Белоусов Александр Иванович

Камень нерушимый

Аександр Белоусов

«Камень нерушимый»

КИНЖАЙ-РЕКА

Григорий Озеров раньше работал на далеком сибирском прииске, добывал золото. А нынешней весной прииск закрыли. Григорий сам еще не успел ничего придумать, как его вызвали в контору и предложили поехать на Урал.

— Не приходилось, наверное, алмазами заниматься? — спросил управляющий. — На Урале есть такая речка Кинжай, на ней алмазный прииск. Там нужны опытные горняки, чтобы работать на гидромониторах. Если хотите, поезжайте.

Григорий согласился. Семьи у него не было, жена и ребенок потерялись в начале войны. Сам он воевал с гитлеровцами, а когда война закончилась, долго разыскивал семью, но напрасно. С тех пор много ездил по стране, работая то на стройке, то на прииске.

Место на Кинжае-реке ему понравилось. Речка горная, быстрая и студеная. Течет она между крутых каменистых берегов. А кругом стоят сопки, густо покрытые хвойным лесом.

Григорию хотелось побыстрее начать работу, но еще не прибыла на прииск его гидропушка. Потянулись дни вынужденного безделья.

Чтобы скоротать время, Озеров ходил на берег реки, часами сидел на нагретых солнцем валунах. Сегодня же он перешел через речку по зыбкому подвесному мосту, протянутому между двумя скалами высоко над водой, и стал взбираться по каменистой круче.

Поселок Алмазный расположился на северном, правом берегу Кинжая, на отлогой песчаной косе. А левый берег реки крут и каменист. Недалеко от того места, где сооружен подвесной мостик, Кинжай делает крутой поворот, и там над водой высится желтоватая известковая скала, которую почему-то зовут Лысым Монахом. Пожалуй, скала и в самом деле похожа на сгорбившегося монаха. В ее очертаниях можно различить плечи и голову — большой выступающий камень. Правое плечо у Монаха немного ниже левого; и кажется, что старик хочет почесать ухо о левое плечо.

Григорий взобрался на самую макушку Лысого Монаха, сел на камень и закурил. Узкие улочки поселка расползлись по склону противоположного берега. Отсюда, с высоты, человечье жилье казалось временным и недолговечным — зыбкий подвесной мостик над рекой, легкие разборные домики, палатки геологов за излучиной реки.

Вдалеке виднелась алмазная фабрика. Словно большая серая коробка она высилась над лесом.

Григорий задумался. Вспоминались горячие пески и жаркие душные ночи Узбекистана, мутная вода в арыках и благоухающие сады, вспоминались бескрайняя сибирская тайга, шахты и рудники, руда, уголь и золото, которые довелось добывать своими руками…

Он очнулся, услышав песню. Пел, очевидно, мальчик, пел грустно и задушевно.

Трансвааль, Трансвааль, страна моя,

Ты вся горишь в огне…

Песня приближалась. Высокий белоголовый мальчик, тоненький, как тростинка, пробирался потраве, раздвигая ее руками, и пел. Заметив Григория, он /замолчал и остановился.

— Заходи, парень, покурим! — крикнул ему Григорий.

— Я не курю, — насупился мальчик, но все-таки подошел. — Это ведь мое место, — вдруг просто сказал он Григорию. — Я часто тут сижу и смотрю… Когда хорошая погода.

— Ничего, обоим места хватит, — миролюбиво откликнулся Григорий.

Они помолчали. Потом Григорий спросил:

— Что это за песню ты пел?

— Песня? — немного смутившись, переспросил мальчик. — Это про Трансвааль. В Африке… Мы такую книжку прочитали с ребятами. Там теперь тоже алмазы добывают. Война там была. Тогда и сложили эту песню.

Мальчик говорил задумчиво, неторопливо.

— Тебя зовут-то как?

— Павлик Ганин.

— Отец на прииске работает?

— У меня отца нету… Верней, есть, только он — приемный. И мать у меня не родная, приемная.

Павлик задумчиво рассматривал какую-то букашку, забравшуюся ему на ладонь. И также задумчиво Озеров смотрел на него.

— Ишь ты… Сирота, значит, — заговорил Григорий. — А куда же твои настоящие родители подевались?

— Я не помню. Я немножко помню детдом, а потом меня усыновил Гафитулла Мингалеев. У него еще есть сын, Зуфар. Он хороший, Зуфар. Мы с ним братья…

— М-да, не веселая история, — сказал Озеров, снова зажигая папиросу.

— Почему? Я хорошо живу.

Помолчали.

Громко стрекотали в густой высокой траве кузнечики. И высоко-высоко в небе кружил ястреб, неподвижно распластав крылья.

— Павлик! Э-э-гей, Павли-ик! — послышалось снизу. — Домой иди-и!

Павлик вмиг забыл о новом знакомом и помчался вниз, к дорожке, которая вела на перекидной мост. Вот мальчуган легко сбежал с кручи, вот его ноги гулко застучали по настилу мостика — узеньким досочкам, прикрепленным к двум протянутым над рекой проволочным тросам, и все это легкое сооружение закачалось.

Григорий медленно спустился вниз и долго зачем-то смотрел на вывеску, на которой вкось и вкривь было написано масляной краской: «Проход разрешен не больше чем троим одновременно».

Павлик сразу понял, что у Зуфара что-то случилось. Поэтому и бежал со всех ног.

Зуфар выскочил ему навстречу и заговорил, возбужденно размахивая руками:

— Знаешь, нашел алмаз! И где?! В нашей коллекции оказался. Большой!

— Ну, скажешь тоже, — недоверчиво протянул Павлик.

— Алмаз, точно говорю! Вот, смотри!

Павлик на ходу рассматривал камешек. Прозрачный, немного желтоватого оттенка, он был похож на тысячи галек, которые валялись на берегах реки. Только один раз, когда Павлик повернул камешек гранью к солнцу, показалось, что он сверкнул радугой.

— Может быть, и алмаз, — согласился Павлик. — Тогда в нем будет каратов шесть. Побольше грамма. А как ты проверял?

— Он режет стекло, — ответил Зуфар.

— Каждая галька режет стекло… Надо попробовать на корунде.

Разыскали кусок корундового круга, на котором тетушка Савдана обычно точила кухонные ножи. Раньше этот круг крутился на станке в механической мастерской, на нем токари затачивали резцы.

Корунд — это тот же рубин, только черный. А красные рубиновые камешки вставляют в часы вместо подшипников. Рубин очень твердый камень. Тверже его только алмаз, а тверже алмаза в природе нет ничего. Рубин можно резать алмазом. Сам же алмаз ничем не разрежешь. Алмаз в сто пятьдесят раз тверже корунда-рубина, в несколько тысяч раз тверже стали.

Павлик долго тер камешком круг. Получилось много пыли, на корунде стала заметна глубокая борозда, а камешку хоть бы что — на нем не было ни одной царапины! Да, на этот раз Зуфар не напутал. Камешек действительно был алмазом.

Мальчики посмотрели друг на друга. Еще ни одному школьнику в поселке не удавалось найти алмаз, хотя каждый мечтал об этом. А они — нашли. И как-то все еще не верилось.

— Надо его унести на фабрику, к абыю, и посветить на него рентгеном, — сказал Павлик. — Тогда мы узнаем точно.

— Зачем рентген! Мы сейчас и так узнаем точно, — ответил Зуфар.

Он решительно направился к сундуку Гафитуллы, накрытому цветным ковриком. На самом дне сундука Гафитулла Мингалеев хранил маленький алмазик. Он говорил, что в его камне почти полкарата. Гафитулла однажды отличился на работе. Управляющий прииском хотел выдать ему большую премию. Гафитулла тогда сказал: «Премия — это хорошо. Но ты сделай мне лучше другое, товарищ управляющий. Я долго работаю на прииске и не имею своего алмаза». Управляющий смутился, ездил даже в город за советом и все-таки выдал Гафитулле алмаз, как самому заслуженному рабочему. Так и было написано на черной коробочке, в которой лежал алмаз.

Зуфар достал из сундука эту заветную коробочку, открыл ее. В ней лежал светлый, совсем маленький камешек.

В это время в сенях послышались тяжелые шаги, в комнату вошел сам Гафитулла, здоровый, толстый и всегда спокойный. Увидев, что мальчики сидят у раскрытого сундука, он нахмурился. Зуфар закричал:

— Мы нашли алмаз, абый!

Гафитулла молча взял камешек в руки и долго рассматривал его. Потом он попытался сделать на нем царапину своим маленьким алмазиком и не смог.

— Да, это алмаз. Шесть каратов, — проговорил он наконец. Заметно было, что Гафитулла разволновался. Он долго и подробно расспрашивал мальчиков, где и как они нашли камешек. Но они ничего определенного сказать не смогли. Камешек Зуфар взял в коллекции, которую собрал Павлик. А он собирал эту коллекцию везде. Тут были камни, подобранные возле поселка, на берегу Кинжая, были камни, принесенные из далекой экскурсии. Были в коллекции и такие камни, которые Павлик выменял на что-нибудь у других ребят.

Он попытался вспомнить. Скорей всего, светлые камешки найдены во время экскурсии.

Это была собственно не экскурсия, а туристский поход. В школе ежегодно разрабатывалось десять туристских маршрутов — для первого класса, второго, третьего и так далее. Самый трудный маршрут был, конечно, десятый. Десятиклассники уходили в поход на полтора месяца. Они проходили пешком до Башкирии, шли по рекам Уфе и Белой, взбирались на гору Яман-Тау. Домой возвращались через Пермь. По пути, заходили в Кунгурскую пещеру, осматривали Камскую гидроэлектростанцию и плыли по Камскому морю. Павлик тоже с нетерпением ждал, когда пойдет по десятому маршруту. Но нынче он ходил только по седьмому. Правда, это тоже не легкий поход. Семиклассники перевалили пешком Уральский хребет, разделивший Европу и Азию, побывали на железной горе Качканар, посетили Нижне-Тагильский металлургический комбинат. На обратном пути побывали на глухом лесном озере Чер, смотрели, как сплавляют по реке Чусовой лес… Так что вспомнить, где он нашел этот светлый камешек, Павлику было трудно.

— Постарайся, постарайся вспомнить, Павлик, — настойчиво повторил Гафитулла. — Это очень важно. Ты сам поймешь сегодня вечером, как это важно. К нам придут гости — слушай, о чем будут разговаривать… А про камень не говорите пока никому. Я сам доложу управляющему. Хорошо?

— Почему не говорить?

— Шутишь, малый? — сердито отозвался Гафитулла. — Ты знаешь, сколько денег стоит этот камень? Зачем знать о нем всем? Есть на свете и худые люди.

— А сколько он стоит?

Гафитулла досадливо поморщился, но все-таки ответил.

— Алмаз в сто, в тысячу раз дороже золота. Надо бы отобрать у вас камень, потому что вы еще дети. Но я, старый татарин, не могу этого сделать, такой я плохой. Пусть вы сами отдадите камень управляющему.

Мальчики натаскали на кухню сухих дров, растопили плиту. Скоро от нее пошел нестерпимый жар. А тетушке Савдане хоть бы что. Стоит у самой плиты — высокая, смуглая, чернокосая, посмеивается и переворачивает на сковороде лепешки. Эти удивительные, тающие во рту лепешки славились на весь прииск. Павлик любил смотреть, как стряпает тетушка Савдана.

Во дворе легонько шумели от вечернего ветра рябины и неумолчно журчал у самого крыльца ключ. Когда-то это место облюбовал охотник, построил себе дом, да так, что ключ оказался во дворе. Когда организовался прииск, охотник уехал дальше в тайгу, а дом продал Гафитулле. В отличие от других Гафитулла занял обжитое место.

Старые рябины росли по краям квадратного двора. В самом дальнем углу они раскинулись особенно широко. Там Гафитулла соорудил из досок длинный стол и скамейки. И не было на прииске человека, который не побывал бы за этим столом, не пил бы здесь чай, заваренный по-татарски — круто, дочерна. Что и говорить, славно было сидеть в вечерней прохладе, слушать, как журчат внизу речные струи на перекате, и вести неторопливую задушевную беседу.

Гафитулла считал, что мальчикам полезно слушать эти вечерние разговоры, и никогда не прогонял их спать.

Когда солнце спряталось за тучу, начали собираться гости. Первым пришел инженер Верес. Он тяжело уселся на скамью, трубкой зачерпнул из кармана табаку, прикурил и спрятался за облаком синеватого ароматного дыма. Короткий, кривоногий, с некрасивым широким лицом и торчащими во все стороны рыжими волосами, Верес производил на незнакомого человека неприятное впечатление. Но стоило узнать его поближе, это впечатление пропадало. Рассказывали, что молодость он провел в тайге, пустынях, тундре, сделал немало хороших открытий, а вот свою жизнь так и не успел устроить, жил бобылем. Зато на прииске все его уважали, а дети любили: он много знал и умел хорошо рассказывать.

