Алекс Норич

Тихая семейная история

ТЕНИ В ОТРАЖЕНИЯХ

Даниил

– Дэниел? Мистер Лебедев просил Вас перезвонить ему, как только закончится встреча. – Голос Нэйтана, менеджера нашего офиса в Сиэтле, звучал чуть настойчивее, чем обычно. – Это срочно.

Лаконичное дополнение заставило меня похолодеть: невозмутимый и компетентный Нэйтан никогда не говорил лишних фраз. Ни единой. Я суетливо извлек из кармана мобильный и увидел пару пропущенных звонков от Егора.

– Спасибо, Нэйтан… Не знаешь, в чем дело?

Он покачал головой:

– Мистер Лебедев не уточнял. Кажется, он был чем-то встревожен.

Я коротко кивнул и двинулся в сторону выхода, пытаясь сохранять спокойствие под провожающим взглядом Нэйтана, но с каждой секундой невольно ускоряя шаг. За много лет знакомства я лишь однажды слышал тревогу в голосе моего лучшего друга и делового партнера: три года назад, когда наша IT-империя оказалась на грани краха.

Клятый лифт где-то застопорился (высокотехнологичный офис, зашибись!), и я поспешил к широкой стеклянной лестнице. Что могло произойти? С кем? Проблемы с бизнесом? С дочерью? Но тогда бы мне позвонила Вика… Вика, моя жена. Почему позвонила не она?.. К гигантским стеклянным дверям офиса я уже практически бежал, мельком фиксируя на себе удивленные взгляды сотрудников. Оказавшись, наконец, на улице, я коснулся пальцем экрана мобильного – и вдруг замер, страшась сделать следующий шаг. Стеклянная гладь фасада офиса «Айвилис Текнолоджис» показалась мне хрупкой, как первый лед на поверхности лужи: стоит дотронуться – и она осыплется на темный асфальт. Сейчас я услышу голос Егора, и мой мир пойдет трещинами. Конечно, звонок Егора все еще мог оказаться срочным деловым вопросом, но в глубине души я знал, что это не так. Мы как будто устали от собственного благополучия, и с некоторых пор за идеальным фасадом нашей жизни наметились невидимые надломы. Внутренне съежившись, я осторожно нажал на кнопку вызова. Егор ответил мгновенно, как будто все время держал телефон наготове.

– Привет, Дань.

– Что случилось? Где Вика?

На том конце линии Егор судорожно втянул в себя воздух. Когда он заговорил, я с трудом узнал его голос.

– С Викой произошел несчастный случай. Дома.

– Она жива?

Пауза.

– Нет.

Как после взрыва водородной бомбы, в моей голове воцарился абсолютный вакуум. Этого я не ожидал. Только не этого.

– Как это произошло? – Мой собственный голос тоже прозвучал как чужой.

– Не совсем ясно. Домработница обнаружила ее те… В общем, она лежала в гостиной. Кажется, потеряла равновесие и ударилась виском об угол камина. Очень странно. Хотя не похоже, чтобы это было как-то связано с… ну, ты понимаешь, с той историей трехлетней давности. На первый взгляд все выглядит как кошмарный несчастный случай. Домработница позвонила Лике, а Лика – в полной истерике – мне. Когда сможешь вылететь? С точки зрения полиции ситуация не совсем однозначная, поэтому они будут проводить какие-то действия. Хотя это пустая трата времени, как по мне. – Егор замолчал, возможно, ожидая от меня реакции, но я отупело молчал, и он неловко продолжил. – Мне очень жаль, друг. Понимаю бессмысленность любых словесных соболезнований. Как только определишься с рейсом, дай знать: встречу тебя в аэропорту. Мы с Ликой возьмем к себе Алису на столько времени, на сколько потребуется.

О господи… Что я скажу дочери? Мой окаменевший мозг постепенно начал осознавать масштаб катастрофы.

– А как… Лика? Как родители?

– Лика – плохо, родителям мы пока не сказали, в курсе только ты и Соня. Она держится, мы с ней сейчас поедем к Пшеничникову, а потом, видимо, он сам расскажет жене. Все это – ад, но придется через него пройти.

Вечером того же дня, уткнувшись лбом в стекло иллюминатора, я апатично наблюдал за неуклюжими маневрами огромного Боинга, лавировавшего в сторону взлетной полосы нью-йоркского международного аэропорта. Через девять часов он приземлится в Шереметьево, и весь кошмар происходящего обрушится на меня с новой яростью. Но сейчас мозг отказывался принять факт Викиной смерти и упрямо разворачивал передо мной в 3D-формате картины двенадцатилетней давности. В то время все мы находились в начале линии жизни, внезапно перечеркнутой звонком моего друга.

Наши с Егором пути впервые пересеклись еще в десятом классе, во время финала Всероссийской олимпиады школьников по программированию. Потенциальная победа на ней открывала широчайшее окно возможностей, и острота конкуренции нещадно давила на всех финалистов. Кроме Егора. Двухметровый атлет с полными юмора глазами, точеной линией челюсти и породистым носом выглядел почти неуместно среди неспортивных школьников обоих полов, нескладных, неуклюжих, с вечно немытыми волосами. Однако я быстро понял, почему Егор оказался в финале Всероса: в нарушение законов вселенской справедливости, его физическое совершенство дополнял мощный интеллект математика. Впрочем, непринужденность и дружелюбие моего нового знакомого постепенно смягчали иллюзию общения с ницшеанским сверхчеловеком.

– Твоя мама согрешила с Аполлоном? – не удержался я, встретив его как-то после пробежки (пока мы все, тревожные и нервные, бесконечно решали заумные задачи в попытках стимулировать мозг, Егор продолжал невозмутимо бегать по утрам).

Он беззаботно рассмеялся.

– Я из Кургана, знаешь, где это? Аполлон туда не заглядывает. И вообще у меня очень простая семья, даже слишком простая. Но я собираюсь это исправить. Ну а ты? Мальчик из профессорской семьи?

– А как же. Очкарик-ботан из сталинки на Ленинском проспекте, как положено. Ни одна уважающая себя девушка ни разу не взглянула на меня дважды. Во мне 170 см роста, но я собираюсь это исправить.

Мы дружно расхохотались. Взаимные шутливые признания в непомерных амбициях зародили в нас чувство товарищества, которое лишь крепло в последующие годы и постепенно переросло в настоящее братство.

Мы оба поступили на мехмат и упорно пробивали себе дорогу в успешное профессиональное «завтра». Я мечтал о работе в Яндексе или Гугле, а Егор – об удачном стартапе, однако случай распорядился иначе. На третьем курсе у Егора появилась новая девушка, первокурсница Соня. Меня удивил его выбор: на фоне предыдущей Егоровой девушки она смотрелась достаточно скромно. Умеренно миловидное лицо, хорошие манеры – но не более того.

– Как тебе Сонька? – полюбопытствовал Егор на следующий день после моего с ней знакомства.

– Приятная. Но выбор довольно странный для тебя: до сих пор ты предпочитал красоток.

– Я думал, ты обрадуешься. Ты же всегда удивлялся, как мне удается находить темы для разговора с Кристинкой, которая не столько учится, сколько тусуется где только может.

– А ты всегда отвечал, что девушка тебе нужна не для разговоров.

– Я взрослею, друже! – добродушно усмехнулся Егор.

Вскоре стало ясно: выбор в пользу тихой и скромной Сони предопределил не только его судьбу, но и мою.

– Я тебе говорил, что Сонин отец владеет молодой и предприимчивой IT-компанией с большим потенциалом? – спросил меня как-то Егор в середине второго триместра.

– Упоминал пару раз.

– Так вот, сейчас он ищет перспективных программеров, которые смогут дать компании импульс к быстрому развитию. Не хочешь попробовать? Я и сам его ни разу не видел. Кстати: они живут за городом, и пока меня туда не приглашали.

– Сонино желание внедрить тебя в отцовскую компанию вполне понятно, учитывая ваши отношения. Я так понимаю, отец готовит ее для работы в «Айвилисе»?

– Какая разница, чем руководствуется Сонька? Мы-то с тобой знаем, на что способны.

Через пару дней, подбадриваемые Соней, мы застенчиво мялись у входа в кабинет Пшеничникова.

– Смелее, ну! – усмехнулась Соня, тихонько подталкивая нас к двери. – Папа держится сурово, но, поверьте, умеет рассмотреть талант.

Мы робко зашли гуськом в огромное, залитое апрельским солнцем пространство, лаконичное, импозантное, расчерченное прямыми линиями. Даже Егор, которого обычно трудно было смутить, двигался осторожно, как будто шел по тонкому льду. Слишком современным выглядел офис «Айвилис Текнолоджис», слишком многое говорил об амбициях и целях его владельца. Сдержанно-высокомерные манеры и неприступная внешность Пшеничникова нисколько не помогли нам расслабиться. Из-за вертикальной морщины на переносице и глубоких заломов, тянущихся от носа к углам рта, он казался старше своих сорока шести лет. Соня как-то рассказала Егору по секрету, что за несколько лет до их знакомства Пшеничниковы в результате несчастного случая потеряли восьмилетнего сына. В семье старались не касаться темы трагедии, но возможно, именно она оставила суровые следы на аристократическом лице Сониного отца.

В итоге Соня оказалась права: несмотря на отстраненность и холодность, Пшеничников заинтересовался нами, и уже через пару недель мы оба приступили к работе в «Айвилисе».

Годом позже, в ясный апрельский день, мы сидели втроем в том же кабинете, но теперь здесь царило совершенно иное настроение. Наша троица с головой окунулась в обсуждение нового проекта под интригующим названием «Диоген». Детищу бессонных ночей и бесконечных часов, проведенных за мониторами, предстояло стать ракетой-носителем для запуска «Айвилис Текнолоджис» в IT-космос. Увлеченные конструктивными спорами, мы не сразу заметили, как в приоткрытую дверь кабинета проскользнула светловолосая кудрявая девушка-подросток лет пятнадцати. Она была высокой и длинноногой, а уверенная осанка, широкие плечи и атлетические руки сразу выдавали в ней спортсменку. Кошачий разрез больших серых глаз, высокие скулы, аккуратный нос и скульптурные губы довершали впечатление. Красивее ее я никого в своей жизни не видел.

Бросив мимолетный взгляд в нашу сторону, девушка бесстрашно подошла к Пшеничникову, и ее лицо озарилось живой улыбкой.

– Пап, привет! – произнесла она мягким, но неожиданно низким голосом, в котором сквозили смешливые нотки, как будто все, что происходило вокруг, ее забавляло. – Я жду-жду, когда ты освободишься, а у тебя какое-то нескончаемое совещание. Мне уже пора на тренировку, но не могла же я уйти, не обнявшись.

Встречная улыбка мгновенно стерла с лица Пшеничникова его обычное отстраненно-замкнутое выражение.

– Привет, мелочь, молодец, что не постеснялась войти! Ты редкий гость в офисе, вряд ли тебе по силам нарушить рабочий процесс. Знакомься: Даниил и Егор, мои самые перспективные программисты. С их помощью, я надеюсь (и даже верю в это), мы вот-вот совершим инновационный прорыв. – Он повернулся к нам. – А это, как вы уже поняли, моя дочь Александра. Для своих просто Лика.

У меня мелькнула мысль, почему Пшеничников не упомянул об отношениях Сони и Егора, однако она испарилась, не успев оформиться, как только Лика одарила нас любопытным взглядом из-под темных ресниц. Хотя о чем я? Не на нас, а на Егора она смотрела неотрывно, застыв на месте в случайной и наверняка неудобной позе. Я ему не завидовал, нет. За годы дружбы я привык к ошеломленной реакции женщин всех возрастов на его физическое совершенство. Лишь заметив, что и Егор смотрит на Лику зачарованным взглядом, я ощутил странное чувство утраты: у меня на глазах рождалась новая замкнутая система, в которой мне, к сожалению, вряд ли найдется место. Впрочем, сознание тут же отмело эту мысль. Лика почти ребенок, а Егор уже встречается с ее старшей сестрой. Эти замкнувшиеся друг на друге взгляды, эта невидимая нить между ними – всего лишь взаимное притяжение красоты. Они будут смотреть друг на друга, а я буду смотреть на Лику, пока она не кивнет нам на прощание и не упорхнет из светлого кабинета, а мы вернемся к своей обычной жизни.

Но я ошибался.

Егор

Надеюсь, Вика недолго лежала на полу своей стерильно-снежной кухни, прежде чем домохозяйка нашла ее тело. Упрямо всплывающая в голове картина пугала, и я усилием воли пытался гнать ее от себя. Но это было непросто: слишком легко представить на ее месте Лику, мою собственную жену. Каково ей сейчас – близнецу, лишившемуся своего второго я? А ее родителям? Как отреагирует маленькая Алиса, когда узнает, что мамы больше нет? Мысль о нелепости Викиной смерти вызывала у меня физическую тошноту. Как можно было упасть на ровном месте и смертельно удариться виском об угол камина? Возможно, если бы кто-нибудь пришел раньше и вызвал скорую, Вика осталась бы жива. Но с другой стороны, если бы Данька не уехал в Сиэтл, а Вика все же погибла, он автоматически оказался бы под подозрением. Странная смерть замужней женщины всегда бросает тень подозрения на мужа. Я поморщился: бедный Даня! Он обожал Вику, любил ее почти маниакально, на мой взгляд. Несмотря на несомненный Данькин талант и успехи в бизнесе (концепция Диогена принадлежала ему), центром его мира была Вика. Меня всегда удивляло, как ей удавалось в течение стольких лет удерживать на себе его пристальное внимание. Даже наша с Ликой любовь, начавшаяся как взрыв сверхновой, с годами все же перешла в более спокойное русло. И вот теперь на месте Вики в его личной вселенной зияет черная пустота, заполнить которую Дане будет непросто. Любые подозрения его бы доконали. Но, по счастью, у него нерушимое алиби.

