»[304].

И вновь напрашивается ремарка о том, что вышеперечисленное касается условий работы не только членов экипажей круизных лайнеров, но любых профессионалов, трудящихся по контракту, а также всех, кто работает «вахтенным методом».

«Помимо балластной воды, морские перевозки, включая круизы и паромы, были связаны с переносом видов из одной части света в другую, что привело к распространению трансмиссивных заболеваний в новых регионах, где они ранее не были эндемичными (Уилсон, 1995; Уилсон, 2003)».

Однако ясно, что такая ситуация может возникнуть вследствие любого международного и межрегионального контактирования, независимо от вида транспорта, и точно так же может быть поставлена под контроль на круизных лайнерах, как и в аэропортах, а также на любом виде транспорта. В Австралии, например, все ввозимые животные проходят через обязательный карантин, включая обязательное предварительное пребывание ввозимого животного в стране, свободной, по мнению австралийских властей, от заболевания бешенством, в течение не менее полугода[305].

Итоговые выводы статьи, основанной на приведённых выше методах, выглядят, с одной стороны, как декларативно однозначные, призывающие усилить бюрократический контроль на всех уровнях за круизным бизнесом, а с другой – как предельно обобщённые и неконкретные, не поясняющие, какие именно меры международного, национального и регионального контроля, – помимо уже многочисленных принятых, – следует ввести в жизнь.

Также нельзя не обратить внимание на то, что ключевыми рекомендациями статьи оказываются не те, которые нацелены на оптимизацию работы круизной отрасли в её существующем виде, но те, которые предполагают её фактическое эко-переформатирование:

«В краткосрочной перспективе круизные компании должны использовать топливо с низким содержанием серы, СПГ и гибридные двигатели, которые питаются от аккумуляторной системы, чтобы сократить выбросы и использовать более чистые наземные источники энергии»[306].

Ясно, однако, что без серьёзного госбюджетного участия подобного рода реформа ни в краткосрочной, ни в долгосрочной перспективе реализована быть не может. Таким образом, де-факто речь идёт о необходимости «огосударствления» круизного бизнеса по образцу «зелёного» автопрома.

Фактическое стремление к бюрократическому подавлению экономики по имя борьбы с «парниковым эффектом» побуждает экологических активистов искать в сфере промышленного производства всё новые, притом гораздо более опасные его источники, помимо «углеродного следа», которым также в обозримом будущем может быть объявлена тотальная война, ставящая под вопрос рыночное благополучие очередных секторов экономики. Вот лишь она из новостей такого рода:

«Новый анализ данных Агентства по охране окружающей среды показал, что химические вещества PFAS [пер- и полифторалкильные вещества, используемые в том числе для обеспечения водонепроницаемости и жиростойкости упаковки пищевых продуктов, – Д. К.], часто известные как “вечные химикаты” из-за их долговечности в окружающей среде, способствуют климатическому кризису.

В частности, в отчёте Агентства показано, “что один из крупнейших в Америке заводов по производству PFAS также является вторым по величине производителем-загрязнителем разрушительного парникового газа ГХФУ-22, который примерно в 5000 раз сильнее углекислого газа“. “Это печальный, но наглядный пример того, как связаны токсичные химикаты и изменение климата <…>”, – сказала Эрика Шредер, соавтор доклада и научный директор по вопросам будущего без токсичных веществ. Выбросы ГХФУ-22 запрещены во всём мире в соответствии с Монреальским протоколом, международным экологическим договором 1987 года, поскольку это химическое вещество крайне разрушительно для озонового слоя. <…> [Однако] Лазейка в Монреальском договоре позволяет компаниям выпускать ГХФУ-22, когда он используется в качестве промежуточного продукта в производстве другого химического вещества, такого, как PFAS»[307].

Как видно из цитированного выше фрагмента, каузально различные экологические вопросы – 1) производство токсичных веществ, 2)разрушение озонового слоя атмосферы и 3)создание «парникового эффекта», – рассматриваются в данном случае как единая мега-проблема, имеющая общую индустриально-антропогенную природу и предполагающая, вследствие этого, единый – механистически-запретительный – способ её решения. Хотя, как нетрудно понять, научно-беспристрастный, а не эмоционально-активистский подход предполагает не сваливание «этиологически» различных сюжетов «в одну кучу», а последовательное и всестороннее рассмотрение каждого из них как отдельного проблемного кейса.

Но, вероятно, с наибольшей отчётливостью «фундаменталистская одержимость» западных обществ и правительств запретительными эко-революционными проектами проступает в той поспешности, с которой – вопреки всем цитированным выше и многим другим экспертным опасениям, предупреждениям и альтернативным предложениям – в Европе и других странах мира сегодня осуществляются большие и финансово затратные экологические программы, связанные с переходом к «зелёной энергетике».

Речь, напомню, идёт о последовательной денуклеаризации и декарбонизации всего энергетического сектора.

В частности, о переходе от машин с ДВС – к электромобилям. Об этом минувшим летом официально заявила Еврокомиссия, объявившая, что к 2030 г. выбросы CO_2 от автомобилей должны быть сокращены на 55 % по сравнению с уровнем 2021 г. (ранее планировалось сократить выбросы к концу десятилетия лишь на 37,5 %), а в 2035 г. продажа автомобилей с ДВС на территории ЕС будет полностью запрещена, и углеродные выбросы от машин должны будут «уйти в ноль»[308]. И хотя Германия (в лице профильного министра транспорта) и Франция пытались возражать против столь бурных темпов «углеродного обнуления» автопарка и предлагали перенести крайнюю дату перехода на 2040 г.[309], есть серьёзные основания полагать, что им это может не удаться по чисто политическим причинам. А именно, под мощным давлением со стороны экологически активной общественности.

Не является секретом тот факт, что главной политической силой, под влиянием которой происходят современные экореформы в США и Европе, является не экспертное сообщество, не бизнес и даже не политический класс как таковой, а массовое общественное мнение, непосредственно влияющее на правительства, которые в итоге идут вслед за требованиями экологических активистов (а под влиянием Запада туда же движутся и прочие страны мира, вовлечённые в глобальную экономику[310]).

Так, недавняя просьба девяти европейских стран к руководству Еврокомиссии чётко обозначить дату введения полного запрета на торговлю бензиновыми и дизельными автомобилями была спровоцирована «постоянными новыми требованиями» общественности в ЕС к снижению выбросов CO_2[311].

По убеждению защитников окружающей среды, переход на альтернативные двигатели происходит «недостаточно быстро». Так, руководители немецкой экологической неправительственной организации подали в суд на автопроизводителей BMW и Daimler (выпускает автомобили Mercedes-Benz) за отказ сократить выбросы углерода и полностью отказаться от автомобилей, работающих на ископаемом топливе, к 2030 г.[312] А Гринпис и климатические НПО в Германии угрожают судебными исками не только Daimler, BMW и VW, но также нефтяной компании Wintershall Dea, «если те не активизируют свою политику по борьбе с изменением климата»[313].

Уверенность эко-активной общественности в том, что ей удастся успешно «надавить» на предпринимателей, основывается не на пустом месте: англо-голландская Shell не так давно уже проиграла суд, и экологи фактически вынудили компанию взять обязательства сократить выбросы двуокиси углерода на 45 % уже к 2030 г.[314]

Автоэксперт Игорь Моржаретто пишет об «обстановке всеобщего психоза», в рамках которой целеустремлённый, хотя и не до конца научно проработанный переход на электромобили «кажется неизбежным»:

«…когда одна страна за другой объявляют автомобили с любым двигателем внутреннего сгорания (даже на чистом газовом топливе) врагом № 1, трудно не поверить в решимость политиков идти до конца»[315].

Неудивительно в этой связи, что многие фирмы спешат заявить о своей готовности полностью перестроить производство, сделав его менее рентабельным, но зато более соответствующим требованиям эко-общественности:

«Volkswagen декларирует, что к 2030 году 70 % всех произведённых автомобилей будут передвигаться исключительно на электричестве. В свою очередь, Volvo, Jaguar, Ford of Europe, Bentley и ещё несколько концернов объявили, что к этому сроку в их линейке не останется ни одного легкового транспортного средства с двигателями внутреннего сгорания»[316].

Экономические соображения при этом в расчёт практически не берутся. Известно, что на сегодня цена электромобилей значительно выше, чем автомобилей с ДВС, даже несмотря на огромные дотации государств[317]. Однако главная цель производства автомобилей в Европе отныне – не его рентабельность, а его экологическая безопасность:

«Главной целью названо снижение парникового эффекта на 55 % до 2030 года и полностью нейтрализация влияния на экологию экономической деятельности человека к 2050 году»[318].

Иными словами, сверхзадачи реформы всего европейского автопрома:

– во-первых, спасение планеты от всемирного потопа по итогам глобального потепления;

– во-вторых, очищение воздуха в европейских городах от выхлопных газов (данная цель, в отличие от первой, хотя и не выглядит пропагандистски «накрученной», однако, как будет видно ниже, не только экономически, но и экологически небезупречна).

Государство в этой ситуации фактически превращается не только в регулятора, но и финансиста всей транспортной сферы. Так, для осуществления представленного Еврокомиссией плана власти стран ЕС должны организовать быстрое развитие инфраструктуры зарядных станций. В этой связи из Брюсселя уже поступило предложение законодательно обязать членов ЕС строить ЭЗС на основных магистралях не более, чем в 60 км друг от друга. Планируется, что к 2030 г. будет создано 3,5 млн общественных зарядных станций, а к 2050 г. их количество вырастет до 16,3 млн[319].

Помимо этого, государства тех стран, где производятся автомобили, превращаются в «пожизненных спонсоров» автопрома, а он, в свою очередь, до известной степени перестаёт быть сектором свободной экономики:

«Ни для кого не секрет, что власти Германии, к примеру, кроме серьёзнейших вложений в НИОКР “зелёных” автомобилей ещё и доплачивают компаниям за выпуск каждого такого транспортного средства € 5–7 тыс. А если компания не продаёт некое количество (в процентах от общего выпуска) электромобилей – то платит в бюджет серьёзные штрафы. Кроме того, солидные дотации получает и каждый покупатель. Такой вот бизнес наоборот…»[320].

Примечательно, что сторонники данной реформы ничего предосудительного в переходе автопрома на бюджетное финансирование (и отчасти казённый менеджмент) не видят, полагая, что эти потери с лихвой компенсируются за счёт исчезновения необходимости импортировать нефть и нефтепродукты. При этом важнейший в данном случае вопрос о том, сколько же будет стоить получение дополнительной электроэнергии, необходимой для зарядки электромобилей, вообще не ставится как, вероятно, портящий благостную эко-прогрессивную картину:

«Для импортёров топлива это [переход на электромобили, – Д. К.] очень выгодный сценарий. Если весь европейский автопарк перевести на электродвигатели, то Евросоюз экономил бы на импорте нефти и нефтепродуктов более $ 170 млрд в год. За десятилетие экономия для ЕС составила бы около $ 2 трлн. Можно было бы инвестировать эти деньги в электромобилизацию и даже выгодно дотировать покупку электромобилей»[321].

Зато, как подчёркивает автор цитируемой статьи Максим Авербух, Европа, наконец, перестала бы в энергетическом плане зависеть от России и ОПЕК. То, что от покупки российского газа Европа пока не отказывается (а в ситуации осложнения дипломатических отношений с РФ, как наглядно показали дальнейшие события, не отказывается и от возможности наращивания объёмов приобретения газа у других экспортёров[322]), также «остаётся за кадром» рассуждения как, очевидно, «лишняя публицистическая деталь»:

Максим Авербух

«Есть и политическая выгода: снизится зависимость Евросоюза от стран – экспортёров нефти: России и ОПЕК. Вывод: отказ от двигателя внутреннего сгорания и переход на электродвигатель выгоден для стран ЕС как экономически, так и политически»[323].

Вообще же, сторонников большой автомобильной эко-реформы не только не тревожит, но, напротив, радует связь масштабных и громких проектов, нацеленных на упрочение эко-безопасности, с усилением прямого воздействия государства на экономику. Притом не только в Европе, но, как с явным удовлетворением отмечает Максим Авербух, и за океаном:

«…Джо Байден опубликовал [в июле 2020 г., – Д. К.] свою программу “чистой энергии”, предусматривающую “вторую великую железнодорожную революцию”, где ж/д перевозки должны заменить значительную часть грузового автотрафика, который формирует спрос на 24 % потребляемой в США нефти. <…> Экономика США должна трансформироваться таким образом, чтобы к 2035 году добиться “нулевого выброса” в электроэнергетике и к 2050 году – в целом по стране. <…> За 4 года администрация Байдена вложит в реализацию данных мероприятий (и ряда других – таких, как развитие солнечной и ветряной электрогенерации, ядерной энергетики) $ 2 трлн, которые будут выручены путём частичной отмены введённых Трампом пониженных налоговых ставок»[324].

Иными словами, путём увеличения налогового бремени на экономику и общество в целом.

IV

Несмотря на то, что общеевропейская, британская и американская программы отказа от выпуска машин с ДВС уже стартовали, по сей день остаются без ответа многие возникающие в этой связи серьёзные вопросы – как экономические, так и экологические.

Во-первых, для производства аккумуляторов необходимы литий, кадмий и кобальт, добыча которых чревата загрязнением и обезвоживанием соответствующих территорий:

«Добыча и кадмия, и лития – очень грязные процессы, при которых загрязняются подземные воды, а местность зачастую превращается в пустыню»[325].

Сегодня местные власти португальского региона, где находятся самые крупные в Европе залежи лития, категорически протестуют[326] против планов по его разработке:

«Согласно исследованию национальной ассоциации Quercus, чья штаб-квартира расположена в Лиссабоне, каждый литиевый рудник выделяет 1,79 млн тонн углекислого газа в год, а значит, самая западная страна Европы не сможет, как планировала, достигнуть к 2050 году углеродного нейтралитета»[327].

Несмотря на то, что правительство уже одобрило проведение международного тендера на разведку месторождений в шести районах на севере и в центре страны, муниципалитет Пиньел намеревается добиться судебного запрета на добычу лития, а в Фундане вызывает вопросы карта проекта, на которой разработка недр планируется в непосредственной близости от основной ирригационной системы региона[328].

Однако министры в португальском правительстве смотрят на этот проект благосклонно, поскольку он сулит пострадавшим от добычи лития частям Португалии несколько сотен «компенсаторных» миллионов из бюджета ЕС[329].

Против планов по добыче лития на территории страны активно выступила общественность Сербии: в декабре 2021 г. в разных городах здесь стартовали еженедельные субботние акции протеста[330].

В конце концов правительство Сербии вынуждено было отказаться от планов по добыче лития на западе страны[331].

Но в большей степени угроза появления на их территории новых грязных горнодобывающих производств коснётся, как нетрудно понять, стран Азии и Африки.

«В итоге, – резюмирует Игорь Моржаретто, – получается, что в каких-то городах благодаря электромобилям наконец-то будет чистый воздух, а источники загрязнения окружающей среды переносятся куда-то далеко – например, в африканскую саванну или сибирскую тайгу»[332].

Во-вторых, актуален вопрос о скорой исчерпаемости металлов, необходимых для производства аккумуляторов, в условиях грядущего ажиотажного спроса на электромобили. В свою очередь, это сулит не только трудности с дальнейшим производством аккумуляторов, но повсеместное превращение бывших рудников – в пространства, мёртвые не только экологически, но и социально-экономически. Вследствие роста интереса к электромобилям за последние 10 лет мировая добыча лития, как пишет Игорь Моржаретто, выросла в восемь раз, но запасы этого металла не бесконечны – и, несмотря на постоянный рост цен, промышленность уже начинает испытывать дефицит[333].

Игорь Моржаретто

Эксперименты по созданию кремниевых аккумуляторов (запасы кремния на Земле практически безграничны), хотя активно идут, но, по признанию самих же разработчиков, впереди ещё «предстоит много работы» и «от прототипа до первого коммерческого образца могут пройти годы»[334]. Точно так же в стадии первичных разработок находится технология создания литийионных батарей, катод которых на 100 % произведён из переработанных никеля, марганца и кобальта (хотя это, как нетрудно понять, в любом случае не решает «литиевую дилемму»)[335]. Однако форсированный переход на электрокары, напомню, должен произойти уже сейчас, и вне зависимости от успеха и скорости этих разработок.

Помимо этого, есть ещё и гуманитарный аспект добычи упомянутых металлов:

«60 % всего мирового кобальта добывается в шахтах Демократической Республики Конго. В тяжелейших условиях, по многим сообщениям, с использованием детского труда»[336].

В-третьих, встаёт очень важный вопрос, который сторонники «великой автомобильной реформы» стараются «не замечать»: о необходимости обеспечить электромобили энергией, которую предварительно придётся произвести.

Как ожидается, повсеместное распространение электромобилей приведёт к росту энергопотребления по всему миру на 20 % уже к 2040 г., что потребует масштабного строительства новых электростанций[337]. При этом «почти 40 % всего электричества в мире получают путём сжигания угля, добыча и сжигание которого – самые грязные процессы, выделяющие в атмосферу токсины, диоксид серы и оксиды азота, золу, мышьяк, ртуть»[338].

В-четвёртых, как следствие – углеродный след (во имя борьбы с которым всё, «под бой барабанов и канистр», вроде бы, и затевалось) от производства электромобилей оказывается более внушительным, чем от производства и эксплуатации машин с ДВС[339], по крайней мере, до тех пор, пока последние не «наездят» несколько десятков тысяч километров.

Как отмечает в этой связи обозреватель журнала «Авто.ру» Антон Погорельский, «электрокары оказываются грязнее машин с ДВС»[340]. И поясняет, что к такому выводу пришли авторы исследования немецкого научного журнала Ifo Schnelldienst, который выпускает Институт экономических исследований (IFO) при Мюнхенском университете. Учёные сравнили углеродный след (совокупный объём попавшего в атмосферу углекислого газа) от бензинового Mercedes-Benz и электрической Tesla. И пришли к заключению, что по причине больших выбросов CO_2 при производстве аккумуляторов и добыче лития, марганца и кобальта углеродный след Tesla составил 156–181 грамм на километр пути, в то время как след бензинового Mercedes-Benz оказался равен 112 граммам на пройденный километр. Эти выводы поддержали производители автомобилей из фирмы Polestar (суббренд Volvo). Шведы сравнили углеродный след от электрического Polestar 2 и бензинового Volvo XC40. И оказалось, что производство кроссовера с ДВС провоцирует выброс 14 тонн CO_2e (парниковых газов), а производство электрокара Polestar 2 с учётом аккумулятора – 24 тонны CO_2e. Уравниваются же показатели по углеродному следу между машинами с ДВС и с аккумуляторами только через 50 000 км пробега, но даже тогда модели сравняются лишь по выбросам двуокиси углерода, то есть без учёта выброса электростанциями мышьяка и других токсичных веществ. А ведь именно электростанции производят энергию для регулярной зарядки электрокаров![341]

Суммировав эти соображения, автор статьи ставит вопрос о том, не постигнет ли электромобили судьба легковушек с дизельным двигателем, которые одно время тоже рассматривались как альтернатива машинам с бензиновыми ДВС и также получали масштабные госдотации, но затем были признаны неперспективными:

«В начале двухтысячных репутация дизелей была столь же безупречна, как сейчас у электромобилей: дизели считались чище и экономичнее бензиновых аналогов. Закончилось всё развенчанием дизельного мифа и планируемым запретом таких двигателей в множестве стран»; «И если на нашей памяти десятки стран сначала стимулировали использование дизельных двигателей, а затем резко повернулись к ним спиной, то что помешает аналогичному сценарию с электрокарами?»[342]

К этому можно добавить, что уже сегодня японским автопромом (который, к слову, не спешит переходить на выпуск исключительно электрокаров и пока, насколько можно заметить, делает основную ставку на гибридные автомобили[343], совмещающие аккумуляторы с ДВС) активно апробируется водородный двигатель для автомобилей – гораздо более экономичный и экологичный, нежели аккумуляторный. Так, в октябре 2021 г. стало известно, что водородомобиль Toyota Mirai поставил рекорд пробега на одной заправке, проехав 1360 км. Этот рекорд был занесён в Книгу рекордов Гиннесса. «Mirai – это гибрид: в результате химической реакции взаимодействия водорода и кислорода вырабатывается электричество, которое поступает на электромотор, а уже он приводит авто в движение». Электромобили, на повсеместное внедрение которых сегодня тратятся многомиллиардные субсидии, пока не могут (и нет гарантии, что когда-либо смогут) приблизиться к такому показателю. Заявленный пробег обновлённой Tesla Model S на одной зарядке – только 840 км[344]. Не говоря уже об очевидных экологических преимуществах водородомобиля по сравнению с электрокаром. Таким образом, предположение о том, что электромобили в относительно скором времени ждёт та же бесславная участь, которая уже постигла легковые машины с дизельным двигателем, выглядит отнюдь не умозрительным.

Правда, что касается экологической стороны вопроса, то сторонники перехода на электромобили могут, разумеется, попытаться опровергнуть аргумент о том, что производство дополнительной электроэнергии неизбежно увеличит углеводородную и прочую загрязнённость планеты, ссылкой на активно развивающуюся в Европе «зелёную энергетику»: ГЭС, солнечные панели и ветроустановки.

Как отмечает в этой связи онлайн-газета «Экосфера», энергетика ведущих стран Европы «впервые подошла к важной отметке: половину генерации дают установки, работающие на возобновляемых ресурсах». Причём основными «драйверами роста» стали ветроустановки и солнечные панели, которые ещё 30 лет назад в сумме давали не более 1 % от общего объёма генерации[345]. Выброс СО_2 при производстве электроэнергии в Европе за последние четверть века в итоге снизился более, чем в два раза[346].

Однако здесь придётся продолжить перечень издержек «зелёной энергетики» и перейти к следующему пункту.

В-пятых, как поясняет то же издание, специализирующееся на экологической проблематике, уже в полной мере наросли новые проблемы «зелёной энергетики» – экономические и экологические:

– произошёл резкий рост энерготарифов, и в последнее время европейские авторы стали писать о том, что «экологическая революция» ударяет прежде всего по самым бедным[347]; как отмечает «Экосфера»,

«даже страны успешного энерготранзита сталкиваются с проблемами, часть из которых является следствием успешного перехода к “зелёной энергетике”. Германия часто подвергается критике за увеличение энерготарифов. С 1990 по 2015 год они выросли на 68 %»[348];

– использование биотоплива и газа, необходимого для подстраховки и стабилизации «зелёной энергетики», ведёт к росту углеродного следа:

«Получается, что, закрывая угольные станции, часть мощностей компенсировали их аналогами. <…> Ситуация становится ещё более неоднозначной, если присмотреться к планам наращивания газовых станций»[349];

– возросла сложность утилизации старых ветряных установок и ветряных лопастей, а также солнечных батарей:

«Срок эффективной работы солнечных панелей составляет 15–20 лет, что означает постоянные циклы модернизации, необходимые просто для поддержания уровня выработки. По прогнозам, во всём мире к 2030 году нужно будет переработать 9,8 млн тонн солнечных панелей, а к 2050 году – 138 млн тонн. Несмотря на то, что сейчас есть опытные технологии регенерации 95 % мощности отслуживших своё панелей, их модернизация и переработка остаются категорически невыгодными. Гораздо проще хранить их, передавая эту проблему будущим поколениям»; «Отслужившие своё лопасти ветротурбин – отдельная проблема. Пока единственная отработанная технология – это пиролиз, но она слишком энергозатратна, поэтому ежегодно тысячи тонн пластика просто зарываются в землю»[350];

– децентрализация производства электричества оказалась чревата дополнительными экономическими и энергетическими затратами:

«На место крупных централизованных станций приходят сотни тысяч [малых, – Д. К.] объектов генерации – ветрогенераторов <…>, солнечных панелей, локальных станций биогаза или биотоплива. Их синхронизация с общенациональными сетями вызывает постоянные краткосрочные отключения, только в Германии в 2018 году таких было 167 400»[351].

– «зелёная энергетика» существенно вредит дикой фауне:

«…ветряки, оказывается, убивают сотни тысяч птиц ежегодно. Сжигают летунов в гигантских масштабах и солнечные панели <…>. Далеко не безвредны и гидроэлектростанции: меняется климат в целом регионе, гибнет рыба и другие обитатели водоёмов…»[352].

«В определённом смысле, – меланхолически заключает “Экосфера”, – “зелёная энергетика” подошла к своему пределу. Даже простое наращивание новых мощностей приводит к усложнению управления энергосистемой. Требуются новые мощности для ежегодной переработки сотен тысяч тонн “зелёного” мусора. Экологический след возобновляемой энергетики до сих не вполне ясен. <…> Тем не менее, переход наиболее развитых стран Европы к электрогенерации из возобновляемых источников – свершившийся факт. В скором времени за ними последуют и остальные»[353].

Своеобразным подтверждением недостаточной экономической продуманности аврально-глобального перехода на «зелёную энергетику», – невольно воскрешающим в исторической памяти времена первых сталинских «ускоренных» пятилеток и маоистскую политику «большого скачка», когда собственно экономика и экология отходили на задний план, а на первый план выходили «показатели», и когда поощрялись «стахановские методы» достижения скорейших результатов, – стал приключившийся в Европе в начале октября 2021 года острый энергетический кризис, приведший к стремительному и притом многократному росту цен на газ.

Комментируя произошедшее, известный российский экономист и либеральный оппонент Кремля, покинувший Россию в 2013 г., Сергей Алексашенко, которого нет оснований подозревать в политических симпатиях к российскому руководству, выразил согласие с президентом РФ Владимиром Путиным, назвавшим возникшую в ЕС ситуацию «истерикой» и «какой-то неразберихой на рынках», вызванными спекуляциями «на проблемах климатических изменений» и сокращениями инвестиций в добывающие отрасли[354]. Со своей стороны Сергей Алексашенко подтвердил, что резкий взлёт цен на газ в Европе и энергетический кризис, приведший к активизации – вопреки канонам «зелёной энергетики» – использования угольных и мазутных электростанций, в том числе связан с реализацией политически, а не экономически мотивированных планов по переходу на эту самую «зелёную энергетику». Дело в том, что производители сжиженного газа, узнавшие о среднесрочных планах европейцев по декарбонизации энергетики, оперативно переориентировались на торговлю с Китаем. В итоге Евросоюз, стремившийся к энергетической эмансипации от РФ и с этой целью перешедший от долгосрочных ценовых контрактов к так называемым спотовым (биржевым) ценам, очутился в ещё большей зависимости от «Газпрома». Ветряная энергетика компенсировать недостаток газа оказалась не в состоянии, а атомную энергетику европейские страны планомерно сворачивали в предшествующий период, и она на сегодня также обеспечивает лишь около 12 % энергетических потребностей[355].

О том, что в основе возникшей кризисной ситуации лежали прежде всего ошибки самих европейцев, связанные со снижением добычи газа и нежеланием его своевременно закупать, заключая с поставщиками долгосрочные контракты (стоит, впрочем, уточнить, что от одного из таких контрактов – через территорию Украины – Россия отказалась сама[356]), говорили и высокопоставленные профильные европейские функционеры. В частности, президент и гендиректор Национальной газовой ассоциации Италии Мариароса Барони:

«Я согласна с господином Путиным, сейчас я могу сказать, что это (отказ от долгосрочных контрактов на газ, – РБК) была ошибка, и мы платим очень много за этот выбор»; «…глава комитета Бундестага ФРГ по экономике и энергетике Клаус Эрнст <…> отметил, что в Германии ожидают продолжения поставок газа как из России, так и из других стран. “Все занимались спекуляциями на тему того, что цены на газ упадут, и ждали, когда это произойдёт, чтобы продолжить закупку газа. Это, конечно же, не сработало. Но ситуация связана не с русскими, а с теми, кто формирует газовую политику здесь, в Германии“, – сказал Эрнст»[357].

Трудно сказать, явился ли осенний 2021 г. газовый кризис «издержкой роста» или же началом системных сбоев в функционировании европейской «зелёной энергетики». Но, как минимум, он подтвердил тезис о недостаточной прогностической проработанности осуществляемых сегодня в Европе структурных реформ, связанных с переходом на «зелёную энергетику». Как отметила экономический обозреватель РБК Валентина Гаврикова, в последние годы крупные европейские экономики «стали отказываться от угля в качестве топлива для электростанций, чтобы уменьшить выбросы в атмосферу, и начали переходить на возобновляемые источники энергии – солнечную, ветровую, а также на газ. Однако запрет на использование угля сыграл со странами злую шутку в условиях дефицита газа»[358].

Портфельный управляющий УК «Альфа Капитал» Эдуард Харин пояснил, почему вышло именно так:

«Европа в погоне за ESG [Environmental, social and corporate governance – “Экологическое, социальное и корпоративное управление”, – Д. К.] практически убрала уголь как источник энергии. Уголь был балансирующим активом на энергетическом рынке: когда газ очень сильно вырастал в цене, начинали топить углем. Атомная промышленность, которая могла предложить определённый объём энергии, тоже фактически была закрыта в большей части Европы после аварии 2011 года на Фукусиме»[359].

Однако наличие в «зелёной энергетике» всё более очевидных узких мест не ведёт к пересмотру или хотя бы корректировке общего европейского курса на скорейшее достижение «нулевого выброса», поскольку достижение всеобщей экологической безопасности по-прежнему рассматривается как более значимая цель, нежели экономическая рациональность и финансовый прагматизм, при этом из поля зрения по сути выпадают негативные экологические нюансы намеченной комплексной реформы, призванной остановить глобальное потепление.

Думается, именно по этой причине Еврокомиссия, столкнувшись осенью 2021 г. с ситуацией энергетического кризиса, предложила ещё более активно и последовательно двинуться по пути, во-первых, усиления государственного регулирования энергетической сферы (в том числе общеевропейского), а во-вторых, стимулирования ускоренного развития возобновляемых источников энергии (ВИЭ). По каждому из этих блоков было предложено следующее:

1. Создание общеевропейских запасов газа; проведение адресной тарифной политики; снижение налогов; увеличение объёмов государственной помощи для компаний; обеспечение поддержки малообеспеченных и наиболее уязвимых слоёв населения[360] (как отмечает Еврокомиссия, эти меры можно профинансировать через доходы от аукционов по продаже квот на выбросы углерода или, например, через экологические налоги[361], хотя возникает неизбежный вопрос о целесообразности дотационной борьбы за нулевой выброс посредством стимулирования выброса углерода в целях обложения его «эко-налогом»).

2. Форсированное развитие ВИЭ, ускорение выдачи разрешений на строительство ветряков и солнечных электростанций[362], «так как в Брюсселе считают “зелёную энергетику“ наиболее надёжной страховкой от шоков в будущем»[363] (хотя именно недостаток ветреной погоды в 2021 г. привёл к снижению производительности ветряков, а вопрос об аккумуляции энергии, выработанной ветряками и солнечными электростанциями в хорошую для производства электроэнергии погоду, – по-прежнему не решён).

Российские эксперты оценили эти планы европейцев скептически, причём, как можно предположить, не только исходя из экспортно-углеводородных интересов РФ, но и на основе анализа уже накопленного Европой и во многом проблемного опыта по плановому переходу на «зелёную энергетику».

Так, замдиректора Фонда национальной энергетической безопасности (ФНЭБ) Алексей Гривач сравнил меры Еврокомиссии с идеей лечить насморк ледяными ваннами:

«…ускоренный переход на ВИЭ сделает <…> скачки цен на газ и электроэнергию ещё более регулярными и разрушительными»[364].

Ведущий аналитик ФНЭБ и эксперт Финансового университета при правительстве РФ Игорь Юшков:

«Как мы видим, Европа совершенно не учится на своих ошибках. Одна из причин нынешнего кризиса – ускоренный переход на ВИЭ. Из-за того, что ЕС давил на страны, заставляя их давать стимулы ВИЭ в ущерб традиционной энергетике, множество угольных и газовых станций закрылись. Многие закрылись навсегда. И вот когда в Европе несколько месяцев ветра было меньше, чем ожидалось, выработка на ВИЭ снизилась, то заменить её оказалось нечем – газ ушёл в Азию, а угольные станции закрыты. И вместо того, чтобы создать систему резервирования ВИЭ традиционной энергетикой, еврочиновники предлагают построить ещё больше ВИЭ. Этот путь приведёт к тому, что подобные периодические кризисы будут ещё более жёсткими»[365].

Разумеется, не во всех странах Европы ситуация с «зелёной энергетикой» выглядит одинаково политически взвинченной. Например, в Австрии на протяжении длительного периода канцлер страны Себастьян Курц стремился, формально не бросая вызов «Парижскому соглашению», проводить максимально сдержанную и либеральную эко-реформистскую политику, что не мешало ему при этом сохранять, начиная с 2019 г., правительственный альянс с «Зелёными».

В статье, опубликованной в журнале Time и обращённой к мировой общественности в целом, Курц специально подчеркнул опасность централизованного патернализма в сфере экономики с целью её «озеленения»:

«Если мы хотим использовать этот момент как шанс перестроить и, возможно, переосмыслить наши общества, наши политические лидеры должны вместе разработать концепцию зелёной трансформации, которая противостоит радикальным решениям, предлагаемым популистами»[366].

Себастьян Курц

При этом Курц декларировал умеренную точку зрения, не отвергающую климатическую повестку в угоду «правым», но максимально её смягчающую и удерживающую в пределах либерально-демократической парадигмы, не давая экономике стран Запада скатиться в пропасть социалистических, коллективистско-централистских экспериментов, основанных на государственном патернализме и системе запретов:

«Мы не можем позволить себе отрицание и скептицизм ультраправых, поскольку скоро может быть слишком поздно предотвращать нанесение непоправимого вреда нашему климату. Точно так же нам следует остерегаться предложений крайне левых, которые вместо того, чтобы исправить нашу систему, часто призывают сломать её в пользу социалистического централизованного государства под зелёной маской. Мы должны быть предельно ясны: коллективистские идеи централизации, запрета и патернализма всегда терпели неудачу. Независимо от того, откуда они идеологически являлись, они вызывали социальную несправедливость, экономические страдания и много такого, что ещё хуже. Они и сейчас нам не помогут»[367].

Идеальной политической моделью для воплощения зелёных идей Курц назвал либеральную демократию, которая позволит оставаться на пути экономического прогресса, работающей рыночной экономики и развития инноваций. Именно на этих основаниях Курц призвал Австрию выполнить данное ею обещание достигнуть углеродной нейтральности к 2040 г.:

«И нет лучшей питательной среды для инноваций, чем свободная и открытая система, которая позволяет предпринимателям, сотрудникам, учёным и гражданскому обществу генерировать новые идеи и извлекать из них пользу».

Впрочем, определённые оговорки, которые можно было интерпретировать как уступки идее государственного регулирования экономики в интересах «зелёной энергетики», Курц всё же допустил, сделав следующее пояснение:

«Правительствам необходимо обеспечить включение этой [свободной и открытой, – Д. К.] системы в нормативную среду, которая стимулирует быстрое сокращение выбросов CO_2 и других вредных последствий потребления»[368].

Некоторые словесные уступки «зелёной» риторике со стороны австрийского канцлера не помешали австрийской компании OMV ещё в 2018 г. продлить действующий контракт с «Газпромом» на поставку газа в страну, истекавший в 2028 г., до 2040 г. В результате OMV наряду с турецкими компаниями Akfel, Kibar и Bosphorus стала держателем самого длинного на данный момент контракта в портфеле «Газпрома»[369].

А в 2020 г. между OMV и «Газпромом» был заключён ещё один контракт сроком, как считают эксперты, на 15 лет, в котором речь шла об увеличении поставок газа в Австрию после начала полноценного функционирования газопровода «Северный поток-2»[370] (необходимо отметить, что в ситуации, сложившейся в отношениях между РФ и странами Запада после начала «военной спецоперации по защите Донбасса», запуск СП-2 оказался отложенным на неопределённое время[371]).

Локальные коррективы, которые стремятся внести в радикальную эко-повестку отдельные западные лидеры, изменить её в целом, однако, оказываются не способны. Сами же эти лидеры в итоге попадают в повышенную зону политического риска.

Так, Себастьян Курц в начале октября 2021 г. вынужден был уйти в отставку в связи с разразившимся коррупционным скандалом. Примечательно в данном случае то, что, несмотря на категорическое отрицание Курцем выдвинутых против него обвинений, именно «Зелёные» потребовали от него – под угрозой разрыва коалиции – покинуть пост главы правительства[372]. Косвенным образом можно предположить, что в политическом поражении Курца сыграл роль не только коррупционный скандал как таковой, но и недостаточная лояльность канцлера радикальной «зелёной повестке».

В целом же есть все основания полагать, что до тех пор, пока борьба за экологическую безопасность будет по факту рассматриваться сверхценно-иррационально, то есть эмоционально напряжённо и некритически, – фундаменталистски идеологизированный подход к проблемам экологии, включая те, которые могут возникнуть в обозримом будущем, существенных изменений не претерпит. В пользу этого предположения служит, в частности, уже упомянутое выше вручение в 2021 г. Нобелевской премии в области физики учёным, занимавшимся моделированием климата, включая контекст углеродного следа.

V

Отдельный сюжет – крайняя внутренняя противоречивость современной эко-повестки, что уже частично было затронуто в ходе анализа узких мест «зелёной энергетики». С одной стороны, эко-инфлюенсеры проявляют всё более заметный активистский задор и напор, например, выдвигая идею тотального потребительского ограничения всех людей. В частности, обсуждается проект «Киотского протокола, но не для государств, а для людей», предполагающий «ограничение вредного воздействия и рынок квот», – то есть всеобщий принудительный переход людей на систему личных эко-кредитов, своего рода эко-карточек, жёстко лимитирующих индивидуальное потребление[373]. Однако, с другой стороны, подобного рода предложения наталкиваются на факт предельной внутренней противоречивости и даже конфликтности актуальной эко-повестки.

Указанную противоречивость вынуждены признавать и подробно анализировать идеологи эко-активизма, стремящиеся выступать прежде всего как аналитики, а не пропагандисты. Так, например, Мария Гельман намеренно обращает внимание читателя на существование в актуальной эко-повестке своего рода порочного круга взаимоисключающих и взаимокомпрометирующих правил и резонов.

Так, популярный среди эко-френдли-общественности тезис о необходимости полной замены пластиковой упаковки бумажной «натыкается» на тот эко-факт, что для производства бумаги необходимо

«постоянно вырубать леса (зачастую нелегально), использовать больше энергии и больше воды. Бумагу легче переработать, но зато углеродный след от её производства в полтора раза больше, чем у пластика!»[374].

И вообще:

«Тешить самолюбие, покупая экотовары, приятно – но это никак не помогает экологии», ибо «любой предмет – одноразовый пакет или многоразовая холщовая сумка – для своего производства требует растраты невосполнимых природных ресурсов (нефть, вода, минералы и металлы) колоссального количества энергии. При производстве в воздух постоянно выбрасывается углерод, усиливая парниковый эффект и ускоряя глобальное потепление. Источники пресной воды загрязняются, особенно при производстве текстиля»[375].

Как подчёркивает Мария Гельман, «покупка многоразовых товаров вместо одноразовых» – не вариант:

«…это только поддерживает идею консьюмеризма: с покупкой новых вещей проблемы экологии решаются только частично. Если всё время поощрять производство новых предметов – даже многоразовых вместо одноразовых, даже для благой цели, – то в конечном счёте лучше планете не станет. Всё равно будут тратиться сырьё, производиться выхлопные газы, засоряться водоёмы – а после всё это будет годами лежать на свалке и гнить»[376].

Чтение электронных книг вместо бумажных во имя сбережения лесов – тоже не панацея, поскольку гаджеты постоянно обновляются, и «если вы прочитали на устройстве меньше 22 книг и спешите заменить его новой моделью, – то нанесённый природе вред будет куда больше, чем от покупки печатного чтива: производство одной электронной книги требует 14 кг минералов и 300 литров пресной воды»[377].

Веганство, якобы спасающее землю от избытка СО_2, производимого скотом и продуктами животноводства, – при ближайшем рассмотрении также оказывается ложным путём оказания помощи природе:

«Для производства кожи, как правило, используются те же коровы, которые были выращены на мясо и для молочной продукции. Кожа – это прочный, долговечный натуральный материал, который с годами становится только лучше. Естественное разложение кожи может занять всего около 50 лет, в то время как полный распад синтетических материалов может занять тысячелетие. Вдобавок при стирке синтетики в воду проникают мелкие частички пластика, которые попадают в водоёмы и далее по пищевой цепочке. То, что называют “экокожей“, разные производители делают из разных материалов, но обычно это поливинилхлорид (ПВХ) или полиуретан. При производстве и утилизации первого в воздух попадают диоксины – устойчивые загрязнители окружающей среды, способные из-за своей токсичности вызывать развитие раковых опухолей и других заболеваний; при производстве второго тратится больше энергии и сильно загрязняются водоёмы»[378].

Да и бамбуковые щётки хороши с натуральной биоразлагаемой свиной щетиной, а не с ворсинками из нейлона-6[379].

Что же до биопродуктов, то их производство и потребление экологически оправданы, только если эти продукты выращиваются и изготовляются поблизости. В случае их дальнего импорта сразу же возникает цепь негативных последствий: во-первых, вредное воздействие на локальные экономики и общества, где эти продукты выращиваются (удорожание их на местах; нелегальная вырубка лесов под посадки); во-вторых, увеличение транспортных нагрузок, а значит, нарастание углеродного следа и общей загрязнённости.

Базовые выводы статьи Марии Гельман, где между собой «сталкиваются рогами» по сути все «священные коровы» эко-френдли-поведения, звучат философски амбивалентно:

«Чем больше появляется информации, тем труднее в ней разобраться, поэтому ошибки и просчёты неизбежны»; «Здесь нет правильного ответа. Каждый должен сделать выбор сам»[380].

Но на основании чего делать выбор, если информация по большей части лишь запутывает? Хотя автор статьи и не пишет об этом прямо, но из контекста следует, что в спорных случаях каждый может принять решение на основании своих личных предпочтений. По сути – на основании нравственных чувств или веры. Так, говоря об экологической нецелесообразности веганства, Мария Гельман делает оговорку:

«Если вы против убийства животных по этическим соображениям, эти “но”, конечно, не работают»[381].

Мария Гельман

Если вдуматься, за этими умеренными и инклюзивными пассажами скрывается не только личная терпимость автора ко взглядам и предпочтениям других людей, но и фактическое признание самоценности любого эко-действия, независимо от его конкретного содержания. В этой системе координат одинаково экологичным борцом за всеобщую безопасность оказывается и жёсткий веган, не покупающий вещей и обуви из меха и кожи животных и стремящийся таким образом снизить выбросы парниковых газов от животноводческой отрасли, – и тот эко-активист, кто поступает прямо противоположным образом, стремясь минимизировать углеродный след и токсичность от производства искусственных кож и мехов; и тот, кто покупает специальные многоразовые эко-товары, и тот, кто принципиально игнорирует эко-консьюмеризм.

Ясно, что перед нами – не столько даже эко-идеология, сколько эко-религия, в рамках которой сам по себе «подвиг веры» абсолютно значим – как путь и к «спасению души» (эко-френдли-поведению), и к спасению природы неким чудесным образом, когда из разрозненных и зачастую противоречивых эко-благочестивых шагов рано или поздно неизбежно сложится фигура всеобщего эко-спасения.

На память мне как историку приходит показательный компаративистский сюжет из истории Русской православной церкви, когда к лику святых были причислены два князя – Михаил Всеволодович Черниговский и Александр Ярославич Невский, совершившие диаметрально противоположные, на первый взгляд, деяния.

Михаил отказался предавать православную веру и не поклонился языческим идолам в ставке Батыя, за что был жестоко убит, а впоследствии причислен к лику мучеников. Александр, напротив, выполнил все требования правителя Улуса Джучи и был в итоге причислен к лику благоверных князей.

Казалось бы, Православная церковь поступает непоследовательно и даже – в случае с Александром Невским – не вполне канонически корректно. Однако это не так. Дело в том, что и тот, и другой князь своими деяниями укрепили Русскую православную церковь. Михаил Черниговский продемонстрировал подвиг физического самопожертвования во имя преданности христианской вере. Александр Невский показал подвиг духовного смирения перед жестокими требованиями монгольского правителя – во имя спасения Руси от угрозы альянса с католиками, неизбежного в том случае, если бы Александр вдруг решил, опираясь на поддержку Рима, бросить монголам вызов.