Вскоре пришел молодой инженер-геолог, за ним еще несколько человек. Тетушка Савдана принесла самовар и большое блюдо с лепешками. Гафитулла сел напротив самовара.

Когда ребята подошли, беседа уже была в разгаре.

— Да, — неторопливо попыхивал трубкой Верес, — страх вспомнить… Когда у нас только-только начали добывать алмазы, меня в числе других специалистов послали на копи Южной Африки, поучиться. Честное слово, мы ездили напрасно. Только горько на душе стало. Были мы на копях, принадлежащих международному синдикату «Даймонд корпорэйшен»… Даймонд, по-ихнему, значит, алмаз. Так вот, насмотрелись мы на приисках всякого. Работают в копях негры, неграмотные, забитые, бесправные. Даже нас надсмотрщики не стеснялись — так исколотят иного негра, что тот пластом лежит и встать не может…

И Верес повел длинный рассказ о том, как он ездил с одной копи на другую, искал, изучал технологию добычи алмазов. Ведь его за тем и посылали. Побывал на алмазных россыпях в долинах рек Вааль и Оранжевая, был в пустыне Карру, побывал на приисках Анголы и Золотого Берега. И везде видел одно — тяжелый ручной труд негров и стоящего над ними белого надсмотрщика с плетью.

Мальчики слышали рассказы Вереса не раз. Каждый раз они звучали для них по-новому интересно.

— Помните время после революции? — продолжал Верес. — Капиталисты не стали продавать нам алмазы. Думали, что нам нечем будет бурить скважины, и мы останемся без нефти, не будем вести разведку полезных ископаемых. Но поистине в этой чудесной кладовой — в старых Уральских горах — все есть. Вот уже долгое время наши уральские алмазы добросовестно трудятся — режут корундовые круги, сверлят точнейшие отверстия, обтачивают сверхтвердые сплавы. Но все же их было мало. Ведь девяносто восемь процентов мировой добычи алмазов давал синдикат «Даймонд корпорэйшен», и только два процента приходилось на долю всех остальных алмазных копей — в Америке, Индии, на острове Борнео… Но теперь все стало иначе. Можно поклониться отважным геологам, которые нашли в Якутии коренные месторождения!

— В общем-то это хорошо, — перебил Вереса молодой инженер, — а вот для нас не очень весело. Боюсь, закроют наш прииск. Якутские алмазы дешевле. Уже поговаривают, что придется нам того… сворачиваться. Там, в Якутии, достал тонну кимберлита, размолол, и потом алмазы хоть руками выбирай. А у нас? Машины перемывают сотни тонн грунта ради нескольких каратов. Невыгодно… Придется нам, одним словом, сдавать позиции якутскому алмазу. Почитаешь газеты, и только диву даешься, какое там богатство. Сегодня нашли алмаз в 37 каратов, завтра — в 40 каратов, немного погодя — в 47 каратов. Ей-богу, завидно становится.

— Ну, так скоро и закрыли наши фабрики, — скептически протянул Верес.

— У меня тревожно на душе, — сказал Гафитулла, допивая чай и сталкивая с колен дымчатого кота, толстого, как и сам хозяин. — Я очень боюсь, что прииск закроют. Придется снова переезжать… Но не это главное. Жалко, что много алмазов в земле останется. Ведь здесь еще много нетронутых россыпей. Наверное, есть богатые… Мои малайки сегодня нашли алмаз в шесть каратов! Разве обеднела Уральская земля?

Гафитулла велел мальчикам принести алмаз, и он пошел по рукам. Верес, осмотрев камешек, многозначительно крякнул и снова окутался дымом.

— Есть один путь — добиться, чтобы наш прииск не закрыли, — сказал он, возвращая алмаз мальчикам. — Надо сделать, чтобы карат наших алмазов стал во много раз дешевле, чем сейчас. Тогда никому и в голову не придет закрывать прииск…

— Ты хорошо говоришь, кунак, я думаю так же, — неторопливо заговорил Гафитулла. — Но как сделать это? И можно ли?

— Будем ставить новые машины, — ответил Верес. — Где трудились четверо рабочих, там будет работать один. И, главное, не мешало бы найти хорошую богатую россыпь для начала. Эта уже выработалась основательно…

— Да, да! — подхватил Гафитулла. — Вот уже второй месяц подряд я не видел ни одного порядочного алмаза. Разве можно так работать? Надо переходить на новую россыпь.

— А что такое кимберлит, ты знаешь, Зуфар? — спросил Павлик, когда они укладывались спать.

— Не знаю. Я сам хотел спросить.

ЦАРСТВО ГИГАНТОВ

Неизвестно, каким образом, но на другой день утром уже весь поселок знал, что Павлик и Зуфар нашли алмаз в шесть каратов.

Гафитулла и тетушка Савдана ушли на работу. Мальчики стали подметать двор. В это время над забором неожиданно вынырнуло опухшее и небритое лицо. Это был Митька-голыш, спившийся человек без определенных занятий. Он таинственно мигнул ребятам и знаками подозвал к себе.

— Ребята, а ребята! — заговорил он азартным шепотом. — Слышал я, вы алмаз нашли…

— Ну, нашли, — спокойно ответил Зуфар.

— Давайте расколем, а?

— Зачем это? — изумился Павлик.

— Чудак! — снисходительно улыбнулся Митька-голыш. — Наделаем алмазной крошки, из нее — стеклорезов. Денег можно выручить многие тыщи!

— Да как его расколешь? — удивленно спросил Павлик. — Он же самый крепкий.

— Нет! — досадливо поморщился Митька-голыш. — Он только самый твердый. А пристукни его молоточком, он и расколется.

— Не дадим мы тебе алмаза и колоть его не будем, — отрезал Зуфар. — Иди отсюда, а то в милицию заявим.

Услышав про милицию, Митька исчез.

— Вот видишь, уже начинается, — сказал Павлик, бросая метлу. — Пойдем лучше, Зуфар, сейчас в контору и сдадим алмаз. Вот только вспомнить бы, где я брал камни для коллекции…

— Слышал, вчера говорили, что надо найти новую россыпь, а то прииск закроют? Ты постарайся, Павлик, вспомни.

— Да я стараюсь, — уныло ответил Павлик.

Появились знакомые ребята: один из десятого класса, двое из пятого и один малыш из второго. Пришлось им показать алмаз.

— Ой, у меня тоже есть коллекция камней! — воскликнул малыш-второклассник и побежал домой.

Оказалось, что коллекция есть почти у каждого, но никто не догадался проверить, Нет ли в ней алмазов.

Немного погодя пришла еще одна делегация, а потом еще и еще. И всем приходилось рассказывать, как отличить алмазы от других светлых камешков. Впрочем, Зуфару понравилось выступать в роли учителя. Он рассказывал так, словно сам нашел по крайней мере тысячу алмазов. Взрослые, когда вернулись с работы, пришли в ужас: в каждом доме ребята искали алмазы, в каждом доме валялись осколки стекла, напильники, куски корундовых камней и стояла каменная пыль… Впрочем, никто из ребят в тот день алмазов не нашел.

Проводив посетителей, Павлик и Зуфар отправились в контору, как им наказывал Гафитулла. Но не прошли они и половины дороги, как Зуфар сказал:

— Все-таки лучше бы камень осветить рентгеном.

Павлику это предложение понравилось. По совести сказать, ему не хотелось так быстро расставаться с алмазом. Поэтому он откликнулся быстро:

— Ну что же, пойдем к абыю.

Они уже подходили к карьеру, когда услышали громкое стрекотание мотора. Это летел вертолет, часто совершавший рейсы между прииском и городом. Но на этот раз он летел почему-то не к конторе прииска, а к карьеру.

Вертолет заметно снижался.

Скоро стало видно, что винтокрылая машина опускается прямо в огромный котлован карьера.

Мальчики остановились на валу, окружавшем карьер кольцом. Теперь им было видно все, что делается внизу. Павлика всегда поражали размеры карьера. Здесь все было огромно. Не верилось, что такой громадный котлован выкопали в земле люди. На дне торчали большие глыбы-скалы белого камня, словно гигантские клыки какого-то зверя. Людей почти не было видно. Внизу работали большие машины. Методично ворочал лопатой, словно кашу хлебал, черный экскаватор. По крутой дороге в карьер цепочкой опускались тяжелые автомобили-самосвалы. Словно трудолюбивые жуки, ползали по дну серые тракторы.

Опустившись над карьером, вертолет на несколько секунд повис в воздухе неподвижно; очевидно, пилот выбирал место, куда приземлиться. Еще несколько мгновений, и машина встала на землю. Со всех сторон к ней бежали рабочие. Ребята тоже спустились вниз. Когда они прибежали, из вертолета уже вылез пилот, совсем еще молодой парень с белесым чубом, выбивающимся из-под шлема.

— Смело! — восхищенно произнес один из подбежавших рабочих. — В самую яму опустился. Сильна машина.

— Ничего! — сказал пилот и улыбнулся. — Я вам пушку привез. Ствол для гидромонитора. Тяжелая штука! Давайте, выгружайте.

Быстро сгрузили ствол монитора, и вертолет улетел. Он застрекотал, как большая швейная машина, почти отвесно пошел вверх, потом развернулся, взмыл и превратился в едва заметную стрекозу…

В это время откуда-то появился высокий мужчина в новом светлом костюме, запыхавшийся, вспотевший. Павлик узнал в нем Григория Озерова, с которым повстречался на вершине Лысого Монаха.

Григорий сразу захлопотал вокруг ствола монитора.

— Ну, ребята, помогите! — взмолился он. — А то мне одному долго придется возиться.

Оказывается, надо было помочь ему очистить ствол от липкого технического вазелина. Быстро разыскали ветошь, принесли бидон с керосином и принялись за работу.

— Костюм испортите, — сказал Григорию Павлик.

— Не успел переодеться, — виновато ответил Григорий. — Что поделаешь? Ну, испачкаю…

И действительно, скоро светлый праздничный костюм мониторщика нельзя стало узнать — на нем появились пятна машинного масла, глины и грязи. «Старается», — подумал Павлик. Ему нравился этот длинноногий человек с голубыми глазами.

У противоположной стороны карьера работали два гидромонитора. Они выбрасывали из коротких стволов толстые сильные струи воды и подмывали стену снизу. Вода размывала грунт и несла его по деревянным желобам к средине карьера. Потом, Павлик знал, эта жидкая глинистая масса попадает в бутары и там промывается. От нее остаются только гальки. А их затем сортируют по размерам и отправляют под рентгеновские лучи. И все это делают машины.

— Разве то мониторы! — пренебрежительно сказал Григорий. — Мухобойки! Вот этот будет силен! Настоящий гидрозверь…

Он ласково похлопал ладонью по стволу.

— Слышь-ка, Павло, — вдруг заговорил Григорий изменившимся голосом, — ты в самом деле ничего о себе не помнишь. Ну то, что было с тобой до детдома?

— Нет… А что?

— Да, видишь, у меня был такой же сынишка, твоих лет… В войну потерялся. Сам-то я воевал, а семья того… Ну, ладно, извини.

Ствол установили на прочную стальную подставку, прикрепили к нему тяжелый рычаг, чтобы можно было поворачивать и нацеливать ствол куда надо. Потом подсоединили конец толстой стальной трубы, отвесно спускавшейся со стены карьера с головокружительной высоты.

— В других местах напор для мониторов создают насосами, — пояснил Григорий мальчикам. — А здесь еще высота помогает. Как десять метров высоты, так еще одна атмосфера давления прибавляется… Ну, начнем, пожалуй! Бегите, хлопцы, отсюда подальше — вон на ту площадку.

Григорий взялся одной рукой за рычаг монитора, другой быстро начал крутить штурвал. Вот из ствола ручьем потекла вода, потом она хлынула потоком. Григорий еще крутнул штурвал. И вода ударила гигантской струей, оглушительно зарокотала. Мальчики замерли, притихли.

Струя дотянулась до стены карьера, ударила в ее подножье, и там сразу вспыхнуло плотное облако белого тумана. Грохот усилился.

В стороне лежал большой известковый валун. Григорий приналег на рычаг грудью, с натугой повернул ствол. И тут произошло неожиданное: струя уперлась в скалу, раздался треск, взлетели вверх куски камня… Когда струя отошла в сторону, скалы не было! Она вся разлетелась на куски. Все больше и больше становился подрез стены карьера там, где работала струя монитора. Она резала глину, как нож масло. Над облаком тумана стояла крутобокая, маленькая, но очень яркая разноцветная радуга…

Скоро вся подрезанная часть стены начала оползать. Григорий закричал: «Пошла! Пошла-а!», — быстро закрутил штурвал, и струя воды сникла, погасла. Григорий опрометью бросился от монитора к мальчикам.

Словно тяжелый вздох прокатился по карьеру. Ребят толкнуло в грудь упругим ветром. Могучий обвал докатился до монитора и наполовину завалил его.