Мои мысли продолжали возвращаться к моменту двенадцатилетней давности, когда я впервые увидел Вику. В тот вечер я уже в пятый раз за неделю отправился забрать Лику с вечерней тренировки.

Ответ на вопрос, возможна ли любовь с первого взгляда, я получил в тот миг, когда Лика бесцеремонно ворвалась в кабинет своего отца. К моменту ее ухода я понял, что без нее мир теперь будет для меня серым и скучным. С точки зрения меня тогдашнего, это чувство было чистым безумием. Я, двадцатидвухлетний студент-провинциал, неистово влюбился в пятнадцатилетнюю дочь владельца компании и, по совместительству, отца моей девушки. Но с этим ничего нельзя было поделать, ничего: мой мир с остротой лазера сфокусировался на длинноногом подростке с громадными глазами, в которых смешливые искорки странным образом переплетались с потаенной растерянностью. Казалось, что Лика все время хочет о чем-то спросить, но не может решиться. Именно в этот взгляд я влюбился безрассудно и безвозвратно. Из осторожности, с одной стороны, и уважения к Пшеничникову и Соне, с другой, – я, наверное, мог бы противостоять ее триумфальной красоте. Но только не этому взгляду.

– Так о чем мы говорили? – Разрушил мой транс Пшеничников. – Ребенок вторгся, не стесняясь, и я благополучно потерял нить разговора.

– А почему ребенок не в школе? – полюбопытствовал Даня.

– Они с Викой учатся экстерном. Обе профессионально занимаются теннисом. Точнее, готовятся к переходу в профессиональный теннис. Как раз сейчас для них наступает переломный момент, поэтому тренироваться приходится дважды в день, шесть дней в неделю.

– Какие разные пути у ваших детей. – Изумился Даня. – Соня на мехмате, а младшие сестры – в спорте.

– Да, у детей всегда была полная свобода выбора. Я не приветствую семейное профессиональное почкование по горизонтали.

Зная Пшеничникова, я сильно сомневался в свободе выбора у его детей, но предпочел сохранить свое мнение при себе.

Даня рассмеялся.

– А я как раз отпочковался: у нас в семье все так или иначе связаны с математикой, вот уже третье поколение.

– Это не почкование, а династия. – Улыбнулся Пшеничников, и в его голосе сквозило уважение.

– А где вторая теннисистка? – Поинтересовался Даня.

– Вика в Загребе, на турнире. Лика тоже должна была ехать, но во время подготовки умудрилась заболеть бронхитом. Теперь потихоньку восстанавливает форму. Кстати, кто-нибудь из вас может забрать ее с вечерней тренировки? Она уже вторую неделю фактически предоставлена сама себе. Вика с матерью – в Хорватии, Соня – на студенческой конференции в Китае, а я… Вы и сами знаете: я провожу в «Айвилисе» куда больше времени, чем дома. В школу Лика не ходит, и получается, что сейчас она общается только с репетиторами и прислугой. Боюсь, девчонка совсем одичает.

Даня уже начал отвечать, когда ко мне вернулся дар речи, и я перебил его, даже не пытаясь закамуфлировать отчаянный интерес.

– Я могу! У меня сейчас пакет задач, который не требует постоянного присутствия в офисе. Где и во сколько ее забрать? На такси?

Даня бросил на меня быстрый испытующий взгляд, однако умолк на полуслове и больше не проявлял инициативы.

– Ее будет ждать водитель, который потом и тебя отвезет домой или куда ты там собираешься сегодня вечером.

В тот день я не мог больше ни на чем сосредоточиться, как и всю следующую неделю. Многие эпизоды того апреля я до сих пор помню так, как будто все было вчера: в симфонии красок, звуков и запахов. В куртке нараспашку я шагал вдоль парковки к длинному, похожему на огромный ангар зданию кортов и взволнованно жмурился в лучах заходящего солнца. Город еще не расстался с ершистым настом на обочинах, но асфальт уже подсох и прогрелся. Внутри меня что-то все время ныряло, как на аттракционах в Диснейленде, а мозг почти полностью утратил способность к критическому мышлению, генерируя одни лишь эмоции. Я ждал Лику в большом кафе в вестибюле спорткомплекса, поминутно бросая на часы беспокойные взгляды. А когда она, наконец, появилась в дверях кафе, раскрасневшаяся и взъерошенная, я вскочил со стула, едва его не опрокинув.

Но я волновался напрасно: все оказалось очень просто с Ликой, этой девушкой-ребенком, всегда готовой удивляться и наслаждаться полнотой бытия. Видимо, ей действительно было одиноко, и она вполне искренне радовалась моему обществу. С неожиданной непринужденностью мы перешли на «ты», как будто были давно знакомы и просто долго не виделись.

Спрашивая Лику, куда мне ее проводить, я втайне надеялся на долгую дорогу за город и глухие московские пробки. Но оказалось, что они с отцом ненадолго переехали из громадного загородного дома в московскую квартиру в Хамовниках. Я невольно вздохнул: дорога от кортов займет не больше пятнадцати минут, против основного потока.

Но, к моему удивлению, Лика предложила поехать домой на метро.

– Люблю обычную жизнь большого города. – Объявила она. – Всегда мечтала ездить на метро, бегать по эскалаторам и смотреть на людей. Особенно когда они выходят на своих станциях. Мне нравится представлять, как они приходят домой, готовят ужин, общаются с семьей. У каждого свой мир. Миллионы маленьких миров в одном городе.

Я недоумевал, откуда в девушке, выросшей в загородном особняке и передвигающейся по городу в машине с водителем, появилась тяга к «обычной» жизни, но вполне разделял ее любовь к могучему, пульсирующему мегаполису. После нескольких лет, проведенных в Москве, я уже не мог представить свою жизнь в тихом городке.

Чем дольше мы разговаривали, тем ярче проявлялось сходство наших вкусов. Нам нравилась одна и та же музыка, сериалы, еда, погода, места и занятия. Это неожиданное сродство притупило во мне чувство вины за запретные эмоции. Традиция заезжать за ней на корт каждый вечер установилась как будто сама собой. Мы добирались до Фрунзенской, поднимались наверх и брели к ее дому, каждый раз выбирая все более запутанные маршруты. Лика и в самом деле любила метро. С живым любопытством она рассматривала людей в вагонах и время от времени бесцеремонно толкала меня локтем в бок, стараясь обратить мое внимание на заинтересовавшие ее детали. Ликина дружелюбная симпатия к миру моментально рушила барьеры в общении: к пятому дню знакомства мне стало казаться, что я знал ее с детства.

В тот день я заехал за ней на корты задолго до конца тренировки и был удивлен, заметив знакомый силуэт в теннисном магазинчике. Лика азартно спорила с молодым человеком и размахивала перед ним ракеткой, в струнах которой зияла рваная рана. Под недоумевающим взглядом продавца я неслышно подкрался сзади. Прежде чем Лика успела заинтересоваться, на кого это он смотрит за ее спиной, я наклонился над ее ухом и промурлыкал:

– На чью голову надела ракетку?

Лика подскочила от неожиданности и резко обернулась, едва не хлопнув меня ободом по челюсти. Чтобы избежать опасного контакта с истерзанным спортинвентарем, я схватил ее за запястье. Грозно занесенная рука замерла в воздухе, и наши лица оказались в двадцати сантиметрах друг от друга. Заметив неожиданный испуг в ее глазах, я мгновенно разжал пальцы и принялся энергично оправдываться.

– Слушай, прости! Не хотел тебя напугать.

Выражение тревоги на лице девушки сменилось необъяснимым для меня прохладным недоумением. Я отступил на шаг назад.

– Ты чего? Я просто пытался пошутить. Не слишком удачно, но без всякого злого умысла.

Наконец девушка улыбнулась вкрадчивой кошачьей улыбкой.

– А Вы, наверное, Егор? Сонин парень, да? Это Вас наш рациональный отец приставил нянчиться с младшей дочерью, пока старшая в отъезде?

Настала моя очередь в изумлении уставиться на собеседницу. Во всех мельчайших нюансах внешности это была Лика. И все-таки не она.

– А ты, то есть Вы… Вика? Ви… то есть вы близнецы?

– Мне кажется, это очевидно. – Улыбка на знакомом лице незнакомки стала шире. – Можно, кстати, и на «ты», раз уж вы с Ликой благополучно миновали официальный этап общения.

– Конечно, с удовольствием. Извини за нападение исподтишка. Я понятия не имел, насколько вы с Ликой похожи.

Она жестом отмахнулась от моих оправданий.

– Я привыкла, что нас путают. Мы ведем одинаковый образ жизни, одинаково одеваемся, тренируемся на одном и том же корте, ездим на одни и те же соревнования. Естественно, люди не всегда понимают, с кем из нас они общаются в каждый конкретный момент.

Вика рассуждала и формулировала свои мысли необычно для подростка, и ее манера говорить заметно отличалась от Ликиной. Пять минут назад я перепутал ее с сестрой, а сейчас удивлялся, насколько по-разному они себя ведут.

– А как ты догадалась, кто я?

Вика усмехнулась.

– Лика сообщила, что неделю жила под опекой Сониного парня. Призналась, правда, лишь когда я взяла ее за горло: до последнего старалась отмолчаться, коза! Почему-то никто не хочет делиться тобой с ближними. Даже с ближайшими ближними.

Действительно, за полтора года общения Соня так и не познакомила меня с сестрами. Впрочем, раньше мне это казалось естественным: мне и самому не слишком хотелось знакомиться со скучными хмурыми подростками, какими я их себе представлял. Но Лика (как, впрочем, и Соня) даже не упомянула, что они с Викой близнецы, и это было странно.

– В смысле, взяла за горло?

– Видишь ли, я со свистом продула в полуфинале, и мы с мамой вернулись на два дня раньше, чем планировали. Наше семейство живет уединенно и довольно сплоченно, поэтому обычно мы все скучаем друг по другу, когда разъезжаемся по разным местам. И вот мы вернулись вчера и обнаружили, что Лика с отцом, видите ли, переселились в Москву. Мало того, они и сегодня предпочли не менять свои планы и снова остаются в городе. Это Лика настояла на ночевке в Москве, а папа ее одну, конечно, не оставит. Пока мама препиралась по телефону с отцом, я позвонила Лике и пообещала замять расцветающий конфликт, но при одном условии: она расскажет мне, чем ее вдруг так заинтересовал московский каменный мешок. Помявшись, сестрица созналась, наконец, в знакомстве с Сониным парнем. Оказывается, вы теперь каждый день катаетесь на метро и слоняетесь вечерами по улицам. Вообще-то история странноватая, да? Ты назначен нянькой для всех детей Пшеничниковых или только для Лики?

– Если ты про себя, то, честно говоря, не похоже, чтобы ты нуждалась в няньке. Вполне себе самостоятельный близнец.

– Хочешь сказать, я выгляжу старше Лики? – насмешливо прищурилась Вика.

Я пожал плечами:

– Не выглядишь: рассуждаешь. Так каким образом, в итоге, решился вопрос с Ликой? Я все еще нужен сегодня в качестве няньки, или она возвращается в родовое гнездо?

– Можешь продолжать нянчиться: я сказала маме, что Лика просто любит всякие городские обычности, как она это называет. А папа боится оставлять ее ночевать в одиночестве. Скорей всего, он пообещал ей на этот вечер какое-то запретное удовольствие. – Вика бросила на меня быстрый взгляд и рассмеялась. – Никакой интриги, успокойся: у нас спортивный режим, очень жесткий, но иногда папе становится нас жаль, и он разрешает чуть-чуть расслабиться. В отличие от мамы, которая непреклонна, но ничего не может поделать с отцом. Наверняка папа поведет Лику в итальянский ресторан, и они счастливо заточат там пиццу, карбонару и тирамису. Мама, в конце концов, сменила гнев на милость. Так что я приехала не за Ликой, а потренироваться и, главное, перетянуть ракетку. У них здесь крутой мастер, работает на кубках Кремля. Ракетку пока не перетянула, зато удовлетворила свое любопытство. Интересно все же посмотреть на бойфренда старшей сестры и няньку сестры-близнеца.

– И какие выводы?

Лика вновь приподняла одну бровь и, глядя мне прямо в глаза, слегка пожала плечами.

– Пожалуй, на месте Лики я бы тоже осталась ночевать в городе.

Хотя ее реплика относилась к совершенно невинной ситуации, Вика умудрилась произнести ее так, что в ней можно было найти сколько угодно смыслов. Я отчаянно надеялся, что все эти смыслы мне всего лишь почудились, иначе и без того непростая ситуация приобрела бы совсем драматический оттенок. Решение расстаться с Соней в ближайшее время давно уже созрело в глубине сознания. Было просто немыслимо встречаться с ней, видя, как параллельно взрослеет Лика, превращаясь из девушки-подростка в ту девушку, на которой я хотел бы жениться. А теперь еще и Вика с своим загадочным немигающим взглядом и многозначными репликами. Несмотря на абсолютное внешнее сходство, близнецы оказались очень разными по характеру. Вика была на редкость интересным собеседником, но влюбился я все же в смешливую, любознательную и невинную Лику.

– И все-таки, кто из вас старше?

Вика вновь расплылась в кошачьей улыбке.

– И все-таки Лика, на целых пятнадцать минут. Я просто умнее. Шучу! – добавила она прежде, чем я успел хоть как-то отреагировать. – Вон, кстати, идет твоя воспитанница, мокрая, как мышь.

Лика, вспотевшая и раскрасневшаяся, быстро шагала по длинному коридору, чуть склоняясь вперед под тяжестью огромного теннисного рюкзака.

– Неужели кого-то вздули в полуфинале? – Поприветствовала она сестру, улыбаясь при этом безмятежно и дружелюбно.