Однако здесь приходится всё же напомнить, что в случае с прославлением древнерусских князей речь шла о спасении души, достигаемом посредством тех или иных праведных земных деяний. В случае же с эко-повесткой формально речь идёт о достижении сугубо материальных и очень практических целей. Но, как выясняется, в реальности и здесь ключевой оказывается не столько «земная прагматика», сколько душевная, а лучше даже сказать, духовная интенция. И именно поэтому, в частности, основанная на прогностической вере тема борьбы с изменением климата звучит на порядок набатнее, чем основанная на опытном знании вполне «земная» тема борьбы с замусориванием планеты.

VI

Таким образом, беспристрастный анализ актуальной борьбы за экологическую безопасность подводит к итоговому заключению о том, что в основе экологически безопасного поведения современного человека по большей части лежат не какие-то объективно установленные наукой факты и закономерности, но личные убеждения идейно-нравственного характера, которые оказываются типологически в большей степени близкими к вере (в широком смысле этого слова), нежели к знанию.

Однако это отнюдь не делает актуальную эко-повестку менее общественно и политически значимой. Точно так же, как наличие различных версий одной и той же религии («ересей») отнюдь не делает веру слабее, а напротив, сообщает ей в глазах и сердцах её приверженцев ещё большую эмоциональную возвышенность и экзистенциальную значимость.

Тем более, что, несмотря на все разночтения в интерпретации «символа веры», у его адептов всегда есть единое понимание главного – того, что является в рамках данного правильного вероучения ключевым. В данном случае – это неуклонное стремление что-то запретить или предписать, причём, как правило, не во имя достижения конкретного результата здесь и сейчас, а во имя наступления благотворных последствий в глобальном масштабе и неопределённом будущем. Достижение же локальных прагматических результатов «здесь и сейчас» играет в рамках глобальной эко-повестки сугубо вторичную роль.

Иными словами, цель глобальной эко-повестки – сформировать идейно обоснованное экологичное, то есть, говоря языком церкви, праведное, основанное на самоограничениях, самопожертвованиях и прочих малых и больших «подвигах веры», поведение человека.

Мария Гельман пишет об этом прямо:

«Вся наша жизнь состоит из привычек, которые мы годами неосознанно копим – и привычку покупать всё в пластиковый пакетик тоже. Для того, чтобы сформировать новую привычку, в среднем нужно 66 дней. Не ругайте себя, если сразу всё не получается, приходите к этому постепенно. Возможно, проблема не в вас, а в системе, которая пока не предлагает решения для востребованных проблем. Помните: спрос рождает предложение, и любое частное действие может стать началом изменений на системном уровне»[382].

Таким образом, борьба за экологическую безопасность позиционируется как нечто большее, чем просто набор эко-разумных поступков. А именно, как то, что позволяет человеку почувствовать себя сопричастным чему-то большему, чем он сам. То есть благотворному изменению окружающего мира «на системном уровне». Как нетрудно заметить, в данном случае перед нами вновь – скорее религиозно-эмоциональный, нежели научно-рациональный тип поиска смыслов и мотиваций.

Единосущность новой «прогрессивной религии»

Аркадий Пластов. Колхозный праздник (1937)

В том, что перед нами – не несколько разных квазирелигий, но цельный неототалитарный концепт, в который с некоторых пор «обратился» на Западе левый либерализм и все части которого, несмотря на их логические и содержательные внутренние противоречия, плотно спаяны воедино эмоциональным магнетизмом, – убедиться несложно.

Достаточно проанализировать, к примеру, весьма характерный в этом плане модальный публицистический текст двух американских философов – Стивена Надлера и Лоуренса Шапиро «Когда за отказом от вакцины стоит не глупость, лекарством может стать философия», опубликованный в израильском издании The times of Israel[383].

Стивен Надлер и Лоуренс Шапиро на рекламном стикере их совместной книги «Когда хорошим людям случается плохо мыслить: как философия может спасти нас от самих себя»

Тем, у кого в багаже – опыт обучения в советских средних и высших учебных заведениях, не составит, думаю, труда увидеть, что метод доказательства своей концептуальной правоты, которым воспользовались авторы этой статьи, очень схож с тем, который применил В. И. Ленин, утверждая научную истинность марксизма. С той лишь разницей, что Ленину для этого понадобилась по сути всего одна фраза: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно»[384]. Авторам же указанной публикации (к радости тех, кто рассматривает её как источник по реконструкции нюансов современного неототалитарного мировоззрения) – потребовалось более тысячи слов.

Так же, как Ленин в цитированном афоризме, авторы статьи с одной стороны декларируют научную безупречность и «доказанность жизнью» тех истин, к которым они апеллируют, а с другой стороны – в качестве подтверждения используют не аргументы и факты, но, – как, собственно, и «положено» в рамках идеократического нарратива, – исключительно оценочные суждения и метафоры. Цель статьи Надлера и Шапиро – уличить сомневающихся в необходимости вакцинации в их ментальной ущербности. При этом, как мы увидим, данный материал выходит за рамки собственно медицинской проблематики, превращаясь в своего рода этико-догматическое послание.

Религиозно-фундаменталистский по духу и по стилистике характер данного текста символически подчёркивается первым же его абзацем. В нём приводится – притом в качестве показательного и позитивного – пример того, как раввин-хареди Бен-Цион Муцафи выгнал со своей лекции одного из слушателей из-за несогласия последнего с вакцинацией против SARS-CoV-2, обвинив своего ученика в том, что тот сошёл с ума[385].

Из другого источника известно, что Бен-Цион Муцафи, считающийся «одним из наиболее влиятельных знатоков Торы в среде религиозных сефардов», ранее уже сравнивал ковид-диссидентов с убийцами, а их молитвы называл «мерзостью», призывая ультра-ортодоксов «прививаться и выполнять распоряжения минздрава». В частности, Муцафи распорядился, чтобы из молитвенной группы (миньяна) исключались люди, не носящие маски:

«Их молитвы – мерзость, потому что они вредят другим».

На сей раз, услышав замечание своего ученика по поводу прививок, «раввин Муцафи был особенно резок:

“6500 человек умерли – мало? Хватит пудрить мозги! <…> Так может говорить только сумасшедший, <…> Да, я утверждаю, что ты сошёл с ума. Давай, брысь отсюда! Ты неверный! Ты преступник…“».

В ответ ученик сказал, что не хотел бы превращения израильтян в «лабораторных крыс для опытов», намекнув на то, что в Израиле первыми в мире начали делать бустерные прививки, не дожидаясь одобрения FDA (Агентства Минздрава и социальных служб США) и других международных структур. И добавил, что народ Израиля «хранит Всевышний», а не вакцинация. В ответ на что услышал от раввина:

«Ступай в психушку, там много тебе подобных»[386].

Надлера и Шапиро данная скандальная история, казалось бы, далёкая от собственно медицины, а тем более от философии, привлекла не только тем, что в ней «на стороне науки» выступил религиозный ортодокс, притом в присущей ему стилистике догматической нетерпимости. На позитивные размышления Надлера и Шапиро вдохновило то, что Бен-Цион Муцафи уличил своего ковид-диссидентствующего ученика не в неправоте или глупости, а именно в сумасшествии.

Мысль ортодоксального раввина о ментальной ущербности людей, не согласных с вакцинацией, показалась авторам точной и весьма продуктивной. И хотя далее они предложили несколько иную интерпретацию данной ущербности, сам подход к оппонентам как заведомо не правым в силу их духовной недостаточности (из христианского словаря такая недостаточность хорошо известна под именами «одержимости бесом», «впадения в ересь» и т. д.) оказывался развитием исходного тезиса, выдвинутого раввином:

«Мы предоставим религиозным властям решать, является ли этот человек, как провозгласил раввин, “еретиком”. И только психиатр может определить, является ли этот человек, как обвинительно заключил раввин, “сумасшедшим”. Однако не нужно быть раввином или психиатром, чтобы понять: этот человек в каком-то смысле ущербен. Конечно, он может быть просто глупым – слишком слабоумным, чтобы понять богатство доказательств, подтверждающих эффективность вакцины и её безопасность. Однако мы предпочитаем другой диагноз. По нашему мнению, этот человек, скорее всего, страдает гораздо более распространённым недугом – эпистемическим упрямством»[387].

Итак, не будучи, как и раввин Муцафи, психиатрами и вообще врачами, Надлер и Шапиро решили построить анализ воззрений своих оппонентов, выступающих против вакцинации, на диагностировании их как когнитивно ущербных людей, страдающих особым недугом, именуемым эпистемическим упрямством, под которым понималась патологически злостная неспособность добывать и принимать истинное знание.

И хотя у противников вакцинации накоплен изрядный арсенал хотя бы внешне рациональных аргументов (вроде того, который привёл ученик раввина – о преждевременности бустерной вакцинации, ещё не одобренной FDA), исходное диагностирование этих оппонентов как людей ментально ущербных – больных эпистемическим упрямством, делает аргументированную полемику с ними по существу не только излишней, но и невозможной: спорить с умственно ущербными – значит самому опускаться на их ущербный уровень.

Далее авторы пояснили, что считают всех критиков вакцинации ментально ущербными по той причине, что грамотно мыслящий человек (в качестве примера авторы привели себя) попросту обречён в данном случае приходить к единственно верным выводам. Ведь упомянутое выше «богатство доказательств, подтверждающих эффективность вакцины и её безопасность», столь аксиоматично, что уже не требует хотя бы краткого их упоминания при обличении саморазрушительной позиции умственно ущербных людей – эпистемических упрямцев:

«В нашей области философии термин “эпистемология” относится к изучению знания и обоснования. <…> Такая теория объяснит, почему некоторые убеждения оправданы, а некоторые нет, а также почему некоторые истинные убеждения квалифицируются как знание, а другие – нет. Хотя многие вопросы эпистемологии стали слишком абстрактными и техническими, <…> почти каждый человек может оценить важность доказательств для обоснования убеждений. Мы все можем или должны признать, что чайные листья или печенье с предсказанием являются плохими причинами для того, чтобы во что-то верить, в то время как тщательные эксперименты или показания экспертов являются вескими причинами.

Эпистемически упрямый человек отказывается приспосабливать свои убеждения к имеющимся доказательствам. Например, они продолжают верить, что вакцина COVID-19 опасна, несмотря на множество доказательств обратного. Как правило, вина заключается не в незнании фактов – нужно было бы жить в глубокой яме, чтобы не подвергаться широко распространённым сообщениям об опасности коронавируса и эффективности и безопасности вакцины, – а в упорном отказе воспринимать факты как отрицание того, во что хочется верить»[388].

В этих пассажах Надлера и Шапиро обращает на себя внимание обилие суггестивно повторяющихся, по типу произнесения мантр или НЛП, оценочных слов, всякий раз не подкрепляемых никакой фактурой. При этом ясно, что конкретные факты и аргументы не приводятся не из-за ограниченности объёма статьи (для оценочных рефренов места в ней, как мы видим, хватает), а по причине того, что цель данного публицистического текста вовсе не научная. Она скорее может быть обозначена как нравственно-проповедническая или тоталитарно-пропагандистская, поскольку заключается не в том, чтобы логически и фактологически переспорить оппонента, а в том, чтобы чисто оценочно «обличить еретика», или инакомыслящего, одним словом, «религиозного отщепенца», противопоставив его «правоверному большинству». Тот факт, что «еретиков» при этом аттестуют как больных, не должен вводить в заблуждение. Речь идёт именно о больных упрямцах, то есть о зловредных и даже опасных людях. Причём даже более опасных, чем та болезнь, от которой они отказываются превентивно лечиться. Ведь, индивидуально бойкотируя вакцинацию, эти люди срывают план всеобщего спасения:

«Эпистемическое упрямство – это своего рода болезнь и, возможно, даже более опасная, чем COVID-19. Да, COVID-19 слишком часто приводил к летальному исходу. Но эпистемическое упрямство – это сила, движущая сопротивлением тем самым вакцинам, которые предотвратили бы эти смерти»[389].

Однако далее выясняется, что фундаментальная опасность эпистемических упрямцев подрывом общественного здоровья в связи с эпидемией COVID-19 не исчерпывается. Злостная болезнь этих людей носит системный характер, что и делает их особо опасными. Они бросают вызов не только массовой вакцинации, но по сути вообще всей современной религии прогресса, всем её базовым догматам и постулатам. Вот как пишут об этом прогрессивные философы Надлер и Шапиро:

«Более того, эпистемическое упрямство проявляется по целому ряду вопросов первостепенной важности. Здесь, в Соединённых Штатах Америки, мы видим эпистемическое упрямство, лежащее в основе настойчивых, но явно абсурдных заявлений о том, что выборы были “украдены” у Дональда Трампа. То, что последние президентские выборы были честными и что Трамп проиграл, не вызывает сомнений. Основания полагать, что Байден победил на президентских выборах, неопровержимы. Те, кто отрицает этот результат, как и те, кто выступает против вакцины COVID-19, вероятно, не глупы. Скорее, они иррациональны в том, что, сильно введённые в заблуждение циничными и своекорыстными политиками и учёными мужами, они просто отказываются верить выводу, на который так ясно указывают доказательства. Ими управляет не разум, а желание или страсть. Они просто хотят верить, что Трамп победил на выборах, и именно это желание, а не доказательства, лежит в основе их веры».

И вновь – голые оценки вместо доказательства корыстности (а не бескорыстной приверженности иной точке зрения) учёных мужей, цинично манипулирующих сознанием эпистемических упрямцев, а также вместо критического разбора по существу хотя бы некоторых из тех аргументов, которые считают политически убедительными сторонники Дональда Трампа. Например, о том, что многие ведущие СМИ[390], а также крупнейшие монополисты в информационной области – т. н. Big Tech – играли в ходе избирательной кампании не столько информационную, сколько цензурно-пропагандистскую роль, о чём заявлял сам Трамп и писали американские медиа[391].

Но вместо аргументированной критики взглядов оппонентов Надлер и Шапиро продолжают разоблачать феномен эпистемического упрямства как всеохватный и потому особо опасный. И предсказуемо переходят к ещё одной культовой квазирелигиозно-неототалитарной теме – борьбе с изменением климата. Как и все прочие, эта тема представляется эпистемически подкованным философам предельно ясной, прозрачной и бесспорной:

«Мы видим такое же эпистемическое упрямство в отрицании изменения климата. Могут ли данные исследований и многие компьютерные модели, показывающие влияние ископаемого топлива на климат, быть ошибочными? Могут ли сообщения о таянии ледников, повышении уровня моря и необычайно высоких температурах быть мистификацией? Эпистемически упрямые люди могут быть очень изобретательными в придумывании историй, отрицающих доказательства. Это просто ещё один симптом их болезни»[392].

Здесь, правда, к субстанциональному упрямству многих эпистемически ущербных людей добавляется ещё и их материально мотивированная ангажированность:

«Они [упрямцы, – Д. К.] останавливаются на предположении, в которое хотят верить (может ли быть совпадением, что отрицание изменения климата сильнее среди тех, кто живёт в государствах, добывающих нефть или уголь?), и отказываются принимать доказательства обратного»[393].

И вновь, как мы видим, – вместо аргументов и фактов – оценки и риторические восклицания, усиленные очередным переходом на личности оппонентов. Притом что, как уже не раз отмечалось выше, антропогенность глобального потепления, как и само оно, по сей день – всего лишь гипотезы, никем пока научно не доказанные.

Всё это отнюдь не смущает борцов за просвещение и против обскурантизма, переходящих далее к кульминационной части своего текста – практической, посвящённой ответу на вопрос о том, как же именно следует поступать с общественно опасными еретиками – эпистемическими упрямцами. Надлер и Шапиро предлагают своего рода воспитательно-исправительное ноу-хау, заключающееся в лечении данного недуга посредством занятий философией:

«Что мы можем сделать, чтобы вылечить эпистемическое упрямство? Хороший первый шаг – просто признать его существование и его отличие от других недостатков, таких, как невежество и глупость. В конце концов, нет простого лекарства от глупости. Как философы и учёные, мы возлагаем наши надежды на образование. Обучение философии – и чем раньше человек знакомится с ней, тем лучше, – может только углубить понимание того, как работают рассуждения, чем хорошие доказательства отличаются от плохих, как предпосылки подтверждают вывод и как формировать и поддерживать убеждения (или отказываться от их поддержки) рациональным способом. Помимо этих основных эпистемологических концепций, философия также даёт другой вид мудрости. Мы можем узнать из философии, что значит жить осознанной жизнью – жизнью, в которой человек берёт на себя труд выяснить, что он действительно знает и чего не знает, жизнью эпистемологического смирения, отражающей ценности, которые ведут не только к личной самореализации и невозмутимости (а не к негодованию и ненависти), но и к разумным подходам к социальным и политическим проблемам»[394].

Данное рассуждение, воспевающее образование, философию и научную добросовестность как самых надёжных гарантов против невежества, глупости и эпистемического упрямства, однако при ближайшем рассмотрении в очередной раз оказывается не чем иным, как суггестивным НЛП-шным заклинанием, игнорирующим реальные факты и по этой причине как бы опровергающим само себя.

Дело в том, что среди философов, притом гораздо более известных и влиятельных, чем уважаемые Надлер и Шапиро, есть не только активные сторонники запретительно-регламентационных форм борьбы с пандемией и даже их усиления, как упоминавшийся выше Питер Сингер[395], но и последовательные их противники, как, например, также уже упомянутый в этом контексте Джорджо Агамбен. Трудно предположить, что Надлер и Шапиро не слышали о многочисленных «ковид-диссидентских» текстах Агамбена или что они отказывают Агамбену в звании профессионального философа, способного отличать хорошие доказательства от плохих и жить осознанной жизнью. Скорее, перед нами просто в очередной раз – не научный и даже не научно-популярный пассаж, но фрагмент прогрессивно-религиозной проповеди, в которой нет места сомнениям, рассуждениям и даже оговоркам, а есть место лишь назидательным притчам и суггестивным заклинаниям.

Словом, в версии Надлера и Шапиро философия начинает заниматься «лечением», а по сути агрессивной социальной пропагандой, когда под видом «умения отличить достоверное от ложного» людям прививается навык восприятия официозного идейного мейнстрима как единственно и абсолютно достоверного. И всё это, разумеется, из самых добрых и прекрасных «новорелигиозных» побуждений, нацеленных на спасение человечества от угрожающих ему со всех сторон смертельных опасностей.

Впрочем, сами авторы теории лечения «антиваксерства» философией допускают, что их идея может показаться многим не слишком убедительной. Однако Надлера и Шапиро это не особо смущает, поскольку правильно мотивированное и ценностно ориентированное деяние – в данном случае их прогрессивно-философская проповедь, – подобно глубоко прочувствованной молитве, способно привести к цели. А именно, дать надежду на чудо – всеобщее исцеление от эпистемического упрямства, а следовательно, и от пандемии:

«Мы признаём, что некоторые люди отвергнут наше лечение эпистемического упрямства как безнадёжно наивное. Может ли философия действительно изменить, даже улучшить умы? Это хороший вопрос, на который наши пятьдесят с лишним лет обучения студентов-старшекурсников готовят нас к ответу. Да, это возможно. Даже если вы сомневаетесь в этом, каждый должен быть готов признать, что необходимо что-то предпринять для борьбы с эпидемией эпистемического упрямства, которая усугубляет медицинскую пандемию, уже второй год уносящую жизни и вызывающую экономический хаос. Образованность, особенно в том, что значит быть рациональным человеком, даёт нам наилучшую надежду»[396].

Изобразительной метафорой идеи своеобразного философско-просветительского «вакцинирования», предложенного авторами статьи в качестве спасительной меры против эпидемии эпистемического упрямства, стала иллюстрация к данной публикации, как представляется, очень тонко и иронично подобранная редакцией сайта:

Культурный код и апофеоз либеральной демократии: что, когда и почему пошло не так?

I

Если попытаться суммировать и обобщить сказанное выше, придётся признать, что в начале XXI века Запад как цивилизационное целое решил бросить вызов своим правовым культурно-историческим основам. А именно, догматам о неприкосновенности личности, неприкосновенности её социально-правового статуса и неприкосновенности частной собственности.

Напомню, что эти основы либеральной «цивилизации права», восходившие к древнегерманскому институту своего права, институционально утвердились ещё в эпоху Средневековья:

«Само понятие свободы, или вольности, широко распространившееся в эпоху коммунальных революций, прежде всего означало право, “своё право”, под которым горожане, вслед за феодалами, понимали неотчуждаемость своего имущества и неприкосновенность социального статуса личности. Принадлежность же к той или иной корпорации (городская община, купеческая гильдия, университет и т. д.) гарантировала охранение этого права»[397].

Средневековый город. Книжная миниатюра XV века

В дальнейшем указанные основы продолжали системно и институционально развиваться. Правовой статус личности, который сумели утвердить европейцы, гарантировал их от легитимного произвола со стороны власти (характерного для подавляющего большинства других цивилизаций):

«Важно подчеркнуть, что западное феодальное право ограждало собственность и личность индивида не только от посягательства со стороны других частных лиц (это являлось функцией права практически любого цивилизованного общества), но и от покушений на них со стороны королевской и сеньорской власти, полномочия которых, таким образом, оказывались ясно очерченными»[398].

В итоге европейская / западная цивилизация на протяжении всех полутора тысяч лет своей истории неизменно демонстрировала политическую яркость и социокультурную динамичность, позволившую ей не только во многих отношениях вырваться вперёд, по сравнению с другими цивилизациями и культурами, но и волей-неволей увлечь их за собой по пути непрерывного социокультурного прогресса.

Цивилизационная формула Запада при этом, несмотря на исторические «зигзаги» и вызовы, с которыми европейская цивилизация сталкивалась в течение всего этого времени, оставалась неизменной и сводилась к краеугольному для либерализма понятию:

«Это – свобода. Но свобода не как некая мистическая абстракция или осознанная необходимость, а свобода как право, дающее определённые социальные гарантии неприкосновенности личности, её статуса и собственности»[399]; «Впервые возникнув в недрах западного общества, где её носителями явились, прежде всего, феодальные сеньоры, эта свобода создала благодатную почву для развития средневековых городов, торговли и производства, и в неменьшей степени – научной мысли и искусства. За эту свободу шли на борьбу с феодальными сеньорами горожане эпохи коммунальных революций. За её расширение и упрочение выступала буржуазия нового времени. Придя к власти и установив твёрдые политические гарантии соблюдения частноправовых интересов, она сделала капиталистическое развитие исторически необратимым»[400].

Когда мы с моим учителем – известным петербургским медиевистом Юрием Павловичем Малининым писали эти строки в начале далёких 1990-х, мы оба были убеждены в том, что характеризуем устойчиво развивающийся культурно-исторический проект: правовой в своей основе и не способный к антилиберальной «эволюции вспять», – тем более не под влиянием авторитарных устремлений правительственной власти, но под мощным напором тоталитарных трендов, повсеместно и спонтанно пробивающихся «снизу», со стороны самого западного социума.

Юрий Малинин (1946–2007)

Сегодня вопрос о необратимости либеральной эволюции Запада (не говоря уже о других цивилизационных пространствах современного мира), как следует из фактологического материала, проанализированного в настоящей работе, вновь становится актуальным и отнюдь не риторическим. Для того, чтобы убедительно ответить на этот вопрос, а также понять, есть ли у Запада и у мира в целом в XXI столетии шанс на «детоталитаризацию», и если есть, то с чем именно он связан, следует прежде всего уяснить истоки той «эволюции вспять», которая приключилась со «свободным миром» в текущем столетии.

Почему Запад во главе со своим культурно-политическим локомотивом последних ста лет – Соединёнными Штатами Америки – из светоча разума и свободы вдруг превратился в пространство карикатурного (но от этого не менее устрашающего) идеократического мракобесия и системных гонений на права человека, ещё вчера казавшиеся институционально неотъемлемыми, и прежде всего – на свободу слова? И почему слово прогресс, а вместе с ним практически весь либерально-демократический лексикон в исторически короткий отрезок времени претерпели радикальную «оруэлловскую» трансформацию, когда практически все ключевые понятия – такие, как свобода, право, демократия, угнетение, насилие, принуждение, дискриминация и многие другие – по сути вывернулись наизнанку?

В какой момент культ безопасности, подобно Тени из одноимённой сказки Андерсена, не просто подсидел и подменил собой прежний культ свободы, но ещё и похитил его имя, потребовав признать себя «культом новой свободы»? Что же именно, когда именно и почему именно пошло не так?

II

Начать придётся с того, что по историческим меркам ещё совсем недавно, всего 30+ лет назад, Запад, подобно Борису Годунову из одноимённой пушкинской пьесы, мог произнести, – притом с куда большим внутренним спокойствием, чем несчастливый царь Борис, – сакраментальное: «Достиг я высшей власти»[401]. И весь мир в ту пору с почтением внимал этой исполненной царственного великодушия цивилизационной гордыне «свободного мира». И с предельно серьёзным выражением лица зачитывал текст, воспринимавшийся как своего рода Декларация либеральной демократии, восторжествовавшей к концу XX века окончательно, бесповоротно и – в самом недалёком будущем – повсеместно.

Этой негласной «Декларацией свободного мира» стала опубликованная в 1989 г., в самый разгар горбачёвской Перестройки и в канун крушения СССР (казавшегося в тот момент последним серьёзным конкурентом и врагом «свободного мира»), американским политологом Фрэнсисом Фукуямой статья, которая называлась: «Конец истории?»[402]. В ней автор объявлял всю предшествующую историю человечества своего рода подготовительным историческим этапом к наступлению всемирной постистории, под которой понималось что-то вроде «Тысячелетнего царства либеральной демократии», неизбежно, как казалось Фукуяме, наступающего по итогам «Армагеддона», в ходе которого Силы Добра, как им и было положено, одолели Силы Зла:

«Исчезновение марксизма-ленинизма сначала в Китае, а затем в Советском Союзе будет означать крах его как жизнеспособной идеологии, имеющей всемирно-историческое значение. И хотя где-нибудь в Манагуа, Пхеньяне или Кембридже (штат Массачусетс) ещё останутся отдельные правоверные марксисты, тот факт, что ни у одного крупного государства эта идеология не останется на вооружении, окончательно подорвёт её претензии на авангардную роль в истории. Её гибель будет одновременно означать расширение “общего рынка” в международных отношениях и снизит вероятность серьёзного межгосударственного конфликта»[403].

И хотя Фукуяма отмечал, что в мире ещё оставались народы и пространства, представлявшие собой своего рода реликты истории, вперёд всё более уверенной поступью шли те, кто уже вступил в пространство постистории, то есть либеральной демократии, навсегда:

«Это ни в коем случае не означает, что международные конфликты вообще исчезнут. Ибо и в это время мир будет разделён на две части: одна будет принадлежать истории, другая – постистории. Конфликт между государствами, принадлежащими постистории, и государствами, принадлежащими вышеупомянутым частям мира, будет по-прежнему возможен. <…> Палестинцы и курды, сикхи и тамилы, ирландские католики и валлийцы, армяне и азербайджанцы будут копить и лелеять свои обиды. Из этого следует, что на повестке дня останутся и терроризм, и национально-освободительные войны. Однако для серьёзного конфликта нужны крупные государства, всё ещё находящиеся в рамках истории, но они-то как раз и уходят с исторической сцены»[404].

Любопытно, что находившийся в действительности при смерти СССР Фукуяма отнюдь не рассматривал как исчезающую державу. Напротив, он полагал, что у этой страны есть все шансы вступить в пространство постистории и, под руководством США и Запада в целом, приложить усилия к созданию всемирного государства, обречённого на внутренний мир и всеобщее счастье:

«Наше будущее зависит <…> от того, в какой степени советская элита усвоит идею общечеловеческого государства. Из публикаций и личных встреч я делаю однозначный вывод, что собравшаяся вокруг Горбачёва либеральная советская интеллигенция пришла к пониманию идеи конца истории за удивительно короткий срок; и в немалой степени это результат контактов с европейской цивилизацией, происходивших уже в послебрежневскую эру. “Новое политическое мышление” рисует мир, в котором доминируют экономические интересы, отсутствуют идеологические основания для серьёзного конфликта между нациями и в котором, следовательно, применение военной силы становится всё более незаконным. Как заявил в середине 1988 г. министр иностранных дел Шеварднадзе: “…Противоборство двух систем уже не может рассматриваться как ведущая тенденция современной эпохи. На современном этапе решающее значение приобретает способность ускоренными темпами на базе передовой науки, высокой техники и технологии наращивать материальные блага и справедливо распределять их, соединёнными усилиями восстанавливать и защищать необходимые для самовыживания человечества ресурсы”»[405].

Не менее любопытно и то, что мировой ислам Фукуяма рассматривал как уходящую историческую силу, не способную хоть сколь-нибудь внушительно противостоять прогрессивным силам постистории:

«Теократическое государство в качестве политической альтернативы либерализму и коммунизму предлагается сегодня только исламом. Однако эта доктрина малопривлекательна для немусульман, и трудно себе представить, чтобы это движение получило какое-либо распространение»[406].

Обосновывая тезис о наступившем либерально-демократическом конце истории, Фукуяма задавал ключевой вопрос (который в контексте всего им сказанного оказывался скорее риторическим):

«Действительно ли мы подошли к концу истории? Другими словами, существуют ли ещё какие-то фундаментальные “противоречия”, разрешить которые современный либерализм бессилен, но которые разрешались бы в рамках некого альтернативного политико-экономического устройства? <…> Мы не будем разбирать все вызовы либерализму, исходящие в том числе и от всяких чокнутых мессий; нас будет интересовать лишь то, что воплощено в значимых социальных и политических силах и движениях и является частью мировой истории. Неважно, какие там ещё мысли приходят в голову жителям Албании или Буркина-Фасо; интересно лишь то, что можно было бы назвать общим для всего человечества идеологическим фондом»[407].

Ответ на заданный вопрос звучал более чем определённо:

«…многие войны и революции совершались во имя идеологий, провозглашавших себя более передовыми, чем либерализм, но история в конце концов разоблачила эти претензии»[408].

Никаких иных вариантов постистории, кроме общемирового и либерально-демократического, Фукуяма, вслед за русским эмигрантом первой волны – философом-неогегельянцем Александром Кожевым, не рассматривал:

Кожев стремился воскресить Гегеля периода “Феноменологии духа”, – Гегеля, провозгласившего в 1806 г., что история подходит к концу. Ибо уже тогда Гегель видел в поражении, нанесённом Наполеоном Прусской монархии, победу идеалов Французской революции и надвигающуюся универсализацию государства, воплотившего принципы свободы и равенства. Кожев настаивал, что по существу Гегель оказался прав. Битва при Йене означала конец истории, так как именно в этот момент с помощью авангарда человечества (этот термин хорошо знаком марксистам) принципы Французской революции были претворены в действительность. И хотя после 1806 г. предстояло ещё много работы – впереди была отмена рабства и работорговли, надо было предоставить избирательные права рабочим, женщинам, неграм и другим расовым меньшинствам и т. д., – но сами принципы либерально-демократического государства с тех пор уже не могли быть улучшены. В нашем столетии две мировые войны и сопутствовавшие им революции и перевороты помогли пространственному распространению данных принципов, в результате провинция была поднята до уровня форпостов цивилизации, а соответствующие общества Европы и Северной Америки выдвинулись в авангард цивилизации, чтобы осуществить принципы либерализма»[409].

Русско-французский философ Александр Кожев (1902–1968) – основоположник концепции «конца истории»

И далее следовали несколько кратких описаний и характеристик наступающей, наконец, повсеместно всемирной либеральной демократии:

«Появляющееся в конце истории государство либерально – поскольку признаёт и защищает, через систему законов, неотъемлемое право человека на свободу; и оно демократично – поскольку существует с согласия подданных»; «В общечеловеческом <…> государстве разрешены все противоречия и утолены все потребности. Нет борьбы, нет серьёзных конфликтов, поэтому нет нужды в генералах и государственных деятелях; а что осталось, так это главным образом экономическая деятельность»; «Мы могли бы резюмировать: общечеловеческое государство – это либеральная демократия в политической сфере, сочетающаяся с видео и стерео в свободной продаже – в сфере экономики»; «…политический либерализм идёт вслед за либерализмом экономическим – медленнее, чем многие надеялись, однако, по-видимому, неотвратимо. И здесь мы снова видим победу идеи общечеловеческого государства»[410].

Историко-детерминистские пассажи, своей прямолинейной инвариантностью напоминавшие историософию марксизма, только что потерпевшего цивилизационное фиаско, неожиданно венчала тревожно-меланхолическая «кода», возможно, призванная стилистически «уравновесить» предшествующие «слишком уверенные» предсказания:

«Конец истории печален. Борьба за признание, готовность рисковать жизнью ради чисто абстрактной цели, идеологическая борьба, требующая отваги, воображения и идеализма, – вместо всего этого – экономический расчёт, бесконечные технические проблемы, забота об экологии и удовлетворение изощрённых запросов потребителя. В постисторический период нет ни искусства, ни философии; есть лишь тщательно оберегаемый музей человеческой истории. Я ощущаю в самом себе и замечаю в окружающих ностальгию по тому времени, когда история существовала. <…> Признавая неизбежность постисторического мира, я испытываю самые противоречивые чувства к цивилизации, созданной в Европе после 1945 года, с её североатлантической и азиатской ветвями. Быть может, именно эта перспектива многовековой скуки вынудит историю взять ещё один, новый старт?»[411].

Последняя фраза, что очевидно, звучала не как реальное допущение иного вектора дальнейшего мирового развития, помимо постисторического, но как своего рода прощальная фигура вежливости в адрес безвозвратно ушедшего прошлого, напоминавшая сожаления зрелого и успешного мужа о романтизме его «мятежной юности», безвозвратно канувшем в Лету. И «куртуазные» финальные оговорки отнюдь не отменяли того главного, что стремился доказать Фукуяма всем своим текстом: а именно того, что под концом истории понимался именно «либеральный рай на земле», а отнюдь не то, что пророчил Михаил Салтыков-Щедрин в книге «История одного города», которая заканчивалась фразой, звучавшей почти так же, как заголовок статьи Фрэнсиса Фукуямы, только без вопросительно знака: «История прекратила течение своё»[412].

М. Е. Салтыков-Щедрин

Статья Фрэнсиса Фукуямы стала своего рода идеальным синопсисом Свободного мира и его исторических перспектив, какими они виделись на исходе XX столетия практически повсеместно, включая даже иные цивилизационные пространства, как, например, СССР (разве что за вычетом «чокнутых мессий», «мусульманских теократий» и разного рода «Албаний и Буркина-Фасо»).

Данная версия «большой либеральной веры» всецело удовлетворяла обеим ключевым психологическим потребностям «западного человека» (о том, почему именно эти экзистенциально-психологические потребности следует признать ключевыми, притом не только для западного человека, но для человека вообще, – подробнее будет сказано ниже).

Во-первых, предлагала ясную и оптимистическую картину будущего, притом, – как и положено идеологии, сложившейся в недрах христианизированного социума, – во всемирном масштабе. Во-вторых, гарантировала всем обитателям либерально-демократического пространства постистории бесспорную первосортность – в особенности, конечно, тем передовым сообществам, которые шли в авангарде постисторического процесса.

Фрэнсис Фукуяма

И вот, спустя десять с небольшим лет эта благостная картина глобальной либеральной утопии в одночасье рухнула. Причём вместо того, чтобы, с учётом случившихся вызовов, переформатироваться и «переиздаться» в новом переплёте, с исправлениями и дополнениями, стала последовательно вытесняться ново-тоталитарной утопией.

Что же это были за вызовы, которые не просто развенчали либерал-глобалистскую сказку о счастливом «конце истории», но не дали либерализму шанса найти обновлённые версии ответа на два ключевых вопроса: о надёжном будущем для всех и о бесспорной первосортности Запада как флагмана человечества?

III

На первый взгляд, фатальным толчком, сбившим Запад с устойчивого либерального маршрута, стала трагедия 11 сентября 2001 г., в одночасье похоронившая все фукуямовские прогнозы и обозначившая начало глобального противостояния свободного мира с одной стороны – и «международного терроризма» с другой. В самом деле: поступательное движение Запада в направлении нового авторитаризма (о котором подробнее говорилось выше), а затем и нового тоталитаризма под флагом борьбы за государственную и общественную безопасность стартовало именно тогда, а затем продолжило развиваться на протяжении последующих десятилетий.

Трагедия 11.09.2001 г. – самолёты под управлением террористов-смертников врезаются в «башни-близнецы» WTC на Манхеттене

Идеология Аль-Каиды[413] выглядела слишком дерзкой, слишком новой и слишком глобальной, чтобы казаться просто привычным для XX века национал-сепаратистским или религиозно-фундаменталистским идейно-политическим проектом радикального толка. Она звучала именно как цивилизационный вызов, за которым угадывалось нечто большее, чем просто «банальный» исламистский экстремизм. А именно, фундаментальное культурно-историческое отличие одних стран и народов / частей мира – от других, исключавшее или, как минимум, делавшее весьма призрачным грядущее (тем более скорое) построение общемирового либерально-демократического государства под эгидой США и Запада в целом. Или хотя бы превращение ООН в структуру, устойчиво поддерживающую – под той же эгидой – либеральную демократию «во всём мире». Словом, вместо обещанного «конца истории» случилось её властное продолжение, притом исполненное огня и крови и обещавшее быть долгим, если не вечным…

Это «открытие», о котором приверженцы цивилизационного подхода, впрочем, толковали уже более ста лет кряду, – в дальнейшем продолжило обрастать всё новыми подтверждающими его фактами и аргументами.

Боевой исламизм, объявивший священную войну США и либеральному Западу в целом, оказался вполне конкурентоспособной глобальной и притом адекватной актуальным запросам многих мусульманских сообществ идеологией, умело игравшей на их стремлении по факту не столько к «возрождению Халифата», сколько к локальному / региональному самоопределению и независимости[414], причём в соответствии со своими цивилизационными корнями, а не «под эгидой цивилизованного мирового сообщества».

В свою очередь, Россия и Китай, вопреки прогнозам Фукуямы и общим ожиданиям Запада, не только продолжили своё историческое движение в стороне от цивилизационного пространства либеральной демократии, но и не производили впечатление государств, испытывавших в связи с уклонением с «магистрального пути общечеловеческого развития» серьёзные проблемы, а тем более системный кризис.

Практически всё 20-летие нового века стало полосой нескончаемых военно-дипломатических неудач и провалов США и Запада в целом за пределами своего цивилизационного ареала. Не удалось – несмотря на отдельные военно-тактические успехи – задавить боевой исламизм. Не удалось преобразовать завоёванный Ирак в «стабильную успешную демократию». Не удалось превратить «арабскую весну» в триумфальное шествие либеральной демократии по просторам Ближнего Востока и Магриба. Не удалось «поставить на место» Россию и Китай, укротив их стремление к доминированию в пределах «своего» геополитического ареала. Не удалось «наладить» Южный Судан, «усмирить» Иран, «цивилизовать» Афганистан. И даже Венесуэла, которая «под боком», так и не превратилась в цивилизационного сателлита США. И т. д., и т. п. Даже внутри самого Запада в последнее время пошли явные геополитические трещины.

Статусные политики Евросоюза, особенно после спешного вывода войска США из Афганистана, заговорили о намерении наращивать собственные, отдельные от НАТО, вооружённые силы с целью добиться большей автономии в принятии решений в кризисных ситуациях и чтобы обозначить свою силу на мировой арене. Соответствующая концепция была рассмотрена на встрече министров обороны ЕС в Словении[415], а вслед за тем крупнейшая фракция Европарламента – Европейская народная партия (EPP) – предложила ЕС сформировать собственное военное подразделение. Всё это происходило несмотря на то, что ранее генеральный секретарь НАТО Йенс Столтенберг подверг резкой критике проект создания собственных вооружённых сил ЕС, назвав его опасным[416].

В свою очередь, США, Великобритания и Австралия объявили о создании AUKUS – трёхстороннего оборонного альянса. По мнению военного обозревателя Павла Фельгенгауэра, целью альянса AUKUS является сдерживание возможной агрессии со стороны КНР:

«Австралийский ВМФ вместе с союзниками должен предотвратить прорыв мощного китайского флота в Индийский океан в случае военного конфликта в регионе. Прежде всего – с индийским ВМФ, который готовится именно к такому возможному генеральному морскому сражению с КНР, покупая боевые корабли в РФ, включая переделанный авианосец “Адмирал Горшков”. Индийцы даже взяли в аренду нашу атомную подлодку “Нерпа” проекта “Щука-Б” и назвали Chakra»[417].

Создание альянса AUKUS сопровождалось громким дипломатическим скандалом, связанным с аннулированием контракта Австралии с Францией на строительство 12 многоцелевых дизель-электрических подлодок[418]. Евросоюз в этом конфликте «континентальной» Франции с «атлантистами» – США и Австралией заявил о своей поддержке Франции. Таким образом внутри «свободного мира» прочертилась ещё одна линия группового размежевания.

Всё это, конечно же, отнюдь не симптомы пробуждения «евро-континентальной» или «аноглосаконско-атлантистской» мощи, а скорее сигнал углубляющейся эрозии единой наднациональной либерально-демократической идентичности стран Запада (которая ещё не так давно представлялась чуть ли не вечной) и становления в мировом масштабе новых межцивилизационных конфигураций. Причём таких, в рамках которых отдельные либерально-демократические страны, – вместо того, чтобы, как это виделось 30 лет назад, «глобально доминировать», – партнёрски взаимодействуют как друг с другом, так и с иными международными акторами, ситуативно блокируясь по принципу «враг моего врага в настоящем – мой друг, даже если в прошлом и будущем он – мой враг».

Верховный представитель Евросоюза по иностранным делам и безопасности Жозеп Боррель признал в этой связи, что происходящие на международной арене события могут привести к общему снижению роли ЕС:

«Во-первых, мы наблюдаем всё возрастающую реакцию на рост и активизацию Китая, хорошей иллюстрацией чего является создание AUKUS».

(при этом в разговоре с Марис Пейн – министром иностранных дел Австралии – Боррель выразил сожаление, что новое партнёрство не включило в себя страны ЕС[419]).

Жозеп Боррель

Марис Пейн

Во-вторых, как вызов Евросоюзу Боррель оценил «многополярную динамику» в мире и, в частности, указал на Россию и другие силы, стремящиеся расширить сферу влияния на региональном и глобальном уровнях:

«Довольно часто они действуют в ущерб ценностям и интересам ЕС, как мы это наблюдаем в Сирии, Ливии, Мали и других странах».

Ответом ЕС, по словам Борреля, должен стать «Стратегический компас» – общая линия Евросоюза в области обороны и безопасности на ближайшие 10 лет на основе военно-политической консолидации ЕС как единого целого[420].

Однако можно ли считать крах сказки о «конце истории» и факт столкновения Запада на протяжении текущего столетия с множественными вызовами со стороны нелиберальных культур и цивилизаций главной причиной произошедших культурно-политических трансформаций внутри самого Запада? То есть причиной, во-первых, утраты «свободным миром» внутренней сплочённости и веры в себя, а во-вторых, подмены базовых либеральных ценностей – неототалитарными дискурсами и политикой усиливающегося госрегулирования общественной жизни?

Думается, нет. И вот почему.

IV

Вызовы, типологически схожие с вышеописанными, случались в истории Запада на протяжении минувшего столетия не раз. Однако либеральные демократии всякий раз сохраняли в целом свою идейно-политическую идентичность и внутреннюю консолидацию на базе первоочередной приверженности идеалам правовой свободы.

Сама по себе ситуация, когда либеральный Запад оказывался в состоянии военно-политического противостояния с враждебными ему цивилизациями, была в недавнем историческом прошлом едва ли не перманентной. Начиная с 1920-х гг. и вплоть до 1990-х, «свободный мир» практически непрерывно пребывал в ситуации системного противоборства с врагами. Причём не с разрозненными сетевыми террористическими группами, а с мощнейшими и очень агрессивными трансконтинентальными державными блоками – коммунистическим и нацистско-милитаристским.