Стоявший рядом с мальчиками рабочий заметил Григорию:

— Сильная машина! За пятнадцать наших прежних сработает. Обвалил только ты многовато, на неделю хватит смывать.

— Нет, управлюсь за смену, — ответил Григорий. — Я работал на таких мониторах, знаю.

— Бутары все равно не успеют принять.

Григорий вспомнил про ребят.

— Видели, как я? Здорово? А вам спасибо за помощь. Да… Говорят, вы алмаз нашли?

Вот только тогда мальчики вспомнили, что еще не побывали у Гафитуллы в рентгеновской. Они весело побежали по тропинке, круто ведущей вверх. Выбравшись из карьера, они прошли заросли молодого кустарника и оказались у приземистого серого здания фабрики. Вошли в полутемный коридор, наполненный шумами невидимых моторов и запахами кислот.

Дверь в рентгеновскую была приоткрыта. Здесь царил мягкий полумрак. Абый сидел на мягком диване, откинувшись назад и полузакрыв усталые глаза. Другой человек, худощавый и бледный, сидел у рентгеновского аппарата. Они так и работали всегда, сменяя друг друга на дежурстве через каждые пятнадцать минут. Больше дежурить было нельзя — уставали глаза.

Гафитулла разволновался, когда ребята рассказали о предложении пьяницы Митьки.

— Вот видите, я говорил, что опасно хранить алмаз дома, — сказал он.

Тут подошла его очередь дежурить. Он устроился в кресле перед аппаратом. Мальчики чуть дыша стояли за его спиной.

Прежде чем начать работу, Гафитулла повернулся к мальчикам:

— Давайте, теперь осветим ваш камень!

Павлик протянул камешек на ладони. И не успел он донести руку до аппарата, как вздрогнул: камешек вдруг загорелся, да так, что Павлику показалось — сейчас это голубоватое пламя обожжет ему ладонь. Как-то даже не верилось, что это тот самый камешек, который он весь день таскал в кармане.

— Вот теперь можно сказать без ошибки, что это алмаз! — внушительно произнес Гафитулла.

Кабинет управляющего просторный, светлый. Стены и потолок голубые, словно небо. В углу стоят часы, массивные, тяжелые, похожие на башню. Они тикают медленно и солидно, словно приговаривают: «Так-с… Та-ак-с… Так-с…»

Управляющий разговаривал по телефону, и мальчикам казалось, что он совсем не замечает их.

— И карту! Карту не забудьте, — сказал управляющий в телефонную трубку. — Мальчуганы уже здесь!

Вот он положил трубку и повернулся к ребятам. Глаза у него были строгие, холодные, светлые.

— Ну, рассказывайте! — требовательно сказал он, постукивая карандашом по столу.

Торопясь и сбиваясь, Павлик рассказал, как все получилось.

— Да, это плохо, что вы не запоминаете, где берете камни. Надо запоминать. Каждый геолог точно знает, где какой образец он взял. Вы тут здорово сплоховали. Ну, ничего… Попробуем исправить вашу ошибку. Не так ли, товарищ Верес?

Маленький кривоногий инженер вошел как-то незаметно. Он принес с собой несколько потрепанных карт и толстую книгу. Весело подмигнув мальчикам, Верес проворно разложил карты на столе.

Со слов Павлика управляющий нанес на карту маршрут похода школьников. Потом проложил еще несколько извилистых красных линий.

— Вот и выясняется, — довольно сказал он. — Видите, линии пересекаются в двух местах. В котором-то из них ты, Ганин, и нашел свой алмазик.

Павлик смотрел на карту и ничего не мог понять.

— Вот в чем дело, — нетерпеливо начал пояснять управляющий, приглаживая волосы быстрым движением руки. — Сейчас реки текут так, как вы видите на карте. Вот Койва, Чусовая, вот Кинжай… А миллионы лет назад их не было. Всю воду несли в себе другие реки — красными линиями намечены их русла. Нас интересуют именно эти старые русла, и я вам объясню, почему… Уральские горы разрушались во время хода ледников, а также под влиянием ветров, воды, солнца, смены температур. Всякие растворимые вещества вода постепенно унесла в мировой океан. А все, что потяжелее, осело в руслах тогдашних рек. Где-то осели и алмазы из разрушенных кимберлитовых трубок, которые, возможно, были раньше в Уральских горах. Понимаете теперь?

Управляющий снова указал на красные извилистые линии.

— Сейчас трудно догадаться, что здесь когда-то была река, ихтиологи определили, что она протекала именно так. О, эта долина — целый клад. Тут, кроме алмазов, есть много хорошего.

Теперь Павлик стал понимать. Значит, месторождения алмазов могут быть только вот по этой красной линии. В двух местах пересекли они ее во время похода.

— Вот здесь, — сказал, ткнув пальцем в карту, Верес, — у озера Чер, есть старые копани. Правда, Павло? Вы прошли соснячок, поднялись на угор…

— Ага! Там есть старые ямы. И там я брал камни, — сказал, припоминая, Павлик.

— Одним словом, — медленно заговорил управляющий, — отправляйтесь, товарищ Верес. А вы, мальчики, должны показать на месте, как и что…

Он помолчал, задумчиво глядя в окно, и вдруг снова повернулся к мальчикам.

— Это очень важно, очень. Нам нужна хорошая россыпь. Эту кончаем уже, пора переезжать. А куда? Скажем, одна россыпь у нас есть в запасе. Она разведана и подготовлена. Но привозили пробы — бедно получается. Дорогой будет алмаз. Нельзя так работать.

Вопрос о походе решился. Мальчики стали собираться в дорогу.

Тетушка Савдана поставила на стол сначала большой глиняный горшок с тушеной бараниной. Павлику баранина нравилась, но он взял ее совсем немного. И правильно сделал, потому что тетушка принесла еще огромное блюдо с творогом, потом пирожки и масло. И все это потихоньку съели. Правда, Гафитулла и Зуфар даже вспотели и раскраснелись.

Ужин обычно длился долго — больше часа. Гафитулла любил поесть обстоятельно и не торопясь.

— Почему ты мало ешь, Павлик? — спрашивал он, старательно пережевывая пирожок. — Ты совсем тонкий. Тебе надо есть так же, как я и Зуфар… Будешь такой же толстый.

Вот Гафитулла допил чай и принялся кормить кота. Затем абый должен был взять газету, сесть на кровать, откинувшись спиной на подушки, и подремать, прикрывшись газетой. Так он делал после каждого ужина.

Но в этот вечер подремать ему не удалось. Пришел нежданный гость, Григорий Озеров. Сегодня он был наряден и чисто выбрит. Гафитулла посмотрел на гостя с недоумением. Ведь они почти совсем не были знакомы. Но виду Гафитулла не подал и радушно предложил Озерову сесть.

Григорий заметно смутился. Он неуклюже топтался посредине комнаты и мял в руках кепку.

— Газетами интересуетесь? — спросил наконец он.

— Да, в них бывают интересные новости, — вежливо ответил Гафитулла.

— У меня очень серьезный разговор, хозяин, — заговорил Григорий.

Он помолчал в нерешительности и показал взглядом на мальчиков, которые прислушивались к разговору. Гафитулла понял его. Медленно приподнявшись с подушек, абый сказал:

— Идите, мальчуганы, к себе. Мы будем говорить с гостем.

А тетушка Савдана тем временем торопливо накрывала на стол: в этом доме никого не отпускали, не накормив прославленными лепешками. Мужчины сели за стол, и Гафитулла вопросительно посмотрел на гостя.

Я хочу расспросить о мальчике, который у вас живет, о Павле, — медленно начал Григорий. — Я в войну потерял жену и сына. Вы поймите меня, пожалуйста… Мне кажется, я нашел сына. Это — Павлик. Гафитулла долго и пристально смотрел на Григория.

— Да, вы похожи друг на друга, — сказал он задумчиво. — Может быть, это и так. А может быть, и не так — может случиться, что ты ошибаешься, правда?

— Так вы расскажите мне о мальчике.

— Рассказ мой короткий. В сорок пятом году ко мне пришел человек — не важно какой — и сказал, что было бы хорошо, если бы я согласился взять на воспитание мальчика. Это было в Казани. У меня только один сын. Поэтому я согласился. Мальчик был совсем маленький, ему шел только четвертый год. С тех пор Павлик Ганин живет в моей семье, родным стал. Вот все, что могу тебе пока сказать. Если хочешь все узнать точно, напиши в Казань… Нет, ты лучше съезди туда. Найдешь директора, найдешь старых воспитателей. Тогда будешь знать точно. И если он тебе сын, если он согласится пойти к тебе, я совсем не буду спорить… А пока лучше не будем говорить никому. И пусть не знает ничего мальчик, пусть он не волнуется раньше времени. Хорошо?

Григорий вздохнул и взялся за кепку. Гафитулла налил еще по рюмке, и они выпили на прощание. Провожая гостя к дверям, Гафитулла говорил весело и радушно:

— Заходи в любое время! Всегда буду рад гостю. Считай, что мы теперь приятели…

Когда дверь за гостем захлопнулась, Гафитулла заметил, что тетушка Савдана плачет.

— Какой дурной ум у женщин! — раздраженно сказал он. — Отец находит потерянного сына! Это хорошо. Зачем плакать? Надо радоваться.

В ПОХОД!

На рассвете к дому Гафитуллы подошла машина. В ней сидел инженер Верес и дремал. Без трубки он как-то не был похож на себя.

Ребята уселись, и «победа» понеслась. Когда совсем рассветало, они отъехали от прииска уже километров на тридцать. Лес кончился. Вдали виднелась железнодорожная станция, слышны были басовые гудки электровозов.

На станции Верес, выспавшийся за дорогу и посвежевший, велел мальчикам подождать, а сам направился в кассу. Вскоре подошел поезд. Шумя и толкаясь, пассажиры устремились к вагонам. Пришел Верес. Невозмутимо попыхивая трубкой, он подождал, когда все войдут в вагоны, и только после этого дал мальчикам команду заходить. Люди спешили и толкались напрасно — в вагоне места было много.

— Вы ложитесь да поспите хорошенько, — посоветовал Верес. — Сегодня рано встали.

Но разве можно спать, когда за окном вагона так много интересного, когда наступает день, просыпается земля. Павлик и Зуфар устроились у самого окна, облокотившись на жесткий вагонный столик, и смотрели, смотрели.

Поезд шел круто в гору. То и дело показывались заводы, виднелись громадные штабеля бревен. И всюду шли и шли люди в рабочей одежде.

— Просыпается наш Урал! — сказал Верес, глядя вместе с мальчиками в окно.

Все реже становился утренний туман, проглянуло среди низких туч солнышко. Даже хвойный лес на отдаленных увалах под веселыми лучами сразу посветлел.

— А что такое кимберлит? — спросил Павлик, вспомнив разговор с управляющим.

Верес улыбнулся.

— Есть в Африке такой город — Кимберли. Когда в Африке нашли алмазы, туда поехали десятки, сотни тысяч людей, искателей удачи из разных стран мира. Началась, как говорили тогда, алмазная лихорадка. Главные алмазные копи были в пустыне Карру. Возле них возникли целые города, построенные на скорую руку. Один из этих городов-лагерей и назывался Кимберли. В Карру тогда обнаружили что-то около двухсот алмазоносных трубок… Хотя, вы ничего, наверное, пока не знаете об этих трубках?

Мальчики кое-что знали, но далеко не все.

— Чему алмаз сродни, знаете? — спросил Верес.

— Углю и графиту…

— Правильно! Алмаз, графит и уголь — это одно и то же вещество — углерод. Сожги уголь, получится углекислый газ. Сожги графит или алмаз — тоже получишь углекислый газ и ничего больше.

— Алмаз горит? — изумился Павлик.

— Горит. На костре, конечно, нет. А при сильном нагревании в струе кислорода горит. Разница 30 между алмазом, углем и графитом во внутреннем строении кристаллов.

В угле они одни, в графите — другие, в алмазе — третьи. А получается алмаз так. В некоторых местах через толщу остывших земных пород прорывалась из глубины горячая магма — расплавленная масса. Иногда она бывала насыщена углеродом. Магма прорывалась к поверхности земли узкими каналами — трубками. При этом порой создавалось давление в тысячи атмосфер. При очень высоких температурах и громадном давлении углерод начинал кристаллизоваться и получались алмазы. Магма застыла, и получились трубки горной породы — кимберлита — с включениями алмазов. Они и у нас на Урале были, такие трубки. Только горы наши старые разрушились, а вместе с ними разрушились и кимберлитовые трубки, образовались россыпи алмазов. Вот в Якутии — там много кимберлитовых трубок.

— А если нарочно создать температуру и давление?