– По сравнению с теми некоторыми, кто сдулся сам еще до начала турнира, полуфинал – несомненный успех. – Весело огрызнулась в ответ Вика.

– Без компании сдувшихся некоторые дальше полуфинала не проходят! Сдувшиеся, похоже, чей-то талисман.

Наивная перепалка близнецов казалась совершенно безобидной, привычной манерой общения. В ней было много детской неуклюжести и ни капли конкуренции или зависти. Этот вывод меня неожиданно обрадовал. По отдельным фразам Вики и говорящему молчанию Лики я начал было подозревать, что отношения между близнецами довольно противоречивые. А мне необъяснимо хотелось видеть девушек идеальными во всем.

Позже, когда мы с Ликой кружили по переулкам между Фрунзенской и Плющихой, я осторожно спросил ее, почему она умолчала о сестре-близнеце.

– Повода не было. – Лаконично ответила она, не глядя на меня. А потом вдруг обернулась и горячо заговорила, остановившись посреди тротуара.

– Думаешь, так легко быть близнецом? Ошибаешься! Ты вот, например, знаешь, что уникален, со всеми своими достоинствами и недостатками. А теперь попробуй себе представить: ты настолько не уникален, что тебя все время путают с другим человеком. Называют тебя чужим именем, интересуются у тебя чужими делами, поздравляют с чужими успехами. А бывает и хуже: многие нас воспринимают как единое целое. Даже собственные родители! Никто никогда не использует наши полные имена, Виктория и Александра, только Вика и Лика. И это в лучшем случае. С нашими одинаковыми светлыми шевелюрами мы во всех постоянных компаниях всегда были просто Пшенички. А иногда вообще Пшенки, для краткости. Сначала мы ходили в одну школу, потом начали заниматься у одного тренера, и вообще у нас почти одинаковый образ жизни. Папа очень хочет, чтобы мы добились успеха в теннисе, вместе или по отдельности. И ему, в принципе, все равно, какая из Пшеничек прорвется наверх. Мы для него единый проект, в котором кто-то должен взлететь, а кто-то сядет на скамейку запасных. Ни у отца, ни у матери в нашей паре нет любимчиков, представляешь?

Я взял ее за локоть и тихонько подтолкнул вперед: наша резкая остановка посреди тротуара уже вызвала пешеходную пробку. Меня поразила неожиданная для юной девушки проницательность. Похоже, не только Вика в этой паре одарена вполне взрослым критическим мышлением.

– Ну не знаю… Лично я вполне себе вижу разницу между вами.

Лика удивленно и чуть недоверчиво распахнула и без того огромные глаза.

– Правда? И в чем же она?

– Вы по-разному думаете и, кажется, немного о разном. Первое проявляется в том, как вы разговариваете, а второе – в темах, которые вы выбираете. Хотя, конечно, мне сложно судить: тебя я знаю пять дней, а Вику – десять минут.

Выражение ее лица потеплело.

– Значит, ты все же заметил разницу! Так и есть: мы действительно думаем о разном, а если об одном и том же, то по-разному. Мы с Викой это знаем, но больше почти никто.

Лика

Одиночество. Абсолютное, полное, нерушимое одиночество. Оказывается, я воспринимаю его как глухую тишину, пронзительный свет и бестелесность. Оказывается, одиночество – это свобода. Ты пыль, взвешенная в воздухе, не укорененная травинка, лодчонка без якорей. Оказывается, ни я, ни Вика не догадывались, что были единым целым: в каждой из нас больше Пшенички, чем самой себя. Чтобы осознать наше единство, нужно было остаться одной. Никто больше не уравновешивает меня в этой жизни, и я абсолютно свободна. Хотя… я смотрела на Егора, который разговаривал по телефону, поминутно бросая на меня встревоженные взгляды. Вот человек, с которым я связана намертво, сильнее, чем была связана с сестрой-близнецом. Он просто до боли красив, он стал даже еще красивее с тех пор, как я увидела его впервые, в кабинете отца. С возрастом ярче проявился рельеф скул и жесткая линия челюсти, а очертания рта утратили юношескую мягкость. Взгляд тоже изменился: в нем стало больше иронии и меньше нежности. С тех пор, как Егор несколько лет назад приобщился к теннису, упорные тренировки превратили его красивую фигуру в совершенную. Я смотрела на мужа, но думала о другом человеке. О невысоком, нескладном, уютном Дане, который сейчас, как и я, пытается смириться с внезапным одиночеством. У Дани приятное округлое лицо с крупным, породистым носом и глубокие, умные, проницательные глаза. Интеллект – главная его черта, которая сквозит буквально во всем: в том, как он разговаривает и двигается, как улыбается и даже молчит. Уютный Данька, лишившийся одного из главных смыслов жизни – Вики. Он, конечно, справится, рано или поздно. Но каково ему будет все время смотреть на меня, точную копию его жены?

Я познакомилась с ними одновременно, однако почти не заметила его тогда, настолько ошеломляющее впечатление произвел на меня Егор. По-настоящему я рассмотрела Даню уже во время нашей следующей встречи, ставшей первой для него и Вики. Мало что в этом мире я люблю больше, чем весну. Не какую угодно, а именно нашу, московскую, полностью преображающую огромный город. Весна начинает мне сниться с сентября, а ее предчувствия я ловлю всю долгую зиму, чуть ли ни каждое утро проверяя, как увеличилась длина светового дня. Вика была другой: она обожала солнечную осень, но даже и к дождливой относилась неплохо. Ей было уютно смотреть на дождь за окном. А весна, с ее «глуповатым птичьим и человечьим чириканьем», Вику раздражала. Для меня же весна – единственная гарантия счастья. В жизни можно потерять все, но весна все равно наступит вновь, когда придет ее час в вечном цикле сезонов. Вот только со мной никогда не случалось весной ничего знаменательного, за исключением встречи с Егором.

Пять весенних дней после нашего знакомства стали камертоном счастья: Егор, весна, озаренная солнцем Москва и длинные вечерние тени на нагретом асфальте. И свобода. Свобода будущего, распахнутого навстречу миру, а не свобода пустоты, в которую я погрузилась теперь. Наши встречи прекратились, как только мама с Викой вернулись из Хорватии, а мы с отцом переехали обратно. Но у меня не было сомнений в новой встрече с Егором. Несмотря на свои пятнадцать лет и сумбур в голове, я прекрасно понимала, что произошло между нами в отцовском кабинете. Я видела ошеломленную неподвижность его позы и расширенные зрачки, превратившие его темные глаза в черную бездну. Я влюбилась в него молниеносно и знала, что с ним произошло то же самое. Егор явно принадлежал к числу людей, готовых на многое ради достижения своих целей. Если я стану его целью, то он от меня не отступится, несмотря на мой возраст, отношения с Соней и пугающую удаленность наших миров.

Конечно, в моих рассуждениях было много эгоцентричной детской самоуверенности, но в итоге я оказалась права. Пару недель мы переписывались в WhatsApp, изо всех сил делая вид, что между нами решительно ничего не происходит. «Как тренировка?» – «Отрабатывала дроп-шот, пока рука не оторвалась» – «дроп што?» – «Вырастешь – узнаешь. А у тебя што?» – «def __call__(self,*dt,**mp)» – «Барабанишь по клаве, как дятел? – «Сама дятел: весь день стучишь по мячу». Вся эта бессмыслица доставляла мне огромное удовольствие, но в ней также прятался скрытый тактический смысл: мы ждали момента, когда будущая встреча сама собой, с неумолимой закономерностью зародится в паутине словесного пинг-понга и станет неизбежной. Прямого пути ни у меня, ни у Егора не было. Отец точно не одобрил бы мой подростковый флирт со взрослым парнем старшей сестры, а у Егора ставки были еще выше. Мы с Викой рано сообразили, что ни при каких обстоятельствах не можем доверять свои тайны виртуальному пространству. В семь лет, едва научившись внятно излагать свои мысли в письменной форме, мы со вкусом обсуждали в личной переписке в Инстаграме побег из летнего дома в Испании и паломничество в Сантьяго да Компостелла. И были очень удивлены, когда нам сочно влетело от мамы за день до запланированного выступления. Запертые в четырех стенах до конца каникул, мы напрягали скромные аналитические способности семилеток в попытках вычислить, каким образом мама могла узнать нашу страшную тайну. И догадались, наконец, что за ее неожиданной осведомленностью стоит отец, пожелавший остаться в тени. В интернете для него не существовало недоступных закоулков, поэтому мы больше никогда не выходили в виртуальное пространство, если хотели сохранить свои мысли и действия в тайне. Только невинный и тщательно дозированный детский щебет, чириканье, призванное продемонстрировать нашу нормальность, обычность и полное соответствие возрастным особенностям. Тренированная осторожность помогла нам сохранить тайну намного более грозную, чем наивные детские побеги из дома. Лишь много позже, поняв, что мои личные секреты никому больше не интересны, я стала понемногу нарушать табу.

Повод для встречи представился недели через три после знакомства. Помимо учебы и работы в «Айвилисе», Егор с Даниилом входили в «dreamteam» факультета и год за годом занимались организацией дней мехмата и прочих студенческих тусовок, неотразимо привлекательных для таких общительных от природы, но зажатых в тисках экстерната и спорта подростков, как мы с Викой. Вообще я тайно мечтала поступить в МГУ (все равно на какой факультет: у меня были туманные представления обо всех областях деятельности, кроме тенниса) и жить задорной, шумной, упоительно беспечной студенческой жизнью, какой она представлялась мне в моих далеких от реальности фантазиях. Когда Егор описывал мне детали планируемого мероприятия, я изнемогала от зависти к участникам феерии, посвященной техническим фантазиям двадцатого века. А потом в среде «оргов» очень кстати случился форс-мажор: одна из двух студенток-близняшек, которым предстояло участвовать в сцене телепортации, сделала татуировку на руке. Необходимо было срочно спасать номер – и Егор обратился ко мне. Точнее, к нам с Викой. От нас ничего не требовалось, никаких репетиций. Наша задача оказалась легче легкого: одна должна была в нужный момент зайти в «кабину телепортации», похожую на телефонную будку, а вторая – выйти из такой же кабины, стоящей в десяти метрах от первой. «Короткой репетиции перед началом программы будет достаточно!» – заверил меня Егор.

Вика отреагировала на его предложение с таким же энтузиазмом. Ей тоже было скучновато в интенсивной рутине наших будней.

– Сонька, скорей всего, обидится: мы позволили себе договориться с Егором напрямую, минуя ее.

– Она же никогда ничем таким не интересовалась, никогда ничего не оргала. Какая ей разница?

– В этот раз заинтересуется и поедет с нами, вот увидишь. Дело не в дне мехмата, а в Егоре, который общается с тобой за ее спиной. Я осмотрительно ей сказала тогда, что мы с ним познакомились случайно, но вряд ли ее это успокоило.

– Особенно ты: специально же приехала на корты.

Вика ухмыльнулась:

– Мне было интересно посмотреть на парня моих сестер.

У меня непроизвольно напряглись мышцы шеи:

– В смысле?

– Кого ты пытаешься обморочить? Меня? Не знаю, с первого ли взгляда, но к тому моменту, как ты отказалась поменять планы и вернуться из Москвы домой на день раньше, все с тобой уже было понятно. Ну и ты тоже ему явно небезразлична, иначе зачем устраивать весь этот цирк с телепортацией? Для того, чтобы скрыть татуировку, вполне достаточно было надеть перчатки.

– Даже если и так, ситуация безнадежна: мы с тобой в глазах общественности еще дети, а Егор – Сонькин парень и, к тому же, работает у папы.

– Скажем так: ситуация похожа на безнадежную. Соньке пока ничего не грозит, но она все равно обидится. Хотя ее попытки удержать Егора закончатся предсказуемо безнадежно. Сестра у нас, конечно, очень способная и все такое, но внешность у нее вполне себе заурядная. А у Егора уровень – «бог». Не знаю уж, по какому недоразумению (или по какому расчету) он с ней встречается, но долго это не продлится. Не ты, так другая обязательно придет ей на смену. Она и сама наверняка прекрасно это понимает, поэтому и нервничает. Вспомни, как она отреагировала, когда я ей сказала о знакомстве с Егором. Сколько она с тобой не разговаривала? Неделю? Слава богу, тебе только пятнадцать, иначе ты огребла бы по полной программе. Подумать только: такая спокойная обычно Сонька превращается в кобру, когда дело касается ее Егора.

Я поежилась. Мне очень, очень хотелось встречаться с Егором, но можно было не сомневаться, что заплатить придется высокую цену.

– Да уж. Ты права: надо ей вечером все рассказать.

Вика, конечно же, оказалась права. Соня обиделась на Егора, прохладно разговаривала с отцом и самой Викой, не удостоила меня и парой слов, а солнечным воскресным утром в День мехмата решительно отправилась с нами на тусовку, которая до этого нисколько ее не интересовала. Мы приехали за полтора часа до начала: нужно было быстро отрепетировать свой выход и временно исчезнуть с места действия, чтобы случайно не стать спойлерами самим себе. Минут десять мы переминались с ноги на ногу возле монументальных ступеней высотки, дожидаясь опаздывавшего Егора. Бойкая музыка оживляла пространство, стайки студентов в ярких костюмах сосредоточенно занимались последними приготовлениями. Я рассеянно наблюдала за ними, но мой взгляд все время стремился вниз, к скверу, раскинувшемуся у подножия университетского зиккурата. Прямоугольник между величественными зданиями затопила неистовая бело-розовая пена цветущих яблонь, вишен и еще черт знает каких деревьев.

– Я к фонтану! – Не дожидаясь возможных возражений, я поспешно нырнула в густую цветочную пену. И от предпраздничной суеты осталась лишь музыка, остальное скрылось из глаз за облаком сумасшедшего цветения.