Даже атака террористов на здания башен-близнецов и Пентагона 11 сентября 2001 г. не выглядит как типологически беспрецедентная. По степени неожиданности и по масштабу трагичности последствий она вполне сопоставима с атакой японской авиации на американскую военную базу Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 г. Однако в тот раз, столкнувшись с внезапной внешней агрессией, США отнюдь не пали духом и не утратили веру в себя, но наоборот, перешли не только в военную, но и в цивилизационную контратаку, сумев превратить остаток XX столетия в «век Америки». В итоге США стали восприниматься остальной частью человечества как самая успешная либерально-демократическая держава, в которой – особенно после успеха Движения за гражданские права в 1950–60-х гг., – оказались максимально полно гарантированы права и свободы её собственных граждан.

Что же касается ситуации масштабного разочарования в своих глобальных радужных надеждах, то и она не явилась для либеральных стран – и для США в первую очередь – чем-то исторически уникальным.

Так, весьма острыми были переживания американской общественности в связи с малоуспешными итогами национал-демократической и пацифистской дипломатии президента Вудро Вильсона в период после Первой мировой войны. Тогда, напомню, вместо воцарения «мира во всём мире» на базе демократии и свободного самоопределения народов, случились процессы, приведшие к возникновению двух гигантских и очень мощных антилиберальных цивилизационных центров – нацистско-фашистско-милитаристского в Европе и Азии и коммунистического в России.

Возможно, ещё более серьёзным было разочарование США и других стран Запада в связи с крахом романтических проектов американского президента Франклина Делано Рузвельта по созданию в лице ООН эффективной системы международного регулирования в интересах демократии и прав человека, – после того как оказалось, что на практике эти прекраснодушные проекты обернулись институционализацией «холодной войны», продолжавшейся затем на протяжении почти полувека.

Как нетрудно заметить, в обоих вышеупомянутых случаях США и другие либеральные демократии сталкивались с неожиданным появлением либо активизацией мощных и цивилизационно чуждых им внешних врагов. Но при этом ни в том, ни в другом случае (даже с поправкой на эпоху маккартизма) эти политические перемены и вызовы не влекли за собой разочарование широких масс американцев и жителей других либерально-демократических стран в базовых пунктах либерального Credo. В частности, в том, что ключевой для западного общества по-прежнему остаётся правовая свобода, а не какая-либо иная выступающая от её имени общественная ценность.

Таким образом, хотя атака террористов на башни-близнецы и нанесла по либерально-мессианскому сознанию в целом и американскому в особенности весьма чувствительный удар, чисто теоретически реакцией на это, а равно на все последующие события и процессы могла стать, как это случалось в прошлом не раз, новая мобилизация сил «свободного мира» перед лицом внешнего вызова и формирование очередной отредактированной версии «большой либеральной мечты».

Однако по каким-то причинам (о которых речь – далее) в текущем столетии американская и западная общественность в целом стали, и чем дальше, тем больше, склоняться совсем к иному формату самоощущения и самосознания, скорее демонстрирующему повышенную неудовлетворённость состоянием дел внутри самого Запада, а не вовне его. В конечном счёте этот тренд стал приобретать всё более выраженные антилиберальные (если понимать под либерализмом его классическую, так сказать, аутентичную версию) очертания и к концу второго десятилетия XXI века привёл к становлению феномена нового тоталитаризма, идущего не «сверху», от государства (как этот было в истории тоталитарных режимов XX века, которые, хотя и получали первоначальные импульсы «снизу», но в дальнейшем оформлялись как жёстко диктаторские и этатистские), а «снизу», из гражданских недр либерально-демократического общества.

Актуальный системно-антилиберальный вектор, как нетрудно понять, направлен не только против индивидуальных прав и свобод, но и против капитализма как базовой экономической модели Запада. Президент США Джо Байден в этой связи активно рассуждает на тему об «инклюзивной экономике»[421]. По его словам, вместо «акционерного капитализма» необходимо создать

«более инклюзивную систему, основанную на силе профсоюзов и сообществах “черных, коричневых и коренных американцев“, которые <…> были исключены из экономического процветания»[422].

Но «инклюзивный капитализм» – это примерно то же самое, что «социалистическая демократия», которая, как хорошо известно из истории, была не демократией, а диктатурой. Так же и с «инклюзивным капитализмом» – это по сути уже не капитализм, а социализм.

В истории США и Европы случались периоды, притом продолжительные, активного вторжения государства в сферу производства и распределения. В конечном счёте именно на этом была основана концепция «государства всеобщего благосостояния», ставшая в итоге для Запада общепризнанной.

Однако и «новый курс», и «шведская модель социализма», и другие опыты леволиберального регулирования экономики всё же не ставили под вопрос «акционерный капитализм» (то есть независимое от государства крупное предпринимательство) как таковой, а равно не предлагали сделать основной хозяйственной силой профсоюзы и сообщества цветных людей. В этом смысле риторика Байдена позволяет увидеть произошедшие в общественном сознании США структурные антилиберальные сдвиги.

Неототалитарный перевёртыш, которым оказывается по факту современный левый либерализм, заставляет некоторых людей, считающих себя аутентичными либералами, активно отмежёвываться от самого слова «либерализм», испорченного «новыми социал-пуританами».

Так, американский писатель, журналист и политический эксперт Бернард Голдберг, которого часто называли консерватором, ранее всегда пояснял, что считает себя традиционным либералом. В интервью одному из правых изданий в 2012 г. он уточнил:

«Я считаю себя старомодным либералом. Я либерал, каким были либералы, когда они были такими как Джон Ф. Кеннеди и <…> как Хьюберт Хамфри [вице-президент США при президенте Линдоне Джонсоне, – Д. К.]. Когда они были оптимистичными, полными энтузиазма и мейнстримными. Я не такой либерал, как сегодняшние либералы <…>: <…> они злые, противные, узколобые и не мейнстримные, а маргинальные»[423].

Бернард Голдберг

Однако в 2020 г., когда левая версия либерализма перестала быть маргинальной и стала мейнстримной, Голдберг заявил, что левые вынудили его перестать считать себя либералом и перейти на позиции консервативного либертарианства:

«Я считаю себя консерватором с принципами “живи и давай жить другим”… консервативным либертарианцем <…>. Теперь, даже когда я согласен с либералами по тому или иному вопросу, я больше не хочу быть в их команде. Я не только не принимаю их новую политику левого крыла, меня также раздражает их святая элитарность. Я больше не считаю себя либералом. Они бросили меня, а не наоборот. Теперь я консерватор. Не правый псих, просто консерватор с либертарианскими тенденциями»[424].

Ещё одним свидетельством того, что новейший левый либерализм, ставший по факту новым тоталитаризмом, всё дальше уходит от либерализма классического, является то, что, – несмотря на регулярно звучащие заявления об обратном, – новейшая неототалитарная повестка Запада всё больше отрывает его от принципов и практик международной открытости, делая его по факту всё более закрытым.

Плакат в поддержку «Закона о третьем поле» (Германия, 2018)

Под шум дискурсов об инклюзивности, деколониальности и необходимости регулярно принимать беженцев из стран Азии и Африки – по факту происходит всё большее отмежевание западного социума от всех прочих, «недостаточно прогрессивных». То есть не готовых отказаться от традиционного мира бинарных оппозиций, где есть мужское и женское, белое и чёрное, успешное и не очень, сильное и слабое, талантливое и бездарное, прекрасное и уродливое, святое и профанное, etc. – в пользу новейших прогрессивных конструктов, где есть только инклюзивно одномерное и «однообразно разнообразное». Как нетрудно понять, неототалитарный формат политкорректности, который сегодня утвердился в большинстве страна Запада, заведомо неприемлем для всех прочих культур, существующих за пределами новейшего Запада.

Иными словами, принимая к себе всё новые волны мигрантов (в надежде их со временем «культурно развить» и «перевоспитать» посредством инклюзивности и позитивной дискриминации), западное общество по факту перестаёт быть таким же свободным и открытым, каким было раньше. Вместо этого оно всё больше регламентируется изнутри и закрывается снаружи.

Таким образом, мы вновь возвращаемся к тому, что ключевую роль в появлении на Западе системного антилиберального «уклона» сыграло нечто куда боле значимое и неодолимое, нежели те или иные неудачи на глобально-дипломатических фронтах. Нечто такое, чего ранее в историческом опыте не было и что оказалось в начале XXI века не просто новым, но и по-настоящему глобальным и всеохватным.

Если воспользоваться поэтической метафорой из известного стихотворения Николая Олейникова 1927 г. «Карась» (пародии на «Смерть пионерки» Эдуарда Багрицкого), то вопрос, адресованный глобальному либерализму в связи со всем вышесказанным, прозвучит авангардистски-иронично:

«Что же вас сгубило, / Бросило сюда, / Где не так уж мило, / Где – сковорода?»[425].

V

Но для начала – небольшое структурно-психологическое отступление (кратко анонсированное выше).

Если забыть на время про пресловутую «пирамиду Маслоу», – где, вполне по-марксистски, животное начало в человеке выступает как «базис», а собственно человеческое – как «надстройка», – и попробовать вычленить базовые человеческие мотивационные «скрепы», без которых ни один человек не может обойтись, не рискуя душевно саморазрушиться, то их окажется всего две.

Во-первых, это императивная потребность в совладании со страхом перед неизвестностью, данным человеку «в наказание» за способность, в отличие от всех прочих тварей земных, понятийно мыслить о будущем: в первую очередь, – речь о страхе перед неизбежной смертью, за которой – «неизвестно что». Способ преодоления такого страха – один: обретение надёжного и релевантного (то есть общественно утверждённого) проекта оптимистического завтра, неважно – земного или небесного. Ещё философами античности было отмечено, что именно «страх смерти и смущение, вызываемое незнанием сущего»[426] подтолкнули человека к представлению о богах и к вере в них, то есть к религии. Особо следует подчеркнуть, что совладание со страхом перед грядущим предполагает выработку человеком убедительной веры или хотя бы «рабочей гипотезы» надёжного завтра не только для себя лично, но также для того социокультурного сообщества, в которое человек интегрирован и с которым себя базово идентифицирует.

Как бы ни стремился «гордо звучать» человек, каким бы ни считал себя индивидуалистом, он всё же – «муравей» и в мысленном отрыве от «муравейника» полноценным и надёжно гарантированным сознавать и ощущать себя не может. В новое время традиционные «небесные» религии оказались потеснены своими «земными собратьями» – идеологиями, которые в данном случае стали выполнять ту же функцию – обеспечивать как общество в целом, так и отдельных индивидуумов социально сертифицированным проектом «светлого завтра» – земного рая для наших детей, а если повезёт, то «немножко и для нас самих».

Во-вторых, это не менее императивная потребность в осознании своей личной и групповой первосортности. В зависимости от типа личности и её характера эта интенция колеблется в диапазоне между стремлением к абсолютному доминированию – и комфортом от причастности к «сообществу избранных» или, как минимум, хоть в чём-то особенных и успешных, «поцелованных Господом». Часто встречающийся у людей, особенно интеллектуально развитых, коммуникативный обычай отзываться о своей группе критически и даже подчёркнуто иронично не должен вводить в заблуждение. Ибо за этим внешним «самобичеванием» в реальности скрывается неистребимое желание, пусть даже таким парадоксальным способом, утвердить неслучайную значимость своей идентичности. Осознание же своей принадлежности не просто к тому или иному «не высшему» сословию (у непривилегированной группы вполне может иметься своя собственная гордость), а именно к категории «людей второго сорта», лишённой каких бы то ни было атрибутов позитивной особости / первосортности, для человека травматично и по сути нестерпимо. Как нетрудно понять, эту вторую фундаментальную психологическую потребность человека, – так же, как и ту, что связана с преодолением страха перед будущим, – на протяжении истории удовлетворяла (и продолжает удовлетворять в той мере, в которой существует в современном мире) – религия. Причём и в этом случае неважно, в каком обличье эта религия выступает – аутентичном, то есть церковном, или же модернизированном – то есть в костюме той или иной идеологии. Как «церковная», так и «светская» разновидности религии безапелляционно и легитимно объявляют всех своих адептов, независимо от их социального статуса и перипетий их личных судеб, единственно правоверными и, следовательно, единственно первосортными.

Разумеется, религия (или базовая идеология) может успешно решать обе эти важнейшие для человека задачи, если общество в неё на самом деле верит. Уходит вера в богов – рушится и народ. Пример Римской империи, павшей именно после того, как вера в старых богов в значительной мере иссякла, – наглядное тому подтверждение. А равно подтверждение того, что новая религия не может успешно прийти на смену старой и одряхлевшей – и омолодить одряхлевшее вместе с ней и утратившее веру в себя общество, которое обречено погибнуть вслед за своей состарившейся и переставшей очаровывать его же самого верой.

Такой несокрушимой верой до недавнего времени была для Запада «религия прогресса». А точнее, «религия либерального прогресса как грядущего рая на земле», являвшаяся не чем иным, как «спущенной» на землю версией христианской мечты о Конце Света, Тысячелетнем Царстве Христовом и прочих эсхатологических радостях. Армагеддон и Апокалипсис при этом «переформатировались» во внешние антилиберальные вызовы и угрозы, которые «силам свободы и демократии» следовало неуклонно побеждать и, в конце концов, победить.

И, вроде, до сих пор из всех глобальных столкновений Запад выходил молодцом-победителем, а весь прочий мир вынужден был так или иначе реагировать на его продолжающие победно фонтанировать цивилизационные вызовы. И «большая либеральная вера» – Ф. Фукуяма не даст соврать – вполне справлялась с обеими своими важнейшими функциями: предоставляла радующую воображение «дорожную карту в завтрашний день» и не оставляла сомнений в том, что именно Запад есть авангард человечества.

Но вот явился – то ли как бог из машины, то ли как чёрт из табакерки – интернет, и от спокойного либерального оптимизма очень скоро не осталось и следа…

Интернет-революция, пожирающая своих родителей и детей

Изначально интернет воспринимался как крайнее, практически абсолютное воплощение ключевой либеральной ценности – свободы слова и доступа к информации. Он дал возможность любому человеку публично высказываться в любой момент по любой теме и в любом жанре, а также искать и во многих случаях быстро находить практически любую интересующую его информацию. Как отмечает в этой связи саратовский исследователь проблем информационного общества Андрей Крайнов, информационные технологии «на заре своего становления были призваны сделать человека свободным. Глобальная сеть Интернет является наиболее ярким воплощением этой свободы»[427].

Помимо этого интернет, казалось, в одночасье сломал все границы межличностного общения – в любой момент стало возможным не просто позвонить любому человеку, находящемуся по сути в любой точке земного шара, но и увидеть его «живьём». Сбылась сказочная мечта моего поколения о «видеотелефонах», которая в пору моего детства представала разве что в виде фантастических картинок в детских журналах – помню одну из таких, где мышка звонит по видеотелефону кошке и радуется тому, что может запросто говорить ей что угодно, оставаясь при этом в полной безопасности.

Сеть позволила создавать самые разнообразные сообщества по интересам, способные существовать в виде сайтов, форумов, групп, чатов и т. п.

Однако именно интернет, призванный, как казалось, окончательно освободить человека, в реальности нанёс «большой либеральной вере» несколько мощных нокдаунов. Именно эти оглушающие удары (а не атака террористов на башни-близнецы и не прочие внешние вызовы, о чём уже было сказано выше) выбили у западной цивилизации психологическую почву из-под ног, породив – вместо оптимистической картины «светлого завтра» и уверенности в своей культурной образцовости – тревожно-невротичную неопределённость и растерянность.

Чем же именно Глобальная сеть разнервировала людей до такой степени, что они не только перестали верить в добрую сказку о «конце истории», но вообще отказались от поклонения Свободе, как некогда римляне отреклись от поклонения Юпитеру? И вместо этого стали пугать себя страшными видениями грядущего «конца света», который случится / если случится, то исключительно по причине «злоупотребления свободой»? Что же это за предательские неврозогенные сводящие с ума «удары в спину», которые дитя глобального либерализма – интернет – нанёс и продолжает наносить своему родителю?

Удар 1. Постинформационный

Тот факт, что постинформационное общество (главная особенность которого – то, что циркулирующие в нём «не заслуживающие доверия сведения постоянно превалируют над точными»[428]) создаёт устойчивые проблемы для человеческой психики, был уже многократно отмечен в исследованиях, посвящённых анализу современного социально-информационного пространства.

Также уже общим местом стало то, что кульминационная фаза в развитии постинформационного общества – эпоха интернета – оказалась в этом плане особенно вирулентной, поскольку у пользователя, ежедневно поглощающего сетевую информацию в гигантских объёмах, «возникают разного рода проблемы как физического, так и психологического плана»[429].

Специальному научному рассмотрению эта проблематика подверглась в междисциплинарных работах психиатров и историков, также отметивших тот факт, что неврозогенность постинформационного общества достигла своей кульминационной фазы именно в эпоху сетевой мультимедийности:

«Эпоха постинформационного (перенасыщенного информацией) общества, возникшего в конце XX века и достигшего пика своего развития в период тотального распространения мультимедийных средств массовых коммуникаций, создаёт в массовом сознании особенно благоприятную среду для развития <…> патологических тенденций. Переизбыток массовой информации, исходящей из многочисленных и идейно многовекторных источников, непрерывно колеблет, деформирует и деконструирует социальные нормы и ценности, фактически не давая им возможности прочно закрепиться в коллективном сознании общества. Ситуация дополнительно усугубляется тем, что как индивидуум, так и общество в целом сталкиваются с нескончаемым потоком новостей, далеко не все из которых более или менее достоверно отражают появление новых феноменов. Значительная часть новостного потока представляет собой, в терминологии Jean Baudrillard, симулякры, то есть информационные пустышки»[430].

Эмиль Нольде. Натюрморт с масками III (1911)

Как отмечалось далее в цитированной статье, всё вышеперечисленное порождало, и чем дальше, тем более интенсивно порождает эффект глобального информационного хаоса и профанации различных общественных представлений, формируя в обществе патологическую ситуацию константной «аномии», в свою очередь, провоцирующую общественный дистресс, обусловленный «мерцанием» и непрерывным изменением общественных «правил игры»[431].

Беспрецедентный по плотности, бесструктурности и «миражности» постинформационный водоворот (которого просто не существовало в предшествующие исторические эпохи) человеческий мозг зачастую не в состоянии не только полноценно аналитически структурировать и переварить, но даже хотя бы приблизительно охватить «по контурам»:

«…рулит мутный сетевой инфо-водоворот, в котором тонут остатки смыслов – фактологических и моральных»[432]; «В итоге в массовом сознании формируется образ настоящего как “вечно переходного периода“, притом переходного в неизвестном направлении»[433].

Британский социолог, профессор Лидского университета Зигмунт Бауман, исследовавший общество эпохи модерна и постмодерна (оно же постиндустриальное и постинформационное), ещё в 2000 г., у порога наступающей «сетевой эры», опубликовал книгу, хотя и посвящённую предшествующей эпохе, но главная мысль и яркое название которой – «Текучая современность»[434] – по сути предвосхитили социо-кибернетическую суть времени, рождённого интернетом.

Созданная интернет-эпохой институционально стрессогенная ситуация стимулировала бурное разрастание в обществе – в качестве «защитных механизмов» – иррациональных и мифологических представлений: «…затруднённость процесса рационального усвоения устоявшихся идейно-поведенческих норм и паттернов даёт стимул развитию в обществе иррациональных – мифологических механизмов восприятия действительности и осмысления индивидуумом своего места в ней».

Таким образом, формально декларируя приверженность принципам рационализма и прагматизма, современное общество по сути «”скатывается“ в ментальный иррационализм»[435].

Весь этот порождаемый интернет-сетями непрерывно «наматывающийся» ком неврозогенных факторов ведёт к развитию в обществе нарастающей тревоги: «В силу <…> противоречивости между стремлением социума, с одной стороны, оставаться в рамках дискурсивного, логически обоснованного мышления, а с другой – компенсировать недостаток целостности мироощущения усилением мифологичности своего сознания, происходит массовое нарастание тревожных настроений и переживаний»[436].

В свою очередь, данный тревожный вектор направляет процесс непрерывной мутации социальных мифов в сторону иррационального алармизма, агрессивности и тяготения к доминированию воинствующе антинаучных (вариант – научно не подтверждённых) доктрин в многочисленных общественных дискурсах, а также к упрощённо-директивным и разжигающим межгрупповую ненависть решениям сложных социальных и международных проблем.

С особой яркостью это проявилось в ситуации пандемии (а также в ходе дальнейшего многовекторного конфликтного развития международных событий). Антрополог Александра Архипова проиллюстрировала это на примере сетевого фольклора, связанного с конфликтом людей, верящих в прививки от коронавируса – и отрицающих их позитивный смысл:

«И сторонники, и противники вакцины считают обязательную вакцинацию проявлением новой сегрегации.

Для противников вакцин это один из основных страхов, и, чтобы его выразить, они используют в своих текстах и протестах метафоры геноцида, Холокоста, войны. С начала ноября 2021-го по всей стране проходят протестные акции против введения обязательных QR-кодов для посещения общественных мест. Протестующие делают всё, чтобы напомнить через военные тропы о нежелательности такого действия. Они собираются у мест массовых расстрелов, поют “Священную войну” и другие песни Великой Отечественной, надевают жёлтые звезды и подают властям петиции, в которых регулярно звучит слово “геноцид”. <…>

Сторонники вакцинации тоже касаются этой темы, хотя не так явно, причём в некоторых текстах сегрегация оказывается желательным действием. “Ваксеры” распространяют довольно жестокие мемы и шутки, в которых противники вакцинации оказываются высланы, умрут от болезни или будут расстреляны…»[437].

В целом интернет-эпоха породила самый настоящий неврозогенный и – как следствие – конфликтогенный бум эзотерики, конспирологии, дилетантской экспертизы вплоть до фактического мракобесия в самых широких сферах – от медицинско-бытовых и до вселенско-космических[438]. Также в этих условиях начали стремительно разрастаться «политические мифы, создающие благоприятные условия для манипулирования общественным сознанием и наблюдаемой во всём мире ”ползучей“ дегуманизации политических идеологий и практик»[439].

В целом, в современном мире стало происходить постепенное отдаление социума от идеалов рационализма и правозащиты, призванной утверждать свободу индивидуума как разумного и ответственного существа. Каноны права и научной рациональности начали всё более вытесняться иррациональными поветриями, «по сути дела перерастающими в ”массовую паранойю“, основанную прежде всего на страхе перед свободой, которая всё чаще интерпретируется как тревожная ”неизвестность“ и ”нестабильность“»[440].

Особую психологически деструктивную роль играет соединение чисто информационного сетевого неврозогенного фактора – с информационно-консьюмеристским, когда реальное потребление в значительной мере подменяется виртуальным, основанным на искажённых (преувеличенных, «отфотошопленных») образах реальности, рождающих фантомные и недостижимые, но от этого ещё более беспокоящие воображение «потребности».

Ниже – небольшая подборка «типовых» сообщений, касающихся воздействия на психику пользователей со стороны популярных сетей – Instagram и Facebook[441]:

«Социальная сеть Facebook проводила внутренние исследования, которые показали, что Instagram приносит вред психическому здоровью, в особенности это касается девочек-подростков <…>. В Facebook пришли к выводу, что Instagram для девушек – инструмент “социального сравнения”, оказывающий влияние на самооценку и принятие себя. “Мы усугубляем проблемы восприятия тела каждой третьей девочки-подростка”, – заявили специалисты. В частности, согласно исследованию 2019 года, подростки заявили, что считают Instagram причиной депрессии и тревоги. При этом они отметили, что зависимы от соцсети и не могут отказаться от её использования. В ходе другого исследования специалисты опросили пользователей-подростков Instagram из Великобритании и США. 40 % респондентов, назвавших себя непривлекательными, рассказали, что проблемы с самооценкой у них начались из-за соцсети. Помимо этого, для некоторых Instagram стал триггером для суицидальных мыслей: 13 % – в Великобритании и 6 % – в США»[442].

«Несмотря на то, что Instagram выглядит как “самая идеальная” социальная сеть, последствия от его использования весьма негативны. Эксперты заявляют, что просмотр ленты подавляет психику человека, который начинает ощущать себя неполноценным по сравнению с другими людьми».

The Guardian опубликовала историю фэшн-блоггера Скарлетт Диксон, разместившей в Instagram снимок себя в розовой пижаме на кровати, в окружении воздушных шариков и пьющей чай с блинчиками. Подпись к снимку:

«Лучшие дни начинаются с улыбки и позитивных мыслей. И блинчиков. И клубники. И бесконечного чая» — собрала около 6 тыс. лайков. Пользователь Твиттера по имени Nathan репостнул этот снимок у себя в аккаунте, сопроводив грубоватой ремаркой и комментарием:

«Instagram – нелепая фабрика лжи, созданная для того, чтобы мы чувствовали себя неполноценными» — и получил в 22 раза больше «лайков», чем оригинальная публикация Скарлетт Диксон. Его поддержали другие пользователи Твиттера[443].

В 2017 г. британская организация Royal Society for Public Health (RSPH) провела исследование влияния сетей на молодёжь (от 14 до 24 лет).

«С виду Instagram выглядит очень привлекательно, но бесконечный скроллинг [прокручивание информационной ленты, – Д. К.] негативно влияет на психическое здоровье и благополучие. <…> Некоторые люди смотрят на дорогие машины и зарабатывают тревожное расстройство и депрессию, так как не могут их себе позволить», — рассказала представитель RSPH и парламентарий Ниам Мак-Дейд[444].

«Я сижу в Instagram с 2013 года, и поначалу он мне нравился, <…> но прошли годы, и лента превратилась… в соревнование по демонстрации жизни, которой не существует. Когда мне грустно, я смотрю на “идеальные” фото других людей и расстраиваюсь ещё больше», – признался 25-летний сириец Аднан, проживающий в Кейптауне[445].

Заведующий отделом медицинской психологии ФГБНУ «Научный центр психического здоровья» Сергей Ениколопов, комментируя данные исследования, проведённого с двумя группами студентов Мичиганского университета (первая группа в течение 10 минут просто читала новости, а вторая – размещала посты и переписывалась с друзьями; к концу эксперимента настроение студентов в первой группе было хуже, чем во второй) пояснил, чем обусловлены такие результаты эксперимента:

«Я понимаю, почему те, кто пишет, чувствуют себя лучше. У них складывается ощущение, что они что-то творят, активно общаются и так далее. У тех, кто просто читает и ничего не создаёт, не возникает ничего, кроме зависти. К примеру, кто-то рассказал, как съездил в Таиланд, а кто-то расстроился, что не поехал. <…> Зависть (при личном общении возникает) та же самая, но в этом случае можно как-то ответить, рассказать свою историю, а в соцсетях такую реакцию даже смягчить нельзя. Реальное общение всегда лучше, чем общение в соцсетях. При личной беседе возникают реальные эмоции. Рассказал про отпуск и сразу увидел, обрадовался человек твоей истории или нет. Если нет – рассказал другую историю, про какую-нибудь нелепость. Собеседник посмеялся и ушёл в полной уверенности, что вы – хороший человек. А в соцсетях написал – словно выкрикнул в пустоту. И кто там как будет реагировать – неизвестно. Ну, может, лайки поставят. В реальной жизни мы живём нюансами»[446].

Словом, интернет создал совершенно новую ситуацию нарастающей глобально-кибернетической неопределённости, социальной неудовлетворённости и константной «аномийности», порождающую в обществе беспрерывно усиливающуюся тревогу. Свобода слова и свобода обмена информацией в этих условиях из абсолютной общественной ценности трансформировались в ценность условную, демпингово-избыточную и до известной степени фальшивую.

Удар 2. Инфомусорный

Помимо лавинообразных потоков информации, претендующей на достоверность, но далеко не всегда соответствующей её критериям, Сеть обрушила на головы, а лучше сказать – в головы людей гигантское мусорное (то есть заведомо информационно недоброкачественное, а порой и прямо токсичное) цунами: информационно-шумовое, рекламно-агрессивное, культурно-неандертальское, антиинтеллектуальное, антиморальное, зачастую просто криминальное, etc.

В итоге довольно быстро из сравнительно чистого пространства свободы слова и обмена полезными сведениями Сеть превратилась в «информационную помойку»[447] – то есть гигантскую свалку пошлости, тупости, клеветы, оскорблений, морально и юридически недопустимых вторжений в частную жизнь, фейковых новостей, а также прямых криминальных действий вроде личных угроз, распространения детского порно и иного антиправового контента и т. п.

«Век цифровых технологий, компьютеров, планшетов, смартфонов и прочих гаджетов, способных хранить и обрабатывать информацию, породил новый вид мусора, который так же, хоть пока и не настолько очевидно, как мусор материальный, влияет на здоровье человека», – отметила в этой связи иркутский исследователь Наталья Юделевич[448].

О том же самом осенью прошлого года заявил и создатель крупнейших сетей – «ВКонтакте» и «Telegram» – Павел Дуров. По его словам, социальные сети «содержат в себе непрерывный поток мусора, который загромождает умы, снижает уровень счастья человека и негативно влияет на его творческие способности»[449].

Токсично-мусорный информационный вызов, который бросила людям Глобальная сеть, породил феномен цензуры со стороны сетевых администраторов[450], пытающихся посредством оперативного карательно-цензурного реагирования сделать пространство своих платформ менее «токсичным» для массы пользователей.

Впрочем, сетевая цензура, отфильтровывая заведомый криминал, отнюдь не касается всего того, что может быть отнесено к категории инфо-мусора и что в значительной мере гарантирует высокие прибыли владельцев сетей.

В либерально-демократических странах сетевая цензура направлена прежде всего против того, что может быть расценено общественностью как посягающее на каноны политкорректности, общественной нравственности и «новой этики» в целом. Как нетрудно заметить, эти цензурные вторжения в сетевую активность пользователей лишь усиливают напряжённую неудовлетворённость ситуацией, сложившейся в пространстве Глобальной сети, со стороны всё большего числа людей.

Примечателен в этой связи – и по сути, и по форме – разразившийся в октябре 2021 г. скандал вокруг деятельности самой крупной в мире Сети — Facebook[451].[452] «Классический» сетевой инструментарий нового тоталитаризма – публичные доносы (анонимные и открытые), призывы к «отмене» (cancel) и «удалению» (delete), обвинения «слишком успешных» субъектов в токсичности инанесении вреда общественной безопасности, а также в стремлении к обогащению во вред общественному здоровью и т. п. – обрушился в этот раз «на самого себя», то есть на «главный булыжник» в руках неототалитарной толпы: Сеть.

Притом обрушился, – что, впрочем, неудивительно, – хотя и при посредстве других медиа, но прежде всего через ту же Сеть, невольно воскресив в исторической памяти образ революции, «пожирающей своих детей»[453], а заодно и родителей.

На протяжении сентября 2021 г. экс-сотрудница Facebook Фрэнсис Хауген сперва анонимно, а затем открыто выступила с серией обвинений в адрес корпорации, уличив её, в числе прочего, в неспособности и, главное, нежелании – в угоду росту вовлечённости аудитории – бороться с дезинформацией, агрессией и другим «негативным» контентом[454].

Фрэнсис Хауген

Помимо этого, Хауген инкриминировала компании по сути политическое вредительство, заявив, что Facebook сперва лишил приоритета политический контент в своей новостной ленте, но через несколько недель вернул его на прежнее место, поскольку деполитизация новостной ленты привела к сокращению вовлечённости аудитории и потере прибыли. Именно это, по мнению Фрэнсис Хауген, повлекло за собой захват Капитолия сторонниками Д. Трампа 6 января 2021 г.[455]. Следует особо подчеркнуть, что данное – чисто цензурно-политическое по своему характеру обвинение в адрес крупнейшей интернет-сети – раздалось не со стороны государственного института или заинтересованной политической структуры, но со стороны гражданского активиста, выступающего от имени общества в целом.

Обвинения и разоблачения Ф. Хауген вызвали живейший интерес не только со стороны общественности, но и со стороны высших государственных институтов США. Хауген была приглашена для выступления в Сенат США, где, беседуя 5 октября с сенаторами, заявила о том, что корпорация Facebook стремилась к увеличению доходов, будучи при этом бесцеремонной в отношении безопасности потребителей. А также упомянула, что Fb сделал слишком мало, чтобы предотвратить использование своей платформы людьми, планирующими насилие[456]. Поясняя мотивы своих действий, Хауген сообщила, что изначально пришла в Facebook, дабы сделать его «менее токсичным», но ушла, когда поняла, что компания идёт не тем путём, а она как сотрудник не может повлиять на решения руководства, благодаря которым Fb не только продолжает разжигать ненависть и делает несчастными неуверенных в себе подрост-ков, но и «ослабляет демократию»[457].

Сенаторы в массе встали на сторону Ф. Хауген, назвав её героиней и пообещав защитить от любых нападок со стороны бывшего работодателя. Сама Хауген, выступая в Сенате, предложила усилить контроль над компанией Facebook и создать с этой целью госорган, который бы регулировал деятельность соцсетей[458].

На стороне Хауген, фактически призвавшей «отменить» Первую поправку Конституции США (где, как известно, говорится о недопустимости принятия законов, ограничивающих свободу слова и печати[459]) выступили не только законодатели, но и крупнейшие медиа. В частности, журнал Time разместил на своей обложке фотографию главы Facebook Марка Цукерберга в виде вопроса, стилизованного под интерфейс айфона: «Удалить ”Фейсбук?“», сопроводив его двумя де-факто идентичными вариантами ответа: «отменить» (cancel) и «удалить» (delete)[460].

Комментарий журнала подчёркивал, что речь идёт о давно назревшей в обществе потребности в законодательном ограничении свободы слова и обмена информацией в Сети:

«Независимо от будущего курса Fb, очевидно, что внутри страны назревает недовольство. Утечка документов, осуществлённая Хауген, и её показания уже вызвали необходимость более строгого регулирования и повышения уровня публичных дебатов о влиянии социальных сетей»[461].

Но самое примечательное – в том, что Марк Цукерберг, хотя и отверг конкретные обвинения своей бывшей сотрудницы, горячо поддержал идею государственного регулирования – фактически цензурирования – интернета, о чём он, как выяснилось, говорил и ранее. Обозреватель Forbes заметила в этой связи:

«Представители Facebook[462]согласны, что интернет нуждается в регулировании, и заявили, что Конгрессу пора действовать. Марк Цукерберг призывает к усилению регулирования интернета ещё с 2019 года. Вероятно, одним из последствий нынешней кампании может стать появление дополнительных мер регулирования. Опрошенные The Guardian эксперты уверены, что выступление Хауген может стать последней каплей, которая подтолкнёт Конгресс к реальным мерам в отношении Facebook» [463].

Сенаторы, однако, не поверили в искренность заявлений Цукерберга о необходимости усиления государственного регулирования интернета и предложили не ослабевать натиск на его компанию:

«Неспособность Facebook признать и действовать подтверждает его моральную несостоятельность… Если они не приступят к действиям, Конгрессу придётся вмешаться», — заявил, в частности, сенатор Ричард Блументал[464].

Помимо общественной вредоносности контента, Facebook также был вновь обвинён (первый раз Цукерберг отвечал на вопросы Сената в этой связи ещё в 2018 г.[465]) в принятии решений в обход правил, защищающих безопасность и конфиденциальность пользователей (подробнее об этой неврозогенной грани пространства Сети – ниже).

Как видно из сказанного, в США и других западных странах сформировался своего рода общественно-политический консенсус по вопросу о необходимости, помимо традиционного судебно-правового, более жёсткого и непосредственного государственного регулирования – фактически цензурирования – интернета в интересах общественной безопасности.

В этой связи проблема политической цензуры Сети со стороны органов государственной власти, ещё недавно казавшаяся центральной (авторитарные государства, как правило, стремятся ограничивать социальные сети в одностороннем порядке[466], демократические – по согласованию с их руководством[467]), по факту становится лишь составной частью более глобального сюжета – об утрате доверия к Сети как пространству неограниченной свободы слова и обмена информацией со стороны самого общества и о фактическом неототалитарном массово-консенсусном запросе, – хотя формально об этом речь и не идёт, – на сетевую государственную цензуру. Причём в первую очередь – в либерально-демократических странах.

Удар 3. Диффамационный

Оборотной стороной абсолютной доступности каждого человека к Сети стала столь же абсолютная доступность Сети – к каждому человеку.

И Сеть не замедлила дать понять этому «каждому человеку», кто именно в этой взаимно доступной паре – всевластный хозяин, то есть субъект, а кто – всего лишь бесправный пользователь, сиречь – объект.

Несмотря на все попытки Homo Interneticus почувствовать свою субъектность – через создание своих страниц, аккаунтов, публикацию постов, участие в интернет-опросах и прочую сетевую активность, – ощущение сетевым человеком своей унизительной объектности и полной подконтрольности в итоге лишь нарастает. Любой интернет-пользователь, регулярно выходящий онлайн, ежесекундно чувствует себя под невидимым присмотром тысячеглазого «Телескрина», отслеживающего его активность, следящего за его интересами и предпочтениями, наказывающего его за несоблюдение правил, установленных без какого-либо участия самого пользователя и на которые он не в силах повлиять.

Но самое страшное в этом ощущении «объектной обнулённости» (о котором подробнее ещё будет сказано далее) – липкое чувство беззащитности перед угрозой прямой и адресной агрессии со стороны интернета, которая кажется возможной в любой момент, притом независимо даже от того, находишься ты онлайн или нет.

Речь о возможности мгновенного распространения в Сети любой компрометирующей человека конфиденциальной информации о нём – как ложной, так и – что порой бывает ещё тяжелее – полностью либо частично достоверной. В том числе распространения анонимного и безответственного:

«Уже лет десять [т. е. с середины “нулевых”, – Д. К.] как мы живём в эпоху информационных рисков. В горячем пространстве, которое сканируется камерами слежения, смартфонами, джипиэсами. Маленькие братья следят за нами. Шагу не ступить. Фотки, мейлы и смс хранятся в цифровой памяти долго, они не вянут. Они как раз набирают соки – с тем чтобы потом как-нибудь взорваться токсичными семенами»[468].

Тот бессмертно воспетый Доном Базилио сравнительно долгий путь, который некогда проходила клевета, прежде чем из «порхающего ветерочка» превратиться в «разрывающуюся бомбу», в интернете сокращается до нескольких минут, в течение которых единичный слив преобразуется в десятки, сотни, тысячи и миллионы (в зависимости от степени публичности персоны) репостов. А последствия при этом наступают ровно те же:

«Тот же, кто был цель гоненья, / претерпев все униженья, / погибает в общем мненье, / поражённый клеветой, / да, клеветой»[469].

По сути каждый человек в эпоху Сети оказывается в положении потенциального всеобщего посмешища-изгоя-еретика, чьяпечальная участь имеет, конечно шанс со временем смягчиться, но лишь по причине постинформационного перенасыщения, в котором забывается либо «смутно вспоминается» практически всё, включая куда более важное, чем компромат на какую-то персону, – правда, лишь в том случае, если кто-то не окажется заинтересован в регулярном подмазывании «сетевым дёгтем» ворот обесчещенного бедолаги. В последнем случае позор будет длиться бесконечно.

И то, что – чисто теоретически – существуют способы удаления компромата из Сети[470], мало что меняет по существу, ибо слово, как известно, не воробей. Тем более, если оно вылетело одномоментно из множества «форточек». Вот как об этом пишет журналист и писатель Александр Беляков:

«Вообще разрушить репутацию можно за день. И для этого даже не нужно фоток из борделя. Это делается одной фразой. Допустим, какой-то злодей пишет у меня в комментах: “А помнишь, как ты развлекался с мальчиками в Таиланде?” Упс. Я, конечно, пакостный коммент стираю. Но тут уже в других лентах зарождается весёленький скандал: “А что это за история с Беляковым в Таиланде?”

Понимаю: дело худо, начинаю объяснять. Оправдываться. Послушайте, я никогда в Таиланде не был, это раз… А из зала мне кричат: “Не, ты про мальчиков давай подробности!” Тут я сатанею: какие на фиг мальчики? Я два раза был женат, у меня трое детей… Но поздно: я в сетях, не выпутаться. А из зала подзуживают: “Был женат? Был? Хо-хо! А сейчас что? А?” И примерно часа через полтора я обнаруживаю, что стою, как иудейский грешник, посреди Манежной площади, а надо мной свершается безжалостная казнь. И от камней уже не увернуться, толпа только пуще заводится. Очень простая технология. <…>

Информационный риск состоит и в том, что вы зависите от лишней рюмки текилы, которую выпил кто-то из ваших френдов. Глянул он вечером пьяным глазом в социальную сеть, увидел ваш пост, допустим, о пушистых белочках. И вдруг взбеленился. Текила в голову ударила. “Ах, пушистое настроение у него? Ну-ну!” И – клац-клац! – настрочил гадость. И подхватили гадость другие и понесли её по веткам, как очумевшие белки. Или написал правду, которая известна только самым близким. Вытащил ваш скелет из шкафа. И те же адские белочки растащили скелет по косточкам и понесли по веточкам.

Наутро френд принял душ, заглянул в сеть, увидел, что натворил, охнул. Стёр. Удалил. Но поздно. Косточки уже гремят на ветру. Френд может даже извиниться публично, сказать, что ошибся, бес попутал. Но кому интересны трезвые извинения? Никто уже и не слушает. Поздно»[471].

Александр Беляков

Словом, никакого способа поймать «воробья сетевой диффамации» и «сделать бывшее не бывшим» по факту не существует – точно так же, как не было средства защитить честь и жизнь несчастной еретички с одного из самых страшных офортов Франсиско Гойя.

Но с особым, так сказать, цинизмом, сетевая свобода бьёт по человеку, а рикошетом – и по его вере в благотворность либерализма как такового, – когда сперва соблазняет возможностью вполне законной публичной само-репрезентации, а потом губит, превращая его наивно-индивидуалистическую сетевую свободу – в неустранимые компроматные кандалы. Речь о массово распространившемся среди работодателей проведении кадровой политики на основе обязательного изучения сетевой активности своих сотрудников и кандидатов на занятие тех или иных должностей.

Франсиско Гойя. Не было никакого средства [правовой защиты] (1799)

Именно с этим связан резкий рост увольнений после публикаций людьми в социальных сетях той или иной информации о себе. Кроме того, «как отмечают рекрутинговые компании, учитывая накопленный опыт, теперь работодатели могут отсекать ряд соискателей, чьи страницы не прошли проверку, ещё на этапе найма»[472].

Как следствие – миллионы пользователей почувствовали себя в пространстве Глобальной сети ещё более беззащитными и несвободными, и стали подвергать размещаемый там контент дополнительной самоцензуре, отказываясь от свободы слова и мнений, так сказать, в добровольно-принудительном порядке:

«Как выяснили эксперты SuperJob, в 2020 году россияне стали более осмотрительными на фоне регулярных скандалов из-за компромата, найденного в социальных сетях. “Всё больше россиян публикуют посты, лайкают и комментируют в Сети, принимая во внимание возможность просмотра страниц работодателем: 37 % девять лет назад и 46 % – сейчас, – отмечается в исследовании“»[473].

И можно было бы, конечно, обвинить во всём античеловеческий капитализм и бюрократизм и повести борьбу против такого тоталитарного по духу менеджмента, если бы не одно «но»: частные компании, а равно государственные структуры ведут себя таким образом не по причине своей обезличивающей антигуманной природы, а в первую очередь из-за страха перед той же самой Сетью, способной в одночасье похоронить доброе имя не только отдельно взятого человека, но и (как это было показано выше на примере той же мега-корпорации Facebook[474]) любой общественной институции. Судебный юрист Юрий Капштык поясняет в этой связи:

«Люди пишут, не думая о последствиях, и надеются, что приобретут популярность и спровоцируют некую дискуссию. На деле всё приводит к обратному эффекту. Публикация определённой информации может быть направлена на формирование негативного имиджа компании и понижение её конкурентоспособности. Какой руководитель будет такое терпеть?»[475].

Разумеется, речь в этом случае идёт не только о коммерческих структурах:

«Как поясняли в пресс-службе МВД, 13 марта [2020 г. – Д. К.] в управлении безопасности ведомства наткнулись на фотографию, на которой Горнеев и Пурышева позируют и улыбаются на фоне мёртвых тел в московском морге № 67. По мнению руководства ведомства, этот проступок опорочил честь сотрудников органов внутренних дел»[476].