— Ого, куда ты метишь! — воскликнул, рассмеявшись, Верес. — Можно делать искусственные алмазы, да, можно… Только об этом рассказывать надо долго. Ведь это целая история… Эге, да мы приближаемся к водоразделу. Смотрите во все глаза — скоро мы будем на вершине Уральского хребта!

Поезд промчался по мосту над небольшой речушкой. Миновали станцию Усть-Тискос. После этого дорога пошла в гору еще круче. Мелькали, стремительно убегая назад, кусты и каменные придорожные осыпи. Порой путь проходил по краю отвесного обрыва, порой — по глубокой выемке, и тогда мимо окон вагона быстро проносились глыбы серого камня.

Еще раз остановился поезд. Это была станция Европейская. Молоденькая девушка в красной фуражке — дежурный по станции. Вот она подняла кв, ерху флажок, тотчас раздался гудок электровозу, и поезд снова пошел, оставил маленькую чистенькую станцию позади.

Заметно похолодало. Павлик смотрел на расстилавшееся слева море темно-зеленой тайги, и ему становилось немного не по себе перед этими бескрайними дикими просторами. Верес тоже молчал.

— Однако нам пора собираться, — вдруг проговорил он, словно очнувшись.

Поезд остановился ровно на одну минуту. Едва Верес и мальчики соскочили с подножки, вагоны снова тронулись.

Здесь чувствовалась высота — дул сильный ветер. По обеим сторонам железнодорожного полотна стояли ажурные белые вышки, на каждой из них было написано «Европа — Азия». Немного в стороне находился маленький красный домик путевого сторожа. Одна его половина расположилась в Европе, другая — в Азии.

— В эту сторону вся вода в конечном счете стекает в Каспийское море, — заговорил Верес, показывая трубкой направо, — а с этой стороны вся вода течет к сибирским рекам и дальше — в Северный Ледовитый океан… Водораздел! Смотрите и запоминайте — мы на водоразделе. Мы на границе Европы и Азии, двух частей света.

Верес, очевидно, бывал здесь не один раз. Он уверенно разыскал тропинку и пошел по ней, попыхивая трубкой. Мальчики зашагали следом, на ходу подтягивая рюкзаки.

Так они шли долго. Павлик почувствовал усталость. Но попросить Вереса сделать привал стеснялся. Зуфар тоже шел уныло. Вначале он насвистывал сквозь зубы простенькую татарскую мелодию. Он здорово умел насвистывать. А теперь замолчал и приуныл. А Верес и не думал останавливаться, шагал и шагал, словно усталость ему была неведома.

Лес стал редеть. Они выходили на опушку. Верес осторожно продвигался вперед, раздвигая руками кустарники. Ребята тоже насторожились. Еще десяток шагов. И вот перёд ними открылась изумительная по красоте картина. Они стояли над крутым обрывом, уходящим далеко вниз тремя гигантскими уступами. И видно было отсюда, с этой огромной высоты, на десятки километров вокруг.

Внизу расстилалась необъятная долина, ее склоны были изрезаны суходолами и каменными россыпями. Вокруг зеленела тайга.

— Сейчас мы сориентируемся, — сказал Верес. — Пожалуй, мы пройдем долиной реки Светлой, с нее перейдем на Вертинку, а оттуда прямиком пересечем тайгу и доберемся до озера Чер… Мне кажется, Павло, что свой камешек ты нашел именно там, на этом озере. Оно лежит как раз в долине бывшей древней реки. Вон, смотрите, — блестит ленточка. Это Светлая. Туда мы и направимся.

В тот день они не успели дойти до Вертинки. Мальчики очень устали. И когда вышли на Светлую, Верес наконец заметил, что мальчики приуныли.

— Устали, орлы? — спросил он.

— Да нет, — неуверенно протянул Павлик.

Верес захохотал.

— Нет, нет… А вид у вас, как у вареных рыб. Ну, ладно… Будем искать ночлег. Не возражаете, если мы переночуем у лесных людей?

Мальчики не стали расспрашивать, кто такие лесные люди. Лишь бы отдохнуть.

Лесными людьми оказались разведчики-геологи. Они жили в маленьком домике. Вблизи была буровая вышка. Круглые сутки крутился бур, а разведчики дежурили у него по очереди.

Неоштукатуренные стены домика вкусно пахли пихтовой смолой.

Геологи хорошо знали Вереса и обрадовались ему, как дорогому гостю.

— Ну, как обстоят дела? — спросил Верес начальника разведочной партии, молодого паренька.

— Неплохо. Мрамор нашли. Хороший — розовый, мелкозернистый. Получше уфалейского будет. Приблизительно прикинуть — запас его здесь миллиона два кубометров.

— Миллиона два? Порядочно, — одобрительно покачал головой Верес.

Геологи радушно показали Вересу и мальчикам свое хозяйство — буровую вышку, электростанцию, баню и даже огород, в котором росли лук и картошка. Потом стали осматривать керны — цилиндрические куски горных пород, добытые с больших глубин. Бур похож на трубу. Когда он, вращаясь, вгрызается в землю, внутри него остается столбик грунта. Этот столбик и называют керном. Его поднимают наверх. И по нему можно видеть, какие породы и на какой глубине залегают. Разведчики бурят скважины в разных местах, отовсюду достают керны и по ним узнают, где что лежит под землей.

— Медленно бурим, — пожаловался начальник партии. — Приходится экономить алмазные буры. А простыми что сделаешь? Скоблит, скоблит, а вглубь не идет — породы крепкие. Когда вы, алмазники, будете давать нам столько настоящих буров, сколько нам надо?

— Уповаем на Якутию, — попробовал отшутиться Верес, но шутка получилась невеселая.

— Вот единственный наш алмазный бур, — начальник разведки показал на коротенькую массивную трубу с резьбой на одном конце и четырьмя разрезами на другом. — Бережем его, как свой глаз. Сработается он — тогда закуривай… Да мы еще счастливцы, нам нынче новый дали.

Павлик с интересом рассматривал алмазный бур. Это была массивная стальная трубка с ровными краями. И только на торце ее по наружным и внутренним кромкам было прочно вделано восемь совсем маленьких алмазиков. Когда бур навинчивали на конец длинной трубы и начинали вращать, алмазики прорезали в грунте два кольца, и вся труба уходила в глубь земли. Попадись на пути хоть какой крепкий камень — алмазики все равно прорежут его.

Мальчики умылись холодной ключевой водой, которую притащили в ведре из ключа на берегу Светлой, и легли спать. Уже засыпая, Павлик слышал негромкий и неторопливый разговор Вереса и начальника партии.

— Они, видишь, то ли у озера Чер, то ли на Вертинке нашли алмаз в шесть каратов, — говорил Верес.

— Вон оно что!..

Мальчикам понравилось у буровиков-разведчиков, они казались Павлику и Зуфару людьми необыкновенными. Позже ребята побывали еще во многих разведочных партиях — ведь их буровые вышки повсюду встречаются в лесах Урала. И везде эти люди были одинаково приветливы. Только каждый из них искал свое. Вблизи поселка Сараны разведчики работали, чтобы определить запасы хромитовой руды, у поселка Половинка они показывали мальчикам керны каменного угля, а в одном месте разведчики усердно бурили землю в поисках… воды. Там намечено было построить большой цементный завод. А коль будет завод — будет и город, понадобится вода. Пока там не было ни завода, ни города, а они уже искали воду. Павлик завидовал этим интересным лесным людям. Он вообще многим завидовал. Ему хотелось быть таким, как инженер Верес, чтобы побывать в разных странах, или как Григорий Озеров, чтобы управлять могучим монитором, или даже таким, как Гафитулла-абый, чтобы брать пинцетом алмазы с ленты и складывать их в кассу. Интересная шла кругом жизнь, и Павлик еще не решил, кем он станет, когда вырастет. Хотелось быть одновременно всюду.

Понемногу втянулись в походную жизнь. Шагалось легко и весело, не заливал глаза соленый пот, не натирали ноги портянки и не беспокоил спину рюкзак.

. — Тогда мы шли как раз этой тропинкой, — сказал Павлик, оглядевшись. — До озера уже недалеко.

Верес проворчал что-то вроде «добре» или «добро», но даже не оглянулся. Он был как железный, этот пожилой инженер, шагал и шагал без остановки.

Заискрилось впереди озеро, и потянуло прохладой. Мальчики ускорили шаг.

— Сначала купаться! — заговорил Зуфар.

Так и сделали. Вода в озере была, пожалуй, холодновата, но зато светлая-светлая. Плывешь и видишь все песчинки на дне.

— Давайте-ка сооружать палатку! — распорядился Верес. — Что-то закат сегодня мне не нравится.

Палатку поставили вблизи высокой ели. Ребята надумали еще построить под елью шалаш. Верес одобрил их затею, сказав, что им придется провести здесь не один день, и поэтому надо устраиваться капитально. А когда ребята сделали шалаш из зеленых пихтовых веток, то Вересу так понравилось в нем, что он перенес сюда все свои вещи.

Пока работали, смерилось. Мальчики развели у входа в шалаш небольшой костер и принялись кипятить чай. В шалаше стало по-домашнему уютно.

Верес попыхивал трубкой, задумчиво глядя на закипавший чайник.

— Увидели бы нас сейчас ребята — позавидовали бы, — заметил Павлик.

— Пожалуй, — отозвался Верес. — Иной парнишка живет в пыльном городе, глотает мороженое, шлепает подметками по асфальту, и ему невдомек, что на свете бывает вот такая прелесть. М-да… Далековато мы все-таки забрались. Отсюда на сорок верст кругом — ни души.

Павлик тоже подумал об этом и даже почувствовал легкое беспокойство.

— Красивое озеро, места хорошие, — вновь тихо заговорил Верес, — только бы жить тут людям. Ан нет. Ни дорог сюда, ни тропинок. Губит нас это бездорожье. Южный Урал — тот уже освоен. А наш, средний — сколько в нем еще неведомого, неизведанного. Для вас, впрочем, это даже лучше — будет что открывать. Не правда ли?

Павлик подумал, что это, пожалуй, действительно хорошо.

— А что мы завтра будем делать? — спросил Зуфар. Ему не терпелось.

— Проверим старые копани, осмотрим окрестности, — отозвался Верес. — Я пока только ознакомлюсь с характером пород. Если найду что-нибудь утешительное — сюда придут другие люди. Они проведут детальную разведку, промоют пробы и скажут, есть ли здесь россыпь.

— А если есть россыпь, и хорошая, тогда что?

— Тогда в скором времени весь прииск перебазируется сюда…

Зуфар не отозвался. Он лежал, подперев черную вихрастую голову кулаком, и смотрел на угасающий огонек костра. Наверное, он думал о том, что не захочется уезжать с берегов студеного Кинжая. И словно отвечая его мыслям, Верес сказал:

— А чем дурное место для поселка? Положим, реки здесь нет. Зато какое озеро! Конфетка! И дорогу сюда проложат, только бы нам найти здесь алмазы.

— Эге, да тут кто-то не на шутку старался, — ворчал Верес, осматривая полуразвалившиеся колодцы. — Но что здесь промышляли — золотишко или платину?

Шурфы были совсем старые. Некогда их облицовывали деревом. Но оно почти совсем сгнило. Неподалеку от шурфов Зуфар нашел проржавевший ковш и остатки какого-то странного сооружения из досок.

— Не иначе — золото здесь мыли старатели, — повторил Верес уже уверенно. — А место вполне подходящее для алмазов. Видите, какая котловина? И всюду галька, песок.

С утра они обследовали северный берег озера. А к полудню добрались до этих старых шурфов. Начинал накрапывать собиравшийся еще со вчерашнего вечера дождь, но уходить не хотелось.

— Забраться бы туда, — сказал Верес.

— Давайте, я полезу, — с готовностью отозвался Зуфар.

— Нет, братцы, тут я сам, — сказал Верес. — Старый шурф опасное дело… Уж лучше я сам.

Он опустил в шахту длинный шест, взял ковш, и стал осторожно спускаться вниз. На дне шахты стояла вода. Верес нагнулся над водой и стал водить ковшом. Вот ему удалось зачерпнуть со дна грунт, и он полез вверх, опираясь ногами на полусгнившие кольца сруба.

Пошли к озеру. Там Верес долго промывал грунт в ковше. Под конец в нем остались только мелкие гальки и песок.

— Хорошо, — сказал наконец инженер. — Алмазное место. Вот бы захватить отсюда целую машину этого песку. Промыли бы его на фабрике… Ну, а ты, Павло, не вспомнишь, где брал камни для коллекции?

Павлик помнил. Они шли тогда северным берегом, и там, возле большого валуна на песчаной косе, он брал камни.

Пришли на косу, вдававшуюся далеко в озеро. Здесь Верес тоже долго промывал и рассматривал песок, удовлетворенно хмыкая.

— Ну, идите, ребята, в шалаш, — сказал он. — Дождь не на шутку расходится. А я слазаю еще в одну шахту…

Но мальчики не захотели отставать.