Я бесцеремонно влезла на гранитный парапет фонтана и вдруг заметила девушку в странном наряде, сиявшем блеском красного металла. Волосы у нее были рыжие и, казалось, сами излучали свет. Глядя на нее, я вдруг вспомнила о бронзовокожих и золотоглазых марсианах Брэдбери.

– Какой у Вас нереально красивый костюм! – Восхитилась я.

Девушка приветливо улыбнулась в ответ.

– Я Медь, проводник электричества. Это моя роль на празднике. – Добавила она, видимо, прочитав недоумение на моем лице.

– Здорово! А я объект телепортации, точнее, пол-объекта.

На мгновение девушка замерла.

– Вы сестра Сони? Егор уверял, что у него есть идеальная замена для нашкодивших близнецов, и, надо признать, оказался прав. Вот, кстати, и он. – Она кивнула в сторону дорожки, ведущей к ГЗ, подняла руку в знак прощания и зашагала в противоположном направлении, мерцая инопланетным костюмом.

– Постарайся не шлепнуться на скольком граните. Если Вика войдет в свою кабинку целой и невредимой, а ты выйдешь, держась за отбитый локоть и прихрамывая, мы получим идеальную антирекламу телепортации.

Я расхохоталась. Егор смотрел на меня снизу вверх и улыбался обезоруживающей, чуть ироничной улыбкой.

– Ну давай, слезай! – Он протянул мне руку и осторожно взял меня за пальцы.

– Красивая девушка. – Я кивнула вслед мерцающей Меди.

Егор бросил на нее мимолетный взгляд.

– Это Кристина, наша с Даней однокурсница. Ну все, слезай.

Спускаясь, я поскользнулась на полированном камне, он поддержал меня и вдруг, не отпуская, начал говорить, негромко и быстро.

– Другой возможности может и не представиться, поэтому придется обойтись без прелюдий. Я влюбился в тебя с первого взгляда, по самые уши, как бы глупо это ни звучало. Ты еще ребенок, и сейчас между нами ничего не может быть. Видишь, я даже не спрашиваю, как ты ко мне относишься: ты слишком мала, чтобы это осознавать. Но таких как ты – одна на миллиард, и вероятность встретить вторую такую же стремится к нулю. Поэтому я буду ждать, пока ты подрастешь и, если мне повезет, влюбишься в меня. Я в любом случае расстанусь с Соней, даже если пока я тебе безразличен. Просто не могу встречаться с другими девушками, зная, что в этом мире есть ты. Нам будет не так просто общаться в ближайшее время: слишком мало объективных поводов. Но я буду ждать тебя и рано или поздно появлюсь в твоей жизни, хорошо?

Я не сомневалась в симпатии Егора, но меня ошеломили его прямота и решимость. Колени мои вдруг размякли, и я стекла бы на асфальт, как растаявшее мороженное, если бы Егор не держал меня за плечи.

– Я тоже! Я тоже люблю тебя!

Он яростно замотал головой, призывая меня замолчать.

– Ничего не говори! Ты еще…

– Ребенок, знаю! Но я очень быстро вырасту, обещаю! Хоть я еще и не способна ничего осознавать, но тебе проще будет выполнить все, что ты сейчас тут перечислил, зная, как сильно я тебя люблю.

Егор попытался закрыть мне рот ладонью, но я ловко увернулась.

– И буду любить тебя вечно, пока не умру!

Я встала на цыпочки и, прежде чем он осознал мои намерения, поцеловала его. Это был не первый поцелуй в моей жизни, но единственный, который я помнила долгие годы. И до сих пор его помню, и буду помнить всегда.

Мы поспешили к гранитным ступеням ГЗ, а за нашим возвращением внимательно следили три пары глаз: настороженно прищуренные – Сонины, серые, со смешливыми искорками – Викины, и умные и добрые – Даниила. Именно тогда я впервые по-настоящему заметила его. Как и Егор, он был темноглазым и темноволосым, но во всем остальном выглядел полной противоположностью своего друга. Лицо Егора словно высечено из камня, у Дани же все черты смягчены и округлы, за исключением крупного носа с легкой горбинкой. Егор казался атлетом-олимпийцем, а невысокий, чуть полноватый Даня выглядел уютным, как панда. Что-то в нем располагало к себе с первых секунд знакомства. Впрочем, после признания Егора весь мир казался добрым, прекрасным и дружелюбным, и в этом замечательном мире Даня первым попался мне на глаза. И с тех пор я всегда видела в нем друга. Нет, Друга – умного, доброго, справедливого.

Умный, добрый и справедливый Данька, впрочем, обменялся со мной лишь парой шутливых фраз: все его внимание на долгие годы сосредоточилось на Вике. А внимание Егора – с того момента и на весь оставшийся праздник – сосредоточилось на Соне. Но я не чувствовала ни ревности, ни зависти. Это был последний раз, когда они считались парой, и Егор пытался хоть немного смягчить для нее будущее расставание.

Наша «телепортация» удалась, как и последующее «разоблачение» фокуса. Участники завершающей День мехмата дискотеки с любопытством рассматривали двух брызжущих весельем клонов, неистово веселившихся в гуще юной неугомонной толпы. И все вокруг, как мне казалось, тоже были счастливы.

Даниил

Столько всего нужно сделать! Внезапная гибель молодой активной женщины из большой семьи влечет за собой немыслимое количество действий, которые должен исполнить убитый горем вдовец. Каждое из них само по себе ужасно, но в своем множестве они становятся спасением. Шаг за шагом, звонок за звонком, поездка за поездкой, разговор за разговором, объятие за объятием я буду выстраивать путь из безмятежного «до» в беспросветное «после». Мне хотелось просто добраться до дома и закрыться от всех на несколько дней, один на один с воспоминаниями. Но я знал, что у меня не будет этих дней: слишком многое нужно сделать. Страшнее пытки посмертными хлопотами и соболезнованиями станет пытка СМИ. Еще бы: трагически погибла известная теннисистка, финалистка турнира Большого шлема. Волна нездорового любопытства схлынет уже через пару недель, но как их пережить?

Егор встретил меня в аэропорту. Он не пытался выражать соболезнования, и я был ему благодарен: любые попытки утешить в такой ситуации неуклюжи и бессмысленны. Я и так понимал, что он оплакивает Вику, с которой был очень дружен все эти годы, и мучительно переживает за меня, Алису и Викиных родителей. Пока мы бесконечно долго ехали из Шереметьево в Замоскворечье, он рассказывал неизвестные мне подробности прошедшего дня.

– Мы временно переехали к Пшеничниковым вместе с Алисой. Думаю, сейчас нам лучше держаться вместе. Мальцам ничего пока не сказали, но они, конечно, по поведению взрослых догадываются, что случилась какая-то трагедия. Алиса нуждается в тебе, в твоем постоянном присутствии рядом с ней. Не хочешь прямо сейчас поехать к Пшеничниковым? Пообщаешься с дочкой…

Я покачал головой. Даже самых близких мне пока не хотелось видеть. Завтра я перееду в семейную крепость, но сегодняшний вечер мне нужно провести дома, в опустевшем особняке, где мы успели прожить лишь неполных шесть лет.

– Хочешь, я сегодня переночую у тебя?

Я вновь отрицательно покачал головой, хотя и понимал, что мне предстоит ужасная ночь: горе и джетлэг превратят ее в кромешный ад. Но я должен пройти через эмоциональную мясорубку: если выдержу, завтра будет немного легче. Егор бросил на меня быстрый взгляд и вновь уставился на дорогу.

– Понимаю. Слушай, сегодня утром я получил интересный звонок от нашего давнего знакомого.

За четырнадцать часов дороги у меня было время подумать о многом, и я не удивился его словам. Три года назад мы оказались на грани потери «Айвилиса», чей успех привлек внимание людей столь же могущественных, сколь и бесцеремонных в своих методах. Для отражения атаки нам пришлось создать оружие намного более умное, чем безжалостная кувалда рейдерства. Таким оружием стал младший брат Диогена – Диоген-2 Турритопсис – саморазвивающийся искусственный интеллект. Мы шутили, что рейдерские атаки выступают катализатором инновационного развития, однако втайне всегда оставались настороже: простят ли нам рейдеры-неудачники свое поражение или попытаются отомстить, рано или поздно?

– От Балахванцева?

– Угу.

– Что говорил?

– Он сожалеет о случившемся, такая трагедия… В общем, вертелся, как уж на сковородке, ничего прямо не сказал, но довел-таки до меня мысль, что ни он, ни те, кто за ним стоит, не причастны к трагедии. Но я все-таки запустил Турритопсиса: пусть сам убедится в искренности Балахванцева.

Я кивнул.

– Это обязательно должно быть сделано. Будет даже неплохо, если Турритопсис слегка наследит. Наши горе-рейдеры лишний раз убедятся, что мы не блефуем и сохраняем бдительность. Хотя скорей всего они ни при чем: это был бы абсолютно бессмысленный и рискованный шаг, гарантирующий им инспекцию Турритопсиса. Смерть Вики – просто безумная случайность.

– Я тоже так думаю, друже. Поэтому бесит полиция, которая сначала долго ковырялась у вас дома, выискивая отсутствующие улики, а теперь еще и настояла на вскрытии. Видимо, какие-то внутренние протоколы требуют его проведения в таких случаях. Тут ничего не поделаешь, но очень не хочется сообщать им о наших подозрениях. Упомянуть Балахванцева без упоминания о Турритопсисе не получится, а посвятить полицию в его существование – это спилить сук, на котором мы все сидим. Я искренне, от всей души надеюсь, что нам не придется делиться с полицией подробностями рейдерской атаки трехлетней давности.

– Не придется. Балахванцев с компанией наверняка ни при чем, и полиция ничего не найдет.

Но они нашли.

Я провел самую жуткую ночь в своей жизни в тупом оцепенении, сидя на полу гостиной и привалившись спиной к стене. В стакане, стоявшем на полу рядом со мной, густым янтарным светом мерцало налитое до краев виски, но я к нему так и не притронулся. Бессмысленно. Все бессмысленно, включая алкоголь. Время остановилось, да и вся моя жизнь остановилась в те невыносимо долгие часы. Ранний июньский рассвет разлился по саду молочным туманом, а я так и сидел на полу, не в силах сдвинуться с места. Лишь когда утреннюю тишину разрушил непрерывный гул машин на Новокузнецкой и глухие удары молотов на соседней стройке, я сполз на пол и заснул, утратив восприимчивость к действительности.

Лежавший рядом айфон взорвался возле моего уха резкой трелью звонка, и я отреагировал почти инстинктивно.

– Слушаю.

– Даниил Маркович? С Вами говорит замначальника ОМВД по району Замоскворечье Займидорога Андрей Алексеевич, я провожу дознание в связи со смертью Вашей супруги.

Я мучительно потер ладонью лоб: голова раскалывалась от боли. Внезапно на меня, вдобавок ко всему остальному, обрушилась лютая мигрень. Впрочем, это было даже к лучшему – мигрень лишает способности думать и притупляет все чувства, кроме боли.

– Нам необходимо задать Вам несколько в связи со вновь обнаруженными обстоятельствами. Когда Вы сможете подъехать в отделение? Это срочно.

Пытаясь осознать услышанное, я надавил пальцами на виски. Какие к черту могут быть новые обстоятельства? Займидорога… Ничего не скажешь, повезло мужику с фамилией.

– Слушайте, я провел бессонную ночь, у меня джэтлэг и мигрень. Максимум, на что я сейчас способен, – это наглотаться таблеток и лечь спать. Какие бы ни были у вас обстоятельства, я никуда не пойду. Если вам нужно, приезжайте сами: через час придет домработница, она вас впустит.

Не дожидаясь реакции Займидороги, я отключил телефон.

Проснувшись во второй раз, я почувствовал себя заметно лучше. Таблетки подействовали, приступ мигрени прошел, я относительно выспался и вновь обрел способность мыслить более или менее ясно. Неуверенно, словно в незнакомом доме, я вышел из кабинета, где в затмении сознания двумя часами ранее улегся почему-то вместо спальни, и побрел на кухню в надежде на чашку эспрессо. На кухне меня встретила наша домработница Оксана – еще молодая крашеная блондинка с быстрыми, точными движениями и островатыми чертами лица. На ее приятной физиономии застыло немного странное выражение: Оксана явно была расстроена, однако, очутившись в эпицентре трагических событий, она как будто получала от происходящего потаенное первобытное удовольствие. Впрочем, в тот момент женщина была скорее напугана.

– Вас там ждут… То есть в гостиной сидят полицейские. Двое. Они пришли, пока Вы спали, я им сказала, что Вы спите, они сказали, что подождут. Показали удостоверения. Я их провела в гостиную, ничего? Предлагала им чай, они отказались. Я их не могла не впустить, они показали удостоверения!

Я невольно поморщился: высокий Оксанин голос ввинчивался в мою еще не вполне восстановившуюся после мигрени голову.

– Все в порядке, пойду поговорю с ними. Принесите мне двойной эспрессо, хорошо? И, на всякий случай, им тоже.

Освещенная солнцем гостиная казалась даже больше, чем была на самом деле. Оба незнакомца повернули головы в мою сторону и окинули меня одинаково непроницаемыми взглядами. Один из них деликатно устроился на диване, а второй стоял у окна, опираясь рукой на подоконник. Именно он заговорил первым. Он был примерно моего возраста и роста, мускулистый и плотный, с красивым, но брутальным лицом.

– Даниил Маркович? Мы разговаривали с Вами сегодня утром. Надеюсь, Вы уже лучше себя чувствуете? – не ожидая ответа, он продолжил, кивнув в сторону приблизившегося ко мне второго гостя. – Загуменнов Игорь Олегович, эксперт-криминалист.

Невнятно поздоровавшись, я взглянул на эксперта: он явно был старше, с невыразительной внешностью, но неожиданно (или ожидаемо) цепким взглядом. Загуменнов и Займидорога из ОМВД Замоскворечья – при других обстоятельствах мне понравился бы фонетический каприз.