Порой людей увольняют за сетевые публикации, которые вообще никак не связаны с их профессиональной деятельностью. Так, в ноябре 2019 г. из школы № 579 в Приморском районе Санкт-Петербурга уволили 25-летнюю учительницу истории за слишком откровенные высказывания в соцсетях, «где она не стеснялась употреблять матерные выражения, а также рассказывала о своих алкогольных и сексуальных похождениях. ”Настроение пить пиво и *** под новый альбом раммштайна“, – писала она в мае 2019 года (орфография автора сохранена)»[477].

Повторяю, важно в очередной раз не ответить на вопрос о том, правильно или неправильно поступают люди, создавая подобного рода сетевые публикации, или их начальники, подвергающие их за это служебным репрессиям. Важно подчеркнуть, что именно эпоха вполне правовой и формально безграничной «сетевой свободы» в реальности обернулась прямо противоположным – превращением человека в более подконтрольное, несвободное и беззащитное существо.

Иными словами, если раньше в «дворцах с прозрачными стенами» жили только «короли» (то есть разного рода селебрити), для которых это было своего рода неизбежным обременением к их первенствующему социальному статусу, то теперь, в эпоху по сути беспредельной сетевой свободы, в положении «голых королей» оказались «простые смертные». С той лишь поправкой, что если ранее для «звёзд» практически никакой скандал не мог быть чреват потерей их социального статуса, то ныне для «простых смертных» (как, впрочем, и для представителей «элит») он зачастую приравнивается к «волчьему билету» и грозит утратой занимаемой социальной ниши.

Да, конечно, всегда «можно обратиться в суд, который назначит лингвистическую экспертизу – там проверят содержание высказываний и уже вынесут решение. Если человек просто через свой пост, например, выразил своё политическое убеждение – всё без оскорбления, без порочащих сведений – то суд скорее всего встанет на его сторону. <…> В таком случае работодатель вынужден будет восстановить человека на должность, так ещё и оплатить ему вынужденный прогул, – иногда он может растянуться и на год, и на два из-за разбирательств»[478]. Но это вряд ли стоит расценивать как серьёзный аргумент в пользу того, что в сложившейся ситуации можно по-прежнему не делать оглядки на то, что каждое твоё слово и фото в Сети может вернуться к тебе же опасным бумерангом.

Страх того, что кто-то – притом не имеет значения, кто, «спецслужбы», «изготовители гаджетов», «владельцы сетей», «работодатели» или просто «злые хакеры», а равно неважно – законно или незаконно – может вторгнуться через Сеть в твою личную жизнь и причинить тебе вред, рождает институциональный страх перед собственным компьютером. Хотя он называется «персональным», но по факту оказывается не столько личной собственностью пользователя, сколько одним из бесконечных «терминалов Сети», мириад щупальцев гигантского и всеохватного «паука-осьминога». Аналогичный, близкий к мистическому страх возникает у многих владельцев мобильных телефонов, имеющих выход в Глобальную сеть.

Происходят серьёзные обсуждения вопроса о том, надо ли, например, заклеивать камеру на ноутбуке. И выясняется, что это – лишь вершина айсберга беззащитности человека перед сетевой экспансией и агрессией:

«…если уж говорить серьёзно, каждому владельцу электронного гаджета грозит опасность. Реальная. И проблема гораздо шире, чем втайне наблюдающий за вами глаз ноутбука»[479].

Как отмечает в этой связи антивирусный эксперт «Лаборатории Касперского» Алексей Маланов, «заклеивание камеры вас обезопасит. Но частично. Потому что микрофон вы же не заклеиваете. А он также доступен для подключения чужакам, как камера. <…> Да и, кстати, заклеенная камера – не 100-процентная защита. Вы же открываете её для общения в том же чате. И в этот момент к ней легко можно подключиться. <…> сегодня вполне возможно купить или получить в подарок вредоносный USB-провод. Или подключиться хорошим проводом к неправильной зарядке. При этом провод или зарядка будут действовать как клавиатура с удалённым управлением. <…> По данным “Лаборатории Касперского”, за первые восемь месяцев этого [2019, – Д. К.] года более 37 тысяч пользователей по всему миру столкнулись с так называемым сталкерским ПО. Это программы для слежки, которые легко можно купить в интернете»[480].

Логично было бы ожидать, что коммерчески заинтересованный эксперт призовёт в итоге людей пользоваться информационно-защитными услугами его фирмы. Но главный полезный совет эксперта прозвучал совершенно иначе и по сути выразился в призыве по возможности максимально вернуться в досетевую эпоху, а именно, «не вести через ноутбук или смартфон каких-то важных и конфиденциальных переговоров. Если уж точно хотите себя обезопасить – купите кнопочную Nokia без камеры»[481].

Таким образом, бумеранг безграничной на первых порах частной сетевой свободы индивидуальных пользователей вернулся и ударил прямо в лоб тяжестью всесторонних, по сути тотальных информационных угроз, потенциально чреватых страшными для человека травмами и потерями. И фактически превращающих его из свободного субъекта – пользователя Сети – в рабски пользуемый сетевой объект. Оруэлловский лозунг-перевёртыш «Свобода – это рабство», таким образом, из антиутопического художественного гротеска невольно стал банально-злой постинформационной реальностью.

Удар 4. Социал-обнуляющий

После всего вышеперечисленного самое время вспомнить о том, что психологическая составляющая качества жизни человека зависит от того, до какой степени существующая идейно-культурная реальность позволяет ему, во-первых, с историческим оптимизмом смотреть в завтрашний день, а во-вторых, ощущать свою первосортность, обеспеченную причастностью к первосортному культурно-историческому сообществу.

Ясно, что превращение человека, «добровольно-принудительно» (принудительно – учитывая, что интернет стал одной из основных форм современной социализации[482]) поселившегося в виртуальном интернет-пространстве, в бесправного раба «глобального сообщества Сети» лишает его обеих этих фундаментальных иллюзий или уверенностей.

Причём, как выясняется очень быстро, синдром сетевого ничтожества, поражающий Homo Interneticus, захватывает его не только виртуальное, но и вполне реальное – социальное самоощущение. И человек начинает чувствовать себя в реальной жизни таким же бесконечно малым, обезличенным и ненастоящим, таким же фундаментально обездоленным, каким он стал ощущать себя в своём новом пространстве обитания – в Глобальной сети.

Ведь что обещал либерализм людям в ту славную для себя пору, когда уверенно выступал в роли их первосортного идентификатора? А обещал он им, во-первых, свободу, а во-вторых, успех.

Иными словами, либерализм сулил, что, став в правовом отношении в полной мере свободными, люди «автоматически» окажутся хозяевами своей жизни и сумеют добиться того, что в наиболее популярном меме известно под именем «американской мечты». То есть станут первосортно успешными. И долгое время, несмотря на все войны, «великие депрессии» и прочие катаклизмы, с которыми сталкивался Запад на протяжении последних двух столетий, казалось, что либеральный расчёт в целом – верен.

Эжен Делакруа. Свобода на баррикадах (1830)

У всех исторических сословий Запада, дружно исповедовавших в XIX–XX вв. «религию прогресса», включая социальный и материальный его аспекты, был шанс в любой ситуации чувствовать себя «первым сортом» – либо в настоящем, либо, в крайней случае, в обозримом будущем. И это касалось не только власть имущих, которыми в рассматриваемую пору были буржуа, пришедшие на смену королям и аристократам. Все прочие социальные группы, включая интеллектуалов (об этом, властно потеснившем церковников, классе западного общества – подробнее ниже, в отдельном параграфе), имели возможность хранить в душе спокойную уверенность в том, что рано или поздно на их улице случится – если ещё не случился – праздник. И что они, подобно Скруджу Макдаку, искупаются в своём персональном, пусть и небольшом, «бассейне с золотом».

В конце концов, если принять «протестантскую этику» как трудовую квинтэссенцию либерализма, то она сулила каждому честно и добросовестно трудящемуся, рано или поздно, заслуженный успех.

Самая радикальная – американская – версия этой великой социал-либеральной мечты обещала каждому честному труженику заветный «первый миллион». Тот факт, что эта мечта вплотную приближалась к религиозной, призванной крепить душевные силы, вдохновлять и утешать, особенно в трудные времена, лишний раз подчёркивается тем, что определение «американской мечты», считающееся классическим, было сформулировано писателем и историком Джеймсом Траслоу Адамсом в 1931 г. То есть в самый разгар Великой депрессии. Именно тогда прозвучали эти слова, вошедшие затем в американскую культурно-историческую память:

«Американская мечта – это мечта о стране, в которой жизнь должна быть лучше, богаче и полнее для всех, с возможностями для каждого в соответствии с его способностями или достижениями. Европейским высшим классам трудно адекватно интерпретировать эту мечту, да и слишком многие из нас самих устали и начали относиться к ней с недоверием. Это не просто мечта об автомобилях и высокой заработной плате, – это мечта о социальном порядке, при котором каждый мужчина и каждая женщина смогут достичь наивысшего уровня, на который они способны от природы, и быть признанными другими людьми – такими, какие они есть, независимо от случайных обстоятельств рождения или положения»[483].

Джеймс Траслоу Адамс (1878–1949)

Максимализм американской веры в безграничность возможностей личного успеха уходил корнями в эпоху колонизации Дикого Запада, казавшегося бескрайним. Одним из первых, кто это очень точно подметил, был последний британский колониальный губернатор Вирджинии Джон Мюррей, 4-й граф Дан-мор (из королевского рода Стюартов). Этот человек примечателен тем, что несколько раз разгонял Ассамблею Вирджинии, а в апреле 1775 г., оккупировав пороховые склады колонии и объявив военное положение, издал т. н. Декларацию Дан-мора и дал свободу чернокожим рабам, которые согласились примкнуть к британцам (так называемые чёрные лоялисты). Он также предлагал использовать вооружённых индейцев против восставших американских сепаратистов. 1 января 1776 г., после того как его войска потерпели поражение под Грейт-Бридж, отдал флоту приказ о бомбардировке Норфолка. В июле 1776 г. был вынужден бежать в Англию.

Так вот, Джон Мюррей заметил, что американцы

«вечно воображали, что Земли, которые ещё дальше, – лучше, чем те, на которых они уже поселились». И добавил, что, даже случись так, что американцы «достигли Рая, они бы двинулись дальше, если бы услышали о том, что дальше на Западе есть лучшее место»[484].

Более сдержанные – по многим причинам, начиная от географических и продолжая социокультурными, – в своих индивидуалистических мечтаниях европейцы формулировали либерально-трудовой концепт хотя и менее размашисто, но всё равно вполне жизнеутверждающе.

Джон Мюррей, 4-й граф Данмор (1730–32? – 1809)

Как пелось в очень популярной в ФРГ песенке эпохи индустриального бума 1950–60-х:

«Трудись, трудись, построй свой дом, смотри на девушек потом!» («Schaffe, schaffe, Häusle bauen, / Und net nach den Mädle schauen»)[485].

Но «потом» всё же должны были случиться, если и не девушки буквально, то некие социально значимые дивиденды. Как минимум, тебя и твоё потомство обещало накрыть скромное обаяние устойчивой зажиточности и ощущение своей не только фермерско-пролетарской (вариант – чиновничье-офисной) или амбициозно-интеллигентской, но и зажиточно-бюргерской значимости.

И XX век, несмотря на все катаклизмы, ужасы и «завихрения» эпохи восстания масс, «старался изо всех сил». Последовательно посрамив всех главных оппонентов либерализма – традиционализм, нацизм и коммунизм – минувшее столетие, казалось, окончательно и бесповоротно подтвердило справедливость самых оптимистических либеральных самооценок и ожиданий. Что и засвидетельствовало подробно разобранное выше наступление краткой эпохи «Тысячелетнего царства либеральной демократии», напророченное Фрэнсисом Фукуямой.

Но вот явился век XXI, и оказалось, что ни один из столпов либеральной веры не является более незыблемым, а значит, не гарантирует обладателю западного культурного кода ни надёжной дорожной карты в историческое завтра, ни ощущения первосортности – ни личной, ни цивилизационной. И в этой ситуации банальная, казалось бы, коллизия, связанная с тем, что, «как оказалось», общество по-прежнему, как и 100, и 200, и 500 лет назад, разделено на сверхбогатое меньшинство – и огромное большинство «обычных людей», привела к совершенно неожиданным последствиям.

На протяжении XIX–XX веков в сложных для себя ситуациях (войн, революций, экономических кризисов и т. п.) Запад – прежде всего его англо-саксонское либеральное ядро – стискивал зубы, удваивал энергию и в итоге достигал результата, выходя из всех испытаний победителем, сохраняя при этом приверженность своему либеральному Credo.

В эпохужевсеобщей виртуально-сетевой самоидентификации и размывания «локально-земных» – территориальных и групповых – культурно-идентификационных ориентиров и, как следствие, – утраты человеком ощущения своей социальной силы и значимости, – реакция на тривиальный, в общем-то, социально-экономический сюжет оказалась не такой, какой бывала в прошлом.

Едва ли не впервые за всю историю социальных движений Запада (если вынести за скобки эксцессы вроде луддитских бунтов), вместо конкретного пакета чартистских / тред-юнионистских требований, со стороны социально слабых раздался просто гневный «вопль кибернетически обнулённых». Протестующие потребовали у глобального универсума обратить на них внимание и попытались по-детски неумело захватить для себя хоть какое-то локальное пространство, где они смогли бы, наконец, перестать чувствовать себя глобальными кибер-бездомными.

И тот факт, что центральным – как будет видно из нижеследующего – оказалось именно информационное требование протестующих, чего раньше в истории оппозиционно-революционных движений не случалось, доказывает, что главной причиной, породившей протест, стали не столько конкретные социальные невзгоды, сколько общий информационный дистресс, порождённый эпохой, которая в тот момент ещё не осмыслялась в полной мере как «сетевая», но которая именно в силу своей глобально-сетевой природы информационно «обнулила» обычных людей и заставила их искать пути для коллективного кибер-реванша.

Случилось это в конце 2011 г., когда подоспевший к тому времени исторический цикл очередной «молодёжной революции»[486]вызвал к жизни сперва в США, а затем и во многих других странах феномен движения Occupy Wall Street, ставшего первым крупным международным протестным движением XXI века.

При этом «разгоревшееся протестное пламя сразу же ощутило нехватку идеологических дров. <…> Никакого конструктива. В результате главной фишкой движения Occupy Wall Street стала не столько его платформа, сколько его форма: люди сидят и обсуждают проблемы вместо того, чтобы нести свои жалобы в Вашингтон. “Наши требования – это мы сами”, – гласит слоган, – так описывал происходящее The New Yorker»[487].

Вместо выработки торжественно обещанной «повестки дня для новой Америки»[488]была составлена петиция президенту Бараку Обаме с перечнем популистских требований по усилению госрегулирования экономики. В числе прочего «оккупанты» потребовали: ужесточить регламентацию работы банковской системы, арестовать всех «финансовых мошенников», ответственных за крах 2008 г., организовать президентскую комиссию для расследования коррупции в политике, etc[489]. Все эти требования выглядели как случайно-разрозненные и не производили впечатления «главных».

Лишь в принятой через девять дней «Декларации» активисты Occupy Wall Street признали, что главным мотивом, объединившим их, явилась эмоция, а не идея:

«…мы собрались вместе для того, чтобы солидарно выразить чувство всеобщей несправедливости…»[490].

Суть этой несправедливости заключалась не столько в несправедливости распределения богатств как таковой (хотя об этом говорилось много), сколько в «неслышности» в глобальном пространстве голоса тех, кто в итоге начинал ощущать себя информационно, а значит, и социально слабым и ничтожным.

«Сделать ваши голоса услышанными!» – «Make your voices heard!»[491], – вот что в действительности обещали активисты движения Occupy своим сторонникам и сотням миллионов обездоленных (а по сути – информационно обнулённых), от имени которых они выступали.

Именно требование «быть услышанными» и стало по факту для «Оккупая» главным. В отличие от протестных движений прошлого, где стремление быть услышанным объяснялось необходимостью донести до общества и власти какие-то конкретные требования, для «оккупантов» жажда «сделать свой голос услышанным» превратилась фактически в самоцель.

В этом стремлении угадывалось не до конца осознанное им самим разочарование первого поколения «людей Сети» в том, что, казалось бы, имея теперь все возможности для полноценной и достойной информационной саморепрезентации, человек стал чувствовать себя ещё более экзистенциально потерянным, чем на заре постинформационной эпохи, когда в центре масс-медийной галактики царственно сиял телевизор.

В 2012 г. в Санкт-Петербургском университете на курсах по истории России и по журналистике у меня учились несколько приехавших по обмену американских студентов. Они были чрезвычайно воодушевлены начавшейся, как им казалось, в их стране революцией. Я отчётливо помню то главное, что их окрыляло – это была возможность каждому участвовать в принятии решений на общих собраниях в Zucotti Park (парк на территории Нью-Йорка, который «захватили» активисты движения Occupy Wall Street), используя специально придуманную для этого систему публичного выражения своей личной позиции «вручную», то есть посредством различных жестовых комбинаций, что делало каждого человека «информационно особенным» и «замеченным».

И я также помню, что являлось главным предметом негативных рефлексий американских студентов – это фактическое замалчивание ведущими американскими СМИ, включая даже «либеральный флагман» – газету New York Times, насилия, которое допускала в отношении «оккупантов» полиция. Мои американские ученики были возмущены и обескуражены тем, что, хотя о фактах полицейского насилия (например, полицейский в ходе разгона палаточного городка в Парке Зуккоти сильно ударил одну из «оккупанток» и оставил на её груди синяки) писали и помещали соответствующие фото близкие «оккупантам» сетевые ресурсы, без мощного резонанса на сетевых страницах статусных медиа вся эта потенциально скандальная информация «проваливалась в никуда». А газетный истеблишмент стоял в ту пору «на стороне полиции», поскольку, как это виделось моим студентам, полиция и армия в США являлись своего рода «представителями нации», обладавшими демократической легитимностью, что, по убеждению большинства граждан, требовало подчёркнуто уважительного отношения к ним со стороны СМИ.

В итоге возникала ситуация, которая дополнительно психологически травмировала протестно настроенных американцев, когда формально у тебя есть возможность публиковать в Сети всё, что угодно, но по факту ты остаёшься «кибернетическим нулём», поскольку твой голос не слышен до тех пор, пока тебя не начал информационно спонсировать истеблишмент – медийный, политический и т. д. (как это случится позднее, в эпоху борьбы с харассментом и движения BLM).

К этому же ощущению «кибернетической обнулённости» восходил и главный лозунг движения (как считается, придуманный известным антропологом и идеологом анархизма Дэвидом Гребером): «Нас – 99 %!». На поверхности лежала отсылка к информации о том, что 1 % граждан США обладает 50 % всех богатств, в то время как остальные 50 % приходятся на 99 %[492].

Участник протеста Occupy Wall Street 26 сентября 2011 г. с плакатом «Мы – 99 %», выражающий протест против того, что основная часть богатств США сосредоточена в руках 1 % населения

Однако в реальности этот классово заострённый лозунг, – учитывая, что никто из участников протеста в массе не голодал и не был бездомным, – отражал не социально-экономическую, а социально-статусную фрустрированность протестующих, утративших ощущение своей гражданской первосортности и политической значимости.

Таким образом, главным для «оккупантов» и им сочувствовавших являлось требование не столько срочного и радикального перераспределения общественных богатств, сколько срочного и радикального обеспечения информационно обездоленных людей реальной, а не виртуальной, постоянно действующей трибуной, с которой их голоса были бы гарантированно слышны и не тонули бы в глобальной кибер-пучине. Иными словами, главным было требование немедленной социально-статусной реабилитации.

Именно с этим в первую очередь было связано стремление Occupy-активистов удержать контроль над территорией Zucotti Park, который они переименовали в «Площадь Свободы» – Liberty Plaza:

«Мы останемся здесь в нашем лагере на Площади Свободы <…>, пока вы не ответите на наши требования», — заявляли они в конце своей петиции[493], а в Декларации уточняли:

«Осуществляйте ваше право на мирные собрания; занимайте публичное пространство <…>. Присоединяйтесь к нам, чтобы ваш голос был услышан!..»[494].

Протестная атака Occupy довольно быстро исчерпала себя и была окончательно подавлена полицейской властью, сравнительно легко изгнавшей «оккупантов» из Zucotti Park. Прежде всего – по той причине, что, как прояснилось в ходе дальнейших событий, движение Occupy, став по факту первым всполохом неототалитарной молодёжной революции, в идейно-организационном плане оказалось своего рода анахроническим ремейком «молодёжной революции» 1968 г.[495], делавшей основной акцент на достижении человеком максимальной личной свободы и борьбе с любыми запретами.

Неформальный лидер «оккупантов» – эстонско-канадский режиссёр, публицист, редактор радикального эко-, антикапиталистического и антиконсьюмеристского журнала Adbusters, активист-ситуационист Калле Ласн (1942 г.р.)[496] – сам был представителем поколения «бунтарей 68 года» и признавал, что концептуально Occupy Movement остаётся в пределах «парадигмы-68»[497].

Большинство организаторов Occupy Wall Street прямо называли себя анархистами. Калле Ласн, например, являлся постоянным автором журнала Design Anarchy. Его помощник Майкей Уайт заявлял о себе как о «мистическом анархисте». Анархистами называли себя влиятельный активист Occupy – 50-летний преподаватель Лондонского университета Дэвид Гребер, а также юные лидеры движения – 26-лет-няя программистка Джастин Танни из Филадельфии (она организовала и поддерживала сетевую репрезентацию коммуникации «Оккупая»[498]) и 25-летняя кинорежиссёр Мэриса Холмс.

Калле Ласн в ходе протестных акций Occupy в Нью-Йорке (2011)

Сама идея горизонтальной самоорганизации и прямой демократии, лежавшая в основе NYCGA («Генеральной ассамблеи города Нью-Йорка»), была предложена анархистами. Анархистским по духу является один из главных лозунгов движения Occupy не только в США, но во всём мире: «Глобальная демократия – сейчас!» – «Global Democracy Now!». К политическому анархизму, как правило, добавлялась традиционная антикапиталистическая риторика. Как пояснил в интервью один из «оккупантов», анархизм – это «искоренение любой несправедливой или незаконной системы. Это как минимум означает искоренение капитализма и государства»[499].

Идеолог анархизма Дэвид Гребер (1961–2020), автор книг «Долг: первые 5000 лет истории» (2011), «Фрагменты анархистской антропологии» (2014), «Утопия правил. О технологиях, глупости и тайном обаянии бюрократии» (2015), «Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда» (2018).

Оставаясь в целом в пределах стилистически-смысловой «парадигмы 68-го года», активисты Occupy продолжали делать акцент на традиционных для левого движения ценностях свободы (не случайно свою территорию они назвали «Площадью свободы») и справедливости, но не общественной безопасности.

Джастин Танни (1985 г. р.). Когда Калле Ласн в 2011 г. обратился с призывом к активистам занять Уолл-стрит, Д. Танни одной из первых откликнулась на этот клич 14 июля 2011 г.

Однако оказалась, что либерал-анархо-антикапиталистическая программа движения Occupy в предложенном виде – безнадёжно старомодна. Дело в том, что практически все «антизапретные» требования молодых «бунтарей 68-го года» были уже давно либо реализованы, либо – как, например, лозунг легализации марихуаны – продолжали реализовываться step by step[500]. Механическая же реанимация давно выдохшейся антикапиталистической и прочей социал-протестной риторики полувековой давности не вызывала энтузиазма даже у таких акционистски отзывчивых интеллектуалов неомарксистского толка, как Славой Жижек. В целом подержав Occupy, он вынужден был заметить, что слишком решительная атака на капитализм, о которой мечтали многие участники движения, была бы сегодня равносильна катастрофе[501].

Словом, старые анархо-индивидуалистские знамёна не подошли для эффективной мобилизации того, что на самом деле вовсю назревало в недрах западного социума в XXI веке. А именно – стремления взять глобальный информационный реванш у глобального истеблишмента, кибернетически обнулившего людей и оставившего их наедине с травматичными рефлексиями на тему о своём 99-процентном социальном количестве и 1-про-центном информационном качестве.

Парадоксальным образом именно тот факт, что «оккупанты» попытались облечь свой глобальный кибер-протест в сугубо локальную, притом вполне реальную, а лучше сказать «антивиртуальную» форму захвата конкретной территории в конкретном городе, – обрёк их на неконкурентоспособность и бессилие перед лицом глобального Голиафа, которого они попытались вызвать на поединок.

Сообщество активистов «Оккупая» оказалось слишком личностным, слишком персональным, слишком не похожим на безликую в своей ярости толпу и – как следствие – слишком слабым в столкновении с глобальным истеблишментом, плотно удерживающим контроль над информационным, а следовательно, и социально-политическим пространством.

И даже то, что символом движения Occupy стала обезличенная маска Гая Фокса, не сумело придать данному движению имидж безликой глобальной толпы, единственно способной разговаривать с глобальным истеблишментом на языке глобальной силы, бросая ему решительные вызовы и навязывая ему свою повестку.

Словом, всплеск «Оккупая» был своего рода первым массовым протестом людей, депривированных наступившей эпохой информационного глобализма, в рамках которого отдельные люди почувствовали себя никому не слышными и не видными «кибернетическими ничтожествами». Но в то же время активисты «Оккупая» ещё не освоили в полной мере инструментарий этой новой эпохи для организации эффективного контрдействия, которое бы позволило протестующим успешно отомстить объекту своих ресентиментных переживаний, навязав ему свою реваншистскую повестку.

Лишь когда архаичная либерально-индивидуалистическая протестная риторика сменилась риторикой общественной безопасности, задержавшаяся во времени «молодёжная революция», наконец, смогла набрать обороты и заявила о себе во весь голос везде, где только оказалось возможным привнести в протест идеологию тоталитарных запретов и предписаний.

Иными словами, та главная цель, которую ставили перед собой информационно обнулённые протестанты «Оккупая», – «быть услышанными», сбылась, но в иной форме. А именно, в форме климатической, радикальных феминистской и про-ЛГБТ (не путать с традиционной «старой» борьбой за равные права женщин и сексуальных меньшинств), системно-антирасистской и множества других актуальных неототалитарных по своей стилистике повесток, которые громко и властно заявили о себе в течение следующего десятилетия.

Правда, у неототалитарной революции есть одна особенность, которая лишает информационно обнулённых шанса достичь той фазы, которую можно было бы расценить как окончательную победу или хотя бы как победу в общих чертах и в целом. Дело в том, что, в отличие от всех революций прошлого, даже самых хищных и свирепых, неототалитарная повестка своей целью имеет побуждение людей не к созиданию и достижению чего-то (неважно чего!), но к фактическому отказу от концептуально прорывной творческой активности, всегда связанной с неизбежным риском, а значит – с угрозой общественной безопасности. Ясно, что достичь при таких вводных какого бы то ни было социально значимого результата невозможно, а возможно лишь всё время откладывать его достижение на более или менее отдалённое будущее (как с некоторых пор в СССР стали «откладывать» коммунизм). В этом плане неототалитарную революцию можно сравнить с персонажем из фильма ужасов – вечно беременной женщиной-зомби, не способной ни перестать мечтать о своём будущем ребёнке, ни родить его – поскольку ребёнок в утробе матери давно мёртв – так же, впрочем, как и она сама…

В связи со сказанным следует признать, что эффект глобально-сетевого «социал-обнуления», спровоцировавший в обществе антилиберальное по духу глобальное возмущение, не сможет быть эффективно преодолён посредством неототалитарных сетевых практик, по какой причине так и останется непрерывно травмирующим социум фактором.

Удар 5. Лишающий дома

Экзистенциально обнулённый «человек Сети» правильнее должен бытьназван не Homo Interneticus[502], а Hobo Interneticus, то есть «сетевой бродяга», а по сути – бомж.

Дело в том, что великое переселение людей из своих реальных резидентур – в сетевые аккаунты, из реальных компаний – в интернет-форумы, из реальной жизни – в бесконечный водоворот мультимедийных онлайн-событий, по факту формирует, как уже кратко отмечалось выше, новую идентичность и наделяет новым гражданством.

Идентичность – на основе предельно упрощённой и стандартизированной массовой культуры: глобальной попсы, которая полностью оттеснила мало-мальски сложные, а тем более по-настоящему новые культурные феномены на глубокие задворки большой сетевой сцены. Своего рода символом торжества стандартизированной попсы над цветущей сложностью домультимедийной массовой культуры (в структуре которой, помимо попсовой галёрки, всегда существовал бельэтаж высокого искусства), стал вышедший в 2012 г. попсовый видеоклип Gangnam Style, которому в одночасье стала подпевать и подтанцовывать вся планета. И хотя сегодня этот клип уже практически забылся, его «ниша» не исчезла, и её продолжают занимать чередующиеся, как в калейдоскопе, типологически схожие миллиардно-просмотровые «вирусные» видео.

«Gangnam Style» – песня-клип южнокорейского исполнителя и автора песен PSY. Вышла 15 июля 2012 г., 24 ноября 2012 г. стала самым просматриваемым видео на YouTube, удерживала эту позицию до июля 2017 г. По состоянию на июнь 2021 г. клип имел более 4 млрд просмотров на видеохостинге YouTube

И гражданство – с множеством постоянно меняющихся обязанностей, но без каких бы то ни было прав. В том числе без права на гарантированное сохранение своего виртуального «дома»: своих страниц, архивов, фотоальбомов, публикаций, «любимых пространств», контактов, дружеских связей и т. д. Всё это может вдруг «обнулиться» – быть отобрано самодержавной интернет-властью или просто исчезнуть в результате какого-то злонамеренного либо случайного сетевого катаклизма буквально в мгновение ока.

Говорить об уверенном взгляде в будущее «сетевого бомжа», а тем более о его ощущении своей первосортности невозможно, так сказать, по определению. А между тем именно сетевая идентичность и вовлечённость всё более уверенно занимают первые позиции в ряду прочих идентичностей и вовлечённостей современного человека, становясь, как уже отмечалось выше, по сути обязательным условием его успешной социализации.

Типичные извещения об изгнании пользователя из его сетевого «жилища»

Став «сетевыми бродягами/бездомными», люди в начале XXI века почувствовали себя ещё более беззащитными и оторванными друг от друга. Ведь если у тебя нет надёжного дома – не из листвы или веточек, как у Ниф-Нифа и Нуф-Нуфа, а из камней, как у Наф-Нафа, – то тебе некуда пригласить друзей, не с кем «соединить быт» без угрозы того, что в твой «маленький уютный домик» в любой момент может нагрянуть страшный сетевой Волк (админ, хакер, «товарищ майор», etc.) и моментально его растоптать, одновременно «пожрав» и тебя самого как человека и гражданина «виртуального мира».

В итоге у людей окончательно стало размываться ощущение (хотя бы иллюзорное – не суть!) того, что они – хозяева своих жизней и, что не менее важно, хозяева пространств своего обитания – тех, которыми ещё не так давно были их реальные, а не виртуальные города, земли, страны. Оставшись «без надёжного дома», люди перестали предвидеть хорошее и планировать вдохновляющее. По крайней мере, такое, которое потребовало бы свободы и творчества, а не одних лишь запретов и предписаний, парализующих всякую несанкционированную активность.

У виртуально бездомных исчезло понимание не только того, «куда всё катится», но – что ещё страшнее – «куда всё должно катиться»[503]. Рождённый этим страх породил религию недоверия к любой «бесконтрольной» человеческой свободе. Надёжное будущее стало видеться как полностью урегулированное и отлаженное царство безопасности. То есть как статика, а не динамика. Интернет глобально дистанцировал людей друг от друга. «Дистанционка» стала нормой (недавняя реакция на пандемию – наглядная иллюстрация этой уже давно приключившейся с человечеством перемены). Близость – эксцессом.

Реальность стала «не очень настоящей», превратившись в «заготовку под виртуал». Если человека нет в Сети, его нет и в жизни. Но ведь на самом деле он есть! И он по-прежнему нуждается в таких же живых и настоящих, как он сам, людях рядом – а не в заготовках под посты, аватарки и новостные сводки.

Да только где теперь взять настоящих живых, если человек сам перестал сознавать себя в отрыве от интернета, и других тоже замечает лишь тогда, когда они проходят успешную «верификацию» в Сети, тем самым как бы получая пропуск в виртуальное, ставшее «настоящим», бытие?

Отрыв человека от реальности, в которой он на самом деле существует и на которую может и должен активно влиять, и переселение в «сетевой дом», являющийся по факту глобальным постоялым двором, в котором у человека – никаких прав и никаких корней, а одни лишь обязанности подчиняться правилам, установленным «сверху», со стороны невидимых и недосягаемых хозяев этого пространства, – всё это атомизирует и деконструирует «сетевое гражданское общество» как таковое.

Но вместе с этим деконструируется и реальное человеческое сообщество – в той мере, в которой люди «уходят в Сеть» и начинают социально мыслить как Homo/Hobo Interneticus.

Люди стремительно разучаются конструктивно бороться за свои права, приучаясь вместо этого лишь регулярно бунтовать (в основном в Сети, порой на улицах, но, как было показано в предыдущих главах, столь же эмоционально-беспрограммно) – деструктивно выплёскивать накопившееся напряжение и раздражение, что отнюдь не мешает государствам тем временем всё плотнее брать каждого в отдельности и всех вместе под всё более плотный полицейско-цифровой контроль.

Да, новейшая история знает примеры того, как Сеть становилась эффективным агрегатором реальных и в конечном счёте успешных революционных процессов. Классический в этом смысле пример – революция в Тунисе 2011 г.[504]. В современной политологии появился даже специальный термин – «мягкая сила», обозначающий новые коммуникативные средства как инструменты политической борьбы:

«Компьютеры, доступ в интернет, мобильные и спутниковые телефоны, программы шифрования, телевидение и радио – главные орудия ненасильственной борьбы [Helvey R. L. On Strategic Nonviolent Conflict: Thinking About the Fundamentals. – Boston: The Albert Einstein Institution, 2004. P. XI, 89]. Именно эти инструменты, в данном случае используемые для смены политических режимов, обычно и относят к тем, что применяются в рамках стратегии “мягкой силы”»;

«Тунис находился в авангарде арабской информационной революции, став в 1991 году первым арабским государством, подключённым к Сети интернет»;

«В целом, начиная с 2009 года, в интернет-пространстве Ближнего Востока стала формироваться новая сила – до поры находившееся в киберпространстве панарабское молодёжное движение, нацеленное на распространение демократии в регионе и демонтаж светских авторитарных режимов. При этом данная сила была вооружена передовыми цифровыми технологиями, а также теоретическими и практическими наработками в области ненасильственного свержения политических режимов»;

«…трагическая гибель уличного торговца была не первой, а уже четвертой в ходе продолжавшихся к этому времени почти три недели антиправительственных выступлений в Тунисе <…>. Но именно случай Буазизи благодаря возможностям новых цифровых медиа получил широкий резонанс среди населения страны и спровоцировал массовые протесты…»;

«Так в Тунисе началась вторая “жасминовая революция”. Её движущей силой стала образованная и зачастую безработная молодёжь, которой удалось найти канал в виде интернета для мобилизации сил и организации демонстраций»[505].

Однако здесь необходимо сделать две существенные оговорки.

Во-первых, социальные сети и интернет в целом могут играть роль средств мобилизации протестной и вообще гражданской активности лишь в том случае, если соответствующие социальные движения уже по факту состоялись «в реале» и превратились в мощную силу. Так, Facebook[506]и Twitter «сработали» в Тунисе лишь потому, что на протяжении трёх недель перед тем в стране происходили массовые антиправительственных выступления, направленные против безработицы и высоких цен на товары первой необходимости[507]. Иными словами, для того, чтобы интернет стал «помощником реальности», необходимо, чтобы эта реальность изначально существовала именно как материальная, а не виртуальная данность.

Во-вторых, и это, быть может, ещё более важно, государство довольно быстро «учится на ошибках», в том числе допущенных властями Туниса, которые, введя цензуру СМИ и интернет-сайтов, в то же время не наложили запрет на социальные сети[508]. Как было уже подробно рассказано в предыдущих параграфах, на сегодня контроль со стороны государств в отношении интернета по существу уже установлен и продолжает усиливаться, в том числе в либерально-демократических государствах.

В-третьих, ситуация не стоит на месте и продолжает развиваться не только в отношении государств, но и в отношении людей. Homo Interneticus начала 2020-х гораздо более виртуально «окуклен», нежели куда более реальный и общественный человек «образца 2011 года», эпохи Occupy Wall Street, Арабской весны и митингов на Болотной площади в Москве, а также многих других мировых движений того времени[509].

Тенденция к социальной атомизации людей, спровоцированной в первую очередь фактором интернета, на протяжении истекшего десятилетия динамично развивалась даже в арабских странах, общества которых по сей день сохраняют заметный активистский и даже боевой потенциал. Профессор международных отношений факультета экономики и политологии Каирского университета, член Египетского совета по иностранным делам Нурхан Эль-Шейх описал данный феномен:

«Связи между людьми в арабских обществах значительно изменились за последние несколько лет. Люди <…> не знают окружающих, хотя и работают вместе. Они чувствуют себя неудовлетворёнными одновременно и работой, и семьёй. Многое из того, что когда-то держало их вместе, сегодня перестаёт действовать. <…> В последние годы сегмент “невидимых”, которые чувствуют себя игнорируемыми обществом, в арабских странах значительно расширился. Это группа, которая не определяется возрастом, этнической принадлежностью или религией. Самая важная её характеристика – уход от общества и потеря интереса к общественным делам. Данное явление получило название “атомизация”. <…>

Социальная атомизация – это процесс, при котором более крупные единицы – культуры, сообщества или семейства – разбиваются на подкомпоненты, содержание которых определяется по мере распада отношений. В арабском мире она началась не с кризиса коронавируса COVID-19, а более десяти лет назад. <…> В политическом плане теряется влияние организаций, которые обычно были своего рода посредниками между политиками и обычными гражданами; политические партии, профсоюзы и ассоциации слабеют. Это приводит к раздроблению населения на разрозненные группы. Всё чаще граждане обращаются к политическим вопросам на индивидуальном уровне.

Такое распыление стало результатом многих факторов. Среди наиболее важных – социальные сети и интернет.

Предполагается, что социальные сети улучшают взаимодействие между людьми, и это отчасти верно. Однако, с другой стороны, они уменьшают прямой живой контакт лицом к лицу в обществе, институтах и даже в семьях. Сегодня семьи тоже раздроблены. Это совпало с распространением технологий “автоматизации”, несущих серьёзные и всё возрастающие последствия для сплочённости сообщества. Техника, будь то компьютер или iPhone, стала человеку ближе, чем окружающие его люди на работе и в семье. Цифровые технологии привлекают большое внимание. Хотя их полезность неоспорима, мы психологически плохо подготовлены для управления ими, и они всё сильнее захватывают наше общее и личное жизненное пространство»[510].

Аналогичные процессы происходили в указанный отрезок времени и в других странах[511], причём тем более динамично, чем более общества в этих странах оказывались «цифровизированы».

Так, по оценке американского экономиста Джо Кортрайта, степень доверия жителей США друг к другу во второй половине 2010-х гг. достигла «40-летнего минимума», причём

«это не только доверие, но и реальные отношения: американцы сейчас менее склонны, чем когда-либо прежде, “регулярно общаться” со своими соседями. Это имеет место даже в крупных городах, где вы могли бы ожидать, что близость породит знакомство».

Кортрайт утверждает, что «социальный капитал сокращается во многом из-за того, что города перестают функционировать как “машины взаимодействия “, способствующие солидарности сообщества», а также из-за того, что резко возрастает «предпочтение частных пространств общественным»: «В настоящее время люди предпочитают тишину своих собственных домов или частных организаций, чем местную общину, которая должна быть центром сообществ».

«Во многих случаях, – пишет Кортрайт, – в сфере досуга, развлечений и обучения – мы позволили людям отделиться от общего достояния и получить другой уровень и качество обслуживания».

И, несмотря на то, что, как отмечает автор публикации, анализирующей взгляды Джо Кортрайта, – журналист Джаред Келлер,

«пользователи интернета гораздо чаще активно участвуют в добровольных группах или организациях», чем те, кто не вовлечён в сетевое общение, цитируя далее Кортрайта, он всё же вынужден признать, что «именно в эпоху “социальных“ медиа американцы, возможно, стали даже более оторванными друг от друга во многих аспектах повседневной жизни»[512].

Джо Кортрайт – директор аналитического центра City Observatory и консалтинговой (по вопросам урбанистики) фирмы Impresa в Портленде; работал старшим научным сотрудником-нерезидентом в Институте Брукингса и был назван Planetizen (новостной сайт по проблемам урбанистики, LA) одним из 100 ведущих урбанистов мира

Конечно, не только интернет с его виртуальной реальностью и киберпространством сетей способствовал атомизации современного общества. Но он явился в этом процессе, если так можно сказать, ключевым звеном, на которое так или иначе замыкаются все прочие факторы «инсулизации» людей в рамках современного социума, связанные с удалённостью и дистанцированием труда, потребления, развлечения и прочих видов коммуникаций.

Сеть успешно разделяет реальных живых людей на жёстко конфликтующие между собой по всякому идейному вздору виртуальные группки либо бесчисленные эфемерно-воображаемые фан-сообщества («любителей котиков»), что позволяет власти упрочивать свой полицейский патронаж над этими погруженными в виртуальную реальность живыми людьми.

И всем живым в этой стремительно дегуманизирующейся системе – плохо. Поскольку вырваться из этой глобальной «авторитарно-тоталитарной» Паутины, где Homo Interneticus’ы толкают друг друга «неототалитарными локтями», а Большой Брат тем временем упрочивает над ними свой нео-авторитарно-цифровой патронаж, и снова стать Homo Realis, – сил у людей нет. Да и бежать им в современном мире, «заточенном под глобальность», – в сущности некуда.

И людям ничего не остаётся, как всё дальше погружаться в пучину недоверия и ненависти друг к другу (тем более легко воспламеняемых на расстоянии, когда перед глазами – не живые разумные и сложные существа, а их примитивные и «дурные» цифровые фантомы), в итоге всё острее нуждаясь в «безопасности» и – как следствие – по факту всё плотнее прижимаясь к сапогу Большого Брата.

И люди всё отчаянней и глубже забиваются в свои электронные «страусиные» норки, теряя остатки контроля над своими настоящими земными домами и не обретая никаких прав на свои эфемерные виртуально-пространственные «дома».

Павел Филонов. Живая голова (1923)

Жалкие попытки миллиардов людей обрести «реальное существование» в виртуальном мире, подыскивая для своего репрезентативного обитания всё новые сетевые хостелы (LiveJournal, VKontakte, LinkedIn, Twitter, TikTok, etc.) с «зазывными» аватарочными витринами и эпатажными селфи, которые в ту же секунду безвозвратно проваливаются в онлайн-бездну, лишний раз подчёркивают абсурдность того всемирного постинформационного дома, «который построил либеральный Джек».

Интернет превратил людей по факту в прото-тоталитарную массу (она же – неототалитарная), в мириады сетевых бродяг / бомжей. То есть де-факто маргиналов. Лишённых гарантированного статуса и в силу этого нуждающихся не столько в свободе (ибо «свобода изгойства» – это смерть), сколько в патронаже и протекторате. Иными словами – в бегстве от токсичной свободы и, в конечном счёте, «упадании» в объятия исторически проверенного «отца» всех «блудных сыновей» – государства.

Удар 6. Одуряющий – «отменяющий» культуру как сложность и интеллектуалов как класс

I

На первый взгляд, все перечисленные выше вызовы и удары, «обнуляющие» сетевого либерального человека и лишающие егонеобходимых психологических опор для того, чтобы чувствовать себя социально комфортно – то есть, во-первых, «предсказуемо» и, во-вторых, «первосортно», – можно было бы каким-то образом отразить, демпфировать, одним словом, преодолеть.

Условно говоря, в тот момент, когда оказалось, что сценарий Фукуямы не работает, что неолиберальная утопия, вместо построения общемирового пространства global governance и повсеместного постиндустриального счастья, породила множество новых конфликтов, включая межкультурные и межцивилизационные, а также целый вал экономических и экологических вызовов, – на свет могла явиться новая, адаптированная ко всем этим вызовам версия либеральной философии. А вслед за ней – и эпоха нового большого стиля западной культуры в целом.