Верес снова спустил в шахту шест.

— Тут камень навис! — сказал Павлик, показывая на большой валун, прилепившийся на краю шахты.

Верес встал на валун и попрыгал на нем. Камень даже не шелохнулся.

— Черт его сдвинет с места, — сказал Верес. — Ничего, крепко сидит… Дайте-ка мне лопатку!

Он спустился по шесту в колодец. Все дно затянуло липкой глиной. Верес стал быстро и сноровисто отбрасывать ее лопаткой, добираясь до гравия.

Мальчики стояли наверху, затаив дыхание. Слышно было только шуршание дождевых капель потраве да ритмичное пришлепывание лопатки.

Верес все подкапывал и подкапывал стенку. Уже стал вылетать из-под лопатки гравий, а инженер никак не мог остановиться.

— Дайте-ка мне ковш! — закричал он, выпрямляясь, и осекся. Стенки шахты стали медленно оседать. Верес ухватился за шест и стал изо всех сил карабкаться вверх. Но стены колодца рушились все быстрее, и скоро ноги Вереса прихватило со всех сторон осыпающейся землей. Павлик видел, как Верес сделал последнее страшное усилие, но руки его, перепачканные жидкой глиной, только скользнули по шесту. В это время тяжелый валун, лежавший до этого неподвижно на краю шахты, лениво пополз вниз. Казалось, камень совсем легонько коснулся инженера и сразу остановился. А Верес бессильно откинулся назад.

— Дядя Верес! — отчаянно закричал Павлик.

— Ничего, ничего, ребята, — задыхаясь, пробормотал геолог. — Сейчас… Экая незадача получилась…

Он попробовал шевельнуться и застонал от боли.

Павлик схватил другую лопатку — она валялась на мокрой траве. Он скатился по ставшему теперь пологим склону и принялся торопливо отгребать глину от геолога.

— Так, так, сынок, — прохрипел Верес, слабо улыбаясь. — Копай! Только вот камень проклятый приналег… Ты, Павло, копай лучше за спиной у меня. Если тут выкопаешь, камень еще придвинется… Совсем раздавит…

— Мы подпорку поставим! — воскликнул Зуфар.

Он убежал к шалашу, принес топорик и пустой рюкзак. Вырубили короткий крепкий шест и подперли им камень. После этого начали быстро копать. Землю складывали в рюкзак и выносили наверх. Верес лежал, закрыв глаза. Дышал он тяжело и хрипло, со лба, щек и подбородка катились крупные капли пота.

— Ничего… Не торопитесь особенно, хлопче, — проговорил тихо инженер. — Чтоб было споро, но силы разом не кончились…

Копать стал Зуфар. Быстро стемнело. Пришлось разжечь наверху костер. Тогда тьма отступила, и копать стало веселее. Когда начало рассветать, у Вереса в земле оставались только ноги до колен.

Дождь к утру совсем перестал. На посветлевшем востоке стала видна яркая звездочка — Венера.

— Дайте-ка, попробую дернуться, — сказал тихо Верес. — Только вы пока идите наверх… Мало ли что…

Он сильно откинулся назад, побледнел, стиснул зубы. Вдруг одна нога — босая, белая — оказалась свободной. Верес уперся этой ногой в камень, напрягся. Его поза как-то внезапно изменилась: Верес лежал теперь на боку, а из уголка рта текла слабая струйка крови.

Мальчики вынесли его наверх.

Взошло, наконец, солнце. Геолог смотрел на него и улыбался, словно видел впервые.

— Босой я теперь, — прохрипел он. — Сапоги-то… Захоронены…

— Мы их откопаем, — пообещал Зуфар.

— Не смейте больше туда лазить, — заволновался Верес. — Довольно с нас!

Надо было перетащить пострадавшего в шалаш. Ребята приспособили для этого плащ — положили на него геолога и потащили по мягкому песку. Они уложили Вереса в шалаше и развели костер.

И только теперь мальчики поняли, в какое положение они попали. Еды оставалось на несколько дней. Вереса они не могли нести на себе — не хватило бы сил, да и сам он, наверное, не перенес бы такой дороги. А до людей — ближе всего к ним была та буровая, на которой они ночевали — сорок километров.

Верес стонал. Днем у него начался жар, и он впал в тяжелое полубредовое забытье.

— Что будем делать? — тихо спросил Павлик.

— Не знаю, — ответил Зуфар и поворошил костер, хотя огонь и без того горел хорошо.

— У него ноги целы. Ему только грудь сильно помяло…

— Да, грудь сильно помяло, — словно эхо, отозвался Зуфар.

ВСЕ МОЖЕТ БЫТЬ

Ровно и спокойно текла жизнь на прииске. По утрам спешили на фабрику и в карьер рабочие. На улицах играли мальчики и девочки. Целыми днями слонялся у чайной пьяница Митька-голыш.

Управляющий в это утро пришел на работу в дурном настроении. Они сам не мог понять, что его так беспокоит. Разве то, что дела на прииске шли неважно? Приезжали из города, из треста. Предупредили, что план надо выполнить во что бы то ни стало. А как его выполнишь, если алмазы не идут, да и баста?

За дверью послышалось постукивание палки. Дверь открылась, и в кабинет вошел рентгенолог Гафитулла Мингалеев. Он поставил палку в угол и присел на краешек дивана.

— Однако плохо дело! — заговорил он без предисловий. — Где мои малайки? Верес где? Девять дней прошло. Они говорили — будут ходить только неделю… Беда, наверное! Тайга не шутит.

— Девять дней, девять дней, — машинально повторил управляющий. — Тоже жду, когда вернутся! А их все нет… А может быть, — он с надеждой глянул на Гафитуллу, — они просто задержались? Нашли что-нибудь интересное… С Вересом это может случиться. Увлекающийся человек.

— Все равно надо искать, — упрямо повторил Гафитулла. — Мне старуха покоя не дает. И мое сердце не спокойно.

— Ну, хорошо, Мингалеев, — примирительно сказал управляющий. — Будем искать.

Успокоенный Гафитулла ушел. Но скоро в дверь опять постучали. Вошел мониторщик Григорий Озеров. Он остановился у порога и заговорил, теребя в руках кепку:

— Слышал я, что пойдут ребятишек разыскивать. Нельзя ли мне в ту команду записаться? За монитор не беспокойтесь — у меня помощник хорошо научился с ним управляться.

— Да еще никакой команды нет! — ответил управляющий.

— Как это нет? — удивился Озеров. — А на прииске уже вовсю говорят об этом…

«Да, народ сам беспокоится», — подумал управляющий. А вслух сказал:

— Хорошо, будет комплектоваться команда, — зачислим вас. — Потом управляющий позвонил в город и попросил прислать вертолет. На ответные расспросы он коротко бросил в телефонную трубкуз «Несчастье!»

Вертолет прибыл под вечер и тотчас полетел в тайгу. Вернулся он уже в полной темноте. Пилот, тотсамый молодой парень, который когда-то привез ствол монитора в карьер, доложил, что ни огней, ни дыма, ни людей не видел, хотя несколько раз пролетел до водораздела и обратно.

Утром вертолет снова отправился на поиски. Одновременно из поселка по направлению к Вертинке вышла группа молодых рабочих.

Над прииском нависла тревога.

Управляющий нервничал и несколько раз без всяких причин накричал на секретаршу.

Гафитулла каждое утро ворчал, словно виновата была в беде тетушка Савдана. Тетушка же сердито ставила на стол тарелки и горшки, а сама не садилась за стол. Да и Гафитулла ел в эти дни неохотно, словно выполнял надоевшие обязанности.

Жить все-таки было можно. Только Верес поправлялся очень медленно. Жар у него прошел, но он еще не мог вставать и очень плохо ел.

Сухари вышли. Была крупа, но мальчики не притрагивались к ней. Они варили из крупы бульон, покрепче солили его и поили Вереса. Другую пищу он есть не мог совсем — его тошнило.

Сами мальчики кормились рыбой. Однажды Павлик подошел к берегу и долго смотрел на легкие волны, игравшие под утренним ветерком. У самого берега над водой вилась мошкара. И вот здесь, почти у самых ног Павлика, вдруг раздался шлепок, по воде пошли круги. «Рыба!» — догадался он. В мешке у Вереса нашлись крючки и лески.

Первого окуня Павлик вытащил такого здорового, что пришлось его стукнуть камнем по голове, иначе он вырывался из рук. Ни разу в жизни Павлик не рыбачил так удачно, как здесь. Рыба брала сразу — только успевай вытаскивать. Видно, ее здесь никто не тревожил до этого.

Вечером в тот день на ужин была уха. Даже Верес приподнялся с постели и поел свежей рыбы с удовольствием.

— Только вы того… Помногу-то не ловите, — заговорил он, вытирая губы. — Видите, сколько ее наворотили — за неделю не съесть…

— Был бы хлеб, так съели, — сказал Зуфар.

Все трое тосковали о хлебе. Рыба скоро надоела.

— Ну, хлопцы, долго ждать, когда я окрепну, — заговорил однажды Верес. — Может быть, вы найдете дорогу до буровой, а? Оставили бы мне рыбы, дров. Там, конечно, беспокоятся, разыскивают нас. А на буровой есть рация, сообщат.

— Нет, — решительно запротестовал Зуфар. — Если бы вы могли вставать, тогда бы мы пошли. А так будем вместе дожидаться. Или лучше, я пойду один, а Павлик останется с вами.

— Сорок верст ведь, Зуфар! Тайгой! Один ты не пройдешь. Мало ли что случится в пути? Как тогда без товарища? Ногу сломал — пропадешь. Да что сломал! Просто вывихнешь, и то погибнешь… Нет, нет…

— Тогда будем ждать здесь, — решительно сказал Зуфар.

Верес теперь уже мог сидеть. Он каждое утро доставал из мешка бритву и тщательно брился.

Однажды он скомандовал:

— Марш на озеро! Снимайте одежонку, постирайте, сами помойтесь. А то придут за нами — стыдно будет.

Мальчики постирали рубашки, брюки, куртки, вымылись сами. Потом они развесили мокрую одежду по кустам и принялись плясать на берегу, как дикари, голые и загорелые. Но скоро они снова присмирели и задумались.

Верес видел, что мальчики задумываются все чаще и чаще. Он старался развлечь их, много рассказывал.

— Золото, — начинал Верес разговор, — находить и добывать сравнительно просто. Гораздо проще, чем алмазы. Покопался, скажем, старатель до обеда в шурфе, достал пару тачек земли. После обеда промыл ее, вот грамм-другой золота у него и есть. Алмаз так просто не добудешь. Тут, брат, надо попотеть. Недаром алмаз в стократ дороже золота ценится.

— А вам приходилось добывать золото?

— Приходилось, — с готовностью отвечал Верес. — Я ведь родился в семье старателя. Мне было всего семь лет, а я уже добывал это растреклятое золото. Мы жили под Невьянском — есть такой старинный городок на Урале. И была у нас небольшая золотоносная делянка. Я в те годы почти не вылезал из дудки, копал там землю. Дудка — это такая круглая очень узкая шахта, колодец. Ее нарочно делают узкой, чтобы не укреплять стенки деревом. У меня отец умер прямо в дудке…

— Как умер? — переспросил Зуфар.

— Умер как? — отозвался Верес. — Запился. Он нашел большой самородок. А был такой обычай: если старатель находил большой самородок, то не вылезал из шахты до тех пор, пока жена и родные не опускали ему в шахту четверть водки. Вот так и отцу мы с матерью тогда опустили на веревке в шахту бутыль вина. Он выкинул самородок, чтобы мы могли им полюбоваться, а сам стал пить. Самородок был полуфунтовый. Пока мы охали да ахали над ним, отец в шахте выпил чуть не всю бутыль разом и умер… Дикие тогда были времена, темные, даже вспоминать страшно.

В другой раз Верес рассказывал, как работал на строительстве Туркестано-Сибирской железнодорожной магистрали, потом еще много рассказывал о том, что приходилось ему видеть на алмазных копях в Африке, где хозяйничает «Даймонд Корпорэйшен».

В один из вечеров Верес самостоятельно выбрался из шалаша. Он сел на помятую траву, закашлялся. Закат в тот день был огненно-рыжий. Дул слабый теплый ветер. Бесновалась мошкара — мелкий гнус вился в воздухе густыми стаями, забирался за ворот, попадал с воздухом в ноздри.

Павлик и Зуфар тоже вышли из шалаша, но гнус скоро загнал их обратно. В шалаше комарья и мошкары было меньше, их не пускал костер. Верес тоже собирался вернуться в шалаш. Но в это время он услышал стрекот моторов вертолета.

— Ребята! — закричал он. — Нас ищут!

Мальчики выбежали из шалаша. Уже наступила темнота, в небе ничего нельзя было увидеть. Звук моторов быстро удалился и замер.

— Эх мы, разини! — выругался Верес. — У нас даже костра нет на поляне. Как нас летчик заметит?