– Криминалист?.. А разве здесь есть фронт работ для криминалиста? О чем вы, собственно, хотите со мной поговорить?

В этот момент вошла Оксана с подносом, на котором мелодично позвякивали чашки, сливочник, сахарница и блюдо с какими-то кексами, и засуетилась возле кофейного столика. Островок нормальности в моем стремительно разрушающемся мире. Мы расселись по креслам возле столика. Я торопливо, с бульканьем, бросил в чашку сразу три куска сахара, кое-как размешав, жадно выпил темную горько-сладкую жидкость и почувствовал, как постепенно возвращается привычная ясность сознания. Мои «гости», наполнив чашки до краев сливками, размеренно и, похоже, с удовольствием, отхлебывали свой кофе, давая мне время окончательно прийти в себя. Наконец Займидорога отставил чашку в сторону и слегка подался вперед.

– Скажите, Вы не замечали в последнее время в поведении Вашей жены чего-либо необычного? Не была ли она чем-то расстроена?

Я молча уставился в пол. Замечал ли я что-то необычное? Неправильная постановка вопроса, господа. Было ли замеченное мной необычным – вот как нужно ставить вопрос. Впрочем, ответ на него я вряд ли узнаю.

– Пожалуй, нет. Вика занималась дочерью и теннисной школой, общалась с сестрами… Мы не ссорились, и я не замечал особых изменений в ее поведении. Правда, в последнее время я был занят на работе больше обычного. А в чем, собственно, дело?

– «Последнее время» – это какой период?

– Где-то полгода: у нас сразу три масштабных проекта приблизились к финальной стадии, часто приходится оставаться в офисе до глубокой ночи.

– Ваша жена не принимала никакие медикаменты?

– Что вы имеете в виду? Лекарства? Нет, насколько я знаю. Принимала биодобавки, самые обычные. Омега-3, протеин, элементарные витамины. Можете сами взглянуть, если хотите.

Займидорога кивнул.

– Вы упоминали таблетки, которые принимаете сами. Регулярно?

– Ни в коем случае! У меня бывают иногда приступы мигрени, к счастью редко. Обычно хватает нурофена, но в этот раз пришлось принять еще и номигрен. Стандартный препарат, купирующий приступы мигрени. Опять же, можете сами убедиться: они валяются где-то в кабинете. А в чем дело?

На этот раз ответил криминалист.

– В шкатулке на консоли в гостиной обнаружились пустые упаковки от лоразепама и клозапина. Однако в организме вашей жены эти вещества не обнаружены.

– А что это?

– Лоразепам – транквилизатор, а клозапин – довольно мощное психотропное средство.

Я, наконец, начал понимать, почему в ситуации, которая выглядела как несомненный несчастный случай, полиция настояла на вскрытии.

– Препараты от психозов, хотите сказать? Нет, это исключено: Вика не страдала никакими психозами. И никакими аддикциями тоже не страдала. Она же спортсменка! Тем более, вы сами сказали: она ничего такого не принимала перед смертью.

– Мы лишь можем констатировать, что на момент смерти в ее организме не было психотропных и наркотических веществ. Хотя действительно, патологоанатомы не обнаружили никаких признаков регулярного употребления подобных препаратов. Но возникает вопрос: откуда взялись пустые блистеры? Кому принадлежали препараты, куда исчезли сами таблетки, и кто положил блистеры в шкатулку? Насколько я понимаю, ни Вам самим, ни вашим детям они не назначались?

– Нееет. – медленно протянул я и добавил после паузы. – Никому из нас ни транквилизаторы, ни психотропные средства не назначались.

– Но?.. – Займидорога уловил мое замешательство и выжидающе смотрел на меня. – У Вас появилось предположение?

Я замялся. Предположение у меня и в самом деле возникло, но я испытывал большие затруднения с тем, как его озвучить.

– Видите ли, у нас в семье – я имею в виду семью в широком смысле – есть только один человек, который довольно долго принимал и, возможно, все еще иногда принимает транквилизаторы. Совершенно легально, по назначению врача. Много лет назад у Пшеничниковых трагически погиб младший сын. На тот момент ему было семь лет, а девочкам, то есть близнецам Вике и Лике, – девять.

Займидорога и Загуменнов быстро переглянулись.

– Трагично, но ведь это было давно?

– Девятнадцать лет назад, да. Но мне кажется, Алена – их мать – так до конца и не восстановилась. Я познакомился с ней через семь лет после трагедии: она жила в каком-то своем мире и держалась довольно отстраненно. По словам Вики, из-за тяжелого расстройства сна Алена годами принимала снотворное. После рождения внуков к ней до некоторой степени вернулся интерес к жизни, но честно говоря, она всегда оставалась… как бы это сказать?.. погруженной в себя. Что будет с ней теперь, после смерти Вики, я даже боюсь представить.

– А при каких обстоятельствах погиб их младший ребенок?

– У них был дом на севере Испании, где они проводили лето. Он, по рассказам Вики, стоял на скалистом берегу. Все было безопасно, если не перелезать через ограждения и не карабкаться по скалам. Мальчик куда-то там забрался и сорвался вниз.

– И по Вашему мнению, Пшеничникова по-прежнему принимает транквилизаторы?

– Скорей всего. Во всяком случае, если у кого-то в семье и есть к ним легальный доступ, то только у нее. Но я абсолютно не представляю себе, как они могли оказаться у нас дома.

– Как часто Пшеничникова приезжает к вам в гости?

– Очень редко: Алена крайне неохотно покидает свой загородный дом, даже ненадолго. Она, кажется, и раньше не слишком любила Москву, а после смерти Вани утратила интерес к миру за пределами семейного, скажем так, поместья. При этом и мы с Викой, и Лика с Егором, и Соня с Олегом – частые гости у Пшеничниковых. Внуки проводят у них часть лета, Новый Год мы тоже обычно встречаем за городом. Дом Пшеничниковых – практически наше семейное гнездо, центр притяжения. Но, возвращаясь к Вашему вопросу: Алена у нас почти не бывает. Последний раз они с Сергеем приезжали чуть меньше года назад, в сентябре, кажется. Крайне маловероятно, что она привезла сюда эти лекарства. Если они вообще с ней как-то связаны. Кстати, на блистерах же должна быть указана дата производства. Могли они столько лежать здесь?

Два «З» вновь переглянулись.

– Быстро мыслите. – Нейтральным голосом бросил Займидорога. – Лоразепам произведен в этом году.

– То есть не могли. Понятно. Слушайте, да бог его знает, откуда они взялись, эти таблетки! В конце концов, здесь бывают разные люди. Помимо Оксаны у нас посуточно работают две няни, регулярно приходят уборщицы и садовник. Они, конечно, не разгуливают по дому свободно, но в некоторые помещения, в том числе в гостиную, заходят многие. Кроме того, мы часто устраиваем небольшие вечеринки для топ-программистов «Айвилиса» и друзей-однокурсников. Программисты в большинстве своем люди довольно интровертные, поэтому тимбилдинг для ценных сотрудников приходится проводить в камерном формате. Последняя тусовка была на майские праздники: пикник в саду. В этой среде, кстати, прием психотропных препаратов – не редкость. Кто-то увлечен биохакингом, кто-то работает ночи напролет, кому-то нужно креативить…

– А Вы сами?

– Категорически нет: слишком дорожу своим мозгом. В общем, я не верю, что таблетки имели какое-то отношение к моей жене. Вы же сами сказали: в ее организме этих препаратов нет.

– В организме – нет, но на ладонях обнаружены следовые количества обоих веществ.

Моя хрупкая надежда на то, что гибель Вики и загадочные блистеры в шкатулке никак не связаны, рассыпалась в прах. Кто-то открыл ящик Пандоры, и теперь нам придется иметь дело с последствиями.

– И какие, по-вашему, из этого следуют выводы? – спросил я то ли Займидорогу, то ли криминалиста, переводя взгляд с одного на другого.

– Пока недостаточно информации для каких-либо выводов. Мы должны дополнительно осмотреть дом. Не возражаете?

Я безнадежно покачал головой.

– Делайте, как считаете нужным.

– Кстати. – Словно невзначай добавил Займидорога. – Вы не знаете, почему Виктория в тот день осталась дома? Насколько я понял, они с сестрой практически каждый рабочий день проводят в теннисной школе.

– Понятия не имею: я же был в Сиэтле. Лучше спросить у Лики.

– По словам Александры, Виктория заранее предупредила ее о своем отсутствии в тот день, сославшись на дела. Какие конкретно дела, Александра не знает.

– Я разговаривал с Викой накануне по телефону, но она ничего мне не рассказывала о своих планах.

– А как часто складывалась ситуация, когда Виктория оставалась дома одна?

Я задумался.

– Честно говоря, не слишком часто: как видите, у нас большое хозяйство, требующее постоянной заботы. У нас маленький ребенок, за которым присматривает няня. Правда, лето дочь обычно проводит в загородном доме. Вика бытом практически не занималась, соответственно, у нас почти каждый день присутствует домработница Оксана (вы с ней знакомы) либо ее сменщица, Анжела. Часто приходит садовник. Полное отсутствие в доме людей в день смерти Лики довольно необычно. А что вам сказала Оксана?

Займидорога смотрел на меня непроницаемым взглядом.

– Оксана утверждает, что Виктория по собственной инициативе, без всякой просьбы с ее стороны, дала ей дополнительный выходной на этот день.

Я замер: поступок Вики был странным и очень говорящим.

– То есть получается, она сознательно хотела остаться одна?

– По крайней мере, все выглядит именно так. – Подтвердил Займидорога, зародив во мне противоречивые чувства. Я не мог решить, какое предположение пугает меня больше: то, что моя жена готовила самоубийство или что нашлись обстоятельства, ставящие эту версию под сомнение.

Егор

Когда я вернулся из офиса, Лики еще не было дома: они с Соней уехали за город к родителям. Там временно жили все дети – и наш Ванечка, и Данина Алиса, и Сонина троица. Зато я обнаружил на террасе Даню, рассеянно созерцавшего крыши соседних домов. В ногах, устроив крупную морду на Данином тапке, комфортно развалился наш золотистый ретривер Ренуар, а голубоглазая кошка Офелия бесцеремонно устроилась у него на коленях. По моему настоянию Даня временно переехал к нам, чтобы не оставаться в одиночестве в пустом доме. Из-за возобновившейся после необъяснимой находки активности полиции наш план (пересидеть самые тяжелые времена в семейной крепости Пшеничниковых) провалился: всех нас по очереди то допрашивали, то отправляли на дактилоскопию, то снова допрашивали. Даня практически постоянно находился в эпицентре дознавательской деятельности.

Увидев меня, он молча кивнул и вновь перевел взгляд на крыши. Я подошел к балюстраде – передо мной открылся умиротворяющий городской пейзаж. Было начало десятого, но безоблачное небо над городом все еще пламенело закатными красками. Теплый вечер разливался по тенистым улицам Хамовников, на которых царило оживление, вполне закономерное для начала летних выходных. Как хорош был бы этот вечер при других обстоятельствах… Мозг искал передышки от непомерного груза нависшей над нами трагедии, и мне потребовалось усилие, чтобы оторваться от созерцания безмятежной июньской Москвы.

– Ну как ты пообщался с Займидорогой? Есть новости?

– И да, и нет. Они разворошили весь дом. Займидорога, надо отдать ему должное, действует очень методично: все было перевернуто с ног на голову на предмет транквилизаторов и буквально «отсканировано» на предмет отпечатков пальцев. Ну ты и сам в курсе: вы же прошли дактилоскопию. Еще он составил что-то вроде графика, кто и когда побывал у нас дома в последнее время, и выстроил примерную последовательность посещений. Все эти поиски, впрочем, практически ничего не дали: никаких незнакомых отпечатков они не обнаружили. Естественно, Оксана с приходящей уборщицей многое вычистили до получения результатов вскрытия, но оставшиеся слои отпечатков примерно соответствуют тому, кто и сколько времени проводил на кухне и в гостиной.

– Ну то есть ничего настораживающего он не нашел? – спросил я с тайным вздохом облегчения.

– За исключением одной детали. На блистерах из-под таблеток, которые почему-то лежали в шкатулке… помнишь, такая черная лаковая штука, похожая на опрокинутый нью-йоркский небоскреб? Стоит на консоли в гостиной. Так вот, на блистерах не обнаружили никаких отпечатков пальцев.

– И как они это интерпретируют? – осторожно спросил я, хотя мне сразу стало понятно, что никакая интерпретация не сулит ничего хорошего.

– Пока я не услышал ни единой версии, только вопросы. – Нейтральным тоном продолжил Даня. – Но мне и самому нечего было им сказать: я понятия не имею, каким образом можно было не оставить отпечатков пальцев на поверхностях, как будто специально созданных для того, чтобы их оставлять. И не понимаю, зачем нужно было протирать пустые блистеры перед тем, как положить их в шкатулку.

– Слушай, на основе единственной детали, пусть даже и странной, невозможно выстроить ни одной убедительной гипотезы.

– Невозможно, ты прав, зато эта деталь дала Займидороге повод под новым углом взглянуть на некоторые мелочи, на которые до этого он не обращал внимания.

– Например?

– Например, два барных стакана в практически пустой посудомоечной машине. Там было еще несколько предметов, но в целом получается, что машину запустили почти вхолостую, ради двух бокалов, кофейной чашки и тарелки. Ее содержимое никого не интересовало, пока не всплыло это странное отсутствие отпечатков на блистерах. Вот тогда-то Займидорога и присмотрелся к посуде повнимательнее.

– Ты хочешь сказать, что два стакана смотрятся подозрительно, если Вика была дома одна? Но ведь могло быть немало причин, почему ей понадобились именно два стакана. Это ничего не доказывает.