Но ничего этого не случилось. И вновь – по причине свободного диктата Глобальной сети. Дело в том, что, возможно, самым негативным последствием постинформационной эпохи, и её интернет-кульминации в особенности, стала «отмена» компетентности, профессионализма и особенно новизны и сложности – во всех без исключения гуманитарных (и прочих общественно резонансных научных) сферах – как условий, гарантирующих успех.

Лайки и репосты стали доставаться не интеллектуалам и прочим культуртрегерам, а талантливым аниматорам, то есть «оперативным операторам» на рынке популярной вторичности.

И в первую очередь это коснулось экспертной сферы, где, например, спокойный и научно аргументированный голос сообщества профессоров с мировым именем оказывается ничтожно малой величиной, по сравнению с эмоционально взвинченным голосом 14-летней школьницы (притом даже не вундеркинда) и других не имеющих отношения к науке, но зато крайне политически напористых эко-активистов. В итоге государствами и международными структурами принимаются, а международными статусными сообществами (такими, например, как Межправительственная группа экспертов по изменению климата – IPCC) «санкционируются» важнейшие решения, в основе которых лежат не научно проработанные экспертизы, а гневный вопль сетевой толпы, для которой статус «маргинального» по сетевым понятиям эксперта (у которого мало «лайков и репостов») не значит ничего, а статус сетевого аниматора-селебрити значит всё.

Конечно, международный климатический алармизм стартовал задолго до того, как в августе 2018 г. шведская школьница Грета Тунберг стала проводить свою «Школьную забастовку за климат», переросшую в общемировое массовое климатическое движение. Однако именно благодаря Сети эко-активизм стал приобретать формы акций «прямого действия», «поверх» мнения экспертных сообществ, которым доставались либо роль «греческого хора» при граждански активных «корифеях» и «протагонистах», либо – в случае оппонирования эко-мейнстриму – фактический «игнор» и быстрое забвение.

На эту деструктивную особенность эпохи «сетевого засилья» в конце концов стали обращать внимание даже сами сетевые магнаты. Так, уже цитировавшийся выше Павел Дуров назвал одним из негативных проявлений сетевого сообщества – внимание советам знаменитостей, а не экспертов:

«Знаменитые люди часто дают необоснованные советы за пределами своей области знаний. Во всём, что важно в жизни, лучше всего полагаться на точную науку и мнение экспертов».

В итоге именно соцсети, пояснил Дуров далее, стали платформой для распространения некомпетентных советов и мнений, которые слышны каждому[513].

Де-факто класс интеллектуалов и культуртрегеров (за исключением тех его представителей, которые сумели переквалифицироваться в «шустрых сетевых аниматоров», перестав тем самым быть представителями автономного и влиятельного интеллектуально-культурного сообщества) оказался в XXI веке «отменён». Для Запада это стало потерей, сравнимой с цивилизационной катастрофой, вызвавшей к жизни и все прочие беды (частично уже упомянутые выше).

Здесь необходимо вновь сделать небольшое отступление – на сей раз историческое.

II

Термин «интеллектуалы» появился сравнительно недавно, в конце XIX века, как принято считать, – в связи с известным «Делом Дрейфуса» (остающимся мемориально резонансным по сей день[514]). Причём этим словом антидрейфусары презрительно охарактеризовали своих оппонентов, среди которых было много деятелей культуры, подписавших, вслед за публикацией письма Эмиля Золя «Я обвиняю»[515], коллективную петицию в защиту Альфреда Дрейфуса[516].

Скрипторий. Миниатюра из Толедской Библии Франция, 1220–40-е гг.

Однако сам феномен класса интеллектуалов как влиятельной и в значительной мере автономной социальной группы существовал в Европе издревле, ещё со времён Античности. Достаточно вспомнить философские школы Древней Греции и эллинистического мира, а также ярких философов и писателей (включая ранних «отцов церкви») времён Рима, одним из императоров которого был отнюдь не самозваный философ – Марк Аврелий. По сути, наряду с христианством и Римским правом, именно это – наличие в обществе отдельного, притом влиятельного и авторитетного, класса интеллектуалов – явилось важнейшей «скрепой», соединившей античную цивилизацию со средневековой Европой и далее с Европой Нового времени.

Именно в Средние века были заложены основы современного западного интеллектуального класса как «сословно обустроенной» и гарантированной в правовом отношении влиятельной и авторитетной социальной группы, де-факто формирующей идеологическую повестку общества.

На раннефеодальных этапах люди с духовно-интеллектуальными амбициями чаще всего становились клириками и оказывались под правовой защитой Папской курии, что позволяло им, сохраняя публичную интеллектуальную активность, быть в значительной мере независимыми от власти королей и феодалов. (Примечательно, что французский философ Жюльен Бенда назвал книгу, посвящённую эволюции интеллектуалов в новейшее время: «La trahison des clercs»[517], или «Предательство клириков», в английском переводе – «The treason of the intellectuals»[518], в русском – «Предательство интеллектуалов»[519], где интеллектуалы-клирики, как люди сугубо духовно-интеллектуальных мотиваций, были противопоставлены прочим людям материальных интересов – «мирянам».)

Студенты университета, Болонья, 1383 г.

Затем, в эпоху Высокого Средневековья (XI–XIV вв.), оплотом интеллектуалов стали университеты как отдельная публичноправовая корпорация, зачастую (как, например, Сорбонна) пользовавшаяся одновременным протекторатом и королевской власти, и Папского престола.

Ещё одной политической и финансовой силой, на которую опирались университеты, были города.

Всё это создавало для интеллектуалов в разгар эпохи, которая до сих пор воспринимается многими как «мрачное Средневековье» и «Тёмные века», исключительно благоприятные условия, позволявшие свободно творить, в том числе поставляя обществу значимые для него идеи и дискурсы[520].

Стоит подчеркнуть, что в этом, как и во многом другом, также заключена специфика Европы, отличающая её от иных цивилизаций, где интеллектуалы, как правило, оказывались гораздо более жёстко вписаны в сословно-ролевой формат и где их деятельность не носила черт выраженного индивидуализма с одной стороны и мощной, притом максимально независимой от власти социальной влиятельности, с другой.

Как отмечает современный исследователь истории средневековых университетов,

«формирование институционального каркаса вокруг дела обучения было уникальным событием, присущим только Европе. Такого рода образец не существовал в азиатском мире, не существовал он ни в Византии, ни в арабском мире, где институции высшего образования были зависимы от местного правителя или императора»[521].

Феодально-правовая цивилизация средневековой Европы обеспечила интеллектуалам надёжную – по тем временам – и автономную правовую инфраструктуру:

«…университетская корпорация в Болонье создавалась практически параллельно с формированием и развитием ремесленных цехов башмачников, менял и т. д., при этом устройство университетской иерархии (школяр – бакалавр – магистр) отчасти напоминало градацию ремесленных цехов (подмастерье – мастер – начальник цеха). Тем самым возникновение университетов отражает определённые сущностные социальные процессы, развернувшиеся в западноевропейской культуре XII–XIII вв., которые были обусловлены развитием городов»[522].

Именно в эту пору были заложены интеллектуальные основы как будущей европейской публичной политики, так и научно-технического прогресса. И в том, и в другом случае генераторами идей и ноу-хау выступали представители «класса интеллектуалов», озабоченных в первую очередь не прикладным обслуживанием текущих интересов «сильных мира сего», но разработкой тем и сюжетов, интересовавших самих учёных.

Каждому учёному при этом гарантировался не только почётный и сравнительно автономный социальный статус, но и дискуссионное равенство в отношениях с другими учёными, независимо от их статусов и должностей:

«Идея равенства членов научной корпорации в деле поиска истины была чётко заявлена в правилах ведения дискуссий, принятых в 1344 г. в коллегии, основанной духовником французского короля Людовика XI Робером де Сорбонном в 1257 г. Эта коллегия впоследствии приобрела столь высокий авторитет и влияние, что в XIX в. весь университет стали называть Сорбонной. Данные статуты предписывают, что “между членами коллегии должно быть полное равенство, так как в этом доме все являются товарищами и соучениками”»[523].

В итоге в средневековой Европе происходило развитие сугубо теоретических знаний, смысл которых заключался «в познании истины», а не только в повышении эффективности производства или решении иных прикладных задач (хотя и эта линия науки, включая философские штудии, также развивалась). Но последствия свободного развития фундаментального знания в средневековой Европе оказались в том числе вполне прикладными, поскольку весь «современный научно-технический прогресс без многовековой истории фундаментальной научной мысли» был бы просто немыслим[524].

Средневековые университеты являлись своего рода духовно-интеллектуальными электростанциями средневекового социума, особенно городского, задавая всей общественной жизни идейно и культурно насыщенный фон:

«Теология, право и свободные искусства – вот три кита, на спинах которых покоился общественный строй и вся европейская цивилизация в XII и XIII веках, то есть в то время, когда Европа переживала период самого быстрого до XIX века роста народонаселения и благосостояния, период всеобщего энтузиазма»[525], – отмечает Р. У. Саутерн.

Разумеется, университарии (университетские учёные) представляли собой очень узкий слой образованных людей той поры. И, тем не менее, именно они морально воздействовали на бюргеров и аристократов, задавая интеллектуальный тон эпохе в целом.

Жак Ле Гофф (1924–2014)

Ж. Ле Гофф особо подчёркивал высокую степень общественной влиятельности университариев в Средние века, в определённом смысле становившихся властителями дум, сопоставимыми по степени интеллектуальной и духовно-нравственной авторитетности со статусными церковниками и представителями светской власти:

«…знание, воплощенное университетами, очень скоро приняло вид силы, порядка. Это была учёность, вознесшаяся наравне со Священством и Властью. Университарии также стремились самоопределиться как интеллектуальная аристократия, обладающая своей особой моралью и своей собственной системой ценностей. Это стремление было особенно распространено в среде сторонников учения Аристотеля и аверроистов, которые старались учредить и узаконить теоретически сословие философов (университетских мудрецов), чьей главной добродетелью должно быть величие души (ср. круг Сигера Брабантского в Парижском университете XIII века)»[526];

«…от самых своих истоков, – продолжает О. Э. Душин, – Universitas как корпорация учёных, союз единомышленников, устремлённых к поискам истины, приобрёл особый социальный статус. Учёные демонстрировали не только увлечённость абстрактными “штудиями”, но и реальную общественную силу своей гильдии. Они формировали социум, создавали его интеллектуальную и правовую базу»[527].

С известной долей компаративистской условности можно сказать, что европейские интеллектуалы, начиная с эпохи Средневековья, играли в жизни европейского общества ту же роль, которую в жизни пореформенной и межреволюционной России играла интеллигенция, хотя её, согласно распространённому в России предубеждению, иногда называют исторически уникальным феноменом. Специалист в области интеллектуальной истории Л. А. Фадеева пишет в этой связи:

«В российской дискуссии о русской интеллигенции на протяжении столетия доминирует позиция, что интеллигенция является уникальным российским феноменом. Её сторонники упорно игнорируют наличие других точек зрения и других интерпретаций интеллигенции в российской и зарубежной общественной мысли. <…> Финский историк Т. Вихавайнен, автор ряда блестящих работ по истории российской интеллигенции, отмечает как изрядное преувеличение убеждённость русских интеллигентов в том, что интеллигенция – уникальный национальный феномен, не имеющий аналогов на Западе»[528].

В эпохи Ренессанса и особенно Просвещения европейские интеллектуалы стали создавать влиятельные сообщества, в том числе общеевропейские: «Республика учёных», энциклопедисты и т. д.

Конечно, чем более массово-конфликтной становилась в Новое время религиозная и политическая жизнь в Европе, тем чаще для тех или иных интеллектуалов возникали ситуации, опасные не только для свободы творчества, но и для жизни. И порой такие коллизии разрешались драматически, как в случае с Томмазо Кампанеллой и Галилео Галилеем, или даже трагически, как в историях с Яном Гусом, Томасом Мором, Хосе Серветом, Джордано Бруно и многими другими.

Но поскольку в Европе сохранялся широкий плюрализм не только религий, но и государственных устройств, сохранялись и возможности для эмиграции интеллектуалов, а значит, и для продолжения их успешного становления как влиятельного общеевропейского класса.

Постепенно интеллектуалы стали группироваться не только на кафедрах университетов и при дворах богатых и влиятельных меценатов, но также в редакциях журналов, а затем и в недрах политических партий.

Энциклопедисты. Чтения в доме у Дидро. Копия с картины Э. Мейссонье (XIX в.)

III

Превратившись в эмансипированную общественно-политическую силу, интеллектуалы в конце концов бросили решительный «конкурентный вызов» и церкви, и королевской власти. И в итоге сумели одолеть ту и другую, обретя в лице буржуазии и широких масс горожан своих почитателей и надёжных союзников.

По мере становления публичной политики и партийности интеллектуалы «разошлись» по разным идейным «лагерям», сохраняя при этом свой базовый социальный статус «властителей дум» и создателей общественно-политической повестки. При этом, независимо от страны, большая часть интеллектуалов, как правило, стала традиционно придерживаться левых и леволиберальных взглядов, обличая социальную несправедливость и стремясь к оппонированию власти (в данном случае уже конституционной и выборной) и богатству.

Дело в том, что после того как буржуазия, вдохновлённая интеллектуалами, пришла на смену королям и феодалам и сама стала истеблишментом конституционно реформированного общества, она до известной степени перестала нуждаться в идейно-организационной опеке со стороны интеллектуалов. И амбициозный класс «властителей дум» незамедлительно бросил «конкурентный вызов» новым хозяевам жизни – буржуа. И стал опираться по преимуществу на малоимущие и среднезажиточные слои индустриального общества.

И хотя часть интеллектуального класса при этом стабильно занимала праволиберальные и консервативные позиции, защищавшие интересы «буржуазного строя», в целом «властители дум» в XIX и XX веках более или менее выраженно оппонировали буржуазному истеблишменту, сохраняя при этом выраженную приверженность базовым принципам политического либерализма – свободе слова, свободе политической активности и др. Со временем это стало своего рода устойчивой традицией.

Примечательно, что уже упоминавшийся выше Жюльен Бенда, подметив в эволюции европейского класса интеллектуалов в новейшее время оба вышеупомянутые вектора – социал-эгалитаристский с одной стороны и национал-имперский с другой, – направленные на «служение обществу»[529], а не «истине», расценил их как одинаковое «предательство» исходных абстрактно-гуманистических идеалов, которые, согласно Бенда, были изначально присущи европейским интеллектуалам – «клирикам»[530]:

«Я считаю важным отличать гуманитаризм в том смысле, в каком я его здесь понимаю, – восприимчивость к отвлечённому качеству “человеческое”, ко “всей идее человеческого удела” (Монтень) – от чувства, которое обычно именуют этим словом, т. е. [от] любви к людям, существующим в сфере конкретного.

Первое из этих чувствований (которое точнее было бы назвать гуманизмом) есть приверженность некоторому понятию; оно есть чистая страсть ума, не предполагающая никакой земной любви; нетрудно помыслить существо, углубляющееся в понятие “человеческое” и не имеющее ни малейшего желания лицезреть человека; такую форму принимает любовь к человечеству у великих аристократов духа – у Эразма, Мальбранша, Спинозы, Гёте, людей, вероятно, мало расположенных бросаться в объятия ближнего.

Второе чувствование есть сердечная склонность и, как таковая, свойство плебейских душ; оно ясно обозначается у моралистов в эпоху, когда высокий интеллектуализм сменяется у них сентиментальной экзальтацией, т. е. в XVIII веке, особенно у Дидро, и достигает апогея в XIX веке, в творчестве Мишле, Кине, Прудона, Ромена Роллана, Жоржа Дюамеля. Сентиментальная форма гуманитаризма и забвение его концептуальной формы объясняют непопулярность этой доктрины у многих утончённых душ: в арсенале политической идеологии они находят два клише, вызывающие у них одинаковое отвращение, – навязший в зубах патриотический мотив и “всеобщие объятия”»[531].

Со своей стороны леволиберальный британский философ Бертран Рассел (в категориях Жюля Бенда – типичный «клирик-предатель»), рисуя в афористичной манере собирательный образ интеллектуалов XX столетия, определил их как людей «обладающих мужеством отвергать подчинение, не стремясь к господству»[532].

Бертран Рассел

Американский социолог Эдвард Шилз подчёркивал независимость интеллектуалов от власти как их важнейшую характеристику и определил их как самостоятельный социальный класс. А именно, как «гомогенный интеллектуальный класс, закрытый для [давления со стороны, – Д. К.] центров политической и социальной власти»[533].

Историк Томас В. Хейк сделал акцент на индивидуализме и амбициозности интеллектуалов как особой группы людей, обладающих общим самосознанием и чувством превосходства, отчуждённости и обособленности[534]. Социолог Сеймур М. Липсет вычленил институциональный нонконформизм интеллектуалов как их самую характерную черту, подчеркнув, что, вследствие увлечённости творчеством и склонности к отказу от косного и устоявшегося, они бросают «вызов тому, что принимается и разделяется обществом в широком смысле»[535].

Примечательно в этой связи рассуждение одного из ведущих немецких леволиберальных философов XX века Юргена Хабермаса, согласно которому европейский интеллектуал – это влиятельный социальный наставник-культуртрегер, призванный перманентно поднимать духовно-интеллектуальную планку общественных обсуждений:

«Нетрудно набросать идеальный тип интеллектуала, который нащупывает важные темы, выдвигает плодотворные тезисы и расширяет спектр релевантных аргументов, чтобы повысить печально низкий уровень дискуссий в обществе».

Важной особенностью интеллектуала, согласно Хабермасу, является его жёсткая зависимость от компетентной публики, готовой не только внимать его мыслям и текстам, но и быть квалифицированно интерактивной:

«…интеллектуалы, оказывающие с помощью риторически заострённых аргументов влияние на общественное мнение, нуждаются в общественности – бодрствующей, информированной, способной на отклик».

Юрген Хабермас (1929 г. р.)

Хабермас специально подчёркивал, что интеллектуал напрямую зависит от институционально прочной либерально-правовой инфраструктуры, позволяющей ему реализовывать свой потенциал и своё не только интеллектуальное, но и нравственное предназначение защитника наиболее слабых социальных групп и отдельных людей:

«Им [интеллектуалам, – Д. К.] нужна более или менее либерально настроенная публика, и уже поэтому им приходится полагаться на хоть как-то функционирующее правовое государство, ведь в своей борьбе за правду, которой затыкают рот, или за права, которые у кого-то отнимают, они апеллируют к универсалистским ценностям».

Нонконформизм и основанный на нём гражданско-политический активизм также упоминались Хабермасом как важные черты собирательного образа интеллектуала:

«Они – часть мира, в котором политика не исчерпывается деятельностью государства; их мир – это политическая культура возражения, в которой коммуникативные свободы граждан возможно и принимать, и мобилизовывать»[536].

Из приведённых цитат и рассуждений видно, что в минувшем столетии западные интеллектуалы в большинстве (хотя, разумеется, не абсолютном) продолжали существовать как влиятельный и гарантированный в правовом отношении общественный класс, стремившийся играть важную политическую роль посредством идейного воздействия на социально непривилегированное большинство, обладающее при этом полным пакетом политических прав и могущее оказывать решающее влияние на исход выборов и иных политических процессов. Стремясь выступать на стороне угнетённых и обездоленных, леволиберальные интеллектуалы продолжали при этом в первую очередь делать акцент на либеральной правозащите, на предоставлении каждой личности, в том числе социально слабой, возможности пользоваться своими правами, и лишь во вторую очередь – на общих вопросах социальной справедливости, на которых делали основной акцент социалисты.

Этот статус, позволявший «властителям дум» позднего индустриального и раннего постиндустриального общества успешно балансировать между буржуазным истеблишментом, также не чуждым либеральной риторики, – и социальным большинством, нуждающимся в плотной опеке со стороны интеллектуальных менторов, как можно заметить, вполне устраивал представителей этого старейшего европейского класса, сумевшего не только сохранить, но и упрочить свои позиции, достигнутые ещё в эпоху Средневековья.

Почётный статус интеллектуалов Нового времени, по силе моральной авторитетности сопоставимый, как и в Средние века, со статусом «сильных мира сего», позволял западным интеллектуалам продолжать с успехом и уверенностью в себе выполнять своё главное социальное предназначение. А именно, формировать актуальную общественную повестку и удовлетворять двум основным психологическим потребностям людей. То есть:

– во-первых, генерировать (в зависимости от конкретной эпохи и социально-политического кластера) различные версии ближайших и отдалённых общественно-исторических перспектив, сообщая таким образом «своей» общественной группе тот или иной вариант граждански осмысленной и в целом оптимистической, хотя и отнюдь не самоуспокоенной, картины настоящего и грядущего;

– во-вторых, (также в зависимости от конкретной социально-политической ориентации) вырабатывать для своей фан-группы, хотя формально – для общества в целом, повестку первосортности.

Впрочем, в эпоху постмодерна появились первые симптомы философского и общегуманитарного застоя и кризиса, выразившиеся в стихийном отказе интеллектуалов от создания новых идейно-философских парадигм. Наглядной иллюстрацией этого стало воцарение префикса «пост-» в обозначении по сути всех вновь появляющихся интеллектуальных и художественных те-чений: постмодернизм, постструктурализм, постфилософия. Позднее к уже изрядно набившему оскомину «пост-» добавилась аналогичная по смыслу приставочная вариация «мета-»: метамодерн, метафилософия, метанаука и т. д.

Причина произошедшего, в общем, ясна. Вся вторая половина XX столетия превратилась в долгое, многоэтапное и многосоставное преодоление травмы, нанесённой человечеству как целому и человеку как таковому двумя мировыми войнами и двумя тоталитарными атаками – коммунистической и нацистской. В итоге возник фундаментальный вопрос-вызов: как защитить человека от любых тоталитарных, авторитарных, милитаристских, биополитических, консьюмеристских и прочих императивно-силовых векторов, направляемых на него системой?

Первым мощным и в высшей степени креативным, сопровождавшимся гигантским культурным всплеском, ответом на этот вопрос стала молодёжная революция «бумеров» с кульминационным «68-м годом» и ключевым лозунгом: «Запрещено запрещать!», придавшим индивидуальной свободе культовый статус.

Однако, расчистив себе пространство для, казалось бы, безграничной свободы интеллектуального, художественного и социального творчества, человечество – в первую очередь в лице культурного флагмана современности, Запада, – фактически наложило на дальнейший философский поиск и создание по-настоящему новых социально конструктивных идеологем стихийно-негласное табу. Это табу и стало следующим, после «68 года», ответом человечества на устрашающе гибельный идейно-политический вызов первой половины XX века.

Главный лозунг 1968 года: «Запрещено запрещать!»

Иными словами, идеологии XIX–XX столетий до такой степени напугали всех, в том числе интеллектуалов, что, закрепив в ходе «революции 68-го года» за любым человеком, независимо от его расы, пола, религии, сексуальной ориентации, социального статуса и т. д., право быть самим собой, на все последующие поиски «чего бы то ни было сверх того» самим интеллектуальным классом «консенсусно и по умолчанию» был наложен априорный постмодернистско-постструктуралистский запрет. Ибо, согласно базовой «постфилософской» максиме, любая социально-конструктивная идеология – авторитарна и угнетательна по определению, а единственно защищающей человека от угнетения является перманентная деконструкция любых словесных и прочих культурных хитросплетений.

Словом, после триумфально завершившегося «68-го года», пообещавшего «навсегда» гарантировать человека от любого системного насилия, придумывать что-то философски новое стало попросту страшно: «Как бы чего не вышло! Как бы не построилась новая тюрьма и не началось новое большое кровопускание!..»

В итоге общественная мысль в странах Запада, чем дальше, тем больше стала концентрироваться не на креативе, а на застое vs разрушении, то есть на идейном конформизме vs нонконформистской деконструкции.

С одной стороны, производилась теоретическая («неолиберальная») легитимация сложившегося постиндустриального status quo. Апофеозом этого тренда стала концепция «конца истории», о которой уже подробно рассказывалось выше.

С другой стороны, осуществлялся активный демонтаж любых идеологем – без попытки создания какого бы то ни было по-настоящему нового идеологического проекта[537]. Постмодернистско-постструктуралистская рефлексия и деконструкция[538]представляли собой бесконечную критику существующего положения вещей и бесконечную же эксгумацию остатков и рудиментов прошлых идеологий на фоне принципиального табуирования даже попыток создать что-то принципиально новое. Как пояснял в этой связи разработчик теории деконструкции Жак Деррида,

«деконструкция с необходимостью осуществляется изнутри; она структурно (то есть без расчленения на отдельные элементы и атомы) заимствует из прежней структуры все стратегические и экономические средства ниспровержения и увлекается своей работой до самозабвения»[539].

Жак Деррида (1930–2004)

В конце концов, уже в XXI в., обе эти тенденции – либерал-конформистская и нонконформистско-деконструктивная – причудливо слились в форме метафилософского увлечения идеями К. Маркса, что позволяло одновременно оппонировать буржуазной современности с позиций её декоративно-концептуального отрицания – и в то же время активно-перераспределительно пользоваться её многочисленными потребительскими благами.

В итоге за прошедшие десятилетия мировая общественная мысль так и не породила никаких новых «установочных» текстов. Эти книги не появились не потому, что они были не нужны, но лишь потому, что восторжествовал негласно-табуирующий консенсус интеллектуалов, отказавшихся от попыток создания новых социально-конструктивных идеологий[540].

IV

Таким образом, наступившая в XXI веке «эра Сети» лишь катализировала и довела до гротескной самоочевидности тенденцию к обнулению интеллектуалов, сложившуюся ещё в предшествующий исторический период.

И вот уже 88-летний Юрген Хабермас, некогда рассуждавший о высокой роли интеллектуалов в либеральном социуме, меланхолически размышляет в 2018 г. на тему, с одной стороны, опасности «диктата философов», а с другой (что отчасти противоречит первому тезису) – о падении роли интеллектуалов в жизни современного общества по причине утраты ими в условиях бурно прогрессирующего интернета прежних связей с аудиторией. И, как следствие, утраты прежнего статуса:

«Со времён Генриха Гейне фигура интеллектуала приобрела определённый статус наряду с классической формой либеральной общественной сферы. Однако это зависит от социальных и культурных предпосылок, главным образом от наличия бдительной журналистики, когда газеты и средства массовой информации способны направлять интерес большинства к темам, которые имеют отношение к формированию политических убеждений; а также от читающего населения, которое образованно, интересуется политикой, привыкло к конфликтному процессу формирования мнений и которое тратит время на чтение качественной независимой прессы».

Ничего этого в интернет-эпоху больше нет:

«В настоящее время эта инфраструктура уже не сохранилась, хотя, насколько я знаю, она всё ещё существует в таких странах, как Испания, Франция и Германия. Но даже там расщепляющий эффект интернета изменил роль традиционных СМИ, особенно для молодого поколения».

Более того:

«Ещё до того, как центробежные и атомизирующие тенденции новых медиа вступили в силу, коммерциализация общественного внимания уже спровоцировала дезинтеграцию публичной сферы»[541].

Так что же случилось? И только ли в «расщепляющем» эффекте интернета, связанном с «коммерциализацией общественного внимания», порождающей дезинтеграцию общественности, дело?

И самое главное, как всё это, – а именно, падение в эпоху интернета социальной значимости интеллектуалов, – повлияло на обрушение классической либеральной парадигмы (даже в её прежней леволиберальной версии) и привело к возникновению множественных ново-тоталитарных трендов?

V

А произошло вот что. Как уже было кратко отмечено выше, расправивший крылья, а лучше сказать, раскинувший по всем общественным и личным закоулкам свою паутину интернет стремительно обнулил или, лучше сказать, «отменил» интеллектуалов в их прежнем качестве.

Во-первых: интернет не просто подарил всем равные возможности для информационного самовыражения и поиска, а равно для коммуникаций. Он по факту перевернул «пирамиду смыслов». Упразднил все реальные (не виртуальные) социальные и профессиональные статусы. И создал – притом именно по причине своей безграничной свободы и демократичности! – для интеллектуалов (а шире – для всех профессиональных культуртрегеров) фактически дискриминационные условия самореализации, обрекающие вчерашних «властителей дум» на абсолютное безвластие и системный неуспех.

Единственным мерилом качества интернет-контента, а значит, и качества его создателя, оказались уже не раз выше помянутые комменты-лайки-репосты. Словом, сетевой хайп. Нуи, как немаловажный бонус к хайпу – рекламные и прочие денежные потоки.

Но когда заказчиком, продюсером и потребителем контента выступают не квалифицированные «адресно-штучные» люди и не компетентная интерактивная публика (о которой упоминал Хабермас), а во многом случайная, глубоко профанная, слабо вовлечённая и в массе среднеобразованная (а лучше сказать малообразованная) интернет-толпа, настоящего, то есть многомиллионного успеха добивается только то, что требует минимум усилий для усвоения. А лучше сказать, быстрого заглатывания. Иными словами, вторичка и упрощёнка. То есть не просто попса, а в ту же секунду хорошо узнаваемая попса, без малейших признаков чего-то по-настоящему оригинального и, не дай бог, сложного.

Именно это – главная причина того, что в сетевую эпоху практически остановилось не только культурно-политическое, но де-факто вообще культурное развитие как таковое, если понимать под ним появление новых больших стилей, а также создание произведений, в основе которых – сугубо внутренние творческие импульсы и мотивации автора, а не внешне обусловленные стимул-реакции аниматора. Иными словами, остановился общекультурный процесс, при котором успехом рулят талантливость и добросовестность – со всеми поправками на везение и удачу. Но не на лайки и репосты.

В итоге во всём мире случился культурный застой и замаячила деградация, сулящая приблизить массовые стандарты к «культурным кодам» фантастической планеты Плюк из галактики Кин-дза-дза[542], – к слову, как и нынешний мир, в научно-техническом плане в высшей степени развитой и прогрессивной.

Как нетрудно понять, ни у кого из по-настоящему оригинальных и сложных культуртрегеров или действительно ярких и глубоких интеллектуалов шанса на сетевой хайп нет по определению.

Культурные практики плюкан. Кадр из фильма «Кин-дза-дза» (1986)

У интеллектуалов недавнего прошлого – всего каких-то 30–40 лет назад, – писавших толстые замысловатые книги, были все возможности стать модными, читаемыми и резонансными. Сейчас у доживающих свой век интеллектуалов прошлого есть шанс лишь на то, чтобы попробовать оседлать очередную быстро поднимающуюся и быстро опадающую дискурсивную сетевую волну, создавая при этом максимально яркое, легко «заходящее» и оригинальное лишь поверхностно чтиво – вместо по-настоящему глубокого, сложного и, главное, по-настоящему нового чтения.

Как отметил в этой связи социолог Даниил Жайворонок, проанализировавший состояние современной философской мысли:

«…интересные тексты можно встретить в узкоспециализированных областях. А вот в “философии больших идей” – уже нет. <…> так или иначе современная философия строится на переосмыслении того, что было. Если брать какие-то популярные течения, то это – переосмысление философии Канта, нахождение изъянов в его логике. А до этого все читали Жильбера Симондона, который писал про множества и монады… Все до сих пор ресайклят Платона, античную философию, Хайдеггер никогда не выйдет из моды.

Даниил Жайворонок

Сейчас все цитируют “Postscriptum к обществам контроля” Делёза, а до этого все цитировали “Надзирать и наказывать” Фуко. Может, скоро нас ждёт мода на Деррида? И, конечно, появятся новые имена… Мне кажется, все пытаются создать свою новую идею, но не могут».

Говоря о причинах возникшего философского тупика и комментируя, в частности, появление порождённого маститыми, казалось бы, авторами «фонтана интеллектуального мусора, который обнаружился в философских текстах, посвящённых теме пандемии», Д. Жайворонок пояснил:

«…проблема заключается <…> в том, что многие <…> сразу перешли к выводам и обобщающим теориям, минуя стадию эмпирического анализа, или вообще игнорируя реальность. Например, Джоржо Агамбен <…> сразу перешёл к выводам и объявил пандемию подтверждением своей теории “чрезвычайного положения”. Хотя она не очень-то подходит для описания текущей ситуации. Реальное положение дел сильно отличается от теоретических конструкций Агамбена. Но философа это не сильно смутило. Для умножения символического капитала философам нужна ещё большая узнаваемость. И самое главное – им нужны “живые доказательства” правоты их философских теорий. Коронавирус оказался отличным поводом напомнить о себе. Вот Жижек критиковал неолиберализм – неолиберализм в вирусе и виноват! “Мэтры” стремятся обобщать как можно быстрее, не пытаясь при этом по-настоящему осмыслять ту новую реальность, которая возникла в связи с пандемией. Им важны не новые смыслы, <…> им важен хайп. Да, в академии тоже есть хайп…»[543].

Иными словами, не только у Канта или Гегеля, Ницше или Кьеркегора, но даже у Сартра, Фуко или Бодрийяра, как и у любого философа, продолжающего постигать истину, – а не интеллектуала-аниматора, гонящегося за сетевым хайпом, – не было бы в нынешней интернет-реальности ни единого шанса оказаться замеченным, прочитанным и оценённым по достоинству квалифицированной аудиторией. «Ниасилил! Многабукв!» Таким был бы вердикт Сети и обжалованию он бы не подлежал.

Интеллектуальная «игра в бисер» превратилась в этих условиях в «метание бисера» перед не умеющим оценить его красот глобальным сетевым «худ / учёным советом».

Как нетрудно понять, существование и воспроизводство интеллектуального класса в таких условиях оказалось невозможным по определению.

Во-вторых: интернет, будучи пространством самой непосредственной информационной свободы и демократии, ликвидировал социальные статусы (то есть, напомню, сделал то, на что не смели покуситься даже средневековые европейские короли и императоры, вынужденные считаться со «своим правом» представителей тех или иных сословий или корпораций) – в том смысле, что дал кому угодно неограниченные возможности сообщить о ком угодно что угодно. Или изобразить кого угодно и как угодно. В том числе сделав это анонимно и практически безнаказанно.

Интеллектуал, которого можно в любой момент «отменить» – извалять в дёгте и перьях, унизить и обесчестить, которого можно оклеветать или, наоборот, чьё «реально грязное бельё» можно в любой момент выволочить на божий свет, кому можно напрямую дерзить в комментах без риска быть вызванным на дуэль или оказаться в ситуации «неподатия руки» (ибо в виртуальном мире есть только опция бессильного бегства от хамства, но нет опции призыва хама к ответу), – это уже не «властитель дум».

Это в лучшем случае классный аниматор («облегчённо-вторичный» интеллектуал-популяризатор), он же – славный малый, а в худшем – просто какой-то «мутный чел» или «старый зануда».

В-третьих: интернет ввёл фактический запрет на нонконформизм, а значит, и на любое оппонирование толпе. Ибо толпа конформна по определению.

Нет, формально никто не мешает интеллектуалам «кричать против ветра». Но если раньше, в эпоху властвования над думами через книги, журналы и газеты, те, кто восставали против мейнстрима, не просто привлекали к себе раздражённое мимолётное внимание «толпы», но скрупулёзно изучались и встречали заинтересованные аргументированные отклики, то теперь, в эпоху Сети, всё стало не так.

Поль Гюстав Доре. Смерть Стефана (1866)

Нонконформисты тысячу раз отмерят, прежде чем один раз отрежут правду-матку – из страха перед местью со стороны бесчисленных раздражённых оппонентов, у которых, «если что», всегда в руках – булыжник сетевой травли.

Читателю, возмущённому газетной публикацией, оставалось только скрежетать зубами в домашнем одиночестве либо посылать в конверте аргументированное возражение в редакцию – в надежде, что его, быть может, опубликуют, хотя и под не слишком почётной рубрикой «Письма читателей». Но даже такое случалось редко. Теперь же скрежетать зубами от отчаяния приходится тому, кто вольно или невольно навлёк своим нонконформистским выступлением на свою «слишком яйцевидную» голову гнев сетевых недоброжелателей. Или – что ещё хуже – полный игнор.

Но даже если дело обходится без травли, попытки топовых экспертов и культуртрегеров оппонировать социально-сетевому мейнстриму достигают лишь того, что позиционируют нонконформистов как добровольных сетевых маргиналов, у которых – ни лайков, ни репостов, ни сонмищ новых фанатов. И которые оказываются бесконечно малыми сетевыми величинами на фоне гигантов вроде Греты Тунберг или ставшего почти фантомным Джорджа Флойда.

Белокаменный монумент Джорджу Флойду в Нью-Йорке (2021)

Словом, класса интеллектуалов в эпоху «царства Сети» больше нет и не будет.

VI

Но свято место пусто не бывает. Нишу интеллектуалов, неизменно сохранявших общую, – независимо от их конкретных идейных предпочтений, – корпоративную приверженность базовому либеральному символу веры (и свободе слова в первую очередь), а также общий пиетет перед культурой и сложностью как таковыми, – тут же захватила толпа непосредственно. Со своим стихийным коллективным разумом, а точнее, коллективным чувствованием, в котором уже нет места преклонению ни перед идейно-культурной сложностью, ни перед либеральной верой как таковой.

Интернет дал прекрасные возможности для того, чтобы сетевая толпа сама, без «яйцеголового» экспертного книжно-журнально-университетского посредничества, соорудила себе и новых эмоционально-знаковых кумиров, и новые интеллектуальноупрощённые позитивные нарративы – о самих себе первосортных и о счастливом завтра «наших детей» (впрочем, рефрен о детях слышен гораздо реже, так как он в большей мере характерен для зрелых, а потому не самых интернет-активных поколенческих групп).

Правда, все эти простонародно-сетевые нарративы, типологически восходящие к «страшным сказкам с чудесным концом», как было показано на протяжении настоящего текста, на поверку оказываются неэффективной психологической защитой, вселяющей в людей, вместо уверенности в себе и в будущем, – тревогу, переходящую в панику. Как отмечают в этой связи психиатры и политологи:

«Если <…> функция логически упорядоченной и фактологически обоснованной интерпретации всей совокупности гуманитарных проблем (и каждой из них в отдельности) не выполняется полноценно, общество, нуждающееся в убедительной наукообразной картине мира, через какое-то время начнёт испытывать дискомфорт. Он осознается как некий “кризис общественного самосознания”, толкающий социум к деструктивным формам преодоления данной напрягающей его ситуации по принципу иррационально-волевого “разрубания гордиева узла”. Так, например, в психолого-психиатрической сфере это проявляется в виде дрейфа социума в сторону оккультизма, различных деструктивных верований, “приступов массового психоза” и иных форм социально-психологического саморазрушения»[544].

Именно в такие отрезки времени общественное сознание становится особо подвержено воздействию со стороны иррациональных и алармистски акцентированных внушений, порождающих в итоге «психопатические эпидемии», о которых незадолго до революции 1917 г. в работе «Внушение и его роль в общественной жизни» писал психиатр В. М. Бехтерев.

В частности, он отмечал, что, хотя в возникновении этих психопатических эпидемий «отражаются, прежде всего, господствующие воззрения народных масс данной эпохи, данного слоя общества или данной местности», решающую роль играют всё же не стереотипы общественного сознания как таковые, но целенаправленное внешнее и внутреннее внушение:

«…не может подлежать никакому сомнению, что ближайшим толчком для развития этих эпидемий являются: внушение, взаимовнушение и самовнушение. Господствующие воззрения являются здесь благоприятной почвой».

Академик В. М. Бехтерев (1857–1927)

Именно внушение «действует решительно везде, где дело идёт об объединении группы лиц одними и теми же чувствами и мыслями и представляет собою не что иное, как непроизвольное прививание известных настроений, идей или действий»[545].

К сказанному стоит добавить, что за истекшие сто лет, особенно в постинформационную эпоху, данная социально-психопатологическая тенденция не только не исчезла, но приобрела константный характер, превратившись в своего рода «патологический вариант нормы»[546].

Удар 7. Либерально-компроматный

Последним в «ударном перечне», но далеко не последним по значимости стал самый, если так можно сказать, справедливый из нокдаунов, нанесённых интернетом традиционному либерализму.

Речь идёт об эффекте увеличительного стекла и фрактальной бесконечности повторений, которым Глобальная сеть сопроводила и посредством которого максимально выпятила не только виртуально накрученные, но также вполне реальные изъяны глобального либерализма, зашедшего в начале XXI века в «фукуямовский тупик».

Практически обо всех из них так или иначе было сказано в предшествующих разделах, так что есть смысл лишь бегло о них напомнить.

Начать с того, что природа Сети как киберпространства беспредельной свободы обмена информацией оказалась при ближайшем рассмотрении антиправовой и антилиберальной.

Коротко говоря, в лице Глобальной сети Интернет либерализм, на глазах у изумлённого человечества и особенно у представителей «поколения 68-го года», по сути «пожрал сам себя». Ибо самая священная из «либеральных коров» – свобода слова, получившая, благодаря Сети, возможность быть по-настоящему абсолютной, как было подробно показано выше, незамедлительно обернулась собственной противоположностью, со всего маха ударившей практически по всем основным пунктам Декларации прав человека.

Далее. За прошедшие с момента принятия международной либеральной конституции – «Декларации прав человека»[547] 70 с лишним лет либерализм не только не стал фундаментом международного миропорядка, – что мультимедийная эпоха в видео-цветах и красках многократно продемонстрировала и подтвердила, – но и не оставил надежд на то, что в обозримом будущем, если вообще когда-нибудь, станет.

Силовая афганская интермедия, развернувшаяся в 2021 г. перед лицом изрядно озадаченной мировой общественности, в некотором роде подвела демонстративный итог всему либерал-прогрессистскому акту новейшей истории и ясно дала понять, что в мире по сути уже давно началась совершенно новая, пост-неолиберальная эпоха, поиск содержательного названия которой пока ещё толком даже не начат.

Представители «Движения Талибан»[548]и брошенная американцами в Афганистане военная техника[549]

Более того. Ни одна страна мира, включая либеральные демократии, за истекшие с момента принятия «Декларации прав человека» десятилетия так и не научилась выполнять её пункты в полном объёме. Все без исключения страны соблюдали и продолжают соблюдать эти декларативные максимы сугубо применительно к своей политической культуре и государственной пользе. Или, как сказал бы автор безжалостной сатиры «Либерал»[550] Салтыков-Щедрин, применительно к подлости.

И потому, как сотни и тысячи лет до великого дня 10 декабря 1948 г., так и после него, по-прежнему висят в воздухе, время от времени вздрагивая на информационном ветру, и право

«на свободу убеждений и на свободное выражение их; это право включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами», и заклинание о том, что «никто не может подвергаться… произвольным посягательствам на неприкосновенность его жилища, тайну его корреспонденции или на его честь и репутацию», а равно многие другие, если не сказать почти все, положения «Декларации». Включая базовое право каждого человека – на жизнь.

Карта штатов США, в которых запрещена и в которых практикуется смертная казнь (2021). Зелёный цвет: штаты, где смертная казнь отменена, никогда не вводилась или была отвергнута как неконституционная. Некоторые штатыаболиционисты всё ещё могут разрешать приговаривать к смертной казни за преступления, совершённые до отмены смертной казни в этом штате. Также учтены ситуации, когда отмена смертной казни ещё не вступила в силу, хотя закон об её отмене уже был принят.

Штаты, где есть смертная казнь: Синий цвет: смертная казнь по закону, но приведение в исполнение формально приостановлено. Жёлтый цвет: смертная казнь предусмотрена законом, но за последние 10 лет казней не было. Фиолетовый цвет: смертная казнь по закону, но казни неофициально приостановлены. Красный цвет: казни, совершённые в течение последних 10 лет.

Все эти торжественно декларированные в 1948 г. права и гарантии за истекшее время превратились в своеобразный аналог статей советско-российских конституций, имевших к реальной жизни людей примерно такое же отношение, какое имеет гламурный фотошоп к настоящей физиономии.

В мире по-прежнему идут войны, в которых порой в подавляющем большинстве гибнут мирные жители[551]и в которые активно и заинтересованно вовлечены т. н. цивилизованные страны. А если и не случилась пока что новая мировая бойня, то отнюдь не по причине ООН и его Деклараций, а лишь под страхом ядерного Апокалипсиса, пока что ещё испытываемым сверхдержавами.