Принялись быстро собирать хворост. Навалили его большую кучу. Не успели зажечь, как снова раздался стрекот, и вертолет прошел прямо над ними — они даже различили его черную тень.

Все трое еще долго не спали. Ярко пылал костер. Ветер пригнал тучи, стало совсем темно, начал накрапывать мелкий надоедливый дождь.

— Ну, придется нам еще позагорать в шалаше, — невесело сказал инженер. — В такую погоду нас не найдут… Эх, маломальскую бы рацию!

Они долго сидели в шалаше у огонька. Все разволновались, и сон не шел. Верес видел, как приуныли мальчики. Он неожиданно рассмеялся:

— Повесили носы, да? Напрасно! Бьюсь об заклад, что не завтра, так послезавтра мы будем дома. А сейчас, чтобы не скучать, я вам расскажу о веществах, которые прочней и тверже алмаза…

— Вы, вероятно, слышали о прославленной дамасской стали, — так издалека начал свой рассказ инженер. — Ее делали народные мастера-умельцы сотни лет назад. Саблю из такой стали можно было согнуть в кольцо, и она не ломалась. Ее можно было наточить так, что она разрубала брошенный в воздух легкий газовый платок. И в то же время эта сталь была чрезвычайно тверда — ею можно было рубить любую другую сталь, как рубят топором дрова. А потом… Потом секрет изготовления булатной стали был утерян. И долгие годы человечество не знало, как делать эту сталь, хотя наука и техника шагали вперед семимильными шагами. В чем же дело? А в том, что открытие иногда приходит случайно, вслепую. Такое открытие принадлежит человечеству лишь наполовину. Так и булат принадлежал людям лишь наполовину. Когда секрет дамасской стали был утерян, человечество долго не могло его вернуть себе. И только в более позднее время люди, здесь, у нас на Урале, снова изготовили булат, на этот раз уже на научной основе, и булат стал принадлежать человеку полностью… Так же обстояло дело и с первыми искусственными алмазами.

Верес задумался. Потом он рассказал мальчикам об удивительных древних храмах Востока. Там стены были построены так, что можно было даже очень тихий шепот слышать в другом конце храма, за сотни метров от говорящего. Стены, многократно отражая звуки, усиливали их. С тех пор прошло много столетий, но ни один зодчий не смог больше построить таких стен. Секрет древних строителей был навечно утрачен.

Незаметно Верес перешел к рассказу об английском физике. Этот человек, английский физик Ген-ней, многим удивлял своих соотечественников. Он мало считался со светскими условностями, одевался небрежно и редко выходил из своей лаборатории. Если ему приходила в голову какая-нибудь идея, то он не мог больше думать ни о чем, кроме нее. Он был чрезвычайно настойчив в своих исканиях. Если опыт не удавался, повторял его сотни раз в разных вариациях.

И вот однажды он подумал, нельзя ли простой уголь перевести в алмаз искусственным путем. Если нагревать без доступа воздуха алмаз, то он перекристаллизуется и превратится в графит — тот самый графит, который вставлен в школьные карандаши. А если нагревать графит — он переходит в уголь, в простую сажу. Генней задумал повернуть этот процесс в обратную сторону: из угля сделать графит, а из графита — алмаз.

В 1880 году он проделал один за другим восемьдесят опытов. У Геннея была толстая стальная труба, вроде обрубка ствола артиллерийского орудия. Труба прочно завинчивалась с обеих сторон массивными крышками. Он набивал трубу различными веществами, содержащими углерод, завинчивал ее и клал в огонь. Когда труба нагревалась докрасна, в ней возникало большое давление газов. Получалось подобие того, что происходило когда-то в кимберлитовых трубках, в природе.

Этот опыт был чрезвычайно опасен, так как труба в огне представляла собой настоящую бомбу. Если бы она лопнула, то получился бы такой взрыв, что от лаборатории и ее хозяина ничего бы не осталось. Но Генней, как истинный ученый, пренебрегал опасностью. Он понимал, что если ему удастся сделать искусственные алмазы, то он окажет человечеству неоценимую услугу.

В трех из восьмидесяти опытов ему удалось достигнуть успеха. Генней получил мелкие желтоватые кристаллики.

Ювелиры признали, что эти кристаллики являются алмазами. И если вам, ребята, когда-либо придется побывать в Британском музее, то вы сможете посмотреть там «искусственные алмазы Геннея».

Английский физик оставил после себя точное описание своих опытов, которые были удачными. Он начинял трубу составом, в котором было 90 процентов легких углеводов, 10 процентов костяного масла и немного металла лития. Трубу он нагревал до темно-красного каления и держал так в течение четырнадцати часов.

Генней умер. После него десятки ученых разных стран повторяли его опыты. Но ни одному из них искусственные алмазы получить не удалось. Секрет искусственных алмазов так и не был открыт. Гвинею удалось получить алмазы. Но он не смог дать научного обоснования своего опыта. Его открытие поэтому не принадлежало человечеству полностью.

Прошло больше полстолетия. И только тогда ученым удалось разгадать секрет искусственного алмаза. Это случилось после того, когда люди научились получать высокие давления и возникла новая наука — физика высоких давлений. Ученый О. И. Лейпуданский и другие советские физики разработали научную теорию превращения графита в алмаз. Много лет было истрачено на строительство аппаратуры, способной создавать давление в сотни тысяч атмосфер. Когда аппаратура была построена, физики поместили в нее состав, содержащий углерод, подняли давление. В течение многих часов в камере при таком страшном давлении держали температуру в тысячи градусов. В результате первых опытов были получены мелкие кристаллики алмазов. При этом оказалось, что искусственные алмазы почти в полтора раза тверже и прочнее, чем природные. Так фокус Геннея перестал быть фокусом — люди научились получать искусственные алмазы по своему желанию.

И не это главное. Главное то, что, идя по следам Геннея, стремясь получить искусственные алмазы, физики создали технику высоких давлений, которая способна творить чудеса. Теперь алмаз — уже не самое твердое вещество. Благодаря физике высоких давлений получили соединение бора с азотом — боразон. Он тверже алмаза. Было получено и еще одно вещество, которое тверже алмаза, — черный фосфор…

— Придет время, когда люди будут сами изготавливать сверхтвердые вещества в том количестве, какое им необходимо, — заключил Верес. — А это — большое дело, очень большое! Ведь если бы, скажем, поставить в моторе автомобиля все подшипники из алмаза или боразона, то такой мотор мог бы работать без ремонта десятки, а то и сотни лет. И это будет! Ход прогресса человечества говорит о том, что сила ума человека беспредельна.

— И тогда не надо будет искать алмазы в земле? — спросил задумчиво Павлик.

— Вероятно, — подумав, ответил Верес. — Но пока… Пока алмазы нужны буровикам, машиностроителям. И мы их должны искать и находить.

Мальчики еще крепко спал, а Верес уже давно проснулся и лежал в полумраке шалаша с открытыми глазами. Сильно болела грудь.

Потихоньку, чтобы не разбудить ребят, инженер выбрался из шалаша, поджег кучу хвороста, припасенную с вечера, и пристроил над огнем котелок с водой, чтобы наварить ухи. И вдруг он услышал далеко в лесу голоса. Верес не мог кричать. Он только подложил в костер побольше сырого хворосту, и дым густым столбом поднялся высоко к светлому небу.

— Сюда! Здесь они! — послышались голоса.

К озеру вышли люди. Впереди спешил, быстро переставляя длинные ноги, мониторщик Григорий Озеров. За ним шли несколько молодых рабочих с фабрики и карьера.

Верее неподвижно сидел на земле.

— Ну, здравствуйте! — закричал издали Григорий. — Задали вы нам заботы… Что такое случилось?

Он осекся, увидев, что инженер не может встать и бледен, как бумага.

— А-а… а мальчики? А Павлик? — испуганно спросил Григорий, останавливаясь.

Верее только слабо взмахнул рукой, показывая на шалаш.

Уха доваривалась. Теперь мальчики сидели у костра, а ранние гости, утомленные ночным переходом под дождем, спали в шалаше. Из них только Григорий не лег спать. Он сидел у костра, разговаривал с Вересом и не сводил глаз с Павлика.

Верее долго и обстоятельно расспрашивал, как обстоят дела на прииске. Григорий отвечал, что добыча по-прежнему идет из рук вон плохо.

— Ты бы мне помог, Григорий Петрович, — попросил Верес. — Старательское дело ты знаешь. Взял бы шлихи с самого дна озера. Толька копии поглубже. Ковшик есть…

Павлик повел Григория к тому месту, где он обычно ловил рыбу.

— Ну и красота же здесь! — изумился Григорий, глядя на просыпающееся лазурное озеро^ — Я тебе скажу — редкая красота…

Павлик и сам видел, что здесь красиво. И ему нравилось быть рядом с Григорием, добродушным и славным.

Вертолет появился во второй половине дня. Летчик увидел дым костра и приземлился неподалеку от шалаша. Как раз к этому времени небо, очистилось от туч, пригрело солнце. Григорий торопливо укладывал в мешки пробы песка и гравия.

Когда к шалашу подошли мальчики, пилот улыбнулся им. Потом он стал писать записки на листочках плотной бумаги и велел Павлику закладывать их в вымпелы — небольшие ярко-красные флажки с длинными древками. В древках были выдолблены углубления, как в школьных пеналах, и они крепко закрывались крышками.

— Вас еще ищут несколько отрядов, — пояснил летчик. — Чтобы они напрасно не ходили, мы бросим им эти записки. Пусть возвращаются домой.

Наконец, все было готово. Вереса уложили в машине, постелив ему помягче. Машина стремительно начала подниматься над светлым озером. Григорий Озеров и Павлик устроились у окна.

Павлик легко узнал извилистую долину реки Светлой и даже увидел у самого горизонта буровую вышку и домик, в котором жили интересные лесные люди. Потом вышка исчезла. Под вертолетом теперь была скалистая долина реки Вертинки.

Вдруг машина стала снижаться. Пилот обернулся и выразительно указал вниз. Павлик скоро различил людей — они шли берегом Вертинки, растянувшись в цепочку. Летчик бросил вымпел. Павлик сначала видел, как падал красный флажок, но вскоре потерял его. Летчик еще два раза снижался и два раза сбрасывал вымпелы.

Но вот вертолет остановился и повис над поселком Алмазным. Павлик не заметил ни подвесного моста, ни домиков, ни сверкающей ленты Кинжая. Он видел только, что у конторы прииска, куда опускался вертолет, собралась толпа. Он сначала не понял, что случилось. Но лотом догадался, что это встречают их, ждут их, и ему вдруг захотелось заплакать.

ДОРОГА

Верес все лежал в больнице. Врач говорил мальчикам, что инженер скоро поправится, но выписывать из больницы его не собирался.

В последнее время Павлик часто бывал в алмазном карьере у мониторщика Озерова. Иногда вместе с ним отправлялся и Зуфар.

Но сегодня Зуфар ушел в лес за малиной для Вереса. Павлик послонялся было по двору, а потом по привычке отправился в карьер, к Озерову. Проходя обрывистым берегом Кинжая, он увидел Митьку-голышаг сидевшего на корточках у самой воды. Заметив, что Павлик остановился, Митька поднялся и пошел к нему.

— Гуляешь? — спросил он, сплевывая сквозь зубы далеко в сторону. — Повезло вам… А напрасно вы тогда не согласились расколоть камень.

— Ты что, алмазы искал? — спросил Павлик. Он едва удерживался от смеха, потому что видел: Митька прячет за спиной осколок корундового круга. — Напрасно ты…

— Да, не нашел пока, — вздохнув, сознался Митька. — Все лето ищу, и ничего… А как ты думаешь, если бы я нашел алмаз, управляющий выдал бы мне награду?

— Не знаю…

— А-а… Все равно прииск завтра-послезавтра закроют! Будем переезжать на это ваше озеро. Фабрику всю на слом, а на озере поставят драгу. Ей, говорят, в пять раз выгоднее алмазы мыть. Это я подслушал, когда инженеры разговаривали в чайной.

Павлик ничего не ответил и пошел дальше. Он и сам знал, что придется скоро уезжать.

Гафитулла почти каждый вечер приходил с работы хмурый и неразговорчивый. Раз Гафитулла вечером молчит и делает вид, что читает газету, значит, он за всю смену не снял с ленты ни одного карата. За последний месяц Павлик помнил только один случай, когда абый пришел с работы веселый. Он рассказал тогда, что сделали пробный разрез восточной стены карьера, промыли сотню тонн грунта и нашли несколько крупных алмазов. За одну смену выполнили план двух месяцев — такая была большая удача. Но радость была короткой: с этого разреза не взяли больше ни одного алмаза. Удача оказалась случайной.

Озеров сидел и курил, а его мощный монитор стоял тихий и безмолвный. Увидев Павлика, Григорий улыбнулся.