– Не доказывает, зато дополняет коллекцию странных фактов. Блистеры без отпечатков, следы препарата у Вики на ладонях при его отсутствии в организме, падение на ровном месте именно тогда, когда в шкатулке неизвестно откуда появились упаковки из-под антидепрессантов, а теперь еще и два стакана в посудомойке.

– А что показала камера видеонаблюдения?

– Ничего интересного. Она направлена на ворота и калитку рядом с ними, то есть можно увидеть, кто въезжает или входит на территорию особняка. За весь день камера зафиксировала только два факта: Викина машина выехала за ворота около трех часов дня, а через пару часов вернулась обратно. По записи вполне очевидно, что за рулем была именно Вика и никто другой в машине не сидел. Кроме Вики, никто не въезжал и не выезжал, не входил и не выходил, ни через ворота, ни через калитку . Кстати, Лика рассказала тебе, почему Вика в тот день не поехала в теннисную школу?

Я помялся.

– Ну, я ее спрашивал, конечно. Вика заранее предупредила, что в четверг планирует заняться собственными делами. Ты же знаешь: они сами тренируют некоторых учеников, поэтому в случае отсутствия им нужно своевременно подыскивать другого тренера.

Даня, наконец, оторвался от созерцания крыш и поднял на меня глаза.

– Думаешь, Вика сознательно освобождала четверг?

– Ну ты же сам видишь: она отпустила Оксану и нашла себе замену на тренировки. Эти факты, кстати, уменьшают остроту вопроса о присутствии в доме постороннего. Тем более к вам на территорию никто и не входил, кроме самой Вики. Через ваш забор так просто не перелезешь.

– Перелезть можно, но придется оставить на заборе клочья одежды и кожи: по периметру специально высаживали самые неприступные растения, плюс верх забора усеян острыми пиками. Займидорога с компанией, кстати, все осмотрели и не нашли никаких следов незаконного проникновения. Но есть одно «но». Помнишь небольшую калитку в дальнем углу сада?

– Первый раз слышу.

– Ну да, ты не большой любитель прогулок по саду. В общем, кроме основного входа на территорию, есть еще технический, которым никто не пользуется. Он выходит в совершенно безлюдный закуток между дворами соседних домов. Фактически калитка никому не нужна, поэтому постоянно заперта, ключи от нее валяются где-то в доме. И ее не контролируют никакие камеры.

– И? Там есть следы взлома?

– Следов взлома нет, но и отпечатков на ней тоже нет.

– Хочешь сказать, Займидорога с компанией проверили и ее?

– Ты знаешь, он оказался на удивление методичным. В общем, отпечатков на ней нет никаких. С одной стороны, это логично, раз ею никто не пользуется. Но с другой – хоть что-то же там должно было остаться, хотя бы на уровне следов отпечатков. Неужели ни садовник, ни Алиса, ни ее няньки, ни Оксана ни разу к этой калитке не подходили?

– И что это, по-твоему, означает?

Даня тяжело вздохнул.

– Понятия не имею. Просто еще один необъяснимый маленький факт. И знаешь, Егор, я не уверен, что хочу над этим задумываться.

Я его прекрасно понимал.

– Ну хорошо, тогда давай попробуем подойти с другой стороны и исключить любое стороннее присутствие. Логично начать с Балахванцева и компании: Турритопсис не нашел никаких дигитальных свидетельств их причастности. Кроме того, у них вообще не было мотива, да и странные факты говорят не в пользу этой версии. Нет никаких свидетельств присутствия в вашем доме постороннего человека. Да, барных стаканов оказалось два, но при этом отсутствуют следы борьбы и отпечатки пальцев неизвестного происхождения. К незнакомцу, явившемуся в перчатках в теплый июньский день, Вика вряд ли отнеслась бы с таким доверием, что предложила бы джин-тоник или кампари-оранж. Значит, если – гипотетически, конечно, – кто-то и заходил в дом…

Я замялся. Даня медленно поднял на меня глаза.

– Понимаешь теперь, почему я не хочу об этом думать?

Я давно уже все понял – и тоже не хотел об этом думать. Но все же надеялся, что в процессе разговора рассеются самые потаенные, самые пугающие предположения. Внутренне напрягшись, я упрямо озвучил то, о чем мы оба так не хотели думать.

– Получается, войти через калитку с помощью ключа и получить свой напиток мог только знакомый Вике человек, который, к тому же, ухитрился не оставить не идентифицированных отпечатков пальцев.

– В том-то и дело. – Негромко произнес Даня, не глядя на меня. – Но Займидорога уже успел проверить алиби всех, чье знакомство с Викой лежит на поверхности. Вы с Пшеничниковым безвылазно сидели в офисе, Лика с Соней провели вместе почти всю вторую половину дня, Алена с детьми и нянями была на даче, Олег – у себя в офисе. Полиция проверила даже Оксану и садовника: они тоже весь вечер были на виду. На этом, собственно, исчерпывается круг очевидных знакомых, у кого мог быть – гипотетически, как ты говоришь – доступ к ключу от калитки. Тупик.

Очевидный круг исчерпывался, но оставался неочевидный. Возможно, в числе ее знакомых был кто-то, кому Вика сама дала ключ от проклятой калитки. Кто-то, кто не мог себе позволить засветиться на камере видеонаблюдения. Кто-то, чье присутствие в доме Вика хотела скрыть: ведь именно она прекрасно знала о существовании как камеры видеонаблюдения, так и калитки. Я задумался, старательно отводя глаза от Дани. Могла ли она завести любовника? Дерзкая, циничная, самоуверенная, шокирующе красивая Вика, экс-звезда тенниса и владелица успешной теннисной школы, могла завести сколько угодно любовников, если бы захотела. Хотела ли она этого? Возможно. Мог ли любовник в пылу страстей случайно убить ее? Опять же возможно. Но в эту историю совершенно не вписывались таблетки. Отравление такого рода похоже на спланированное убийство, и способ казался мне скорее женским, чем мужским. Я решительно отмел эту гипотезу.

– На мой взгляд, отсутствие отпечатков на калитке означает лишь, что ей давным-давно никто не пользовался. Самое странное в этой истории – ситуация с таблетками. Не понимаю, как она могла сложиться, если там был кто-то еще. Больше всего это похоже на…

Я умолк на полуслове. Даня бросил на меня понимающий взгляд и продолжил за меня:

– На самоубийство, которое пошло не так. Это ты хотел сказать?

– В общем, да. Черт его знает, почему на блистере нет отпечатков пальцев. Может, Вика просто случайно их стерла после того, как извлекла все таблетки. Хотя, честно говоря, я не могу себе представить, какие у нее могли быть причины. – Я помялся и неловко продолжил. – А у тебя нет никаких предположений?

Упорно глядя в пол, Даня покачал головой.

– Понятия не имею, да и вообще слабо в это верю. Ты же знал Вику: присутствия духа ей было не занимать. Займидорога, кстати, тоже спрашивал, были ли какие-то изменения в Викином поведении в последнее время.

– И что ты ответил?

– Принялся яростно доказывать, что ничего необычного не было. Но чем дольше я над этим думаю… – Даня бросил на меня серьезный, мрачный взгляд. – Пожалуй, в последнее время кое-что все-таки изменилось.

– В смысле?

– Не знаю, как объяснить… Ничего радикального, но, скажем так, интенсивность Викиных эмоций несколько выросла. По модулю, то есть и в плюс, и в минус, понимаешь? С одной стороны, она эмоциональнее выражала свою привязанность, а с другой – как-то отстранилась от нашей повседневной жизни. Но все это было не очевидно, я действительно не замечал ничего в моменте, только постфактум, когда вообще начал задумываться на эту тему.

Даня поднял на меня глаза и, видимо, выражение моего лица заставило его насторожиться.

– Егор, говори как есть. Не пытайся щадить мои чувства, выкладывай начистоту. С кем еще мы можем быть откровенны, как не друг с другом?

Данька был прав: вот уже пятнадцать лет мы шли по жизни плечом к плечу, ни разу не обманув доверия друг друга даже в мелочах. В тяжелых ситуациях мы действовали без малейших сомнений друг в друге. А сегодняшняя ситуация была самой тяжелой из тех, с какими нам довелось сталкиваться.

– Пару недель назад я случайно подслушал часть разговора Лики с Викой. Они были здесь, на террасе, и не услышали, как я вошел в квартиру. В часы пик здесь бывает довольно шумно. Так вот, Лика говорила Вике что-то вроде: «Нет, ты этого не сделаешь. Ты вообще осознаешь последствия? Это повлияет на каждого, неужели тебе самой не очевидно?» В этот момент я вышел на террасу, и Лика тут же замолчала на полуслове, а потом перешла на невинные темы.

– И ты не спросил, что они обсуждали?!

– Хотел спросить, но Лика бросила Вике фразу типа «потом поговорим про Францию». Вика как-то упоминала о своей идее продать долю в совместной теннисной школе и открыть собственную, во Франции. Я подумал, что она собралась переезжать, а Лика ее отговаривает. Они обе вели себя очень естественно, легко переключились на разговор со мной, и позже у меня не возникло даже мысли о возвращении к этой теме. Черт! Я похоже, повел себя как доверчивый идиот.

– Ну а что ты должен был подумать? Это только теперь мы во всем начали видеть повод для подозрений, а раньше жизнь казалась почти безоблачной. Да, действительно, Вика пару раз заводила разговор о школе во Франции. Но вряд ли разговор, который ты услышал, касался этой темы. Кстати, тебе не кажется, что с тех пор, как я к вам переехал, Лика стала меня избегать?

– С чего бы вдруг? Думаю, у нее просто мало времени: так много всего сразу на нее обрушилось: родители, Ванька с Алисой, теннисная школа, которую она теперь тянет одна.

Но, перечисляя Ликины сложности, я начал осознавать, что Даня, пожалуй, прав: Лика избегала общения с ним, буквально со дня его возвращения из Сиэтла. Она явно переживала за него, возможно даже больше, чем за Алису и Алену, и тем не менее не поехала со мной в аэропорт его встречать. А с тех пор, как Даня переехал к нам, Лика стала возвращаться домой лишь поздно вечером. Утром она либо убегала чуть свет («много работы»), либо оставалась в постели до тех пор, пока мы с Даней не уезжали на офис («неважно себя чувствую»). Внезапно я ощутил внутри неприятный холодок: в поведении Лики что-то было очень и очень не так.

Пока я размышлял, Даня внимательно наблюдал за мной, словно пытаясь угадать, о чем я думаю.

Я невольно вздохнул.

– Возможно, ты и прав.

Он кивнул.

– Сначала я думал, что Лике в ее горе просто тяжело общаться еще и со мной, помимо отца, мамы и малышни. Но после нашего с тобой разговора начинаю подозревать, что у ее поведения могут быть другие причины.

– Лучше не мучиться подозрениями, а дождаться ее возвращения и прямо спросить об их загадочном разговоре.

Лика вернулась около полуночи. Мы с Даней караулили ее в гостиной: два предыдущих вечера, пользуясь нашим пристрастием к террасе, она незаметно проскальзывала в спальню и не выходила оттуда до утра, ссылаясь на адскую усталость.

Услышав, как хлопнула входная дверь, я поспешил навстречу жене.

– Мы здесь, Лик! Ждем тебя в гостиной.

Через минуту она бесшумно вошла и, быстро кивнув, замерла на месте, настороженно переводя взгляд с меня на Даню и обратно. После разговора с Даней я вдруг увидел ее другими глазами. Лика явно похудела за последнее время, неулыбающиеся серые глаза казались непропорционально большими на осунувшемся лице. Копна пшеничных волос была небрежно усмирена резинкой, но отдельные пряди, освободившиеся за долгий день, подчеркивали гордый изгиб шеи. Как же она красива! Кажется, Лика стала еще прекраснее с тех пор, как мы с ней познакомились. Какое счастье, что она жива, и я не потерял ее. Эта мысль часто посещала меня после гибели Вики, но впервые она не вызвала во мне чувства неловкости. Я поспешил к ней и порывисто обнял, не стесняясь присутствия Дани. Лика так же порывисто ответила на мое объятие. Я повел ее к дивану.

– Малыш, я понимаю, ты устала, но появились новые обстоятельства, которые нам надо обсудить.

Лика, не сопротивляясь, села рядом со мной, тесно прижавшись к моему боку. Она молча выслушала Данин рассказ о странных находках у него дома, однако вздрогнула при упоминании о блистерах. Когда же я спросил Лику о подслушанном разговоре с Викой, ее пальцы инстинктивно вцепились в колени. Однако она твердо стояла на своем: у Вики не было неприятностей, не было мыслей о самоубийстве, ее гибель – трагический несчастный случай. Их разговор касался Викиной идеи продать теннисную школу. Блистеры в шкатулке и пудру из таблеток на руках она прокомментировать не могла, но была уверена, что для них тоже есть какое-то вполне невинное объяснение.

– Нет невинных объяснений. – произнес Даня нейтральным тоном, от которого повеяло арктическим холодом. – Все возможные объяснения далеки от невинных. Не имею представления, осознаешь ли это ты, но мы с Егором прекрасно понимаем, и Займидорога, между прочим, тоже. Судя по первым впечатлениям, он так легко не успокоится: вытащит на поверхность любую мелочь, разворошит прошлое каждого члена семьи и рано или поздно что-нибудь найдет.

– Например? – В Ликином голосе послышался легкий скепсис.

– Как минимум докопается до существования Турритопсиса.

– До чего? – в замешательстве спросила Лика.

Мы с Даней переглянулись. До сих пор о существовании нашего непревзойденного детища знали лишь три человека – Пшеничников, Даня и я, но, видимо, пришло время посвятить в эту тайну и Лику.