Именно по этой причине академик А. Д. Сахаров не стал раскаиваться в изобретении водородной бомбы: «На неоднократно повторённый вопрос, чувствует ли он угрызения совести в связи с участием в разработке чудовищного оружия, Сахаров отвечал, что нет, не чувствует, поскольку именно это оружие удержало от развязывания Третьей мировой войны. <…> В Главе 6 Части I ”Воспоминаний“ Сахаров пишет:

“Сегодня термоядерное оружие ни разу не применялось против людей на войне. Моя самая страстная мечта (глубже чего-либо ещё) – чтобы это никогда не произошло, чтобы термоядерное оружие сдерживало войну, но никогда не применялось“[552]».

В мире множатся, как мухи-дрозофилы, запреты на слова, мнения и даже свободное распоряжение собственным телом, причём едва ли не в первую очередь – в политически либеральных странах.

В мире всё труднее выхлопотать визу и выехать за границу.

Всё сложней получить объективную и исчерпывающую информацию о происходящем в своей стране и за её пределами.

Всё невозможней реально повлиять на собственный, не говоря уже о международном, истеблишмент.

Всё заковыристей почувствовать себя обладающим «всеми правами и всеми свободами, провозглашёнными настоящей Декларацией, без какого бы то ни было различия».

Впрочем, всё перечисленное было в общих чертах понятно и 30 лет назад. Однако это не помешало расценить случившийся тогда перестроечный триумф либерализма над коммунизмом как абсолютное и вечное торжество обретённого добра над отвергнутым злом.

Значит, не в недостижимости как таковой идеалов «Декларации прав человека» в их полном объёме – главная причина того, что либерализм как светская религия, претендующая на универсальность, отправился в XXI столетии, к прискорбию своих адептов (включая пишущего эти строки), вслед за коммунизмом, «в музей древностей, рядом с прялкой и с бронзовым топором»[553].

«Виной всему» – Глобальная сеть, высветившая и дигитально «расшарившая» все узкие места свободного мира в предельно детализированном и иллюстрированном виде. А, как известно, ещё знаменитый педагог-теоретик Ян Амос Коменский вывел «золотое правило дидактики» – наглядность[554]. Это правило и сработало…

Далее.

Консьюмеристский бум, рождённый постиндустриальной / неолиберальной эпохой, стал – внезапно! – порождать немыслимые объёмы недолговечной продукции, т. е. не слишком качественной и требующей постоянного обновления, и – как следствие – столь же гигантские скопления мусора, губящие не только почву и атмосферу, но и мировой океан.

При этом – опять-таки внезапно! – оказалось, что людей в условиях непрерывного материально-технического и социального прогресса на Земле становится всё больше, а ресурсов, из которых производится упомянутое выше по большей части барахло, – всё меньше. И сроки исчерпаемости некоторых из важнейших видов сырья исчисляются десятилетиями, а не веками или тысячелетиями.

Плюс – быстро выходящие из строя и обихода товары оказалось необходимо постоянно покупать, дабы идти в ногу с непрерывно самообновляющимися модой и новыми технологиями, что дополнительно стало нервировать и «напрягать» Homo Interneticus, требуя от него постоянной финансовой и организационной мобилизованности.

В конечном счёте всё это, вместо спокойной «брейгелевской» радости гарантированного потребительского довольства на пристойном – относительно прежних голодно-холодных эпох – уровне, породило, притом в первую очередь именно в странах «золотого миллиарда», ещё один уровень институциональной тревоги и дискомфорта.

Питер Брейгель Старший. Страна лентяев (1566)

Если к этому добавить факт, что бесконечное тиражирование Глобальной сетью мириад персоналий, многие из которых при этом то и дело гигантски хайпуют, попадая в тот или иной глобальный сетевой случай, но не переставая от этого быть ничем (кроме самого факта хайпа) не примечательными, – вряд ли стоит удивляться тому, что интернет породил у человека невольную тошнотворную пресыщённость избытком не только информационного сора, но и не ограниченных в своей публичной одномерности сетевых людей.

Это нескончаемое нашествие бесконечного множества незнакомых лиц и их информационных следов стало восприниматься как своего рода смертельно надоевший и даже токсичный информационный биомусор, огораживающий человека враждебной ему интерактивной стеной и обрекающей на острейшее экзистенциальное «одиночество в Сети»[555].

Следствием всех этих нокдаунов, учинённых интернетом современному обществу, и в первую очередь либерально-демократическому, стал сформировавшийся на их основе хронический дистресс, который, в свою очередь, подтолкнул социум к саморазрушающим формам коллективного поведения, набирающего всё более динамичные обороты, описанию чего и посвящена данная книга.

Связь между хроническим дистрессом, рождённым утратой базовых психологических ориентиров, и саморазрушающим поведением – давно описана психиатрами. Дело в том, что такие деструктивные стресс-обусловленные реакции – не что иное, как одна из разновидностей механизмов психологической защиты. Под ними, как отмечала впервые научно описавшая данный феномен Анна Фрейд, понимаются

«бессознательные стратегии психического, которые в процессе личностного развития формируются, закрепляются и, наконец, превращаются в репертуар взрослого, реализуемый им при взаимодействии с неприятным и угрожающим опытом»[556].

Однако, снимая тревогу, напряжение и частично улучшая самочувствие, психологическая защита далеко не всегда «способна разрешить стоящие перед личностью затруднения и проблемы»[557], а равно разрешить интрапсихический конфликт[558].

При этом, чем меньше человеку известно о реальной природе угроз и препятствий, с которыми он столкнулся, тем в большей степени психологическая защита играет «маскирующую» роль[559]. «Смысл» такой защиты оказывается не в том, чтобы помочь человеку справиться с проблемой, но в том, чтобы максимально редуцировать и затушевать эмоциональный дискомфорт, создав иллюзию «успокоения». В свою очередь, это ведёт к канализации субъектом его тревожных переживаний в «боковые русла», без всякого шанса на сознательное преодоление сложившейся ситуации. А это лишь создаёт условия для новых бед.

Именно такой ложно-успокоительной психологической защитой от глобальных сетевых вызовов и стал весь репертуар ново-тоталитарных практик, о которых говорилось выше.

Сухой остаток или мокрое место?

Итак, интернет оказался тем «увеличительным зеркалом», в котором человечество, и прежде всего Запад, вдруг увидели утопичность и нелепость всех упований и на «светлый конец истории», и на собственную «нарастающую первосортность».

Эпоха Сети превратила цивилизационное самосознание либерального Запада в длящееся документальное созерцание катастрофы 11’09’’01 – September 11[560], непрерывно напоминающее о том, что сытый и успешный мир «золотого миллиарда» отнюдь не является образцом для подражания всего остального человечества и что кажущееся «первым сортом» в самих США может вызывать отторжение и даже ненависть у других сообществ, бесконечно далёких от западных либерально-демократических культурных кодов.

Данное осознание возвращается своеобразным цивилизационным рикошетом, «отменяя» ценностный фундамент «американской мечты», а вместе с ним и символические, а также эссенциальные основы американской цивилизации, причём в глазах не только системно социально слабых, но в сознании значительной массы формально вполне экономически благополучных (но в реальности глубоко фрустрированных интернетом) людей, способных составить электоральное большинство (о чём уже неоднократно упоминалось выше[561]).

Именно Сеть стала в XXI веке генеральным инфо-менеджером, инфо-продюсером и пространством инфо-бытия людей. И люди вдруг почувствовали, что очутились на самой настоящей «глобальной помойке». Более того, – что это отныне и есть их «истинный дом».

В честь этой лавинообразной мешанины из ежесекундных мириад мутных и шлакообразных информационных битов вся нынешняя эпоха получила не слишком почётное прозвище постинформа-ционной. То есть такой, где информация не порождает ни знания, ни тем более понимания, вместо этого оказываясь лишь эмоционально-шумовым фоном. Притом, как нетрудно понять, по большей части тревожным, – именно в силу невозможности «укротить» этот бурно низвергающийся Ниагарой и пенно пузырящийся инфо-поток, превратив его в ясную и прозрачную картину мира.

Человечество как бы с грустью констатирует: «Была когда-то у людей информация, были знание и понимание. Порой, возможно, ложные и даже опасные. Но сегодня нет вообще ничего! Ибо ”всё сложно“ и непонятно. И потому у нас вместо информации – посты и репосты, вместо понимания – лайки и ком-менты».

Сеть породила эффект душно-токсичного засилья глобального мусора – как информационного в самой Сети, так и материального в бесконечно отражаемой ею реальности, – порождённого бесчисленными толпами «свободных и неэкологичных людей», от безудержной правовой свободы которых становится плохо планете в целом, да и им самим – тоже.

Иероним Босх. Сад земных наслаждений (1500–1510)

В эпоху Сети произошла замена психологически комфортного общецивилизационного ожидания того, что «завтра будет лучше, чем вчера», – невротически грузящим опасением-заклинанием: «Лишь бы завтра не было хуже, чем сегодня!»[562]. Идеалом психологического комфорта стала полная предопределённость «завтра» как «улучшенного сегодня». Улучшенного – в смысле ещё более безопасного.

И в первую очередь глобальная сетевая невротизация коснулась людей, интегрированных в цивилизацию Запада. Дело в том, что у них, в отличие от иных, менее материально-технически и социокультурно развитых сообществ, нет перед глазами «готовых примеров для зависти и посильного подражания» (каким для «развивающихся стран» в той или иной мере остаётся Запад, дающий пусть и конкурентно-ненавистный, но всё же вполне зримый ответ на вопросы об успешном завтра и первосортности). И степень их «сетевой невротизации» по этой причине гораздо более высока.

Интернет превратил фундаментально напуганных и системно встревоженных вчерашних сознательных граждан – хранителей основ свободного общества и правового государства – в социальный фундамент нового тоталитаризма с его главной культовой ценностью – безопасностью, вытеснившей свободу, и базовыми социально-регулятивными инструментами, пришедшими на смену праву – запретами и предписаниями.

Человек, оптимистически стремящийся в будущее и ожидающий в нём каких-то для себя радостей и успехов, в «профилактике активности» не нуждается. Наоборот, он нуждается в максимальной личной свободе.

В условиях же культа безопасности проще всего вообще не проявлять никакой инициативы, ожидая вместо этого, чтобы кто-то тебе «помог» добиться успеха, а в случае опасности – «защитил и поддержал». Кто-то – значит власть или социум.

В итоге левые либералы, ещё вчера отчаянно боровшиеся с авторитарными устремлениями правительств, ущемляющих гражданские права, в XXI столетии «незаметно» превратились в не менее отчаянных агентов и сторонников нового тоталитаризма.

В конце концов интернет, именно в силу своей почти безграничной информационной открытости и доступности, оказался едва ли не самым мощным аргументом против «ничем, кроме суда, не ограниченной свободы слова» – в пользу оперативной карательной цензуры «полицейского типа», а также прослушивания и подглядывания государством за частной жизнью людей.

Именно в сетевую эру Большой Брат уверенно шагнул со страниц Джорджа Оруэлла и принял всё прогрессивное человечество в стальные объятия своего Телескрина. И это также стало мощнейшим ударом по либеральной вере.

Всё, о чём шла речь выше, тянет общество в омут системной невротизации и вызывает к жизни феномен неототалитарной психологической защиты, своими антииндивидуализмом и иррационализмом системно подрывающей цивилизационные основы открытого либерально-демократического общества. По своей сути новый тоталитаризм оказывается новой фундаменталистской светской религией со всеми характерными для любого фундаментализма атрибутами.

В частности, ключевой акцент в ново-тоталитарной вере делается не на чём-то априори здравом, полезном, достижимом и актуальном «здесь и сейчас», но на иррациональном и логически неуловимом, но что непременно должно оправдать свою истинность и спасительность в будущем: «Верую, ибо абсурдно!»[563].

Христианство, например, содержит массу «вполне земных полезных советов», начиная с большей части запретительных заповедей Моисея и продолжая догматом о любви к ближнему. Но «символом веры» и важнейшими практиками, гарантирующими спасение, оказывается не следование этим, так сказать, реалистичным постулатам, но априорная верность иррациональным догмам, а равно пост, молитва и иные «подвиги веры», как правило не имеющие или почти не имеющие позитивного земного смысла здесь и сейчас, но сулящие – через более или менее выраженные страдания и самоограничения – некое блаженство «потом».

Та же картина – и в новом тоталитаризме как варианте новой светской «религии безопасности».

В сфере здравоохранения – это выраженный эмоциональный (а отчасти и организационный) акцент не столько на подготовке к лечению конкретных людей в ситуации возможных новых волн эпидемии или возникновения новых эпидемий, сколько на скорейшем достижении «абсолютной безопасности». Соответственно, на вере в запретительно-регулятивные «меры безопасности», а также в массово внедряемые чудодейственные препараты, ментально отсылающие к «эликсирам жизни», «просфорам» и т. п., о чём уже подробно упоминалось выше. Повторяю, речь не о сомнении в полезности ограничительных мер или антиковидной вакцинации – их польза, хотя и далеко не чудодейственная, уже доказана временем (впрочем, то же самое время внесло в эту тему немало важных оговорок и уточнений). Речь о том, что основной общественно-информационный (а по сути – пропагандистский) акцент делался и продолжает делаться не столько на прагматическом решении проблем, которые уже возникли сегодня и, очень возможно, повторятся завтра, сколько на максимально быстром и полном достижении «безопасного будущего» – притом, что пути этого достижения по сей день остаются не вполне научно прояснившимися.

В сфере социальной этики – это также главный акцент не на решении локальных проблем – например, связанных с реформированием полиции в конкретных населённых пунктах, и не на рациональном стремлении помочь конкретным людям в отстаивании ими своих прав или в достижении тех или иных значимых для них целей, но вновь – на «борьбе с системным расизмом», «гендерным угнетением» и т. п. абстрактными, сугубо эмоционально толкуемыми химерами. Словом, на иррациональной вере в «трудное чудо через страдания и жертвы». А именно, в спасительность «позитивной дискриминации», которая сегодня выглядит как антиправовая и конфликтогенная, но которая «непременно позволит в будущем» обществу, пройдя через горнило чудесного преображения, стать более справедливым и гармоничным. То есть таким, где львы, наконец, «возлягут рядом с агнцами».

В сфере экологии – это в очередной раз акцент не на решении реальных проблем «здесь и сейчас», например, таких, как прагматичная и сиюминутная борьба с загрязнением мирового океана и с мусорной интоксикацией в целом, но иррациональная и основанная не на научных данных, а сугубо на вере «борьба с изменением климата», требующая множественных жертв и ограничений сейчас (вроде планового, тотального и срочного истребления «углеродного следа» и перехода на «зелёную энергетику»), но зато якобы гарантирующая в будущем, «после 2030 года», «экологически чистый и безопасный мир», в котором «все будут счастливы», окружённые гигантскими ладонями всесильной эко-заботы.

Интернет придал вызовам, типологически схожим с теми, которые не раз случались в предшествующие, домультимедийные эпохи (таким, как теракты, экологические катастрофы, войны, эпидемии и т. д.) такие измерения и проекции, с которым современное общество оказывается не в силах психологически совладать. В итоге оно впало в системную тревогу и панику, иными словами, в невротическое состояние, чреватое возможными обострениями в форме «массового психоза», когда реакция и поведение социума становятся особенно иррациональными, гротескными и саморазрушительными (включая стихийное тяготение к изоляционизму и повышенной конфликтности на макро-уровне).

Карл Брюллов. Последний день Помпеи (1833)

Человек XXI века бежит от свободы, которая – в лице Глобальной сети, живущей и действующей по вполне либеральным законам свободы слова и свободы частной инициативы, – обернулась беспределом, превратившим человека в Hobo Interneticus – ничтожный, бесправный и бездомный «объект-микроб», постоянно находящийся под угрозой «разжалования в вирус» и «биомусор» и незамедлительного уничтожения без шансов на справедливый суд и защиту.

Интернет по сути убил либерализм как единственную в истории человечества нетоталитарную религию, основанную на вере в свободного человека, чья свобода ограничена не запретами и предписаниями, но лишь правом – то есть такой же точной свободой других людей. Либеральная вера исходила из того, что человек не способен злоупотребить своей правовой свободой, а если он ею всё же злоупотребляет, то это уже никакая не правовая свобода, а насилие. Но интернет с этой наивной верой покончил. Он очень наглядно доказал, что самая что ни на есть правовая свобода – свобода слова и обмена информацией тожеможетстать «абьюзной» и «токсичной». И в итоге очень похожей на насилие.

И вновь позволю себе пространно процитировать изгоя эпохи пандемии – леволиберального философа Джорджо Агамбена. В одном из своих недавних текстов – правда, в иных терминах и имплицитных смыслах, а также под другим углом рассмотрения, – он рассуждает, как представляется, примерно о том же самом:

«Эпоха буржуазной демократии с её правами, конституциями и парламентами подходит к концу; но, помимо правовой кожуры, конечно же, незначительной, к концу подходит мир, который начался с промышленной революции и пережил две – или три – мировые войны, и тоталитаризм – тиранический или демократический – который сопровождал их. Если державы, которые управляют миром, чувствовали, что им пришлось прибегнуть к таким крайним мерам и диспозитивам, как биобезопасность и санитарный террор, которые они безоговорочно установили повсеместно и которые сейчас угрожают выйти из-под контроля, то это потому, что они, по всей видимости, опасались, что у них не осталось никакого другого выбора, кроме как выживать.

Джорджо Агамбен (1942 г. р.)

И если люди приняли деспотические меры и беспрецедентные ограничения, которым они подверглись без всяких гарантий, то это не только из-за страха перед пандемией, но и предположительно потому, что, более или менее бессознательно, они понимали, что мир, в котором они жили до сих пор, не может продолжаться, он был слишком несправедливым и бесчеловечным.

Само собой разумеется, что власти готовят ещё более бесчеловечный, ещё более несправедливый мир; но в любом случае, как с одной, так и с другой стороны, это каким-то образом предвещает, что прежний мир – как мы сейчас начинаем его называть – больше не может существовать.

В этом, как и во всяком смутном предчувствии, конечно же, есть религиозный элемент. Здоровье заменило спасение, биологическая жизнь заняла место вечной жизни, и Церковь, которая давно привыкла идти на компромисс с мирскими нуждами, более или менее явно дала своё согласие на эту подмену.

Мы не жалеем об этом мире, который заканчивается, у нас нет ностальгии по идее человеческого и божественного, которую неумолимые волны времени стирают, как фигуру из песка на берегу истории. Но с такой же решимостью мы отвергаем голую, немую и безликую жизнь и религию здоровья, которые предлагают нам власти. Мы не ждём ни нового бога, ни нового человека – скорее мы ищем здесь и сейчас, среди окружающих нас руин, смиренную, более простую форму жизни, которая не является миражом, потому что у нас есть память и опыт, даже если – изнутри нас и извне нас – враждебные силы каждый раз в забвении отвергают его»[564].

Агамбен лишь ставит вопрос. Он не поясняет, когда и при каких условиях «голая, немая и безликая жизнь» современного человека, придавленного «религией здоровья» и прочей биополи-тикой, сменится «более простой формой жизни здесь и сейчас».

Что ж. Попробуем это сделать.

Бегство из психиатрической клиники. Кадр из фильма «Пролетая над гнездом кукушки» (1975)

Деглобализация либерализма и интернета, или назад, к свободе!

I

Если принять как данность, что главным вызовом, который не смог отразить либерализм, явился вызов со стороны Глобальной сети Интернет, превратившей человечество в постинформационный муравейник абсурда, а каждого человека в отдельности – в никому не нужного «муравья без соломинки», то альтернативой «дивному новому миру» может стать только мир, в котором интернет из всепоглощающей коммуникативной роскоши превратится в скромное «средство передвижения» по вызову. То есть из «заменителя жизни» и «главного Бога» станет просто инструментом повседневной коммуникации.

Но при каких обстоятельствах может произойти, так сказать, нравственное самоочищение и системное перерождение Сети?

Некоторые авторы полагают, что это случится само собой:

«Социальные сети, как любое явление, должны пройти определённые стадии развития. В ходе прохождения этих стадий социальные сети будут меняться и преобразовываться. Можно сказать, что сейчас они находятся в стадии неконтролируемого производства информационного мусора»[565].

А точнее, случится тогда, когда сами люди, наконец, «задумаются о проблеме информационного мусора», прозреют и возьмут Сеть под свой общечеловеческий рациональный контроль:

«…люди сами должны научиться сортировать этот мусор, как сортируют мусор материальный, выбрасывать ненужное, структурировать нужное. Большим плюсом в утилизации информационного мусора является то, что нет необходимости в его переработке. Но, с другой стороны, последствия долговременного его воздействия на мозг человека могут привести к весьма негативным последствиям. Так что чем раньше человечество задумается о проблеме информационного мусора, тем реальнее возможность минимизации последствий его воздействия»[566].

Однако такие упования всё же больше похожи на абстрактные благопожелания, нежели на аргументированные прогнозы.

Изменение социокультурного функционала интернета сможет случиться только в том случае, если в реальной, а не виртуальной жизни произойдут качественные общественно-политические, а следовательно, и культурно-политические перемены. И, самое главное, если эти перемены сумеют породить новые версии оптимистического завтра и групповой первосортности, помимопочившей в бозе глобально-неолиберальной, а равно ресентиментной (и, как было показано выше, по определению неэффективной) ново-тоталитарной.

Как представляется, таким философским камнем, дарящим людям шанс на реализацию их главного права – быть самими собой и никому культурно-цивилизационно не подчиняться, сохраняя конкретно-историческую почву под ногами и, значит, хотя бы условную власть над завтрашним днём, а равно приверженность своему первосортному культурному коду и своим сакральным пенатам, – можетстать глобальный регионализм.

Иными словами, деглобализация и регуманизация интернета смогут произойти лишь в том случае, если множество локальных культур, из которых состоит нынешний пока что иерархичный и культурно неравноправный мир, получат возможность жить и развиваться без внешнего силового или культурного протектората – не важно, чьего именно: государственного или глобально-сетевого. И, став по факту в глазах собственных граждан первосортными, сконцентрируют внимание на судьбах и нуждах своих реальных, а не виртуальных, региональных домов[567].

Глобальное пространство в этом случае никуда не денется. Оно просто узнает, наконец, своё место как пространства коммуникации, а не межкультурной борьбы за виртуальное доминирование. И, возможно, перестанет в этом случае быть, как принято нынче говорить, «токсичным».

Речь вовсе не о примитивном локальном эгоизме и не о замыкании сообществ в четырёх региональных стенах. Речь о появлении таких условий, при которых слово «свобода» перестанет ассоциироваться с букетом ядовитых процессов, неподконтрольных людям и порождающих миф о спасительной «безопасности» и жизнелюбивой тяжести сапога Большого Брата.

Речь о том, чтобы дать либерализму – и даже либеральной демократии – шанс стать востребованными в той степени, в которой их захотят и, главное, смогут востребовать конкретные культурно гомогенные сообщества. А то, что у либеральной теории и практики есть немало того, что способны при желании безболезненно «апроприировать» многие (хотя и не все, и это тоже надо учитывать) из тех, кто ныне пребывает за рубежами «золотого миллиарда», это, в общем, аксиома, многократно подтверждавшаяся в новейшей истории.

Речь о возникновении условий, при которых все локальные сообщества планеты Земля получат международно-правовой шанс на безболезненную либерализацию, не подгоняемую ни колониальным кнутом, ни постколониальным пряником. При этом как, когда именно и в какой именно мере пользоваться этим шансом, региональные сообщества должны решать, разумеется, сами.

Речь о наступлении глобальной региональной оттепели как единственно реалистичной перспективы выхода либерализма на принципиально новый, не экспансивный и культурно вариативный исторический уровень.

Когда именно это случится?

Любые предсказания, как доказывала история не раз, – в том числе на примере незадачливого «пророчества» Фрэнсиса Фукуямы, – зачастую сбываются «с точностью до наоборот». И всё же некоторые из глобальных предсказаний верно угадывают вектор грядущих перемен, как это, например, случилось с книгой Андрея Амальрика «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года», фактически предвосхитившей, хотя и не «буквально по пунктам», крушение СССР[568].

Московский политический и экономический комментатор Марина Шаповалова обозначила срок глобальной регионализации, которая видится ей не как постепенный, но как «обвальный» процесс, – в 10–20 лет, допустив при этом, что он может оказаться более длительным:

«Существующая мировая система будет держаться до упора, столько, сколько сможет. И распадётся в сроки, сравнимые с августовским путчем и осенью после него. Одновременно вся. Этот системный кризис завершится переходом мира в иное состояние. До конца XXI века – это уже не вероятность “плюс-минус”, а стопроцентная гарантия. Причём о максимальной вероятности уже можно говорить в перспективе 10–20 лет. Все сроки тут предположительны. Можно ошибиться. Поскольку инерция самосохранения позволяет растягивать время на десятилетия, а в масштабах человеческой жизни это очень долго. По аналогии с СССР – его обречённость стала очевидна анализирующим в 1960-х, но неизбежное произошло лишь через два с половиной десятка лет. И если бы не “чёрный лебедь” путча, могло случиться ещё позже»[569].

Марина Шаповалова

Однако, независимо от конкретных сроков, сам «обвально-регионалистский» вектор развития не перестаёт быть неизбежным:

«Потому что обнулились смыслы и прекратилось развитие. С этого момента любая система идёт в тупик. Несётся туда или ползком продвигается, останавливаясь на передышки – конец один. Накопленный жирок, понятно, скорость замедляет. Но и только. А вот попытки кардинального “реформирования“ без смыслов и высвобождения потенциалов катализируют процесс»[570].

Если этот прогноз в целом верен, то переход от многоэтажных держав – к государствам регионального типа, к чему-то вроде античных полисов, средневековых городов-коммун или современных государств-регионов (таких, как Сингапур, Нидерланды, Исландия, Тунис и т. д.) позволит людям осуществить «великий исход» из Глобальной сети, назад, в локальную реальность. То есть в ту единственную реальность, в которой человек может быть полноправным хозяином своего дома, а значит, и своей судьбы. Где завтрашний день не кажется заложником полчища неизвестных и неконтролируемых удалённых вводных. И где первосортность дома подчёркивается самим фактом его свободы и самостоятельности, его субъектности, а не объектности в отношениях с внешним миром.

Чем ближе начальство к гражданам, тем, как правило, граждане «крупнее», – а значит, и «первосортнее», а начальство – «мельче». Тем меньше такое государство похоже на дракона и тем больше – на скромную рептилию-ящерку, изящно пресмыкающуюся перед людьми.

Если приглядеться, то можно заметить, что даже в нынешнем «оглобаленном» мире что-то более-менее похожее на реальную политику, а не на шумовой инфо-фейк и абстрактно-бунтарский выброс протестной энергии, происходит именно на уровне политических пространств «регионального типа».

И здесь – о чудо! – даже интернет оказывается союзником и агрегатором живых людей, а не их «атомизатором». В Тунисе, Каталонии, в Шотландии, в Беларуси, в Поморье, в Прибайкалье, в Хабаровском крае, в конкретных городах и штатах США. Или даже на уровне отдельных городских районов – например, на Петроградской стороне СПб, где люди создали в сети «ВКонтакте» сразу три сообщества (численностью 30 тыс.[571], 12 тыс.[572]и 196[573]участников) и ещё одно в сети «Фейсбук»[574][575], в которых ввели табу на дискуссии о «большой политике» и стали решать общие проблемы своего территориального дома, а также частные сюжеты: обсуждать муниципальные выборы, делиться полезными советами, актуальными фото района, задавать те или иные бытовые вопросы, пристраивать котят и т. д.

Словом, переориентация Сети с глобального на региональное измерение должна произойти естественным путём, став производной от свободной переориентации человеческих предпочтений, а не детищем цензурно-изоляционистской интернет-политики власти, подобно тому, как это происходит сегодня в Китае (и, увы, не только в Китае), где эта политика «носит жёсткий, бескомпромиссный характер», ставя своей целью отнюдь не превращение Сети в инструмент эффективной социальной самоорганизации людей, но нечто прямо противоположное. А именно,

«ограничение доступа китайских граждан к “нежелательному” контенту, недопущение распространения в интернете “нежелательной” информации, оказание пропагандистского влияния на китайскую аудиторию, контроль над общественным дискурсом, недопущение возникновения и консолидации в китайском обществе протестных настроений посредством интернета»[576].

Сеть сама по себе неплоха, если она остаётся средством, помогающим живому человеческому общению и взаимодействию, а не уводящим от него в тупик глобально-депрессивного одиночества[577]. Будучи связанной с конкретным реальным и, главное, локальным, территориально близким пространством, Сеть перестаёт быть инструментом порабощения людей государственным и прочим удалённым контролем. По той простой причине, что проблематика живых локально-территориальных пространств подконтрольнее самим людям, позволяет им реализовать себя здесь и сейчас, быть полезными другим людям, делать конкретные добрые дела и получать адресную благодарность.

Такая реальная Сеть связана с жизнью, которую человек каждый день видит из окна и на улице, так что любые изменения, которые фиксирует эта сеть, не просто заметны человеку, но непосредственно ему сопричастны, позволяя ощутить свою жизнь более полной, а не выхолощенной глобально-информационной «удалёнкой», на которую ни повлиять, ни даже просто соприкоснуться с которой иначе, как на экране монитора или смартфона, – невозможно.

И при этом Глобальная сеть «похищает» человека у его локальной реальности, заставляет напряжённо и безостановочно следить за тем, что от него никак не зависит, и не даёт заметить то, на что человек вполне мог бы повлиять, проявив хотя бы минимальную реально-сетевую, а не виртуально-сетевую активность.

Например, создав территориально структурированную группу по борьбе за сохранение архитектурных памятников и против уродского новодела в историческом центре, или против токсичных выбросов конкретного предприятия, или за регенерацию территории городской свалки, или за создание сети ночлежек для бездомных, или по устройству судьбы животных, оставшихся без хозяев и т. д.

Конечно, такие группы есть в Сети и сейчас. Но разве они занимают большую часть сетевого воображения и отнимают большую часть душевных сил основной массы пользователей? Увы, нет. Глобальное в интернет-сознании сетевого человека доминирует ровно в той же степени, в какой жизнь реального человека на самом деле зависит от того места и тех обстоятельств, в которых он находится здесь и сейчас, а не в своём болезненно воспалённом и удалённом сетевом воображении.

Словом, интернет не разобщает людей там, где они по факту чувствуют себя хозяевами своей жизни – не только личной, но и территориальной. И если понимать под словом «анархия» не идею тотального безвластия, а – как это и делали классики анархистской мысли, в частности, Пётр Кропоткин – концепцию малого, граждански цельного государства коммунального типа[578], – то можно предположить, что именно в анархо-регионализме таится та волшебная игла, которая способна сокрушить виртуальный замок зловредного дистанционного Кощея, укравшего у людей Василису Прекрасную их живого человеческого счастья.

II

Позапрошлое столетие напридумывало идей, из которых потом сложился век двадцатый: либерализм, демократию, прогрессизм, консерватизм, национализм, коммунизм, традиционализм, религиозный фундаментализм. В итоге получился микст «модернизма» – культа непрерывно и неизбежно улучшающейся современности. Со всеми его прекрасными мечтами, ужасными войнами, техническими взлётами и эко-кошмарами, а также культурно-философскими вспышками и «загогулинами».

Сегодня все питавшие этот культ идеи умерли. А вместе с ними впали в кому великие мечты, великие войны (по крайней мере, на это очень хотелось бы надеяться) и великая культура. Мировых войн, конечно, не жалко – туда им и дорога. Но вот без мечты и без культуры жизнь теряет одно из важнейших своих качеств.

Интернет, этот новейший продюсер форм и смыслов, где место критиков, редакций, меценатов, звукозаписывающих лейблов, худсоветов и прочих персонифицированных экспертных сообществ, вдруг заняла безликая и безмозглая толпа лайков и репостов, продюсирующая исключительно шлак и трэш, – лишь констатировал уже случившееся. То есть не просто сумерки, но смерть всех богов модернизма и всех связанных с ними духовных устремлений.

Философия XX века пыталась породить новые универсальные смыслы, помимо одномерно просвещенческих. Но так и не породила, хотя и предоставляла интеллектуалам широкий простор для творчества, зашедшего к концу XX века в тупик постструктуралистской деконструкции, а потом и вовсе «отменённого» интернетом.

А ведь эти смыслы – на поверхности. Конкретно – в отказе от позитивных универсалий и в признании единственно универсальным – локального цивилизационно-культурного разнообразия, равноправия и разномыслия. Ведь в реальности у каждого культурно-исторического пространства – свой собственный локальный пантеон, своя парадигма смыслов, или, если пользоваться терминологией Мишеля Фуко, свой «диспозитив».

Любая философия, как и гуманитарная сфера в целом, вписана в конкретную культуру. И механически – «научно объективно» – перевести её на другой культурный язык – язык иного времени или места – невозможно, как невозможно перевести стихи, не создав при этом совершенно новые.

И курьёзны (на мой сугубо частный взгляд) порой бывают российские интеллектуалы, стремящиеся сознать себя идейными собратьями-продолжателями Лакана, Батая или Фуко, или же латиноамериканцы, называющие себя «троцкистами», или китайцы – теми же «марксистами». И т. д. Без привязки к конкретным культурам никаких ни идеологий, ни философий, ни вообще «наук о духе» – нет. Эта «банальная констатация» и есть краеугольный milestone на пути выхода из всех просвещенческих тупиков. И в том числе на пути реанимации либерализма как живой религии правовой свободы, а не мёртвой догмы, навязавшей носителям европейской культуры миф о «бремени белого человека» и до недавних пор пытавшейся превратить весь мир в один «большой Запад».

Но фокус в том, что не только все люди, но и общества – разные:

«Мы – разные. И гум. науки и философии у нас – разные. Хотя и переводимые на другие языки. Как стихи»[579].

Все попытки современной философии вытащить себя, подобно Мюнхгаузену, за хвостик парика на затылке из болота одномерной идеологизированности – и противопоставить плоскому культу современности что-то более мудрое и интегральное, вроде «цивилизационного подхода», разделяющего человечество на конкурирующие друг с другом макро-пространства[580], культурно-историческое воображение тоже, увы, не зажгли. И «новую веру» взамен утраченной религии прогресса, сулившей единое лучшее завтра для всего человечества, не породили.

И даже самый лакомый кусочек модернизма – научно-технический прогресс, продолжающий фонтанировать консьюмеристскими новизнами и ещё не так давно казавшийся величественным и бесстрашным титаном – Прометеем, ныне обернулся хайповым аниматором Илоном Маском – стопудово классным парнем, с которым, конечно, «прикольно», но без которого, в общем, «тоже норм».

Миллиардер Илон Маск и его сверхтяжёлая ракета FalconHeavy. Коллаж

Конец эпохи «единственно верных идей», сопровождаемый взлётом новой цензуры и всё более удушающих, подобно иприту на фронтах Первой мировой, запретов на экстремистские, расистские, сексистские, эйджистские, эйблистские и прочие слова, словечки, намёки, полунамёки и экивоки, – означает лишь то, что «прогрессивный» истеблишмент тоже паникует. Ибо выдохлись и прекратились всемирные потуги на всеобщую, одну на всех, современность и единую для всех модель «рая на земле».

Все старые идеологии на наших глазах стремительно пожирают сами себя, отрицая то главное и центральное, что некогда хранили, как алмаз Кохинур, в своих имперских коронах. И в чём нынче – как в универсальном эликсире жизни – сами же разуверились. Либералы – в либеральной демократии, коммунисты – в научном коммунизме, патриоты-державники – в державе и патриотизме, националисты – в том, что «нация превыше всего», религиозные фундаменталисты – в том, что могут всех неверных обратить в свою веру или победить. И т. д.

Вместо веры в прогресс в текущем столетии явилось – пока ещё негласное – смирение перед незыблемостью «человеческих природ» – цивилизаций и их метафизически неизбывных культурных кодов. Исход Америки из Афганистана – просто яркий слайд в этой затемнённой презентации, последовательно разворачивающейся на протяжении двух десятилетий кряду.

Сегодня идёт трудный путь осмысления того, каким образом эти культуры можно (если, конечно, нужно) хотя бы частично перекодировать, модифицировать и «улучшить».

Словом, все умные и прекрасные просвещенческо-прогрессистские тексты эпохи модерна-постмодерна-метамодерна ныне незримо отправляются, скажем так, в архив:

«Думать и понимать окружающий мир и своё место в нём приходится начинать по сути с нуля…»[581].

III

Всё это означает, что в обозримом будущем у людей – не «конец истории», а новые ценности, новые веры и новые королевства.

А именно, королевства локальных идентичностей и локальных культур, которые ждут своего времени, чтобы взять реванш у обветшавших и сдувающихся мега-идей и супер-структур, – и из фазы «в себе» перейти в фазу «для себя и для нас».

Только путь осознания своей культурной, в том числе гражданско-политической, полноценности и полновесности, «первосортности» – думается, даст шанс региональным цивилизациям – регионациям[582], – и не только в зонах повышенной военно-политической турбулентности, но и в странах «золотого миллиарда», – почувствовать хозяевами своей судьбы себя, а не глобальный истеблишмент, давно одряхлевший, но по-старчески упрямый и цепкий.

Агесандр Родосский, Полидор и Афинодор. Лаокоон и его сыновья. 40–20 г. до н. э.

Почувствовать – и вернуть себе радость собственной мечты, а вместе с ней – живое дыхание своей особой культуры, которая всегда будет открыта для диалога и взаимообмена. Ведь локальное (если только оно не упрятано в неконтактных джунглях) просто обречено на открытость и добрососедский, а не конкурентный, интерес ко всему, что на него не похоже, но что так же точно открыто ему. Хотя бы просто потому, что локальное не способно быть экономически самодовлеющим, а значит, никогда не сможет добиться состояния полной автаркии. Да и вряд ли захочет.

Вот таким, думается, станет в итоге XXI век, успешно попрощавшийся со своими конфликтогенными прародителями и пройдя через горнило испытаний переходной эпохи: от бурных сверхдержавных ристалищ – к спокойному регионалистскому интерактиву[583].

Парадоксальным, на первый взгляд, образом, но именно ситуация пандемии подтвердила стратегический курс XXI столетия на имплицитную, то есть не провозглашаемую официально-программно, но осуществляющуюся стихийно, «исподволь» регионализацию.

В условиях столкновения человечества с бесспорно глобальной проблемой, которой явилась эпидемия коронавируса, как выяснилось довольно быстро[584], не международные структуры и даже не большие национальные государства, а регионы и государства «регионального типа» оказались в большинстве случаев наиболее эффективными регуляторами, по сути базовыми операторами при проведении конкретных антиковидных мероприятий (пусть даже вписанных в тяжеловесную и малоэффективную систему распоряжений и рекомендаций, идущих «сверху», со стороны «больших правительств» и межгосударственных структур):

«…наиболее успешными в борьбе с пандемией оказались не державы, в том числе федерации – а государства, т. с., регионального типа (особенно экономически развитые). Именно они продемонстрировали наилучшие показатели в сложившейся ситуации как по линии оперативности проведения необходимых санитарно-медицинских мероприятий, так и по части помощи конкретным нуждающимся людям, финансово пострадавшим от карантинных мер»[585].

Подводя предварительный итог последствиям коронавирус-ной атаки для международного сообщества, профессор факультета PR Техасского университета Джеймс К. Гэлбрейт оценил её как удар по созданной великими державами системе Global Governance:

«Все очень просто: карточный домик рассыпался. Целый мир иллюзий, самообмана и ложных аргументов пал. Мы находимся в конце очень длинной цепочки этих иллюзорных представлений.

Эта цепочка раскручивалась с момента триумфа Милтона Фридмана и Фридриха фон Хайека, а также традиционно приходящих на ум Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана… Европа распалась. Мой знакомый в Риме, оказавшийся под замком один в своей квартире, поправил меня: “Европа никогда по-настоящему и не существовала”. Все испарилось: и общество, организованное рынками, оказалось вымыслом, и Союз, управляемый Министрами финансов и Центральным Банком, – миражом…»[586].

Джеймс К. Гэлбрейт

Сергей Лукашевский

Московский историк и правозащитник Сергей Лукашевский сделал следующий аналитический шаг, высказав мысль о проявившейся в ходе начавшейся пандемии тенденции к более глубокой локализации международной жизни, когда национальные государства по сути превращаются в «посредников», помогающих локальным сообществам (понимай – регионам) глобально контактировать друг с другом:

«Пандемия, как бывает со всеми глобальными драмами, не создала, а лишь высветила фундаментальные проблемы». В числе прочего пандемия показала, что «большие государства справляются с эпидемией хуже, чем малые. <…> На сегодняшний день наиболее эффективными в противостоянии эпидемии оказались малые европейские государства: страны Прибалтики, Скандинавии (Швеция отдельный и неоднозначный кейс), Чехия, Австрия и др. Имея сравнительно старое население, открытые границы внутри ЕС, и не имея преимуществ островных государств, они, тем не менее, демонстрируют наиболее низкие показатели смертности и скорость купирования эпидемий. Россия была вынуждена, столкнувшись с реальной и неполитической проблемой, пойти на фактическую децентрализацию, которая в идеале и должна быть основой жизни Российской Федерации. Поэтому идеальная мировая перспектива в глокализации – глобальном сотрудничестве при локальной автономии. Исторические национальные государства могли бы быть эффективными промежуточными надстройками, представляющими группы локальных сообществ»[587].

Правда, автор также отметил тот факт, что ситуация пандемии, с точки зрения развития глокализационых трендов, выглядит двоякой: с одной стороны, она наиболее ярко их высвечивает и катализирует, но с другой стороны – позволяет большим национальным государствам искусственно тормозить этот наиболее перспективный вектор международного развития, наращивая в чрезвычайной ситуации свои запретительно-регулятивные мускулы и – как следствие – свою харизму:

«К сожалению, человеческое сознание (доминирование национальной идеи) не поспевает за объективными потребностями развития. Мировое неравенство, конкуренция, ощущение опасности, наоборот, создаёт питательную почву для усиления национальных государств, вопреки объективной необходимости совместно противостоять глобальным вызовам»; «И есть опасность, что центральные элиты станут пытаться вернуть себе престиж и лидерство, провоцируя ралли вокруг флага (через противостояние с внешним миром) и запуская ”национальные проекты” предупреждения пандемий. Поэтому вместо усиления кооперации мы можем увидеть парад национальных эгоизмов. И есть риск, что первыми в этом ряду будут США»[588]. (Впрочем, как нетрудно понять, «ралли вокруг флага» и «запуск национальных проектов» способна инициировать любая держава, а не только США, а в качестве отправной точки может быть использована отнюдь не только тема пандемии.)

Эти и подобные им ремарки отнюдь не лишены смысла, если учесть, что в ситуации пандемии политическая регионалистская активность во многих странах (в частности, в Испании, Италии и др.) в значительной степени «ушла в тень» более актуальной и чрезвычайной политической проблемы – борьбы с коронавирусом.

Но в то же время именно различные стратегии борьбы с пандемией регионов с одной стороны и центральных правительств с другой усилили сецессионистские настроения некоторых из тех регионаций, которые ранее уже предпринимали попытки политического обособления от «государства-хозяина».

В частности, в Шотландии (где в 2014 г. 55,3 % избирателей проголосовали против независимости от Великобритании[589]) сторонники отделения оказались в большинстве в 16 опросах подряд, начиная с июня по начало декабря 2020 г. При этом в ходе ноябрьского 2020 г. опроса, проведённого по заказу BBC в Шотландии, 72 % опрошенных сказали, что правительство Шотландии хорошо справляется с пандемией, недовольных же оказалось всего 15 %, в то время как к действиям британского правительства во главе с Борисом Джонсоном примерно три четверти шотландцев отнеслись негативно[590].

Кроме того, очевидным является факт, что на протяжении всего периода пандемии именно регионы – притом независимо от политического режима или особенностей политической культуры той или иной страны – продолжали оставаться «рабочими лошадками», которые «вытягивали» всю основную часть практической работы по профилактике пандемии коронавируса и борьбе с её последствиями[591].

К этому следует добавить тот факт, что очень многие страны «регионального типа» оказали и продолжают оказывать влияние на мир в целом посредством разработки как новых подходов к осмыслению самой проблемы эпидемии коронавируса[592], так и конкретных моделей борьбы с ней[593].

При этом успешные и весьма разнообразные модели борьбы с пандемией, которые уже отработали и продолжают совершенствовать государства регионального типа, в большинстве случаев отличаются двумя существенными особенностями.