— Буду работать бульдозеристом, прокладывать дорогу к твоему озеру Чер, — сообщил он. — Воротилась вчера оттуда экспедиция. Говорят, что можно работать на озере драгой. Вереса обрадовали…

Григорий замолчал и стал теребить вихор волос на лбу. Павлик тоже молчал. Они привыкли сидеть так рядом молча, и обоим это нравилось.

Издалека донесся приглушенный гул. Григорий встал и прислушался.

— Ого! Машины идут, — быстро заговорил он, хватая Павлика за плечо. — Айда в поселок!

По дороге, что вела в поселок со станции, подходили один за другим тяжелые самосвалы. На капоте у каждой маленькие лобастые фигурки зубров. Машины спускались к реке, переезжали Кинжай вброд. Оглушительно ревя моторами, они медленно поднимались по крутой дороге к поселку, похожие на чудовищных зверей. Одна, другая, третья… Машины все подходили и подходили.

Навстречу сначала выбежали ребятишки. Потом стали подходить взрослые. Шоферы поставили могучие машины в ряд, загородили всю улицу. Это были молодые стройные люди, подтянутые и молчаливые. Они собрались вместе и пошли к конторе прииска.

— Ну, эти молодцы горы свернут, — сказал Григорий. — Они гравий будут возить на дорогу. А я завтра на бульдозер сяду. Слышь-ка, Павло, не сходишь ли ты со мной в одно место?

Григорий привел Павлика в промтоварный магазин. Он долго смотрел на полки, соображая что-то, потом решительно потребовал костюм. Это был хороший светлый костюм, и Павлику он пришелся как раз по плечу. Было неудобно принимать такой подарок, но у Озерова было умоляющее лицо, Павлик не решался отказаться, взял тугой сверток и стал торопливо прощаться.

С этого дня жизнь в поселке изменилась. Прииск замер. И Гафитулла не ходил теперь на дежурство. Решили в самый короткий срок перебраться к озеру Чер, чтобы еще этой осенью добыть там первые алмазы, а с будущей весны сразу давать полную добычу. Григорий пояснил Павлику, что обычно на переход с одного месторождения на другое требуется, по крайней мере, год. Но сейчас очень нужны алмазы для промышленности, и поэтому руководству прииска дали хорошую помощь, чтобы можно было за два месяца построить дорогу к озеру Чер и поставить на озере драгу, а потом перевезти и дома поселка к озеру.

Павлик стал все чаще и чаще бывать в лесу с Григорием, у его бульдозера. Обычно все бульдозеристы оставляли ночью машины на трассе, а сами отправлялись в поселок. Но Григорий любил лес. Ночи стояли еще не холодные, и провести вечер у костра было приятно. А еще приятней завернуться в плащ и заснуть под посвист ночных птиц.

Трасса уходила все дальше. В авангарде бульдозеристы разравнивали землю. Потом канавокопатель прорезал кюветы. После этого МАЗы один за другим сыпали гравий, и другие бульдозеры разравнивали его. Получалась широкая дорога, такая, что по ней могли идти рядом три-четыре автомобиля.

Однажды Григорий долго ждал Павлика. Уже давно окончен рабочий день, уже догорал костер. Даже ужин казался Григорию не вкусным без Павлика. Он неохотно доел борщ и потянулся за плащом, собираясь спать. В лесу было пусто и неприветливо. Только огонь костра очерчивал светлый круг, а дальше темень вставала стеной. В это время на трассе показался неяркий огонек. На велосипеде подъехал Павлик. Он соскочил с машины у самого костра.

— Что долго сегодня? — спросил Григорий, стараясь, чтобы голос его звучал как можно равнодушнее.

— Абый ругается, не пускает. И за костюм наругал, говорит, что не надо было брать, мы, дескать, не нищие…

— М-да… Невеселые дела, — задумчиво сказал Григорий, вороша догорающие головешки. — А он прав, пожалуй. Не надо было мне дарить тебе этот костюм. Ну, дело сделано, не переделывать же… В Казань надо ехать, Павло, да некогда.

Костер догорел. Григорий побросал головешки в канаву, смел в сторону и затоптал тлеющие угли. Затем на кострище настелили мягких пихтовых лапок.

— Ну, постель готова, — сказал Григорий. — Тепло, как на печке. До самого утра хватит тепла. Боюсь, прохладная будет сегодня ночь.

Они легли на «постель». Действительно, земля от костра нагрелась, и теперь тепло ощущалось сквозь толстую подстилку хвои. Укрывшись плащом, оба стали смотреть в темное ночное небо. Красивые звезды, напоминавшие свет алмаза под лучами Рентгена, образовывали почти правильный квадрат — на каждой стороне по три звезды. К одному углу квадрата пристроились еще три звездочки. Павлик давно приметил это созвездие, оно нравилось ему, но он не знал, как его называют.

— Это Орион, — пояснил Григорий. — Самое красивое созвездие в северных широтах… Только этот квадратик — еще не весь Орион. Над ним две звезды и под ним две — они тоже относятся к Ориону. Вверху справа желтую звезду видишь? Это «краснорожая» Бетельгейзе. Она, говорят, в тысячи раз больше нашего Солнца. Только вещество в ней редкое-редкое.

Павлику казалось, что нет на свете ничего, что бы не знал и не умел делать Григорий.

— А вы откуда знаете астрономию? — спросил он.

— В войну довелось в авиации служить. Штурманом. Так что звезды надо было знать все наперечет. Вон, прямо над нами синяя ВВега, а над Орионом, видишь, Альдебаран горит в созвездии Тельца. Или вот, пять ярких звезд над нами в круг встали — это созвездие называется Возничий…

Григорий уснул, а Павлик долго лежал с открытыми глазами. В низинах уже начинал скапливаться холодный ночной туман, белевший при неярком свете звезд.

— Эка крепко спишь! — будил его утром Григорий. — Я уже кашу сварил… Давай завтракать.

Павлик потянулся. Как это незаметно пролетела ночь? Солнце поднялось над лесом и высушило ночную росу на полянах. Павлик вскочил на ноги и побежал к оврагу, где под старыми корягами в вымоинах застоялась синеватая лесная вода. Умылся — и сонливость сразу прошла.

— Никак Зуфар катит, — сказал Григорий.

И верно, из-за поворота выскочил на велосипеде Зуфар.

— Абый сердится! — закричал он. — Говорит, пускай Павлик сейчас же едет домой.

— Поедет, поедет, — спокойно отозвался Григорий. — А сейчас давайте завтракать.

Зуфар достал сверток. Это тетушка Савдана прислала Павлику поесть. Чего только не было в этом свертке! Кусок холодного мяса, сыр, огурцы и, конечно же, прославленные лепешки. Добрая тетушка Савдана!

Только успели позавтракать, подошли первые маг шины. Рабочий день начался. И Зуфар остался, не поехал домой. Да разве можно было уехать?

Прокладывал дорогу тяжелый трактор, у которого впереди были приделаны крепкие стальные клыки. Он легко вырывал деревья с корнями и отбрасывал их в сторону.

— У-у, сильный! — восхищался Зуфар.

За этим трактором шел бульдозер Озерова. Его машина имела впереди широкий нож. Он сравнивал землю, и получалась широкая дорога. Попадет на пути косогор — Григорий срежет его, попадет овраг — засыплет.

Потом шел канавокопатель. После него оставались глубокие кюветы. А уж после канавокопателя подходили один за другим самосвалы, привозили гравий.

— Эгей, хлопцы! — закричал Зуфару и Павлику прораб, который руководил работами. — А ну-ка, не болтайтесь без дела, зажигайте кустарники!

Он был суматошный и крикливый, этот прораб. Его звали не по имени, а «Давайте, поторопимся». Он как-то сразу понравился мальчикам.

Они стали сбрасывать ветки и кустарники в кучу подожгли ее, и получился большой веселый костер. Но вскоре они устали таскать перепачканные в грязи, измятые гусеницами машин ветки.

— Знаешь что? — сказал Зуфар, останавливаясь. — Поедем в поселок, скажем всем школьникам, что надо помогать, правда?

Прорабу эта идея понравилась.

— Ничего, головы у вас варят, — сказал он Давайте, катите, да побыстрей.

Вверх и вниз, вверх и вниз, перевалами бежала новая дорога. Навстречу мальчикам шли и шли, поднимая белую пыль, тяжелые самосвалы, нагруженные гравием. Шоферы высовывались из окошек высоких кабин и что-то весело кричали. Не заходя домой, Павлик и Зуфар стали собирать школьников. Никто не отказывался. На трассу? Сейчас! И выходили с лопатами. Когда собрались у околицы, стали подходить старики. Узнавали, в чем дело, приносили лопаты и пристраивались. Павлик и Зуфар даже не ожидали, что соберется столько народу.

Отправлялись группами на попутных машинах. Прораб едва успевал расстанавливать людей по участкам. Одни стали равнять гравий на дороге, другие — подчищать кюветы, третьи — сжигать кустарник.

К вечеру из школы привезли палатки, походную кухню и постели: школьники решили не уходить с трассы. Что тут поделаешь? Павлик и в эту ночь не ночевал дома. И Зуфара тетушка Савдана в этот вечер тоже не дождалась.

Утром приехал встревоженный Гафитулла. Он долго смотрел на палаточный городок, увидел в стороне огонек и пошел к нему. Там у костра сидел Григорий. А под плащом крепко спали Павлик и Зуфар.

— Однако ты рано встаешь, приятель, — сказал Гафитулла.

— Мотор надо отрегулировать. Вот и поднялся пораньше. А утро какое!

Над долиной клубился редкий туман, и видно было далеко.

Солнце еще не взошло, но, небо на востоке уже пылало багряным жаром. В этом багрянце купалась большая утренняя звезда.

— Однако, ты переманил малаек к себе, — осторожно начал разговор Гафитулла.

Он помолчал, поворошил угли в костре.

— Зачем даришь Павлику костюм? Разве ты уже был в Казани? Разве ты точно знаешь, что он — сын тебе?

Григорий виновато улыбнулся и наклонил голову. Сказать ему было нечего.

— Мне пора…

Гафитулла не стал его задерживать.

Оглушительный гул мотора нарушил тишину. Мальчики проснулись.

— Абый? — удивился Зуфар. — Ты тоже будешь работать с нами?

Старик растерянно ответил:

— Я? Да, да, тоже буду работать. Конечно, буду.

— Завтра за всеми нами приедет тетушка Савдана, — сказал Павлик, и все трое весело рассмеялись.

Каждый день лагерь приходилось переносить на три-четыре километра — так быстро продвигалась трасса, уходя все дальше от Алмазного к озеру Чер. Строители уже вышли в долину реки Светлой и прокладывали дорогу по берегу.

— До озера осталось только шесть километров, — сказал вечером Григорий.

— Надо сходить на озеро, посмотреть шалаш, — предложил Зуфар.

— Зачем так торопиться? — укоризненно покачал головой Гафитулла. — Надо спать и набираться сил. Работали еще два дня. Приезжал управляющий и просил поторопиться. Завтра-послезавтра прибудут со станции первые части плавучей алмазной фабрики — драги. Надо их как можно скорее доставить на озеро, чтобы начать сборку. А для этого нужна дорога.

После беседы с управляющим рабочие и школьники стали трудиться еще быстрее. Уже наступила темнота, а Григорий Озеров все не выключал мотор.

— Поднажмем! Теперь недалеко! — крикнул он другому бульдозеристу, и тот в ответ только кивнул головой.

Горрдок школьников шумел. Ребята отдыхали, жгли костры, ужинали, пели песни. Надо бы спать, да разве уснешь в такую ночь? Павлик и Зуфар пошли к трактору Озерова и забрались в кабину.

Григорий просчитался немного. Работы оказалось больше, чем он предполагал, и к озеру бульдозеристы вышли только на рассвете. Увлеченный работой, Григорий забыл о мальчиках, а когда посмотрел на них, не мог удержаться от улыбки. Павлик и Зуфар крепко спали. Когда трактор наклонялся влево, Павлик наваливался на Зуфара, когда трактор клонился вправо, на Павлика всем телом налегал Зуфар.

— Эка, умучились, — прошептал Григорий и направил машину к разлапистой ели, под которой стоял шалаш. Впереди синело в блеклом утреннем свете озеро Чер.

Работа была закончена. Григорий выключил мотор. Хотел разбудить мальчиков, чтобы шли в шалаш, и пожалел — уж очень сладко спали.

Прикрыв ребят плащом, он ушел к берегу озера и долго сидел там, любуясь.

Оно было необычайно красиво при раннем рассвете, это большое, спокойное, чистое озеро. Дальний берёг его сливался с утренним туманом, а ближе водная гладь светилась ровным ласковым блеском. Григорий долго сидел так, подперев голову натруженными за ночь ладонями. Из-за дымки тумана пробились первые багровые лучи солнца, и к голубому свету водной глади примешались розовые краски. Надо было отмыть руки от мазута, сполоснуть с себя рабочую пыль, но Григорию не хотелось нарушать безмятежное спокойствие утреннего озера, и он не шевелился.