– Турритопсис, или Диоген 2, – усовершенствованная версия нашего бестселлера, Диогена 1. Его ты знаешь: это основа нашего бизнес-благополучия. По сравнению с Диогеном 1, возможности Турритопсиса в области… скажем так, хакерства сильно расширены. Мы разработали его для защиты «Айвилиса» от рейдеров и сохранили подробности в узком кругу, во избежание лишних слухов и страхов. В общем, утечка данных о Турритопсисе совершенно неприемлема. Как только полиция о нем узнает, у нас начнутся такие «сложности», что мы в два счета лишимся компании. И это как минимум: на самом деле трудно даже спрогнозировать, как они отреагируют на существование такой программы, как Турритопсис.

Лика бросила на меня испуганный взгляд.

– Это правда?

– К сожалению, да. Если Займидорога докопается до истории, которая привела к созданию Турритопсиса, он эту тему так просто не отпустит. От утечки информации о Турритопсисе всего один шаг до обвинений в шпионаже или в чем-то похуже. Хотя куда уж хуже.

– А те люди, из-за которых вы создали своего Турритопсиса, точно не могут быть причастны к смерти Вики?

Мы с Даней вновь переглянулись.

– Ты же минуту назад утверждала, что смерть Вики не может быть ничем, кроме несчастного случая. – Небрежно произнес Даня, внимательно глядя на нее.

– Я совсем забыла про ту историю с рейдерами. Вы старательно защищали нас от излишних подробностей. Опираясь на доступную мне информацию, я почти не сомневаюсь в несчастном случае, но, возможно, вы знаете больше.

– Мы с Егором пустили Турритопсиса по следам несостоявшихся рейдеров, но он не обнаружил никакой активности в наш адрес с их стороны. Убийство Вики было бы для них действием бесполезным и опасным.

– У меня есть идея. – Я говорил, осторожно подбирая слова. – Правда, она вам вряд ли понравится. Пусть Турритопсис проанализирует активность Вики за последние, допустим, год-два. Глубже искать вряд ли понадобится. Если ее смерть не несчастный случай, то корни убийства или самоубийства лежат в относительно недавнем прошлом. Если там есть хоть какая-нибудь мелочь, за которую можно зацепиться, Турритопсис ее найдет. А мы потом решим, поставить ли в известность Займидорогу или, наоборот, попытаться зажать информацию.

– Согласен. – сказал Даниил, удивив меня своей готовностью. Неизвестно, что Турритопсис может обнаружить в прошлом его жены. – Необходимо положить конец бесконечным домыслам.

Лика молчала, уставившись в пол невидящим взглядом.

– Лика, а ты как к этому относишься? Конечно, не слишком приятно пускать Турритопсиса по следам близкого человека. Но если даже ты не знаешь, откуда у Дани в доме взялись таблетки, то без Турритопсиса нам не обойтись.

– Не надо Турритопсиса.

Мы с Даней замерли, молча глядя на Лику, и в комнате разлилась гнетущая тишина. Никто из нас и не думал ее торопить. Наконец она заговорила, осторожно подбирая слова.

– Я по-прежнему считаю, что с Викой произошел несчастный случай. Но он мог стать следствием ее состояния в последнее время. Может быть, она потеряла сознание из-за сильнейшего стресса, связанного с попыткой самоубийства. Незавершенной попыткой, раз в ее организме не обнаружилось никаких препаратов.

Она замолчала.

– Получается, – медленно произнес Даня, – ты знала об этом ее состоянии и его причинах?

– Да, то есть не совсем так. Я не осознавала, насколько ей плохо, но причину, возможно, знаю. И она появилась не в последние два года, а намного раньше.

Продолжая обнимать Лику за плечи, я невольно чуть отстранился, так как хотел видеть ее лицо. Она говорила, упрямо глядя в пол.

– Вы оба знаете, как погиб Ванечка. Он играл в саду возле дома. А потом, никого не предупредив, вышел за территорию сада и отправился по тропинке вдоль обрыва. Тропинка упиралась в обломок скалы, выступавший углом прямо над обрывом. В этом месте тропинка заворачивала и огибала уступ на безопасном расстоянии. Но, в принципе, можно было пройти и со стороны пропасти, если обхватить уступ руками и перешагнуть с одного карниза на другой. Ванечка попытался перешагнуть и сорвался.

Лика замолчала, и наступившая тишина говорила сама за себя. Уже смутно догадываясь, что именно произошло на том уступе, мы с Даней в оцепенении молчали.

– Ванечкина няня довольно быстро обнаружила его исчезновение. Сначала опросили всех, кто был в доме, включая нас с Викой, но никто ничего не знал. Затем вызвали полицию, и через пару часов его тело нашли внизу под обрывом.

Лика вновь умолкла, еще ниже склонившись над коленями. Но потом решительно выпрямилась.

– На самом деле все было не совсем так. Мы с Викой находились рядом с Ваней и видели, как он сорвался. Мы сами неоднократно перебирались через этот выступ: прямо за ним пряталась небольшая площадка, ограниченная с трех сторон скалой, и с нее открывался вход в большой грот. Мало что может быть привлекательнее для подростков, чем такое вот тайное убежище. Нам, с нашей спортивной подготовкой, было несложно и не страшно перелезать туда и обратно. Мы устроили себе там штаб-квартиру и очень ею гордились. Но однажды мы неосторожно похвастались перед Ванечкой, и с тех пор он загорелся идеей туда попасть. Однако Ваня, в отличие от нас, был не слишком спортивным ребенком, а кроме того, боялся высоты. Его математические способности проявились очень рано, родители бросили все силы на воспитание гения, поэтому для спортивных тренировок у Вани не оставалось времени. Для нас эквилибристика на скале была легким упражнением, а для него – опасной авантюрой. Он неоднократно просил нас закрепить веревку с обратной стороны уступа: тогда он смог бы перебираться со страховкой. Нас не особенно радовала перспектива делить свое убежище с младшим братом, который нам казался занудой и нытиком, но отказать ему бесповоротно мы боялись. Можно было не сомневаться, что он наябедничает родителям. Поэтому мы кормили его обещаниями, а он продолжал настаивать. В конце концов Вика придумала хитрость: Ваня должен пройти испытание. Мы организуем ему постоянную систему страховки на уступе, и он сможет приходить в грот когда захочет. Но один раз он должен был перебраться туда сам. Зная его страх высоты, мы были уверены, что он передумает, и все мы останемся при своем. Даже когда Ваня, дождавшись удобного момента, повел нас к уступу, мы до последнего сомневались в его решимости. Поноет возле уступа, обидится на нас, а потом развернется и уйдет. И когда мы пришли на место, Ваня, действительно, заколебался. А Вика начала его дразнить. Она говорила ему довольно обидные вещи. Мы обе не сомневались: если его как следует уязвить, то он перестанет нам надоедать с этой темой. Но Ваню разозлили ее слова, и он решился. У него почти получилось: он обхватил уступ, поставил ногу на другую сторону, переместил туда вторую ногу и уже практически скрылся за уступом. На виду оставалась только его ладонь. И вдруг что-то произошло – и он сорвался. Мы не видели, как он летел, лишь слышали ужасный крик и эхо.

Лика умолкла, а я не мог пошевелиться, не мог даже дышать: слишком явно стояла у меня перед глазами описанная ею сцена. Мой взгляд упал на побелевшее лицо Дани. Мысль о страшной гибели ребенка и ужасе двух девочек-подростков, по неосторожности спровоцировавших смерть брата, была почти невыносимой.

– И… как вы поступили? – мой собственный голос показался мне чужим и далеким.

После мучительной паузы Лика, наконец, ответила:

– Сначала мы просто стояли там, не в силах осознать происходящее. Потом попытались найти более или менее безопасный спуск к месту, куда упал Ваня. Однако таких спусков там не было, и я сама чуть не сорвалась во время попытки спуститься прямо по обрыву. Точнее, сорвалась бы, если бы Вика меня не удержала. Это почти падение вывело нас из состояния оцепенения. Мы не могли рассказать родителям правду. Они боготворили Ваню и не простили бы нас никогда. Я уговорила Вику вернуться домой и притвориться, что мы оттуда и не выходили. Как вы понимаете, нам удалось сохранить все в тайне. Мы уехали из Испании и никогда больше туда не возвращались. Няню уволили, дом продали… Все сделали всё, чтобы оставить в прошлом тот кошмар и как-то продолжать жить. Постепенно чувства притупились, все смирились, кроме мамы, которая годами ничем не интересовалась и жила на антидепрессантах. Но и Вика, как оказалось, так и не смогла справиться с чувством вины. В последнее время она все чаще возвращалась к этой теме, не знаю почему. В какой-то момент решила рассказать все отцу… Я отговорила ее, но она, видимо, оказалась не в силах преодолеть депрессию.

Лика подняла на меня глаза:

– Тот обрывок разговора, который ты услышал, был как раз об этом.

Я уже и сам это понял и лишь молча кивнул в ответ. Повернувшись к Дане, она продолжила:

– В общем, я не знаю, что произошло в тот вечер у вас дома, но, как видишь, у Вики были причины для появления в доме антидепрессантов. Она не обращалась к врачам, поэтому таблетки наверняка были мамины. Возможно, она принимала их иногда или планировала принимать, а возможно…

Лика не договорила, но смысл недосказанного был вполне ясен нам всем. В комнате повисла липкая тишина, которую я, после долгих колебаний, все же решился нарушить.

– Возможно, она решилась на попытку самоубийства, но в последний момент передумала. Шок от собственных действий был слишком силен. Может быть, у нее просто на мгновение нарушилась координация, и этого оказалось достаточно.

Не зная, как Даня отреагирует на мои выводы, я бросил на него осторожный взгляд и с удивлением поймал тень облегчения, мелькнувшую на бледном лице.

– После твоего рассказа почти не остается сомнений, что она могла обдумывать самоубийство. – Данин голос звучал спокойно и мягко, и я изумился его самообладанию. – Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, что произошло на самом деле, но теперь, скорее всего, в дознании будет поставлена официальная точка. Только тебе придется рассказать об этом Займидороге, иначе он от нас не отвяжется. Будем настаивать на сохранении информации в тайне. Мы должны защитить семью от ее разглашения, иначе и без того кошмарная ситуация станет еще хуже.

Лика лишь молча кивнула, не поднимая головы.

Даниил

Тактичность Займидороги превзошла наши ожидания. Он легко согласился сохранить Ликину историю в тайне и даже, как мне показалось, был рад возможности оказать ей услугу. На назначенную им встречу мы пришли втроем, и я впервые увидел, как бережно он с ней общается. Пока Лика рассказывала Займидороге о трагедии девятнадцатилетней давности, его брутальное лицо сохраняло уже знакомое мне непроницаемое выражение. Однако я почти не сомневался, что она ему нравится. Нравится больше, чем он показывал и, возможно, больше, чем мог себе позволить. И я не готов был винить его в этом. Мне ли не знать, как действовала на мужчин ошеломляющая красота Лики. И Вики. Переводя взгляд с Лики на Займидорогу, я невольно вспомнил о том дне, когда познакомился со своей женой.

– Друже, у нее есть близнец!

Егор ворвался в аудиторию, как ураган, и весело заплясал возле меня, размахивая руками перед моим носом в попытке отвлечь от экрана смартфона.

– В смысле? У кого?

– У Лики есть сестра-близнец, Вика. Я сегодня спутал ее с Ликой, представляешь? Их вообще невозможно отличить внешне, хотя по манере общения они довольно разные.

Я был поражен. Лика казалась мне совершенной, уникальной, и вдруг – близнец.

– У природы своеобразное чувство юмора, однако.

Егор рассмеялся.

– Неужели ты не осознаешь красоту предмета? Думаешь, я не заметил, что Лика тебе тоже понравилась?

Я вздохнул: не было смысла спорить.

– Понравилась, да, но заинтересовалась она, естественно, тобой.

– Но зато есть Вика! И у тебя, на мой взгляд, много шансов произвести на нее впечатление.

Я сильно в этом сомневался, но в тот момент меня больше интересовало другое.

– Какая разница, понравлюсь я ей или нет? Девчонкам по 15 лет. Ты строишь какие-то долгосрочные планы?

– Нет, конечно, скорее, долгосрочные мечты. – Егор всегда умел говорить правду. – Ты знаешь, у меня сложилось странное впечатление: как будто Пшеничников нас специально познакомил с своими дочерями.

– С чего ты взял?

– Не могу объяснить. Просто есть такое чувство, как будто он не случайно приглашал Лику в офис. Помнишь, она сказала что-то вроде «ты меня все звал-звал»? А потом он попросил кого-нибудь из нас (любого, заметь) забрать ее с тренировки. Ему было все равно, кто из нас это сделает, он просто хотел, чтобы один из нас начал с ней общаться. Ну а знакомство с Викой после знакомства с ее близнецом было неизбежным. Пшеничников на удивление доброжелательно отнесся к нашим с Ликой ежедневным долгим прогулкам, хотя я пока еще официально встречаюсь с Соней. Думаю, он совсем не будет против, если ты познакомишься с Викой, и вы к нам присоединитесь.

– С твоей внешностью наглая самоуверенность простительна, но я-то со своего места вижу ситуацию, скажем так, намного скромнее.

– Может я и преувеличиваю, но какой-то умысел у него есть. Ты же знаешь Серегу: он никогда ничего не делает случайно.

– Непонятно только, зачем ему это надо.

– Мало ли? Может, хочет, чтобы его «правые руки» присматривали за слишком уж яркими дочерями и наоборот?

– Да ладно тебе! Принимаешь желаемое за действительное.

– Возможно. Но у меня есть идея, как познакомить тебя с Викой, если ты, конечно, не против. Попытка не пытка. А там посмотрим.

Конечно же, я был не против. А через много лет, наконец, понял: Егор оказался прав.