Во-первых, они сохраняют информационную прозрачность и, как правило, не вызывают в этом плане априорного недоверия ни у населения, ни у внешних наблюдателей, подобного тому, которое порой возникает, например, в случае с официальными данными, предоставляемыми КНР[594] или РФ[595].

Во-вторых, они не влекут за собой (даже в Сингапуре, где традиционно высокий уровень полицейско-государственного контроля за гражданами в условиях пандемии возрос ещё больше[596]) такого же масштабного, по сути тотального ограничения прав человека, как та же китайская модель, которую даже одобряющие её наблюдатели сравнивают с тюремной (но которая, как выясняется, не гарантирует от новых масштабных вспышек COVID-19[597]):

«Если выявляют заразившегося, то на карантин могут посадить и дом, и квартал. Опасную территорию возьмут в оцепление, выставят охрану. Если человек оказался в зоне карантина, то покинуть её не сможет»; «Сейчас все точно знают, что лучше посидеть на самоизоляции дома, чем в тюрьме или оплатить штраф»; «У каждого жителя Китая есть “код здоровья“ (QR-код в телефоне каждого человека на территории страны) и единая карточка перемещения. Они подключены к данным мобильных операторов. И код, и карточка могут менять цвет в зависимости от ситуации»; «Если человек отказывается соблюдать самоизоляцию, он несёт опасность для окружающих людей, поэтому в первую очередь его соседи позвонят куда надо. Слышала, раньше нарушителям опечатывали дверь квартиры и устанавливали камеры. Крайняя мера наказания – приедут люди и заберут человека в больницу или в отель на принудительную изоляцию. А что делать, если человек не справляется сам?»; «Как хотите называйте: ограничения, тюрьма, но такова цена нашей безопасности»[598].

При этом даже в Китае, при всей его бюрократической сверхцентрализованности, значительную роль в принятии конкретных решений играли и продолжают играть власти на местах:

«Иногда внутри карантинной зоны можно передвигаться, иногда нет. Это решают местные власти. Плюс оповещают и сажают на карантин тех людей, которые находились в местах по недавнему маршруту заражённого»[599].

Именно по адресу региональных властей раздаются сетевые упрёки со стороны самих китайцев в связи с недостаточной эффективносттью конкретных антипандеймийных мероприятий (здесь, конечно, следует учесть фактор существующей в КНР табуированности публичной критики высшего руководства страны):

«Очень многие пользователи выразили недовольство тем, каким образом власти Нанкина вели борьбу со вспышкой, игнорируя предыдущий китайский опыт тотальных локдаунов и закрытия торговых центров и прочих общественных мест. <…>; Благодаря Нанкину штамм Delta начал в больших масштабах распространяться в Китае…», – заявила Инсюэ Люли[600].

Как бы ни развивалась в дальнейшем описанная выше многоуровневая и многофактороная коллизия, следует с определённой долей уверенности предположить, что мир после пандемии (если, конечно, на него властно не обрушатся глобальные вызовы иного порядка – в частности, международно-силового) «не будет прежним» не в том смысле, что государства резко усилят свой полицейский контроль над обществами. Дело в том, что конец всем этим запретно-контрольным тенденциями и устремлениям рано или поздно положит «необходимость вернуть экономике кислород»[601], который оставался на протяжении двух лет подряд перекрытым то вялотекущими, то обостряющимися локдаунами и прочими ограничительными мерами.

Жизнь и человеческая свобода как её экзистенциальный «кислород» продолжат исподволь сопротивляться и новому авторитаризму, и новому тоталитаризму.

Показательный пример – ноябрьский 2021 г. климатический саммит в Глазго, где мировые лидеры, несмотря на громкие эко-декларации, не только не потрудились использовать экологически чистые способы добраться до места встречи или же провести её онлайн[602], но и «не прислушались к совету активистки Греты Тунберг перейти от ”бла-бла-бла“ к решительным действиям», «так и не взяв на себя повышенных обязательств сократить выбросы», поскольку, как оказалось, интересы экономик различных стран не позволяют им немедленно двинуться в сторону радикального «озеленения» энергетики.

Но вот что останется в «сухом остатке» от, хотя и медленно, но всё же неотвратимо уходящей в прошлое пандемийной эпохи, это прочувствование и, как следствие, осознание того факта, что чем более масштабной и глобальной является та или иная политическая структура, тем менее эффективной она оказывается при регулировании и решении именно глобальных проблем. И наоборот, наиболее перспективными в этих случаях являются региональный и локальный уровни[603].

О глобально-регионалистских перспективах мира в XXI столетии уже написаны работы, посвящённые различным аспектам этой проблематики. В этих текстах, как я надеюсь, есть подробные ответы на все возникающие в связи с темой глобального регионализма наиболее важные и сущностные вопросы[604].

Автор выражает глубокую благодарность

Марте Сюткиной и Дине Тороевой за помощь в подготовке текста, а также Марине Шаповаловой за содействие изданию книги.

Особая благодарность – Игорю Моисеевичу Клямкину за бесценные советы и замечания.

Примечания

1

COVID-паспорта, зелёные пропуска и QR-коды. Как в разных странах контролируют граждан с помощью электронных сертификатов // Lenta.ru. 11.11.2021.

2

[Путин В. В.] Обращение Президента Российской Федерации // Президент России. – URL: http://www.kremlin.ru/events/president/transcripts/speeches/67843/videos

3

Травин Д. Строит ли Путин тоталитарное общество? // Росбалт. 12.02.2020.

4

Там же.

5

Шушарин Д. «Русский тоталитаризм». Новая редакция. Заключительная глава. Свобода здесь и сейчас // Демократическое сетевое сообщество. 01.07.2020.

6

Arendt H. The Origins of Totalitarianism. New edition with added prefaces. San Diego – New York – London: A Harvest/HBJ Book, 1973. XL. 527 p.

7

Friedrich Carl. J., Brzezinski Zb. Totalitarian dictatorship and autocracy. Cambridge (Mass.): Harvard university press, 1965. XIII. 438 p.

8

Huntford R. The New Totalitarians. A terrifying Portrait of an «ideal» Society that has destroyed Democracy. London, 1971. 349 p.

9

Ramonet I. A New Totalitarianism. In Dueling Globalizations by Thomas Friedman and Ignacio Ramonet // Foreign Policy. 1999. № 116. P. 110–127.

10

Шанин А. А. Новый тоталитаризм (обзор классических трактовок тоталитаризма с позиции современности) // Вестник ВолГУ. 2007. Серия 9. Вып. 6. С. 90.

11

Видоевич З. Либеральный тоталитаризм // Социологические исследования, 2007. № 12. C. 39–49; Вахитов Р. В. Либеральный тоталитаризм: репрессивные механизмы современного западного общества и их критический анализ в зарубежной философии XX века // Сделано у них. 05.04.2012; Даренский В. «Российский либерализм» как тоталитарная идеология // Русская народная линия. 16.06.2018; Дугин А. Мы живём в эпоху тоталитарного либерализма. Основы геополитики, Русская правда и Большая Евразия // Завтра. 23.03.2021.

12

Тимофеев И. Сумерки Запада? Новый тоталитаризм, рефлексия и свободная мысль // Валдай. Международный дискуссионный клуб. 17.09.2019.

13

Тяпин И. Н. Новый тоталитаризм и государство справедливости: неизбежность выбора. М.: Общество с ограниченной ответственностью «ДПК Пресс», 2019. 296 с.

14

Ebeling R. M. The New Totalitarians // The Future of Freedom Foundation. 12.02.2020.

15

Bock-Côté M. Le Canada, pays des autodafés // 11.09.2021. JE SUIS FRANÇAIS. Le quotidien royaliste sur la toile. 11.09.2021.

16

Warr M. We Sacrifice Freedom for Safety, and We Need Not Do So // UT NEWS. 21.04.2014.

17

Там же.

18

Барри Д. Испанка. История самой смертоносной пандемии = John M. Barry. The Great Influenza: The Story of the Deadliest Pandemic in History/пер. Александр Анваер. М.: Альпина Паблишер, 2021. 736 с.

19

WHO. A Safer Future: Global Public Health Security in the 21st Century. Geneva, Switzerland: World Health Organization. 2007.

20

Вопросы и ответы: коллективный иммунитет, меры самоизоляции и COVID-19 // Всемирная организация здравоохранения. 20.12.2021.

21

Врачи объяснили рост заражений COVID в Европе при 70 % привитых взрослых // РБК. 05.09.2021.

22

Mongoven A. The war on disease and the war on terror: a dangerous metaphorical nexus? // Camb Q Healthcare Ethics. 2006. 15 (4). P. 403–16.

23

Annas G. J. Your liberty or your life. Talking Point on public health versus civil liberties // EMBO Rep. 2007. V.8 (12). P. 1093–1098.

24

Там же.

25

Там же.

26

Zakaria F. Beyond Bush: what the world needs is an open, confident America // Newsweek. 2007. June 11, 22–29.

27

Annas G. J. Your liberty or your life…

28

Suskind R. The One Percent Doctrine: Deep Inside America's Pursuit of its Enemies Since 9/11. New York, NY, USA: Simon & Schuster, 2006. 375 p.

29

Goldsmith J. L. The Terror Presidency: Law and Judgment Inside the Bush Administration. New York, NY, USA: W. W. Norton, 2007. 256 p.

30

Annas G. J. Your liberty or your life…

31

Cit.: Lewis K. K. The pandemic threat: are we prepared? // Issue Brief (Mass Health Policy Forum). 2006. Jun 8. № 29. P. 1–14.

32

Annas G. J. Your liberty or your life…

33

Там же.

34

Хвостик Е. Вирусономика новейшего времени. Во что эпидемии обходятся людям и человечеству // Коммерсантъ. 23.04.2020.

35

Cerutti F. Conceptualizing Politics: An Introduction to Political Philosophy. London: Routledge, 2017. P. 17.

36

Hate speech laws by country // Wikipedia; Голованова Н. А. Экстремизм в Великобритании: способы противодействия // Журнал российского права. 2014. № 4. С. 104.

37

На заборе слово из трёх букв – ФСБ. За что отправили в колонию семью челябинских анархистов // Новая газета. 14.09.2021.

38

УК РФ Статья 282. Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства // СПС КонсультантПлюс.

39

Испанского рэпера-леворадикала отправили в тюрьму за критику полиции и бывшего монарха. Акции протеста в его поддержку переросли в беспорядки. Власти обещают изменить закон, позволивший вынести приговор // Meduza. 17.02.2021 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным СМИ, выполняющим функции иностранного агента, и (или) российским юридическим лицом, выполняющим функции иностранного агента].

40

Конституция РФ. Гл. 2. Права и свободы человека и гражданина. Ст. 29.

41

КоАП РФ Статья 20.3. Пропаганда либо публичное демонстрирование нацистской атрибутики или символики, либо атрибутики или символики экстремистских организаций, либо иных атрибутики или символики, пропаганда либо публичное демонстрирование которых запрещены федеральными законами // СПС КонсультантПлюс.

42

Рэпера Элджея оштрафовали на ₽100 тыс. за пропаганду наркотиков в клипе // РБК. 03.12.2021.

43

Федеральный закон от 29 июня 2013 г. N 135-ФЗ г. Москва «О внесении изменений в статью 5 Федерального закона «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию» и отдельные законодательные акты Российской Федерации в целях защиты детей от информации, пропагандирующей отрицание традиционных семейных ценностей» // Российская газета. 02.07.2013; Венгрия приняла закон, запрещающий «пропаганду гомосексуализма» среди несовершеннолетних // Euronews. 15.06.2021.

44

УК РФ Статья 205.2. Публичные призывы к осуществлению террористической деятельности, публичное оправдание терроризма или пропаганда терроризма // СПС КонсультантПлюс.

45

УК РФ Статья 280.1. Публичные призывы к осуществлению действий, направленных на нарушение территориальной целостности Российской Федерации// СПС КонсультантПлюс.

46

Рыжов И. В., Бородина М. Ю. Проблема отрицания Холокоста: история, особенности и современные тенденции // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2015. № 3. С. 97–102; Отрицание отрицания, или Битва под Аушвицем. Дебаты о демографии и геополитике Холокоста / Сост. Кох А., Полян П.: Три квадрата, 2008. 386 с.

47

Брод А. С. О реабилитации неонацизма, эскалации ксенофобии в Европе и США // Textarchive.

48

Конституционный суд ФРГ оставил за решёткой 89-летнюю отрицательницу Холокоста // Deutsche Welle. 03.08.2018 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным СМИ, выполняющим функции иностранного агента (Минюст включил Deutsche Welle в реестр СМИ-иноагентов // ТАСС. 28.03.22].

49

Габова Л. Законы памяти // Теория и практика прикладных политических исследований. 02.11.2016.

50

Латвийскому правозащитнику грозит тюрьма за «отрицание советской оккупации» // НТВ. 16.12.2014.

51

Носович А. «Неправильная» память: европейская и азиатская модели трактовок прошлого // RUBALTIC.RU. 23.01.2014.

52

Там же.

53

Конституция РФ. Гл. 3. Федеративное устройство. Ст. 67.1.

54

УК РФ Статья 148. Нарушение права на свободу совести и вероисповеданий // СПС КонсультантПлюс.

55

УК РФ Статья 354.1. Реабилитация нацизма // СПС КонсультантПлюс.

56

Мелешкина Е. Ю. Запрещение коммунистической символики в посткоммунистических странах // Гуманитарные науки. Вестник финансового университета. 2019. Т. 9. № 4 (40). С. 36–45.

57

Скрипунов А. Евросоюз угодил в ловушку из-за «средневекового закона» // РИА Новости. 26.02.2021.

58

Носович А. «Неправильная» память: европейская и азиатская модели трактовок прошлого…

59

Orwell G. Nineteen Eighty-Four. A novel. London: Secker & Warburg, 1949. 328 p.; Pencak W. «Lyres against the Law: Orpheus as Cyberpunk Outlaw» // Legal Studies Forum. 1999. № 23. F. 293.

60

Крайнов А. Л. Цифровой тоталитаризм как следствие развития информационного общества // Философия и культура информационного общества. Тезисы докладов седьмой международной научно-практической конференции: в 2-х частях. СПб: Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, 2019. С. 74–76; Баранов Н. А. Политическая онлайн-мобилизация в современных мегаполисах в условиях «цифрового тоталитаризма» // Большая Евразия: Развитие, безопасность, сотрудничество: Ежегодник. Вып. 4. Ч. 1. ИНИОН РАН, 2021. C. 687–689; Попова Н. Н. Реализация прав человека в фокусе угроз представлений о «цифровом тоталитаризме»: дискурс-анализ в контексте трансформации правосознания // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Юриспруденция. 2021. № 1. С. 25–37.

61

Гуринская А. Л. Принудительные превентивные меры в системе предупреждения преступлений в США и Великобритании: понятие и классификация // Научное мнение. Экономические, юридические и социологические науки. 2018. № 1. С. 14–19; Григорян В. К. Предупреждение преступности в высокоразвитых зарубежных странах // Актуальные проблемы российского права. 2012. № 4. С. 272–279.

62

Гуринская А. Л. Принудительные превентивные меры в системе предупреждения преступлений в США и Великобритании: понятие и классификация… – С. 14.

63

Швейцарцы на референдуме одобрили режим ковидных сертификатов // ТАСС. 28.11.2021.

64

Ковалёв А. А., Князева Е. Ю. Система социального кредита в КНР: опыт политологического анализа // Государственное и муниципальное управление. Учёные записки. 2021. № 1. С. 197.

65

The USA PATRIOT Act: Preserving Life and Liberty. (Uniting and Strengthening America by Providing Appropriate Tools Required to Intercept and Obstruct Terrorism) // Department of Justice Website.

66

Коцюбинский Д. Кому нужен Неуловимый Джо? // Росбалт. 12.07.2013 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным СМИ, выполняющим функции иностранного агента, и (или) российским юридическим лицом, выполняющим функции иностранного агента].

67

Романовская О. В. Акт о свободе: ограничения прав человека в США в целях противодействия терроризму // Электронный научный журнал «Наука. Общество. Государство». 2017. Т. 5. № 3 (19).

68

Cit.: Condon S. NSA surveillance reform bill now law // CBS News. 02–03.06.2015.

69

Beijing. Big data, meet Big Brother. China invents the digital totalitarian state. The worrying implications of its social-credit project // Economist. 17.12.2016; Mozur P. China moves towards «digital totalitarian state» as surveillance technology continues to advance // Independent. 18.12.2019.

70

Беляев Д. «Настоящее “Чёрное зеркало“». Кто и как борется с системой распознавания лиц в США // ТАСС. 23.01.2020.

71

Сэндлер Р. Власти Сан-Франциско запретили использование технологий распознавания лиц. Сан-Франциско стал первым городом США, запретившим использование технологий распознавания лиц // Forbes. 15.05.2019.

72

Jin. Портленд первым в США запретил системы распознавания лиц // IXBT.com. 10.09.2020; Ankit G. Portland bans use of facial recognition tech by government and private entities // Neowin. 10.09.2020.

73

Black Lives Matter. International activist movement // Britannica.

74

Jin. Технологии распознавания лиц объявили войну: теперь её запретили в Миннеаполисе // IXBT.com. 16.02.2021; Jany L. Minneapolis passes restrictive ban on facial recognition use by police, others. Council contends the victory for privacy advocates also protects people of color // StarTribune. 12.02.2021.

75

Alizar. Система распознавания лиц Amazon Rekognition приняла 28 конгрессменов США за преступников // Хабр. 28.07.2018.

76

Ломакин Б., Нижельская О. Полиция США осталась без глаз. Почему распознавание лиц стало запретной технологией // 360TV. 12.06.2020.

77

Цит. по: Габова Л. Законы памяти // Теория и практика прикладных политических исследований. 02.11.2016.

78

Шеррер Ю. Отношение к истории в Германии и Франции // Общая тетрадь. № 68 (2–3). 2015.

79

Collateral Murder // WikiLeaks. 05.04.2010; Sunshinepress. Collateral Murder – Wikileaks – Iraq // Youtube.

80

Schmitt E. In Disclosing Secret Documents, WikiLeaks Seeks «Transparency» // The New York Times. 25.07.2010.

81

Gallagher R. Bradley Manning and the stench of US hypocrisy. The US condemns human rights abuses abroad yet appears to be allowing the psychological torture of Bradley Manning // The Guardian. 04.03.2011; Pilkington E. Stripped naked every night, Bradley Manning tells of prison ordeal. US soldier held on suspicion of leaking state secrets speaks out for first time about experience // The Guardian. 11.03.2011.

82

McGreal С. Michael Moore campaigns to free Bradley Manning in war logs case. Documentary maker joins Daniel Ellsberg of Pentagon papers fame to head worldwide protests over WikiLeaks prosecution // The Guardian. 15.09.2010.

83

WikiLeaks contributes to Manning defense, support group says // CNN. 14.01.2011; The Bradley Manning Defense Fund. Your donation allows us to fight for Bradley // Courage to Resist. 03.03.2012.

84

Пресс-секретарь госдепартамента США подал в отставку // BBC. 13.01.2011.

85

Там же.

86

В США освободили отсидевшую семь лет за раскрытие секретных документов WikiLeaks Челси Меннинг // Новая газета. 13.03.2020.

87

Глава Wikileaks Джулиан Ассандж арестован на неделю // BBC. 08.12.2010.

88

В чём обвиняют основателя WikiLeaks Джулиана Ассанжа и что ему грозит в США и Британии // Amic. 12.04.2019.

89

Ассанжа арестовали в Лондоне. Задержание прошло в посольстве Эквадора в британской столице, где укрывался основатель WikiLeaks. С Ассанжа сняли право на убежище // РБК. 11.04.2019.

90

«Репортёры без границ» требуют освободить Ассанжа // Аргументы и факты. 24.12.2019.

91

Лондонский суд постановил, что Ассанж не может быть экстрадирован в США. В суде сообщили, что экстрадиция невозможна из-за рисков жизни и здоровью основателя WikiLeaks // ТАСС. 04.01.2021.

92

Диллендорф Е. Сидеть может. Даже в американской тюрьме. Высокий суд Великобритании отменил решение об отказе в экстрадиции в США основателя WikiLeaks Джулиана Ассанжа // Новая газета. 11–13.12.2021.

93

Протестующие пришли поддержать Ассанжа к суду Лондона // Lenta.ru. 27.10.2021; Hussain M. Julian Assange’s Health Is Central to Upcoming Ruling on Extradition to the U. S. In a case that puts press freedoms on trial, a British appeals court is considering the suicide risk should Assange be sent abroad // The Intercept. 28.10.2021.

94

Диллендорф Е. Сидеть может…

95

Роджер Уотерс выступил в поддержку Ассанжа // NEWSmuz.com. 03.09.2021.

96

Суд счёл незаконной телефонную слежку, раскрытую Сноуденом // Свобода. 03.09.2020 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным средством массовой информации, выполняющим функции иностранного агента, и (или) российским юридическим лицом, выполняющим функции иностранного агента].

97

Пентагон подсчитал, что Э. Сноуден похитил 1,7 млн секретных файлов // РБК. 10.01.2014.

98

Finn P., Horwitz S. U. S. charges Snowden with espionage // The Washington Post. 21.06.2013; U. S. vs. Edward J. Snowden criminal complaint // Internet Archive.

99

США заверили Россию, что Сноудену не грозит смертная казнь // РИА Новости. 26.07.2013.

100

Суд счёл незаконной телефонную слежку, раскрытую Сноуденом // Свобода. 03.09.2020 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным средством массовой информации, выполняющим функции иностранного агента, и (или) российским юридическим лицом, выполняющим функции иностранного агента].

101

Федеральный закон «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в части регулирования деятельности некоммерческих организаций, выполняющих функции иностранного агента» от 20.07.2012 N 121-ФЗ (последняя редакция) // СПС КонсультантПлюс; Замахина Т. Ответ – зеркальный. Вступил в силу закон о СМИ-иноагентах // Российская газета. 26.11.2017; Бушуев М. «Иноагент» в России и в США: в чем разница // Deutsche Welle. 21.11.2017 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным СМИ, выполняющим функции иностранного агента].

102

ЕС признал разжигание розни преступлением // BBC. 19.04.2007.

103

Брод А. С. О реабилитации неонацизма, эскалации ксенофобии в Европе и США // Textarchive.

104

Поправками в статьи 280 и 282 УК РФ Путин ужесточил ответственность для интернет-пользователей. Президент РФ Владимир Путин подписал поправки в Уголовный кодекс РФ, которыми усиливается ответственность за распространение сведений экстремистского характера в глобальной сети и вводится наказание за финансирование экстремистских организаций // ПРАВО. ru. 30.06.2014.

105

Гололобов Д. Как Европа борется с экстремизмом в интернете. «За твиты» арестовывают не только в России // Ведомости. 21.01.2021.

106

Федеральный закон от 25.07.2002 г. № 114-ФЗ О противодействии экстремистской деятельности // Президент России.

107

Статья 9. Ограничения на создание и деятельность политических партий // СПС КонсультантПлюс; Макутина М., Прах А., Винокуров А. Оппозицию лишают гарантий. Регионы получат право отменять партсписки на выборах в местные парламенты // Коммерсантъ. 10.12.2021.

108

Российская Федерация. Федеральный закон «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и статьи 31 и 151 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации» // Официальный интернет-портал правовой информации. 04.03.2022.

109

Графов Д. Б. Система социального рейтинга в КНР как информационно-коммуникационная технология поощрения и наказания // Власть. 2020. № 2. Т. 28. С. 250–259.

110

Mistreanu S. Life inside China’s Social Credit Laboratory. The party’s massive experiment in ranking and monitoring Chinese citizens has already started // Foreign Policy. 03.04.2018.

111

Китай: цифровой концлагерь или цифровой социализм? Китаевед Николай Вавилов о возможности цифровизации с человеческим лицом // Бизнес Online. 19.02.2021; Маслов А. А. Как Китай построил цифровой тоталитаризм и почему его не будет в России // Высшая школа экономики. Национальный исследовательский университет. 13.04.2020.

112

Боброва И. «Моя любимая тюрьма»: какой ценой Китай победил коронавирус. Живущие в Поднебесной россияне рассказали, чем приходится жертвовать // Московский комсомолец. 13.10.2021.

113

Коцюбинский Д. Почему в России невозможно китайское чудо? // Фонд «Либеральная миссия». 24.07.2020.

114

Графов Д. Б. Система социального рейтинга в КНР как информационно-коммуникационная технология… – С. 258.

115

Ковалёв А. А., Князева Е. Ю. Система социального кредита в КНР: опыт политологического анализа // Государственное и муниципальное управление. Учёные записки. 2021. № 1. С. 197.

116

Егорова О. С., Кириллова О. А. «Свобода» и «воля» как ключевые концепты русской культуры // Ярославский педагогический вестник. 2012. № 4. Том I (Гуманитарные науки). С. 167.

117

Либерализм в России: Очерки истории (середина XIX-нач. XX в.): Учеб. пособие для вузов/С.С. Секиринский, В.В. Шелохаев. М.: Памятники ист. мысли, 1995. 286 с.; Шелохаев В. В. Русский либерализм как историографическая и историософская проблема // Вопросы истории, 1998. № 4. С. 26–40; Алексеева Л. М. История инакомыслия в СССР: Новейший период. Вильнюс: VIMO, 1992. 352 с.; Капустин Б. Г., Клямкин И. М. Либеральные ценности в сознании россиян // Полис. Политические исследования, 1994. С. 39–75; Российский либерализм: итоги и перспективы изучения. Сборник материалов Международной научной конференции. 28–29 сентября 2018 г. Орел, Орловский государственный университет имени И. С. Тургенева / Под общей редакцией д.и.н., профессора В. В. Шелохаева; Орел: ОГУ, Издатель Александр Воробьёв, Издательский Дом «ОРЛИК», 2018. 400 с.; Клямкин И. М. Почему российская улица вместо храма привела к Путину? // Новая газета. 30.12.2020.

118

Баранов Н. А. Политическая онлайн-мобилизация в современных мегаполисах в условиях «цифрового тоталитаризма»… – С. 688.

119

Медведев Д. А. Сотрудничество в сфере безопасности в период пандемии нового коронавируса // Россия в глобальной политике. 2020. № 4. Июль/Август. (17.06.2020).

120

Дусева Н. Ю. Технико-криминалистические основы использования глобальной навигационной системы в расследовании и предупреждении преступлений: автореф. дис…. канд. юрид. наук: 12.00.12. Волгоград, 2015. С. 12.

121

Крайнов А. Л. Цифровой тоталитаризм как следствие развития информационного общества… – С. 74.

122

23 марта 2022 года суд запретил в России Instagram и Facebook за экстремистскую деятельность // ТАСС. 21.03.2022.

123

Таиров Р. В России заблокировали Facebook // Forbes. 04.03.2022. Таиров Р. В России вслед за Facebook заблокировали Twitter // Forbes. 04.03.2022; Роскомнадзор заблокировал в России сайты Минздрава и погранслужбы Украины, украинские издания Zaxid, «Зеркало недели», ТСН и «Укринформ» // Медиазона. 02.03.2022; Роскомнадзор заблокировал больше двух десятков интернет-ресурсов // Фонтанка. ру. 06.03.2022.

124

Маслов А. А. Что такое цифровой тоталитаризм и возможен ли он в России. Изучаем опыт цифрового тоталитаризма в Китае: как это работает, почему китайцы этому рады и по каким причинам в России эта история «не прокатит» // РБК. 21.05.2020.

125

Верник А. Г. Цензура в интернете: исторический аспект, современный опыт и перспективы // Дискуссия. 2014. № 11 (52). С. 174–182.

126

Там же, с. 180.

127

Паламарчук С. А. Вопросы нормативно-правового регулирования цензуры как одного из видов ограничения права на информацию // Северо-Кавказский юридический вестник. 2017. № 1. С. 141–147; Закон о цензуре в интернете одобрен Советом Федерации // Интерфакс. 25.12.2020; Законодательство, ограничивающее свободу слова и выражения мнения // Мониторинг новых российских законов и их правоприменение в области гражданских прав; Константинова А. Горят жопы. Кого в России оскорбляют обнажённые фото // Медиазона. 02.11.2021 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным средством массовой информации, выполняющим функции иностранного агента, и (или) российским юридическим лицом, выполняющим функции иностранного агента].

128

Верник А. Г. Цензура в интернете: исторический аспект, современный опыт и перспективы… – С. 180.

129

Франция и Греция первыми в Европе ввели обязательную вакцинацию. Что об этом думают местные жители? // BFM.RU. 13.07.2021; Сотни противников вакцинации и карантина протестуют в центре Мельбурна. По данным телеканала SBS, участники акции закидывали полицию сигнальными ракетами и бутылками с водой // ТАСС. 21.09.2021; Тирская М. Накануне часа X: не все предприятия Петербурга успели с вакцинацией // РБК. 30.09.2021; В Свердловской области ввели обязательную вакцинацию отдельных категорий граждан. Прививку от коронавируса обязаны сделать работники сферы образования, обслуживания, а также государственные и муниципальные служащие // ТАСС. 01.10.2021.

130

Роскомнадзор напомнил об ответственности за фейки о вакцинации от COVID // РБК. 08.12.2020.

131

Сманцер В. «Руки прочь от наших прав!» Как карантин в Европе привел к массовым беспорядкам и протестам против вакцинации // Lenta.ru. 06.09.2021.

132

До пяти лет заключения: кого будут сажать за фейки о вакцинации // РИА Новости. 27.11.2021.

133

Суд запретил в России Instagram и Facebook за экстремистскую деятельность // ТАСС. 21.03.2022.

134

Coronavirus: Pregnant woman charged for encouraging lockdown protests / 9 News Australia // Youtube. 02.09.2020.

135

Видео ареста беременной женщины вызвало скандал / Коронавирус в мире: Минздрав США велел готовиться к «предвыборной» вакцинации // BBC. 03.09.2020.

136

Борьба с коронавирусом по-австралийски. Вернуться домой не могут около 40 тыс. граждан страны, некоторые из них застряли в России // Коммерсантъ. 04.05.2021.

137

Marcus L. Western Australia ends one of the world’s longest border closures // CNN. 03.03.2022.

138

Тадтаев Г. В Великобритании отменят COVID-паспорта и масочный режим // РБК. 19.01.2022; Блейкер К., Гункель Е. Дания отменяет карантинные меры на фоне роста заражений. Почему? // Deutsche Welle. 03.02.2022 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным СМИ, выполняющим функции иностранного агента].

139

Тропова Е. В регионах России сворачивают пандемию коронавируса и отменяют QR-коды // Ассоциация Туроператоров. 02.03.2022.

140

Гункель Е. В Оттаве объявили ЧП из-за протеста дальнобойщиков против антиковидных мер // Deutsche Welle. 06.02.2022 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным СМИ, выполняющим функции иностранного агента]; В Канаде усиливаются COVID-протесты, несмотря на запреты // Украинская правда. 13.02.2022 [С 27 февраля 2022 г. доступ к сайту ограничен на основании статьи 15.3 ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации». (В России заблокировали сайты трех украинских СМИ // РБК. 28.02.2022)].

141

Зыгарь М. Самый влиятельный философ в мире о памятниках Сталину, инцесте в «Игре престолов» и бессмысленности жизни без благотворительности. Интервью Михаила Зыгаря с Питером Сингером // Телеканал Дождь. 31.05.2019 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным СМИ, выполняющим функции иностранного агента, и (или) российским юридическим лицом, выполняющим функции иностранного агента].

142

Работают ли вакцины против дельты? Это главный вопрос, который задают себе учёные. Ответ – не самый приятный // Meduza. 13.08.2021 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным СМИ, выполняющим функции иностранного агента, и (или) российским юридическим лицом, выполняющим функции иностранного агента].

143

Eminent philosopher Peter Singer calls for compulsory vaccines // SkyNews. 09.08.2021.

144

The French general population's attitudes toward lockdown against COVID-19: a fragile consensus // BMC Public Health. 18.12.2020.

145

Сманцер В. «Руки прочь от наших прав!» Как карантин в Европе привел к массовым беспорядкам…

146

Сотни противников вакцинации и карантина протестуют в центре Мельбурна. По данным телеканала SBS, участники акции закидывали полицию сигнальными ракетами и бутылками с водой // ТАСС. 21.09.2021.

147

Сманцер В. «Руки прочь от наших прав!» Как карантин в Европе привел к массовым беспорядкам…

148

Там же.

149

Goldberg Z. J., Richey S. Anti-vaccination beliefs and unrelated conspiracy theories // World Affairs. 2020. December; Филимонов В. Мир готовят к поголовной чипизации через вакцинацию // Русская линия. 20.02.2020.

150

Hearst F. Does New Zealand need to rethink its COVID-19 strategy? // Raidió Teilifís Éireann. 28.08.2021.

151

Сманцер В. «Руки прочь от наших прав!» Как карантин в Европе привел к массовым беспорядкам…

152

Барабанов Б. Рок против обязаловки. Эрик Клэптон пополнил ряды COVID-диссидентов // Коммерсантъ. 27.07.2021.

153

Тороева Д. Народ против Агамбена: что превратило модного философа в опасного фрика? // Город 812. 23.09.2021.

154

Агамбен Д. Реквием по студентам // Центр политического анализа. 25.05.2021; Джорджо Агамбен. Граждане второго сорта // Центр политического анализа. 23.07.2021; Джорджо Агамбен. QR-код // Центр политического анализа. 07.08.2021; Джорджо Агамбен. Два имени // Центр политического анализа. 29.08.2021.

155

Панайотис Сотирис Против Агамбена: Возможна ли демократическая биополитика? // Центр политического анализа. 22.03.2020.

156

Heartfield J. The Covid surveillance state is no model for the future. Benjamin Bratton’s Revenge of the Real argues for a kinder, gentler authoritarianism // Spiked. 31.08.2021.

157

Humphreys J. The left’s lockdown critique: Right on, or dangerous prattle? Unthinkable: Philosopher Giorgio Agamben carries the flame for anti-capitalism through the crisis // The Irish Times. 21.01.2021;Tim Christaens. Must Society be Defended fromAgamben? // CLT. 26.03.2020.

158

Коронавирус в Израиле: около 700 больных в тяжёлом состоянии, 180 из них – в критическом // NEWSru.co.il. 27.08.2021.

159

Сейшелы: почему в самой вакцинированной стране мира началась вспышка коронавируса? // BBC. 21.05.2021.

160

Шварцман В. Англия – новый лидер по числу заражений коронавирусом в мире. Почему власти снимают все ограничения в разгар пандемии? // Lenta.ru. 19.07.2021.

161

Опыт Израиля: массовая вакцинация не спасла от четвёртой волны коронавируса // Новые Известия. 20.07.2021.

162

Директора больниц в Израиле: аппаратов ЭКМО на всех не хватит, ситуация критическая. Обслуживание аппаратов ЭКМО требует такого числа медиков и средств, что больницы не выдерживают // Вести. Израиль по-русски. 19.09.2021.

163

В Израиле пройден пик четвёртой волны эпидемии коронавируса: в сентябре умерли 679 больных COVID-19 // NEWSru.co.il. 01.10.2021.

164

Германия снова оказалась не готова к новой волне пандемии // Московский комсомолец. 11.11.2021.

165

Хроники коронавируса: ситуация в Европе продолжает ухудшаться // Вести. ru. 21.11.2021.

166

Яшлавский А. «Самое тревожное»: объяснена опасность нового штамма-супермутанта коронавируса «омикрон». Обнаруженный в Африке вариант COVID-19 вызвал большое беспокойство ВОЗ // Московский комсомолец. 27.11.2021.

167

Ещё на 10–15 % заразнее. По Великобритании идёт новая мутация коронавируса, которая может переиграть все остальные // Фонтанка. ру. 19.10.2021.

168

Иммунолог предупредил об опасности частой ревакцинации от коронавируса // ТАСС. 21.20.2021.

169

Гавашели М. Учёные обеспокоены мутацией омикрон-штамма. Грозит ли России новая волна коронавируса? // Lenta.ru. 20.12.2021.

170

NYT: новые мутации коронавируса могут лучше передаваться по воздуху // ТАСС. 03.10.2021.

171

Фигурина И. Биолог о четвёртой волне COVID-19, которая уже началась: «Ее сценарий гораздо хуже, чем предыдущий». Почему врачи и учёные начали бить тревогу // NGS. RU. 15.09.2021.

172

NYT: новые мутации коронавируса могут лучше передаваться по воздуху…

173

Петров А. Почему в Волгограде не могут остановить эпидемию коронавируса? Отвечают учёные и микробиологи. Уже не секрет, что вирус становится всё опаснее, заразнее и переносится тяжелее, чем раньше // V1.ru. 08.10.2021.

174

Прививайся или заплати. Европа взяла курс на обязательную вакцинацию // ТАСС. 07.12.2021; Якутенко И. «Омикрон» – вооружён и очень заразен. Чем опасен новый штамм и как его одолеть // The Insider. 10.12.2021.

175

Сергеев А. Британские учёные заявили, что «омикрон» размножается в легких медленнее других штаммов // Газета. ru. 20.12.2021.

176

Эхо Москвы. Насколько опасен омикрон? Анча Баранова. @Эхо Москвы. 20.12.21 // Youtube. 20.12.2021.

177

Коронавирус: ВОЗ призывает не спешить с обязательной вакцинацией; в Британии «омикрон» скоро заменит «дельту» // ВВС. 07.12.2021.

178

Коронавирус: ВОЗ призывает не спешить с обязательной вакцинацией…

179

Демидова О. Австрия приняла закон об обязательной вакцинации от COVID-19 // Deutsche Welle. 20.01.2022 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным СМИ, выполняющим функции иностранного агента].

180

Беляев Д. Прививайся или заплати. Европа взяла курс на обязательную вакцинацию. Многие страны сообщества фактически не оставляют своим гражданам выбора // ТАСС. 07.12.2021; Захариу А. Обязательная вакцинация: в каких странах уже применяется // Русские Афины. 13.09.2021; В каких ведущих странах мира ввели обязательную вакцинацию. Россия, где ряд регионов ввёл обязательную вакцинацию для части населения, входит в группу ведущих экономик мира – G20 // РБК. 29.06.2021.

181

Крусе Я. Э. NRK (Норвегия): россияне говорят вакцинам нет из укоренившегося недоверия властям // ИноСМИ. 07.07.2021.

182

Опрос: большинство россиян поддерживают меры властей по борьбе с коронавирусом // ТАСС. 29.04.2020.

183

Социологи оценили отношение россиян к обязательной вакцинации // РБК. 23.06.2021.

184

Путин объявил о регистрации вакцины от коронавируса в России // РБК. 11.08.2021.

185

Сколько привито от коронавируса в России на 1 октября // Гам Ковид Вак.

186

Прохазкова П. Deník N (Чехия): русские привыкли к смерти. Ежедневно от СOVID-19 умирает рекордное число россиян // ИноСМИ.Ru. 30.09.2021.

187

Голикова сообщила, что РФ близка к преодолению порога в 30 тыс. заболевших ко-видом в сутки. Вице-премьер напомнила, что рост заболеваемости ковидом фиксируется в 67 регионах // ТАСС. 05.10.2021.

188

Прохазкова П. Deník N (Чехия): русские привыкли к смерти…

189

Raeburn N. C. Changing Corporate America from Inside Out: Lesbian and Gay Workplace Rights, 2004. P. 209.

190

Княгницкий Г. Белые цисгендерные мужчины в США. Какие есть проблемы и как избежать отмены? // RTVI. 09.07.2021.

191

Ebeling R. M. The tyranny of trigger words and college Safe spaces // The Future of Freedom Foundation. 08.06.2015; Ebeling R. M. Campus collectivism and the counter-revolution against Liberty // The Future of Freedom Foundation. 24.04.2017; Ebeling R. M. The New Totalitarians // The Future of Freedom Foundation. 12.02.2020.

192

Schmidt S. #MeToo: Harvey Weinstein case moves thousands to tell their own stories of abuse, break silence // The Washington Post. 16.10.2017.

193

Buchanan L. Black Lives Matter May Be the Largest Movement in U. S. History // The New York Times. 03.07.2020.

194

Новохацкая Е. Война памятников, или битва скелетов в шкафу // Город 812. 16.01.2018.

195

Schnell M. Trump criticizes removal of Jefferson statue from NY City Council // The Hill. 19.10.2021; Трамп предсказал «охоту» на отцов-основателей США // РИА Новости. 20.10.2021.

196

O'Brien T. B. Thomas Jefferson statue to be removed from New York City Council chamber // Reuters. 20.10.2021.

197

Там же.

198

Там же.

199

Там же.

200

Злобин А. Закрытые магазины, разграбленные кафе: какой бизнес пострадал из-за протестов в США // Forbes. 01.06.2020.

201

Слободенюк И. Протесты BLM год спустя. Что изменилось в США и мире // Вот Так TV. Белсат. 25.05.2021.

202

Цит. по: Конников Г. Майкл Фрис: «Мне кажется, Штаты уже на пороге гражданской войны, хотя никто об этом особо не говорит» // Город 812. 08.07.2020.

203

Шлект Э. Американцы должны научиться слышать друг друга, вместо того чтобы затыкать друг другу рты // Город 812. 18.06.2020.

204

Шлект Э. Американцы должны научиться слышать друг друга…

205

Шлект Э. Американцы ослеплены тем, что есть, и не видят того, что будет // Город 812. 16.09.2021.

206

Слободенюк И. Протесты BLM год спустя. Что изменилось в США и мире…

207

Trump War Room // Twitter. 22.05.2020.

208

Слободенюк И. Протесты BLM год спустя. Что изменилось в США и мире…

209

Цит. по: Коцюбинский Д. А. Русский национализм в начале XX столетия: Рождение и гибель Всероссийского национального союза. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001. С. 98.

210

Kerr А. Here Are 31 Times the Media Justified or Explained Away Rioting and Looting After George Floyd’s Death // The Daily Signal. 04.09.2020.

211

Myerson J. A. & Martín J. 9 Historical Triumphs to Make You Rethink Property Destruction. Flag-burning and property destruction are part of a long, proud history // Rolling Stone. 29.05.2020.

212

Mahdawi A. If violence isn't the way to end racism in America, then what is? // The Guardian. 20.05.2020.

213

Jackson J. M. Don't Let Them Bad-Mouth Rebellion or Riots: How We Name Movements Matters // Teen Vogue. 11.06.2020.

214

CBS News // Twitter. 02.06.2020.

215

Nikole Hannah-Jones: The 1619 Project // Podtail. 15.04.2020.

216

Уэллс-Барнетт, Ида Белл // Википедия. Свободная энциклопедия.

217

Ida Bae Wells // Twitter.

218

Heavey J. F. Comments on Warren Samuels's «Why the Georgist Movement Has Not Succeeded» //AmericanJournal of Economics and Sociology. 2003–07. Vol. 62 (3). P. 593–599.

219

Слободенюк И. Протесты BLM год спустя. Что изменилось в США и мире…

220

Dimond D. Here’s why most arrested rioters will not be prosecuted // The Mail News. 02.07.2021.

221

Там же.

222

Сидорчик А. Дело супругов Макклоски. Защищавщих дом адвокатов будут судить // АиФ. 21.07.2021.

223

Там же.

224

СМИ: направившая оружие на протестующих BLM семейная пара признала вину в суде США // ТАСС. 18.06.2021.

225

Там же.

226

Лежепекова А. В США помиловали пару, которая встретила с оружием демонстрантов Black Lives Matter // Газета. ru. 04.08.2021.

227

Trierweiler V. Alain Delon, son interview intégrale: «La beauté, elle était là» // Paris Match. 10.01.2018.

228

Правила жизни Клинта Иствуда // Esquire. 31.05.2021.

229

Цит. по: Совина М. В. Германии раскрыли причину запрета балета «Щелкунчик». Критик Бруг о запрете «Щелкунчика» в Германии: вина лежит на и. о. худрука труппы Теобальд // Lenta.ru. 06.12.2021.

230

A Letter on Justice and Open Debate // Harper’s Magazine. 07.07.2020.

231

Калюков Е. Роулинг и Каспаров выступили против «удушающей атмосферы» нетерпимости // РБК. 08.07.2020.

232

Цит. по: Конников Г. Майкл Фрис: «Мне кажется, Штаты уже на пороге гражданской войны, хотя никто об этом особо не говорит»…

233

Applebaum А. The New Puritans // The Atlantic. 31.08.2021.