— Мечтаете? — заговорил, подходя, оборванный грязный человек. — Разрешите присесть?

Григорий невольно отодвинулся.

— Присаживайтесь, — неуверенно пробормотал он. Ему было досадно, что этот человек помешал ему.

— Разрешите представиться, — наигранно весело заговорил снова человек, — Дмитрий Яковлевич, человек без определенных занятий, к тому же тоскующий…

Григорий вспомнил, что есть на прииске какой-то спившийся Митька-голыш. Но неужели…

— Что ж, Дмитрий Яковлевич, присаживайтесь, — как можно спокойнее ответил Григорий. — Что это вы пожаловали сюда в такую рань?

— Да как-то не сидится дома. Работают все, а я… ну, в стороне оказался, как отрезанный ломоть. На душе нехорошо.

Григорию казалось, что Он давно-давно знаком с этим человеком. Но где и когда видел его — он никак не мог вспомнить.

— А тебя по фамилии-то как?

— Голиков моя фамилия. Голиков, — с готовностью ответил собеседник. — Неужели не узнаете?

Григорий даже приподнялся с камня.

— Вот как нам привелось встретиться, Дмитрий Яковлевич, — удивленно сказал он.

Митька сконфузился. Он не знал, как вести теперь себя и стал сосредоточенно рассматривать носки своих разорванных брезентовых туфель и заплаты на коленях. Когда-то летали в одном экипаже. Озеров — штурманом, Голиков — стрелком-радистом…

Перед ним быстра промелькнула в памяти вся его непутевая жизнь за последние годы. Он — шофер автобуса. Сначала добросовестно раздавал пассажирам билеты, а потом просто стал брать деньги за проезд, оставляя билеты при себе. Появились лишние деньги, начал пить, бросил работу…

— Скажи-ка мне вот что, — с усилием заговорил Озеров. — Когда тебя ранило, и ты поехал домой, наказывал я тебе поискать мою семью — жену, сына…

— Так я искал! А как узнал все, так и решил, что не буду тебе писать ничего до конца войны, чтобы не расстраивать. Думаю, кончится война, тогда напишу… Убили ее… Эшелон бомбили…

— Так… А сын?

— Его не нашел. Только на след нападал. Показали мне старушку, которая, дескать, сдала малыша в детдом. А какой детдом — не помнит старая, не знает даже, в каком городе. Узнал я от нее только, что назвали мальчика, поскольку никто не знал его, тут же выдуманным именем. Павлик Ганин назвали — вот как.

Митька обернулся. Григория уже не было рядом — он мчался к трактору, крича:

— Павлушка! Вставай, Павлушка! Эх, ты, сынок!

ПРОЩАЙ, АЛМАЗНЫЙ!

Трудно было начинать учиться в этом году, ох, как трудно! Поселок Алмазный рушился на глазах. Дом за домом разбирали и увозили к озеру. Туда же везли со станции какие-то огромные черпаки, металлические фермы, длиннющие толстые валы, электромоторы, стальные понтоны, похожие на откормленных боровов. Все школьники знали, что это части плавучей фабрики — драги.

После уроков мальчики бежали туда, где грузили на машины очередной разобранный дом.

— А школу скоро будут перевозить? — спрашивали они у рабочих.

— Скоро, скоро, — отвечали рабочие. — Не завтра, так послезавтра…

И не понять было, шутят они, или говорят всерьез. Семьи уезжали одна за другой. Пришлось для школьников организовать интернат. Родители у многих уже уехали, а детей оставили в поселке. Интернат построили в доме Гафитуллы. Заведовала им тетушка Савдана, которая очень гордилась этим поручением. Самого Гафитуллы дома не было — его направили в город на курсы, изучать новую технику.

Под вечер в поселок приехал Григорий Озеров и позвал Павлика с собой навестить Вереса.

У одного из домов на машину грузили домашний скарб — переезжала еще одна семья. К этой же машине подошел Митька-голыш и стыдливо сунул в кузов старый рыжий чемодан. Рубашка на Митьке была чистая, а брюки поглажены.

Григорий отозвал его в сторону.

— Слышь, Дмитрий, может, помочь тебе на первое время деньгами? Будешь работать — сочтемся. Бери!

— Нет, спасибо, — с достоинством ответил Митька. — Сам выкручусь. Не маленький.

— Да я так… Работать-то где собираешься?

— Шоферить буду. Снова сдам экзамены и буду работать. Слабым я человечком оказался, одним словом. Но теперь точка… Хорошо, что вы мне повстречались, Григорий Петрович.

— Ну, хватит, хватит, — ворчливо прервал его Григорий. — Давай, садись, ждут тебя!

Верес встретил их нарядный и торжественный.

— Меня выписали, — сообщил он вместо приветствия.

Он по-прежнему басил, пускал огромные клубы дыма из кривой короткой трубки и все также «заряжал» ее, черпая табак прямо из кармана. Он шутил и смеялся, радуясь своему выздоровлению.

В конторе Григорий ни на шаг не отпускал от себя Павлика. Они оба слышали, как за их спинами шептались, передавая друг другу историю о том, как нечаянно встретились здесь, на прииске, отец и сын после давней разлуки.

В приемной управляющего Григорий написал на листке бумаги несколько слов и отдал его секретарше.

— Заявление, — сказал он ей. — Чтобы квартиру получить. Несподручно мне теперь в общежитии.

Как ни медленно тянулось время, все же настал день, когда школьники начали готовиться к переезду в новый поселок, к светлому озеру Чер. Когда грузили на машины школьное имущество, Павлику стало немного грустно. Ведь здесь прожит не один год. Они с Зуфаром несли из учительской большой глобус. Павлик смотрел на темное лицо друга и видел, что тому тоже не весело. Они поставили глобус на машину, и тогда Зуфар сказал:

— Теперь мы будем жить врозь. Последний день…

— Почему врозь? Ведь мы будем учиться в одной школе, — возразил Павлик.

Но он и сам понимал, что говорит не то. Да, теперь они не будут, как прежде, шептаться до полуночи.

— Знаешь, сходим на берег, — предложил Зуфар, когда еще одна машина была нагружена.

Поселок нельзя было узнать. Одиноко стоял на пригорке приземистый дом Гафитуллы. А на месте прежних улиц лежали кучи разноцветного мусора. Сиротливо висел над речкой мост. Очевидно, его решили не убирать. По нему сейчас ходил рабочий с ведерком и смазывал тросы густым маслом, черным, как сажа.

Неяркое осеннее солнце освещало плечи и грудь старой белой скалы на том берегу. Лысый Монах, казалось, дремал. А может быть, он просто задумался о том, что приближается зима, и будет он не один месяц подряд держать на голове снежную шапку, и старые кости будут болеть от мороза.

Зима и в самом деле приближалась. Еще позавчера прошел дождь, а земля до сих пор не просохла. И на нее, скользкую, влажную, пахнущую прелью, падали и падали облетавшие с деревьев разноцветные листья.

Новенький автобус пришел за школьниками поздно. К озеру Чер прибыли уже в темноте.

На озере высокой пирамидой, в несколько ярусов сверкали яркие-яркие огни. Сотни ламп горели и над новым поселком, и все вокруг казалось необычным, сказочным. Павлик с трудом узнавал эти места.

Озеров пришел встречать Павлика. Он тоже долго смотрел на огни.

— Ну, вам, мальчуганы, не придется расставаться, — весело сообщил он. — Квартиры нам дали рядом, даже кухня общая будет.

— Да, да, — отозвался подошедший Гафитулла. — Если тебе, приятель, будет тяжело стряпать, ужин всегда приготовит для тебя Савдана. И мальчик всегда будет сыт и одет.

И вот они дома. В комнате тепло, и Павлику сразу захотелось спать — день был хлопотливый. Однако не ложились долго. Сначала Григорий и Павлик пошли в гости к Гафитулле. Тетушка Савдана угощала мальчиков малиновым вареньем, чаем и лепешками. Потом Зуфар, Гафитулла и тетушка Савдана пошли в гости к Григорию. Здесь взрослые долго беседовали, рассказывая друг другу разные поучительные истории, а уставшие ребята как-то нечаянно уснули. Прилегли на диване, слушали-слушали и уснули.

Еще несколько дней занятия в школе не начинались. Послонявшись по чистому светлому коридору новой школы, осмотрев классы, Павлик и Зуфар решили пройтись по поселку. И только они вышли на улицу, как встретили Озерова и Вереса.

— А ну, марш с нами! — приказал Верес и взмахнул трубкой в сторону новой конторы прииска.

Озерова в контору вызвал управляющий. Увидев, что с ним пришли мальчики и Верес, он пригласил заходить всех. В его кабинете уже сидели гости, и Павлик сразу узнал одного из них — это был начальник буровой, лесной человек.

— Вы меня вызывали? — спросил Озеров.

— Да, да! Вы ведь раньше работали на драгах, товарищ Озеров? Я тут на досуге просмотрел ваше личное дело… Винюсь, что не знал хорошо вас раньше. Короче говоря, нужен механик драги. Я назначил вас на эту должность. Вот, ознакомьтесь с приказом и распишитесь, если согласны.

Зуфар незаметно подтолкнул локтем Павлика.

— А я не вытерпел, — смеясь, рассказывал начальник буровой. — Так захотелось мне все это посмотреть! Взял ружьишко и сорок километров лесом прошел спозаранку, по холодку. Дороги нет, чуть не сбился.

Он повернулся и добавил.

— Ну, спасибо вам, мальчуганы, и вам, товарищ Верес, за труды. Мы теперь не отстанем, пожалуй, от Якутии.

— Что же, пойдемте смотреть! — внушительно, даже торжественно сказал управляющий.

Они прошли по длинному коридору и остановились перед дверью, окованной тяжелыми стальными полосами. На стук открылось маленькое окошко-глазок, а потом распахнулась и сама дверь, тяжело и бесшумно повернувшись на петлях. В тихой полу-темной комнате окна были заделаны прочными железными прутьями. Отсюда старик-кассир провел гостей в подвальное помещение, залитое ярким светом больших электрических ламп. Он тщательно закрыл за собой дверь на массивные запоры, потом долго возился, открывая большим ключом сейф. Оттуда достал два кожаных мешка — один совсем маленький, другой побольше.

Управляющий ловко развязал мешочки и высыпал их содержимое на стол.

В маленьком мешочке оказались алмазы. Они лежали на столе горкой и сверкали тысячами искорок. В другом мешочке, большом, был золотой песок. При свете он матово, тускло поблескивал.

— На золото нам и план не установлен, — сказал управляющий, привычным движением руки приглаживая непослушные волосы, — а оно идет попутно, не выбрасывать же. Подсчитали — оказывается, между делом сможем столько же золота достать, сколько дает золотой прииск. Но главное — вот, они!

И управляющий прикрыл горку алмазов своей крепкой и натруженной, как у рабочего, ладонью.

— Мне бы хоть десяток камешков! — мечтательно заговорил начальник буровой. — Перезарядили бы мы тогда бур, работа бы пошла!

— Успеете получить, — рассмеялся управляющий. — Увезут их от нас, а там получите по разнарядке. Главное, что они найдены и добыты.

— Смотрите, и борт есть! — воскликнул Верес, который до этого не принимал участия в общем разговоре, пристально изучая камни.

Они не походили друг на друга. Были тут и совсем маленькие крупинки, были покрупнее, а несколько штук выделялись своей величиной. У каж-дого из них была своя форма: округлые, закатанные со всех сторон, угловатые — с правильными гранями, просто бесформенные. Одни были желтоватые, другие — совсем прозрачные, третьи, наоборот, темные.

Верес показал мальчикам тот самый «борт», который так ценят буровики. Это был округлый и малопрозрачный камень. В алмазе кристаллы расположены обычно в строгом порядке. И он очень хрупок — стукни молотком, расколется. Но находятся иногда алмазы, в которых кристаллы проросли друг сквозь друга во всех направлениях. Этот алмаз не хрупкий, и если его вставить в бур, то он работает особенно надежно. Его и называют «борт». Но конечно же, красивее всех были чистые, правильной формы камешки, о которых даже кассир говорил нежно: «Ювелирные!". Впрочем, они только по названию ювелирные, пояснил Верес мальчикам, на самом деле они тоже будут работать.

Когда вышли из подвала, то осенний день уже кончился, на дворе сгущались сумерки.

Над озером ярко горели огни.

Content

Белоусов Александр Иванович Камень нерушимый

Аександр Белоусов «Камень нерушимый»

КИНЖАЙ-РЕКА

ЦАРСТВО ГИГАНТОВ

В ПОХОД!

ВСЕ МОЖЕТ БЫТЬ

ДОРОГА

ПРОЩАЙ, АЛМАЗНЫЙ!