234

Эпплбаум Э. Новые пуритане // Центр политического анализа. 10.09.2021.

235

Шлект Э. Американцы ослеплены тем, что есть, и не видят того, что будет // Город 812. 16.09.2021.

236

Суд запретил в России Instagram и Facebook за экстремистскую деятельность // ТАСС. 21.03.2022.

237

Эпплбаум Э. Новые пуритане…

238

Магун А. Откуда взялась «новая этика»? И насколько она левая и тоталитарная? // Meduza. 23.02.2021 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным СМИ, выполняющим функции иностранного агента, и (или) российским юридическим лицом, выполняющим функции иностранного агента].

239

Там же.

240

Van Eecke C. The Good Death – Cancel Culture and the Logic of Torture // Quilette. 09.09.2021.

241

Ван Экке К. Почему новая этика – это новая инквизиция? // Город 812. 12.09.2021.

242

Duong F. Following blackface incident, Professor Bright Sheng takes step back from teaching SMTD composition course // The Michigan Daily. 05.10.2021.

243

Там же.

244

Там же.

245

Там же.

246

Duong F. Following blackface incident, Professor Bright Sheng takes step back from teaching SMTD composition course…

247

Там же.

248

Там же.

249

Там же.

250

Там же.

251

Там же.

252

Там же.

253

Там же.

254

Ван Экке К. Почему новая этика – это новая инквизиция?..

255

Цит. по: Коцюбинский Д. А. Цивилизация ресентимента. Институционально-исторический анализ русской политической культуры // Институциональная экономическая теория: история, проблемы и перспективы/Под ред. А. П. Заостровцева. СПб: Международный центр социально-экономических исследований «Леонтьевский центр», 2019. С. 128.

256

Эпплбаум Э. Новые пуритане…

257

Гуринская А. Л. Принудительные превентивные меры в системе предупреждения преступлений в США и Великобритании: понятие и классификация…

258

Киселёв М. Новый виток потребления: ЕС запрещает двигатели внутреннего сгорания // Деловой Петербург. 27.05.2021.

259

Мир охватил крупнейший в истории экопротест. Грета Тунберг возглавила колонну в Германии // BBC. 24.09.2021.

260

Там же.

261

СДПГ пригласила «Зелёных» к переговорам о создании правительства Германии. В партии «Зёленые» назвали коалицию «Светофор» в новом кабмине Германии наиболее вероятной // РИА Новости. 28.09.2021.

262

Крупнейший в истории экопротест в Берлине возглавила Грета Тунберг // Политэксперт. 24.09.2021.

263

Волкова Д. Точка невозврата. Глобальную климатическую катастрофу признали неизбежной. Что человечество может сделать для спасения? // Lenta.ru. 16.08.2021.

264

Волкова Д. Точка невозврата. Глобальную климатическую катастрофу признали неизбежной…

265

Michael A. Clark, Nina G. G. Domingo, Kimberly Colgan, Sumil K. Thakrar, David Tilman. Global food system emissions could preclude achieving the 1.5° and 2 °C climate change targets // Science. 06.11.2020. Vol. 370, iss. 6517. P. 705–708.

266

Порфирьев Б., Широв А., Колпаков А. Климат для людей, а не люди для климата // Эксперт. 2020. № 31–34. С. 44–47.

267

Волкова Д. Точка невозврата…

268

Shellenberger M. Why Apocalyptic Claims About Climate Change Are Wrong // Forbes. 25.11.2019.

269

Там же.

270

Там же.

271

Shellenberger M. Why Apocalyptic Claims About Climate Change Are Wrong…

272

Там же.

273

Там же.

274

Там же.

275

Top climate change scientists' letter to policy influencers // CNN. 03.11.2013.

276

Цит. по: Скоробогатый П. Неудобная правда о «зелёной энергетике» // Эксперт. 05.12.2016.

277

Там же.

278

Предскажи то, не знаю, что. Нобелевскую премию по физике присудили за моделирование климата Земли /// BBC. 05.10.2021.

279

Цит. по: Скоробогатый П. Неудобная правда о «зелёной энергетике»…

280

Тишков А. Может ли деятельность человека приводить к глобальным изменениям? Что маскирует борьба с глобальным потеплением // Ведомости. 30.09.2021.

281

Там же.

282

Там же.

283

Девочка и миф. Геофизик Александр Городницкий – о том, что на самом деле стоит за истерикой по поводу глобального потепления // Коммерсантъ, 02.02.2020 (Журнал «Огонёк» № 1 от 02.02.2020. С. 31); Сюткина М. Экорегионализм: новый термин, новая реальность, надёжное будущее // Фонд «Либеральная миссия». 07.02.2020.

284

23 эксперта в области солнечной физики и климатологии опровергли выводы МГЭИК о причинах изменения климата // Земля. Хроники жизни. 17.08.2021.

285

GWPF. Bill Gates Slams Unreliable Wind and Solar Energy // YouTube. 18.02.2019.

286

Там же.

287

Там же.

288

Там же.

289

Tverberg G. How Renewable Energy Models Can Produce Misleading Indications // Our Finite World. 24.10.2019.

290

Tverberg G. How Renewable Energy Models Can Produce Misleading Indications…

291

Там же.

292

Caldwell C. The Problem With Greta Thunberg’s Climate Activism. Her radical approach is at odds with democracy // The New York Times. 02.08.2019.

293

Сюткина М. Экорегионализм: новый термин, новая реальность, надёжное будущее …

294

Соколовская Е. История человека, который обещает очистить океан от пластика // 27.09.2018.

295

Андриевская А. ЭкоТехнологии: Как новое изобретение избавит мировой океан от пластика // Recycle. 10.09.2018.

296

Стенограмма: речь Греты Тунберг на Саммите ООН по мерам в области изменения климата (National Public Radio, США) // ИноСМИ. 25.09.2019.

297

Янушкевич К. Учёные предложили ограничить работу круизных лайнеров из-за экологии // РБК. 01.10.2021.

298

Lloret J., Carreño A., Carić H., San J., Fleming L. E. Environmental and human health impacts of cruise tourism: A review // ScinceDirect. Marine Pollution Bulletin. Vol. 173. Part A. 21.09.2021.

299

Там же.

300

Там же.

301

Lloret J., Carreño A., Carić H., San J., Fleming L. E. Environmental and human health impacts of cruise tourism…

302

Там же.

303

Там же.

304

Lloret J., Carreño A., Carić H., San J., Fleming L. E. Environmental and human health impacts of cruise tourism…

305

Перевозка животных в Австралию // Animals Travel. 13.12.2018.

306

Lloret J., Carreño A., Carić H., San J., Fleming L. E. Environmental and human health impacts of cruise tourism…

307

Production of forever chemicals emits potent greenhouse gases, analysis finds. This article is more than 1 month old EPA data reveals that one of America’s biggest PFAS-making plants is second largest polluter of highly damaging HCFC-22 gas // The Guardian. 16.09.2021; Учёные обнаружили новый источник выбросов, усугубляющих глобальное потепление. Мощнейший парниковый газ HCFC-22 в 5 тысяч раз сильнее влияет на нагрев планеты по сравнению с углекислым газом // Экосфера. 19.09.2021.

308

Руссов К. Евросоюз решил, когда запретит продавать автомобили с ДВС // Российская газета. 15.07.2021.

309

Руссов К. Франция и Германия выступают против запрета машин с ДВС // Российская газета. 14.07.2021.

310

Авербух М. Зелёная угроза. Как США, Европа и Китай лишат Россию нефтегазовых доходов // Новая газета. 31.07.2020.

311

Киселёв М. Новый виток потребления: ЕС запрещает двигатели внутреннего сгорания // Деловой Петербург. 27.05.2021.

312

В Германии экологи потребовали через суд запретить BMW и Mercedes выпускать авто с двигателем внутреннего сгорания // Эхо Москвы. 22.09.2021.

313

BMW и Daimler саботируют отказ от ДВС к 2030 году // За рулём. 21.09.2021.

314

Там же.

315

Моржаретто И. Отказ от классических двигателей. Когда мировые тренды на экологичность захватят весь мир // ТАСС. 05.08.2021.

316

Киселёв М. Новый виток потребления…

317

Там же.

318

Там же.

319

Руссов К. Евросоюз решил, когда запретит продавать автомобили с ДВС…

320

Моржаретто И. Отказ от классических двигателей…

321

Авербух М. Зелёная угроза. Как США, Европа и Китай лишат Россию нефтегазовых доходов…

322

Кривошапов О. Неожиданно. Европа придумала, как победить российский газ // Прайм. 05.03.2022.

323

Авербух М. Зелёная угроза. Как США, Европа и Китай лишат Россию нефтегазовых доходов…

324

Там же.

325

Моржаретто И. Отказ от классических двигателей…

326

Им предлагают 700 миллионов евро, но они не хотят лития: мы будем бороться до конца! // СРБИН. инфо. 20.12.2021.

327

Европейцам разонравились электромобили после того, как в ЕС начали добывать литий // Форпост Северо-Запад. 09.01.2020.

328

Несмотря на протесты правительство Португалии дало старт «литиевой гонке века» // Металлургпром. 05.02.2022.

329

Европейцам разонравились электромобили после того, как в ЕС начали добывать литий…

330

Экоактивисты в Сербии вторую субботу протестуют против планов добычи лития // BBC. 04.12.2021.

331

Сербия полностью закрыла австралийский проект по добыче лития в Лознице // Металлургпром. 21.01.2022.

332

Моржаретто И. Отказ от классических двигателей…

333

Моржаретто И. Отказ от классических двигателей…

334

Ставицкий А. Создан аккумулятор будущего для автомобилей. Чем он отличается от обычных батарей и как поможет спасти жизнь пассажиров? // Lenta.ru. 07.10.2021.

335

Рассказов В. В Швеции произвели литиевый аккумулятор, который на 100 % состоит из переработанных материалов // DTF. 16.11.2021.

336

Моржаретто И. Отказ от классических двигателей…

337

Там же.

338

Там же.

339

Там же.

340

Погорельский А. Нет, мир не перейдёт на электромобили: 5 главных препятствий // Авто. ру. 08.11.2020.

341

Погорельский А. Нет, мир не перейдёт на электромобили: 5 главных препятствий…

342

Там же.

343

Гибридные автомобили из Японии. Гибридные автомобили – прошлое, настоящее и будущее; Лучшие японские электромобили. Топ 16 Электромобилей из Японии // Autosender.

344

Dexter. Электромобилям и не снилась такая автономность. Toyota Mirai проехала на одной заправке 1360 км // IXBT.com. 11.10.2021.

345

Зелёный поворот: как Европа переходит на возобновляемые источники энергии // Экосфера. 19.10.2020.

346

Там же.

347

Maciejewski J. Rozkułaczanie klasy robotniczej. Ekologiczna rewolucja pożre na początku najbiedniejsze ze swych dzieci. Im niższy status ekonomiczny i społeczny, tym bardziej odczuwalne będą jej konsekwencje. = Мацеевский Я. Раскол рабочего класса. Экологическая революция поглотит самого бедного из своих детей. Чем ниже экономический и социальный статус, тем больше будут ощущаться его последствия // Orzeł Innowacji. 14.09.2021.

348

Зелёный поворот: как Европа переходит на возобновляемые источники энергии…

349

Зелёный поворот: как Европа переходит на возобновляемые источники энергии…

350

Там же.

351

Там же.

352

Моржаретто И. Отказ от классических двигателей…

353

Зелёный поворот: как Европа переходит на возобновляемые источники энергии…

354

Путин отметил «истерику и неразбериху» на энергорынке ЕС из-за спекуляций на теме климата // ТАСС. 05.10.2021.

355

Особое мнение. Сергей Алексашенко // Эхо Москвы. Youtube. 05.10.2021.

356

Дзядко Т., Подобедова Л., Ткачёв И. Аномальный взлёт цен на газ в Европе. Что важно знать. Цены на газ в Европе достигли очередного рекорда – почти $ 2 тыс. за 1 тыс. куб. м. Сразу после этого начался откат, но газ по-прежнему торгуется вблизи рекордных значений // РБК. 06.10.2021.

357

Там же.

358

Гаврикова В. Почему растут цены на газ: главные причины // РБК. 06.10.2021.

359

Там же.

360

Nardelli А. Krukowska E. EU to Explore Joint Gas Purchases to Blunt Energy Crisis Impact // Bloomberg. 08.10.2021; В Европе нашли способ решить проблемы с ценами на газ. Bloomberg: Еврокомиссия подготовила план по преодолению газового кризиса в Европе // РИА Новости. 08.10.2021; Таиров Р. Страны Европы подумают о совместных закупках газа // Forbes. 08.10.2021.

361

Таиров Р. Страны Европы подумают о совместных закупках газа…

362

Европа разберётся с газом: ускоренный энергопереход и отвязка от газовой генерации // EAD – EurAsia Daily. 08.10.2021.

363

В Европе нашли способ решить проблемы с ценами на газ. Bloomberg…

364

Европа разберётся с газом: ускоренный энергопереход и отвязка от газовой генерации…

365

Там же.

366

Kurz S. We don't need to destroy the global economy to save the planet. Instead, we can strengthen both // Time. 09.07.2020.

367

Там же.

368

Kurz S. We don't need to destroy the global economy to save the planet. Instead, we can strengthen both…

369

Барсуков Ю. Австрия подписалась на российский газ до 2040 года. «Газпром» и OMV продлили действующий контракт // Коммерсантъ. 2018.

370

«Северный поток-2» поддержали контрактами. «Газпром» заключил новое соглашение с OMV // Коммерсантъ. 02.12.2020.

371

Германию предупредили о последствиях из-за санкций против «Северного потока-2» // BB. 06.03.2022; Прокопьева О. «Северный поток-2» все? Что происходит вокруг газового мегапроекта // Onliner. 05.03.2022.

372

Канцлер Австрии Себастьян Курц объявил об отставке // Интерфакс. 09.10.2021.

373

Волков Л. Приглашение к вечернему трёпу на отвлечённую тему // Facebook. 26.08.2021.

374

Гельман М. 6 неоднозначных экологических советов, которые стоит подвергнуть сомнению // Нож. 09.11. 2018.

375

Там же.

376

Там же.

377

Там же.

378

Там же.

379

Там же.

380

Там же.

381

Гельман М. 6 неоднозначных экологических советов, которые стоит подвергнуть сомнению…

382

Гельман М. 6 неоднозначных экологических советов, которые стоит подвергнуть сомнению…

383

Nadler S., Shapiro L. When stupidity isn’t behind vaccine denial, philosophy may be the cure // The times of Israel. 25.08.2021.

384

Ленин В. И. Три источника и три составных части марксизма/В. И. Ленин. Полное собрание сочинений. Издание пятое. Т. 23. Март – сентябрь 1913. М.: Издательство политической литературы, 1973. С. 43.

385

Nadler S., Shapiro L. When stupidity isn’t behind vaccine denial, philosophy may be the cure…

386

«Чокнутый, брысь отсюда»: раввин-ортодокс публично обругал противника прививок // Вести. Израиль по-русски. 17.08.2021.

387

Nadler S., Shapiro L. When stupidity isn’t behind vaccine denial, philosophy may be the cure…

388

Там же.

389

Nadler S., Shapiro L. When stupidity isn’t behind vaccine denial, philosophy may be the cure…

390

Трамп назвал виновных в своём поражении на выборах // Lenta.ru. 21.11.2020.

391

Трамп Д.: «Почему я подаю в суд на Big Tech» (The Wall Street Journal, США) // ИноСМИ. 10.07.2021.

392

Nadler S., Shapiro L. When stupidity isn’t behind vaccine denial, philosophy may be the cure…

393

Там же.

394

Nadler S., Shapiro L. When stupidity isn’t behind vaccine denial, philosophy may be the cure…

395

Eminent philosopher Peter Singer calls for compulsory vaccines // Sky News Australia. 09.08.2021.

396

Nadler S., Shapiro L. When stupidity isn’t behind vaccine denial, philosophy may be the cure…

397

Коцюбинский Д. А., Малинин Ю. П. Феномен капитализма и проблема его становления / Социально-политические проблемы в истории зарубежных стран. Межвузовский сборник научных трудов. Сыктывкар: Сыктывкарский университет, 1994. С. 30.

398

Коцюбинский Д. А., Малинин Ю. П. Феномен капитализма и проблема его становления… – С. 31.

399

Там же, с. 36.

400

Там же, с. 36–37.

401

Пушкин А. Борис Годунов. СПб: В типографии департамента народного просвещения, 1831. С. 28.

402

Фукуяма Ф. Конец истории? // Политнаука. Политология в России и мире.

403

Там же.

404

Там же.

405

Там же.

406

Фукуяма Ф. Конец истории?..

407

Там же.

408

Там же.

409

Там же.

410

Там же.

411

Фукуяма Ф. Конец истории?..

412

Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города. М.: Издательство «Детская литература», 1970. С. 213.

413

Международная организация «Аль-Каида в странах исламского Магриба» по решению Верховного Суда РФ от 13 ноября 2008 г. признана террористической и её деятельность запрещена на территории РФ.

414

Коцюбинский Д.А. Глобальный сепаратизм – главный сюжет XXI века // Фонд «Либеральная миссия», 2013. С. 40.

415

Однозеркина Ж. США всех бросили: почему Евросоюз хочет собственную армию. Генсек НАТО Столтенберг выступил против создания единых военных сил Евросоюза // Газета. ru. 05.09.2021.

416

Евросоюзу предложили создать своё военное подразделение // Lenta.ru. 07.09.2021.

417

Фельгенгауэр П. AUKUS – особое англосаксонское содружество. // Новая газета. 23.09.2021.

418

Франция отзывает послов из США и Австралии из-за альянса AUKUS // Коммерсантъ. 17.09.2021.

419

Боррель раскритиковал AUKUS в разговоре с главой МИД Австралии // Коммерсантъ. 21.09.2021.

420

Боррель допустил снижение роли ЕС на международной арене // РИА Новости. 11.10.2021.

421

The Biden plan to build back better by advancing racial equity across the American economy // Biden Harris.

422

Pollak J. B. WATCH: Joe Biden Vows «End to the Era of Shareholder Capitalism» // BREITBART. 09.07.2021.

423

Cit.: Hawkins J. The Bernard Goldberg Interview // Right Wing News. 22.02.2012.

424

Bernie’s Bio // Bernard Goldberg's Website. 20.04. 2020.

425

Олейников Н. Пучина страстей: Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1991. С. 55.

426

Шахнович М. М. Античная философия религии и парадоксы античного атеизма // Akaδhmeia. Материалы и исследования по истории платонизма. Вып. 3. СПб: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2000. С. 120.

427

Крайнов А. Л. Цифровой тоталитаризм как следствие развития информационного общества… – С. 74.

428

Евдокимов В. А. Системное искажение сообщений в постинформационном обществе // Наука о человеке: гуманитарные исследования. 2015. № 1 (19). С. 120.

429

Юдалевич Н. В. Информационный мусор как феномен современного общества // Бизнес-образование в экономике знаний. 2016. № 2. С. 120, 122.

430

Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Психическое здоровье общества. Часть 1 // Актуальные проблемы психиатрии. 2018. № 4. С. 11.

431

Там же.

432

Коцюбинский Д. Что я думаю об инфо-фейках и о сети в целом // Город 812. 22.03.2022.

433

Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Психическое здоровье общества. Часть 1… – С. 11.

434

Bauman Z. Liquid modernity. Cambridge: Polity, 2000. 240 p.

435

Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Психическое здоровье общества. Часть 1… – С. 12.

436

Там же.

437

Архипова А. Берегись покемонов: символическое сопротивление новой медицинской реальности в российских социальных сетях // Colta. 13.01.2022.

438

Хохлов А. А. Конспирологические теории как феномен медиавоздействия на общественное сознание // Вестник РГГУ. Серия «Философия. Социология. Искусствоведение». 2020. № 1. С. 96–104; Панченко А. А. Компьютер по имени Зверь: эсхатология и конспирология в современных религиозных культурах // Антропологический форум № 27. C. 122–141; Попов В. С. Суеверия в современной социальной среде (на примере интернета). Текст научной статьи по специальности «СМИ (медиа) и массовые коммуникации» // Аналитика культурологии. 2011. № 2 (20). С. 217–219.

439

Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Психическое здоровье общества. Часть 1… – С. 13.

440

Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Психическое здоровье общества. Часть 1… – С. 13.

441

Суд запретил в России Instagram и Facebook за экстремистскую деятельность // ТАСС. 21.03.2022.

442

WSJ: Facebook установил, что Instagram плохо влияет на психику подростков. В компании скрыли выводы этого исследования // Новая газета. 15.09.2021.

443

Фабрика лжи: Instagram убивает психику // Gazeta.ru. 19.09.2018.

444

Там же.

445

Там же.

446

Ениколопов С. Эксперт подтвердил вред Facebook для психики // Национальная служба новостей. 18.12.2017.

447

Юдалевич Н. В. Информационный мусор как феномен современного общества… – С. 119–122.

448

Там же, с. 120.

449

Цит. по: Юшков М. Дуров в день рождения составил список недооценённых и переоценённых вещей // РБК. 10.10.2021.

450

Cobbe J. Algorithmic Censorship by Social Platforms: Power and Resistance // Philosophy & Technology. 22.04–23.09.2020; Censorship of Facebook // Wikipedia, the free encyclopedia.

451

Horwitz J. The Facebook Whistleblower, Frances Haugen, Says She Wants to Fix the Company, Not Harm It. The former Facebook employee says her goal is to help prompt change at the social-media giant // WSJ. 03.10.2021.

452

Суд запретил в России Instagram и Facebook за экстремистскую деятельность // ТАСС. 21.03.2022.

453

Коцюбинский Д. Интернет-революция пожирает своих детей // Город 812. 12.10.2021.

454

BobcatKat. Экс-сотрудница Facebook: компания не борется с «негативным» контентом, чтобы не терять деньги и просмотры // Хабр. 04.10.2021.

455

Там же.

456

TIME Journal Cowl Options Mark Zuckerberg Amid Income Over Security Cost, Delete Fb? // ShopBossNews. 08.10.2021.

457

Лабутина Д. Спасти Facebook: что рассказала экс-сотрудница соцсети и чем это грозит Цукербергу // Forbes. 08.10.2021.

458

Там же.

459

The Constitution Of The United States. Bill of Rights & All Amendments.

460

Time поместил на обложку Цукерберга с надписью «Удалить Facebook?» // РБК. 07.10.2021.

461

TIME Journal Cowl Options Mark Zuckerberg Amid Income Over Security Cost, Delete Fb?…

462

Суд запретил в России Instagram и Facebook за экстремистскую деятельность // ТАСС. 21.03.2022.

463

Лабутина Л. Спасти Facebook: что рассказала экс-сотрудница соцсети и чем это грозит Цукербергу…

464

Там же.

465

Чайковски К. За Facebook ответил: о чём спрашивали Марка Цукерберга в Сенате США // Forbes. 11.04.2018.

466

80 pct of netizens agree China should punish Facebook // The People's Daily Online. 10.07.2009; Luong D. Vietnam's Internet is in trouble // The Washington Post. 19.02.2018.

467

Preston J. Facebook Deactivates Protest Pages in Britain // The New York Times. 29.04.2011; Greenwald G. Facebook Is Collaborating With the Israeli Government to Determine What Should Be Censored. Those who want Silicon Valley tech giants to be arbiters of political speech are playing with fire // The Intercept. 12.09.2016.

468

Беляков А. Как не погибнуть в сетях и что делать, если на вас собрали «компромат». Как на ладони // Buro. 28.07.2015.

469

Россини Д. Севильский цирюльник. Опера в двух действиях. Либретто Ч. Стербини // Либретто опер. – URL: http://libretto-oper.ru/rossini/sevilskii-ciryulnik

470

Веб-компромат web-compromat.com: успешно удаляем негатив // Репутация. Москва. 06.07.2021.

471

Беляков А. Как не погибнуть в сетях и что делать, если на вас собрали «компромат».…

472

Баландина А. «Вы её Twitter видели?» Как россиян увольняют за посты в соцсетях. Россиян стали чаще увольнять за излишнюю откровенность в Сети // Газета. ru. 16.11.2020.

473

Там же.

474

Суд запретил в России Instagram и Facebook за экстремистскую деятельность // ТАСС. 21.03.2022.

475

Баландина А. «Вы её Twitter видели?» Как россиян увольняют за посты в соцсетях…

476

Там же.

477

Баландина А. «Вы её Twitter видели?» Как россиян увольняют за посты в соцсетях…

478

Там же.

479

Милкус А. Есть ли смысл заклеивать камеру в ноутбуке. Разбираемся со специалистами по защите компьютерных данных // Комсомольская правда. 14.10.2019.

480

Цит. по: Милкус А. Есть ли смысл заклеивать камеру в ноутбуке…

481

Там же.

482

Лучинкина А. И. Специфика интернета как института социализации // Научный результат. Педагогика и психология образования. Т. 5, № 1. С. 59–69.

483

Adams J. T. The Epic of America // Goodreads.

484

Miller J. C. Origins Of The American Revolution. Boston: Little, Brown & Co. An Atlantic Monthly Press Book, 1943. 519 p.

485

Современная архитектура в ФРГ. Nürnberg: Druckerei Maul und Co, 1965.

486

Коцюбинский Д. Глобальный сепаратизм – главный сюжет XXI века… – С. 5–10.

487

Там же, с. 18.

488

Там же.

489

Там же.

490

Там же, с. 19.

491

Там же, с. 27.

492

Коцюбинский Д. Глобальный сепаратизм – главный сюжет XXI века… – С. 21.

493

Коцюбинский Д. Глобальный сепаратизм – главный сюжет XXI века… – С. 18.

494

Там же, с. 27.

495

Там же, с. 22.

496

Leiren-Young M. His one demand. Kalle Lasn, the revolutionary publisher of Adbusters, is the brains behind the Occupy movement. Next up: a takedown of classical economic theory // The Walrus. 26.12.2012 (14.04.2020).

497

Коцюбинский Д. Глобальный сепаратизм – главный сюжет XXI века… – С. 22.

498

Schwartz M. Pre-Occupied. The origins and future of Occupy Wall Street // The New Yorker. 20.11.2011.

499

Коцюбинский Д. Глобальный сепаратизм – главный сюжет XXI века… – С. 23.

500

Кулагин В. Теперь легально: как меняется статус марихуаны в США. В Нью-Йорке легализовали употребление марихуаны в немедицинских целях // Газета. ру. 04.04.2021.

501

Коцюбинский Д. Глобальный сепаратизм – главный сюжет XXI века… – С. 20.

502

Krotoski А. The Virtual Revolution. Homo Interneticus?/Episode 4 of 4 // BBC. 19.06.2010.

503

Коцюбинский Д. Анархо-регионализм как альтернатива глобальному нервному срыву // Город 812. 05.10.2020.

504

Наумов А. О. Использование технологий «мягкой силы» при смене политических режимов в ходе «арабской весны» (на примере «жасминовой революции» в Тунисе) // Международные отношения. 2019. № 1. С. 128.

505

Наумов А. О. Использование технологий «мягкой силы» при смене политических режимов в ходе «арабской весны» … – С. 118–120.

506

Суд запретил в России Instagram и Facebook за экстремистскую деятельность // ТАСС. 21.03.2022.

507

Наумов А. О. Использование технологий «мягкой силы» при смене политических режимов в ходе «арабской весны»… – С. 120.

508

Там же.

509

Коцюбинский Д.А. Глобальный сепаратизм – главный сюжет XXI века… – С. 5.

510

Эль-Шейх Н. Атомизированное общество и политика в арабском мире // Валдай. Международный дискуссионный клуб. 29.12.2020.

511

Чернышёв А. Г. Цифровизация и технологизация общественной жизни как социально-политическая проблема: сохранение идентичности и роль государства в условиях развития глобальных сетей // Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология. 2017. № 40. С. 319–328.

512

Keller J. Americans are staying as far away from each other as possible. New research suggests the atomization of American culture is proceeding as expected // Pacific Standard. 11.06.2015–14.06.2017.

513

Цит. по: Юшков М. Дуров в день рождения составил список недооценённых и переоценённых вещей // РБК. 10.10.2021.

514

Франция выложила в открытый доступ документы по делу Дрейфуса // NEWSru.co.il. 09.03.2013.

515

Золя Э. Я обвиняю: Письмо господину Феликсу Фору, президенту республики / Собрание сочинений в 26-и т. Т. 26. М.: Художественная литература (Государственное издательство художественной литературы), 1967. С. 216–232.

516

Фадеева Л. А. Дискуссии об интеллектуалах в контексте политической истории Запада // Диалог со временем. 2012. Вып. 41. С. 111.

517

Benda J. La trahison des clercs. Paris: B. Grasset, 1927. 206 p.

518

Benda J. The treason of the intellectuals. (La trahison des clercs) / Translated by Richard Aldington. New York: The Norton Library. W. W. Norton & Company Inc. 1969. 260 p.

519

Бенда Ж. Предательство интеллектуалов. М.: ИРИСЭН, Мысль, Социум, 2009. 312 с.

520

Душин О. Э. Средневековые университеты: у истоков европейского высшего образования // Вестник СПбГУ. Сер. 17. 2013. Вып. 2. С. 31.

521

Hyde J. K. Universities and Cities in Medieval Italy // The University and the City. From Medieval Origins to the Present / ed. by T. Beuder. New York; Oxford: Oxford University Press, 1988. P. 19.

522

Душин О. Э. Средневековые университеты: у истоков европейского высшего образования… – С. 27.

523

Антология педагогической мысли христианского Средневековья: в 2 т. Т. 2: Мир преломился в книге. Воспитание в средневековом мире глазами учёных наставников и их современников. М.: АО «Аспект Пресс», 1994. С. 208.

524

Коцюбинский Д. А., Малинин Ю. П. Феномен капитализма и проблема его становления… – С. 34.

525

Саутерн Р. У. Схоластический гуманизм и объединение Европы / Пер. М.В. Семиколенных. = Southern R. W. Scholastic Humanism and the Unification of Europe. Oxford, Oxford University Press, 1995. 329 p.

526

Ле Гофф Ж. Другое Средневековье. Время, труд и культура Запада. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2000. С. 129.

527

Душин О. Э. Средневековые университеты: у истоков европейского высшего образования… – С. 31.

528

Фадеева Л. А. Дискуссии об интеллектуалах в контексте политической истории Запада // Диалог со временем. 2012. Вып. 41. С. 108.

529

Дашевский Г. Ум как добродетель. Григорий Дашевский о «Предательстве интеллектуалов» Жюльена Бенда // Коммерсантъ. 07.08.2009.

530

Бенда Ж. Предательство интеллектуалов. М.: ИРИСЭН, Мысль, Социум, 2009. 312 с.

531

Там же.

532

Russel B., Power. A. New Social Analysis. L.: Allen&Unwin, 1957. P. 19.

533

Цит. по: Фадеева Л. А. Дискуссии об интеллектуалах в контексте политической истории Запада… – С. 109.

534

Там же.

535

Там же.

536

Цит. по: Фадеева Л. А. Дискуссии об интеллектуалах в контексте политической истории Запада… – С. 109–110.

537

Коцюбинский Д.А. Глобальный сепаратизм – главный сюжет XXI века… – С. 9.

538

Деррида Ж. Письмо японскому другу // Вопросы философии. 1992. № 4. С. 55–56.

539

Деррида Ж. О грамматологии. М.: Ad Marginem, 2000. С. 141.

540

Коцюбинский Д.А. Глобальный сепаратизм – главный сюжет XXI века… – С. 90.

541

Hermoso B. Jürgen Habermas: «For God’s sake, spare us governing philosophers!» [Юрген Хабермас: «Бога ради, избавьте нас от диктата философов!»] // El País. 25.05.2018.

542

Габриадзе Р., Данелия Г. «Кин-дза-дза» [Сценарий].

543

Тороева Д. Философия как реалити-шоу: почему коронавирус заставил учёных забыть о науке? // Город 812. 22.05.2020.

544

Незнанов Н.Г., Коцюбинский А.П., Коцюбинский Д.А. Кризис естественнонаучного и гуманитарного подходов в психиатрии // Обозрение психиатрии и медицинской психологии. 2019. № 1. С. 9.

545

Бехтерев В. М. Внушение и его роль в общественной жизни/Русский информационно-познавательный сайт «Русколань»; Серия «Психология-классика». СПб: Питер, 2001.

546

Незнанов Н.Г., Коцюбинский А.П., Коцюбинский Д.А. Кризис естественнонаучного и гуманитарного подходов в психиатрии… – С. 14.

547

Декларации. Всеобщая декларация прав человека. Принята резолюцией 217 А (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 10 декабря 1948 года // ООН.

548

«Движение Талибан» по решению Верховного Суда РФ от 14 февраля 2003 г. признано террористическим и его деятельность запрещена на территории РФ.

549

Талибан продемонстрировал новые трофеи // Топ 30 /Сирия. Война в Сирии, по материалам anna-news.info. 31.08.2021.

550

Салтыков-Щедрин М.Е. Либерал/М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20-и томах. Т. 16. М.: Художественная литература, 1974. С. 162–166.

551

Жертвы военные и жертвы гражданские в войнах конца XX – начала XXI века // Warconflict.ru. История войн и военных конфликтов; Roberts A. Lives and Statistics: Are 90 % of War Victims Civilians? // Survival. June – July 2010. vol. 52, no. 3. P. 115–136.

552

Альтшулер Б. Парадокс Сахарова: почему учёный не покаялся в создании водородной бомбы // Новые известия. 28.07.2018.

553

Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. В связи с исследованиями Льюиса Г. Моргана/К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Изд. второе. М.: Государственное издательство политической литературы, 1961. C. 173.

554

Турчин Г. Д. Золотое правило дидактики Я. А. Коменского // Известия Саратовского университета. 2010. Т. 10. Психология. Педагогика. Вып. 5. С. 109–111.

555

Добряков Н. Почему роман «Одиночество в Сети» стал бестселлером? // Журнал «Правое полушарие интроверта».

556

Фрейд А. Психология «Я» и защитные механизмы: пер. с англ. /А. Фрейд. М.: Педагогика-Пресс, 1993. 448 с.

557

Коцюбинский А. П. Многомерная (холистическая) диагностика в психиатрии (биологический, псиологический, социальный и функциональный диагнозы). СПб: СпецЛит, 2017. С. 108.

558

Вид В. Д. Психотерапия шизофрении 3-е изд. СПб: Питер, 2008. 512 с.

559

Грановская Р. М., Никольская И. М. Защита личности: психологические механизмы. СПб: Знание, 1999. 352 с.

560

11 Сентября. Original title: 11'09''01 – September 11 // IMDb.

561

NBC сообщил, что статую президента Джефферсона уберут из мэрии Нью-Йорка // РИА Новости. 19.10.2021.

562

Коцюбинский Д. Человечество потеряло веру в светлое будущее // Город 812. 02.09.2021.

563

Соколовская И.Э. Христианская антропология. Этика. Этикет в учении Тертуллиана // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Философские науки. 2019. № 1. С. 127–135.

564

Агамбен Д. О времени грядущем // Центр политического анализа. 02.12.2020.

565

Юдалевич Н. В. Информационный мусор как феномен современного общества… – С. 122.

566

Там же.

567

Коцюбинский Д. Свободный и надёжный региональный дом как глобальная цель XXI века // Фонд «Либеральная миссия». 10.02.2020.

568

Амальрик А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года. Амстердам: Фонд имени Герцена, 1970. 71 с.

569

Шаповалова М. Мировая система распадётся как CCCH после путча. Прогноз на 20 лет // Город 812. 12.10.2021.

570

Там же.

571

Петроградский район. Сообщество жителей Петроградского района Санкт-Петербурга // ВКонтакте.

572

Петроградка. Любимый район, душа Петербурга // ВКонтакте.

573

Общественное Движение Наша Петроградская Сторона // ВКонтакте.

574

Суд запретил в России Instagram и Facebook за экстремистскую деятельность // ТАСС. 21.03.2022.

575

Петроградская диаспора // Facebook.

576

Лексютина Я. В. Политика китайского руководства в вопросах контроля и регулирования интернета // Общество и государство в Китае. 2015. № 1. Т. 45. С. 210.

577

Коцюбинский Д. Анархо-регионализм как альтернатива глобальному нервному срыву // Город 812. 05.10.2020.

578

Коцюбинский Д. Глобальный сепаратизм как преодоление «конца истории», или Что таит революция в маске? // Фонд «Либеральная миссия». 13.11.2012.

579

Коцюбинский Д. Фуко нам друг, но… // Город 812. 06.08.2021.

580

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций / Пер. с англ. Т. Велимеева. Ю. Новикова. М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. 603 с.

581

Коцюбинский Д. Человечество потеряло веру в светлое будущее // Город 812. 02.09.2021.

582

Коцюбинский Д. Что такое регионации и чем они отличаются от вымирающих «наций-монстров»? // Регион-Эксперт. 15.04.2019.

583

Коцюбинский Д. Что дальше будет с миром? Безоценочный текст // Город 812. 14.03.2022.

584

Коцюбинский Д. А. Фиаско Global governance и тщета Big state на фоне пандемии. Предварительные наблюдения // Фонд «Либеральная миссия». 29.07.2020.

585

Там же.

586

Гэлбрейт Д. Коронавирус – взгляд из США: все на мобилизацию! // Huxley. 18.03.2020.

587

Лукашевский С. М. Тезисы о пандемии и будущем // Фонд «Либеральная миссия». 21.05.2020.

588

Там же.

589

Scottish referendum: Scotland votes 'No' to independence // BBC. 19.09.2014.

590

Вендик Ю. Вирусный эффект. Шотландцы за время пандемии сильнее захотели отделиться от Англии // BBC. 15.12.2020.

591

Аваков А., Бишлетов С., Карпова Н., Гольцева Ю., Курилов Н. Стало известно, как регионы выживают в борьбе с коронавирусом. Каждый субъект вырабатывает собственный план действий // Московский комсомолец. 05.04.2020; Нелюбин Н. «Это как война». Профессор Наталья Зубаревич о региональных особенностях борьбы с коронавирусом. В чём секрет самодеятельности регионов по борьбе с COVID-19, когда люди устанут терпеть принудительную самоизоляцию и что будет с вертикалью власти дальше, «Фонтанке» рассказал эксперт // Фонтанка. ру. 08.04.2020.

592

Сингапурские учёные доказали возможность создания вакцины от всех коронавирусов // Москва24. 20.08.2021; Медики оценили шансы сингапурской трансформации COVID в грипп в России. Как этому помогут массовая вакцинация, поголовное тестирование и камеры на улицах // РБК. 09.07.2021.

593

Ефимова М., Епифанова М. Коронавирус: шведская модель. Швеция – единственная страна ЕС, отказавшаяся от карантинных мер. Почему так и что об этом думают простые шведы и эпидемиологи? // Новая газета. 03.04.2020; ВОЗ поставила в пример шведскую стратегию борьбы с коронавирусом // РБК. 01.09.2021; Яшлавский А. Нулевой смертности от коронавируса в Швеции нашлось объяснение. Для поощрения вакцинации шведам начали платить // Московский комсомолец. 27.07.2021; Корепанова С. Как в Южной Корее вместо карантина ввели тотальную слежку. И что из себя представляет метод борьбы с коронавирусом «три Т» // Ведомости. 21.05.2020; Малина Р. Как остановить коронавирус без драконовских мер: 4 секрета успеха Южной Кореи // Forbes. 26.03.2020; Кирьянов О. Южная Корея намерена начать отказ от масок через две недели // Российская газета. 15.10.2021; Кагалов Ю. Исландию назвали идеалом в борьбе с коронавирусом // Российская газета. 16.04.2020; Котляр М. Исландия сняла все антиковидные ограничения // РБК. 26.06.2021; CNN: в борьбе с коронавирусом другим странам нужно брать пример с Новой Зеландии // ИноТV. 01.05.2020; Яшлавский А. Конец «новозеландского чуда»: вспышка коронавируса. Дельта повлекла жесточайший локдаун. В стране появился кластер COVID-19: винят австралийцев // Московский комсомолец. 18.08.2021.

594

Китай победил коронавирус? Что не так в официальных заявлениях Пекина // BBC. 08.04.2020; Шихуан Ц. Привьёшься – умрёшь, не привьёшься – умрёшь. Китайцы о новой вспышке COVID // REGNUM. 03.08.2021.

595

Перемитин Г. Что не так с российской статистикой по смертности от коронавируса? // Forbes. 14.05.2020; Почему статистика РФ по COVID-19 недостоверна // Новая газета. 20.12.2020.

596

Дульнева М. Приручить ковид: как Сингапур привил 80 % жителей, установив за ними тотальную слежку // Forbes. 07.09.2021.

597

Новая вспышка заболеваемости COVID-19 произошла в Китае // Lenta.ru. 03.11.2021; Резкий рост заболеваемости COVID-19 в Китае связан со «стелс-омикроном» // Интерфакс. 14.03.2022; Петрухина Е. Новый штамм COVID-19 захватил Китай и расползается по миру // Вести. ру. 17.03.2022.

598

Боброва И. «Моя любимая тюрьма»: какой ценой Китай победил коронавирус. Живущие в Поднебесной россияне рассказали, чем приходится жертвовать // Московский комсомолец. 13.10.2021.

599

Там же.

600

Шихуан Ц. Привьёшься – умрёшь, не привьёшься – умрёшь. Китайцы о новой вспышке COVID…

601

Коцюбинский Д. А. Фиаско Global governance и тщета Big state на фоне пандемии…

602

Moore J. 400 jets, convoys of ofifcial vehicles – that’s not a very green message // The Sun. 02.11.2021.

603

Коцюбинский Д. А. Фиаско Global governance и тщета Big state на фоне пандемии…

604

Коцюбинский Д.А. Глобальный сепаратизм – главный сюжет XXI века. Фонд «Либеральная миссия», 2013. 132 с.; Коцюбинский Д. Региональный суверенитет – эликсир мирной жизни для XXI века // Росбалт. 09.07.2018 [Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным СМИ, выполняющим функции иностранного агента, и (или) российским юридическим лицом, выполняющим функции иностранного агента]; Коцюбинский Д. Регионалистская альтернатива глобальному унынию (Часть первая) // Фонд «Либеральная миссия». 05.04.2019; Коцюбинский Д. Регионалистская альтернатива глобальному унынию (Часть вторая) // Фонд «Либеральная миссия». 08.04.2019; Коцюбинский Д. Чтобы увидеть регионалистское будущее человечества, надо просто открыть глаза // Фонд «Либеральная миссия». 15.05.2019; Коцюбинский Д. Регионализм как новая вера, или От невроза философской деконструкции – к эйфории социального синтеза // Фонд «Либеральная миссия». 16.08.2019; Коцюбинский Д. Регионализм – новый язык для нового века // Регион-Эксперт. 26.08.2019; Коцюбинский Д. Что такое регионации, и чем они отличаются от вымирающих «наций-монстров»? // Регион-Эксперт. 15.04.2019; Коцюбинский Д. А. Абакост! или Регионация как экзистенциально переживаемое, а не конструктивистски воображаемое сообщество // Фонд «Либеральная миссия». 14.08.2020; Коцюбинский Д. Долгое прощание с XIX веком // Город 812. 26.08.2021.

Content

Даниил Коцюбинский
«Новый тоталитаризм» XXI века.
Уйдёт ли мода на безопасность и запреты, вернётся ли мода на свободу и право?

Вводная. Терминологическая ремарка

Свободный мир бежит от свободы?

Свобода нужна человеку, но не популяции

«Госбезопасность» – кодовое слово авторитаризма

«Общественная безопасность» – пароль для входа в тоталитаризм

Безопасность в отношениях между различными социальными группами

Безопасность в сфере экологии

Единосущность новой «прогрессивной религии»

Культурный код и апофеоз либеральной демократии: что, когда и почему пошло не так?

Интернет-революция, пожирающая своих родителей и детей

Удар 1. Постинформационный

Удар 2. Инфомусорный

Удар 3. Диффамационный

Удар 4. Социал-обнуляющий

Удар 5. Лишающий дома

Удар 6. Одуряющий – «отменяющий» культуру как сложность и интеллектуалов как класс

Удар 7. Либерально-компроматный

Сухой остаток или мокрое место?

Деглобализация либерализма и интернета, или назад, к свободе!

Автор выражает глубокую благодарность

Примечания