День мехмата стал дня меня днем триумфа. Вопреки смелым предположениям Егора я не надеялся, что такая красавица, как Вика, хотя бы взглянет на меня дважды. Но она отнеслась ко мне неожиданно дружелюбно, увлеченно рассказывала о приключениях с телепортацией, задорно смеялась над моими шутками (в качестве которых я вовсе не был уверен) и почти не смотрела в сторону Егора. Я был благодарен судьбе уже за один этот день и не рассчитывал на большее, но, как ни странно, какое-то время мы продолжали довольно регулярно встречаться вчетвером. Мы бродили по изнывающим от летней жары московским улицам, пили айс-кофе на шумных открытых верандах, а в одну из июльских суббот Пшеничниковы даже пригласили нас в свой загородный дом. Изумленно глядя на липовую аллею, ведущую к высоким дверям современного геометричного дома с огромными окнами, я начал лучше понимать, что представляет собой это семейство, сплоченное, амбициозное и нацеленное на успех. Присутствие на ужине Сони, тяжело переживавшей разрыв с Егором, стало для меня полной неожиданностью. Но, по-видимому, семейная традиция требовала неукоснительного соблюдения внутренних правил от всех членов семейства, нравилось им это или нет. Если она предписывала присутствовать на званом ужине, ни у кого не могло быть отговорок.

В тот день мы познакомились с женой Пшеничникова, Аленой. Несмотря на ее несомненную красоту, она не обладала искрящимся обаянием младших дочерей. С нами она была вежлива, сдержанно гостеприимна, но не более того. Однако меня поразило отношение к ней Сергея – подчеркнуто внимательное, почти рыцарское. В этой манере не чувствовалось ни намека на гротеск: царственная осанка и неподдельное достоинство Алены пробуждали в голове образы русских аристократок Серебряного века и не оставляли места для бытовой фамильярности. Неулыбчивая, отстраненная, она, тем не менее, внимательно наблюдала и за нами с Егором, и за членами собственного семейства. Культ семьи в этом доме несомненно держался не только на Пшеничникове. Этот культ не был для меня чем-то невиданным: мое еврейское семейство тоже держалось очень сплоченно. Но Пшеничниковы относились к семье намного обстоятельнее и строже.

В тот вечер мы с Егором так и не поняли, удалось ли нам выдержать испытание визитом в родовое гнездо. Судя по тому, что больше нас в гости не приглашали, впечатление у хозяев сложилось не самое лестное. Общение с близнецами становилось все более дискретным, хотя на то были и вполне объективные причины. После окончания магистратуры работа в «Айвилисе» занимала львиную долю нашей жизни. А в конце лета близнецы уехали во Францию. Вика и Лика начали профессиональную теннисную карьеру, и теперь им предстояло жить и тренироваться вдали от Москвы.

Поначалу мы с Егором мучительно по ним скучали, подолгу и в подробностях предаваясь совместным воспоминаниям о летних вечерах. Со временем эмоции поблекли, а когда работа над Диогеном достигла лихорадочной завершающей стадии, и вовсе отступили на дальний план. Однако через полтора года события вдруг завертелись со все возрастающей скоростью.

В апреле Вика, прорвавшись сквозь квалификационную сетку, выиграла турнир премьер-серии в Штутгарте. Это был первый по-настоящему крупный успех теннисного проекта Пшеничникова. Он сам, Алена и Соня улетели в Германию и через две недели вернулись оттуда с триумфом. А уже в сентябре Соня вышла замуж за человека, с которым познакомилась на том самом турнире. Ее скоропалительное замужество грянуло как гром среди ясного неба. Тем не менее, все члены семьи восприняли новость довольно благосклонно. Соня с легкостью поступила магистратуру мехмата, однако наотрез отказалась проходить практику в «Айвилисе» и вместо этого нашла себе подработку в аналитическом отделе Сбербанка. Ее нежелание день за днем видеть на работе Егора меня не удивляло. Одно дело – просидеть рядом с тем, кто тебя бросил, пару часов на семейном обеде, а совсем другое – год за годом работать в тесном контакте. Зато спокойная реакция Пшеничникова на ее своевольное решение оказалась для меня неожиданностью. Мне казалось, что жесткая семейная доминанта требовала держать под контролем всех своих детей, однако Соне он, по-видимому, предоставил свободу. Лишь много позже я понял причины его философского отношения к своеволию старшей дочери.

С тридцатитрехлетним Олегом Малевским, будущим Сониным мужем, мы познакомились незадолго до свадьбы. Для знакомства Соня выбрала офис «Айвилиса». Высокий и худой до нескладности, Олег, тем не менее, обладал необычной ломаной элегантностью. Природа наделила его узким, как бы стекающим вниз лицом, а светлые тонкие волосы не скрывали залысин над высоким лбом. Несмотря на его молодость, линия подбородка уже утратила твердость. Однако великолепной формы нос, проницательные, полные юмора глаза и вкрадчивая харизма вполне компенсировали нелестные признаки раннего старения. Малевский обладал необычным свойством: впечатление от его внешности постоянно менялось. Порой он выглядел слегка потрепанным мужчиной средних лет, но стоило ему улыбнуться и окинуть тебя проницательным ироничным взглядом – и ты уже видел перед собой блистательного красавца-аристократа.

Нам с Егором Олег безоговорочно понравился. Он мог поддержать любой разговор, интересовался множеством вещей и относился к людям с дружелюбным, искренним любопытством. Эти качества мгновенно подкупали самых разных по характеру людей. Судя по короткому интервалу между его знакомством с Соней и свадьбой, Пшеничниковым Малевский тоже пришелся по душе, хотя поначалу Сергей отзывался о нем без излишнего энтузиазма. Возраст и социальный статус (всего за год до знакомства с Соней Олег развелся с женой, и у них остался общий ребенок) явно говорили не в его пользу, по крайней мере, с точки зрения Сониного отца. Однако Малевский был умен и образован, возглавлял масштабный перспективный бизнес-проект крупного химического холдинга и обожал теннис. Эти обстоятельства легли на одну чашу весов с явной очарованностью Сони, а иммунитета к его мягкой харизме не обнаружилось даже у Пшеничниковых.

Знакомство с Олегом заметно преобразило Соню. В ней появился шарм и жизнерадостность, которых раньше не было. Удивительно, но во время ее недолгого романа с Егором я ничего такого не замечал. Видимо, в глубине души она всегда знала, что Егор в ее жизни – лишь эпизод, и жила в тревожном ожидании финала. Способная, трудолюбивая и независимая, она, тем не менее, всегда оставалась в тени своих младших сестер. Я не уставал удивляться капризу генетического пасьянса: Соня не была похожа ни на одного из родителей. Довольно правильные черты лица почему-то не делали ее красивой. На фоне импозантного отца, аристократичной матери и триумфально прекрасных сестер она выглядела обыкновенной. Вряд ли такая семейная роль устраивала Соню, поэтому я был рад, что Олег сумел рассмотреть за скромным фасадом ее настоящую личность. С его появлением Соня изменилась даже внешне. Счастье как будто подсветило изнутри неброские черты ее лица, придав им своеобразия и яркости.

Зарождающаяся дружба с Олегом лишь укрепилась после того, как он первым из руководителей большого бизнеса решился на внедрение Диогена в своем подразделении. Эволюционирующую систему внутреннего контроля мы разработали для крупных компаний со сложной бизнес-структурой. По нашей задумке, Диоген должен был взять на себя значительную часть функций, обычно выполняемых аудиторами, консультантами, HR-службой и службой безопасности. Мы верили в потенциал Диогена, но нам предстояло убедить в его возможностях те самые крупные компании, для которых он предназначался. И первым руководителем, рискнувшим внедрить у себя принципиально новую IT-систему, стал Олег Малевский.

Разумеется, идея предложить Диогена Олегу исходила от Егора, который по природе своей все время находился в поиске новых возможностей. Он торопил Пшеничникова: «Если разговаривать с Малевским, то как можно быстрее, до того как они с Соней поженятся. Иначе ему трудно будет избежать обвинений в лоббировании семейных интересов». За два месяца до запланированной свадьбы Пшеничников делегировал нас с Егором на переговоры с гендиректором ООО «БиоСинТек», то есть с Олегом. Первый этап, впрочем, прошел не слишком формально – в тихом и неприлично дорогом рыбном ресторане. Помимо крупных теннисных турниров, гедонист Малевский обожал хорошую кухню. В обществе Егора и Олега, двух гениев эмоционального интеллекта, я был способен лишь есть, кивать и изредка прояснять технические тонкости нашей разработки. Ухитрившись удобно устроиться на поразительно неудобном дизайнерском стуле, Олег с любопытством наблюдал, как Егор увлеченно описывает конкурентные преимущества Диогена.

– Его задача – в текущем режиме мониторить деятельность компании, искать уязвимости и пути их устранения. Он практичен: для работы с ним не требуется целый штат айтишников. Запустить его в действие может один человек, понимаешь? Причем не айтишник: это может быть гендиректор или внутренний аудитор, кто угодно, у кого будут соответствующие полномочия. И что очень важно, Диоген взаимодействует с заказчиком, скажем так, в антропологическом формате.

– То есть?

– То есть текстом и голосом. Все обнаруженные проблемы, все отклонения от внутренних правил компании и, тем более, от норм закона он «обсуждает» с заказчиком в понятном и удобном формате. Без всяких айтишников, внешних консультантов и аудиторов.

– Но ведь нельзя заранее предусмотреть все обстоятельства, которые могут возникнуть в конкретной компании. Всегда есть риск беспрецедентных ситуаций.

– Я не очень верю в беспрецедентность бизнес-ситуаций, если честно. Но ты прав: для самого Диогена ситуация может оказаться беспрецедентной. Поэтому, если для работы с ней потребуется усовершенствовать программу, Диоген сначала допишет сам себя. Поэтому он и является эволвером, эволюционирующим искусственным интеллектом.

Олег сосредоточенно слушал, легонько барабаня по столу длинными пальцами.

– Да, любопытно. Есть над чем подумать… Хотя постоянный контакт с программой несколько смущает: иногда все же лучше чего-то не знать. – он усмехнулся, переводя ироничный взгляд с меня на Егора и обратно. – Легкое незнание деталей способствует стратегическому видению.

– Трудно с тобой не согласиться. – Рассмеялся Егор, которому явно понравилась формулировка Малевского. – Для менеджмента со стратегическим подходом предусмотрен и другой вариант взаимодействия с ИИ: заказчик выдает ему карт-бланш на самостоятельный анализ ситуации, и Диоген сам определяет значимость выявленных фактов. В таком режиме ИИ просто предлагает варианты решений.

Малевский вновь забарабанил пальцами по столу.

– Звучит заманчиво, но, учитывая новизну продукта и его стоимость, мне нужно подумать и обсудить все это с правлением. Честно говоря, возможности Диогена даже пугают, невольно вспоминаются страшилки про искусственный интеллект.

– Об этом можешь не беспокоиться. – Вставил, наконец, я. – Считай Диогена вечным ребенком, которого полностью контролируют родители, то есть мы. Из него может вырасти серьезный взрослый, но только если родители позволят. А они (то есть мы) в этом никак не заинтересованы.

Олег думал несколько дней и, в итоге, решился. И не прогадал: через некоторое время именно его бизнес-подразделение продемонстрировало выдающиеся результаты, а Диоген был внедрен в систему менеджмента всего громадного холдинга. Сделка открыла «Айвилису» дорогу в мир большого бизнеса, и постепенно он превратился в одну из самых быстро растущих и успешных высокотехнологичных компаний.

Егор

Свадьба Олега и Сони была исполнена элегантного достоинства, которое требовало куда больших вложений, чем броская роскошь. Присутствовали все Пшеничниковы, кроме Вики, в вихре турниров возносившейся все выше на теннисный Олимп. В августе она дошла до финала в Цинциннати, а в сентябре занялась подготовкой к важнейшему турниру в Пекине. Причины ее непоявления на свадьбе старшей сестры были более чем объективны, и все же отсутствие Вики показалось мне странным. Пшеничниковы относились к семье с огромным пиететом, и хотя бы на пару дней Вика могла бы отвлечься от бесконечных тренировок. Но почему-то она этого не сделала. Лика тоже выступала, пусть и не столь удачно, но все же нашла возможность приехать. Впрочем, я недолго раздумывал над их приоритетами, потому что на свадьбе, наконец, встретился с той, о ком не переставал думать полтора года.

Все это время мы лишь изредка общались в мессенджерах. Я следил за Ликиными успехами и неудачами и даже планировал съездить на турнир с ее участием. Но работа над Диогеном поглощала все мое время и силы, а кроме того, я не знал, как отнеслись бы к этому Ликины родители. В отличие от нас с Даней, Пшеничников ездил почти на все игры своих дочерей, и в его отсутствие ответственность за компанию ложилась на нас.

Но любое ожидание рано или поздно заканчивается. Время пришло – и мы с Ликой встретились вновь. Я видел ее фотографии, видел ее выступления, видел ее лицо, когда мы общались в вотсапе. И все же оказался не готов к ошеломляющему впечатлению, которое произвела на меня повзрослевшая Лика из плоти и крови. Некоторое время она мелькала возле Сони, Олега и Пшеничниковых, а я неотступно следовал за ней взглядом, с трудом скрывая интерес. В какой-то момент она исчезла из виду – и вдруг возникла прямо рядом со мной, мягко дотронувшись до моего запястья. Забыв об осторожности, я сжал в руках ее ладони.

– Ты стала еще красивее.

– Ты тоже. Как дела? Вас можно поздравить с коммерческим успехом? Папа сказал, что вы втроем совершили прорыв.

– Спасибо! О прорыве говорить пока рано, хотя твоему отцу виднее. А как ты?

– Как видишь, Вика обошла меня на очередном вираже.

Я думал об этом, не зная, как Лика относится к успеху сестры. Однако, к моему облегчению, она констатировала факт Викиного превосходства абсолютно дружелюбно. Ни тени зависти не мелькнуло на ее юном прекрасном лице.

– Ну, игра еще только началась. – Улыбнулся я.

Лика покачала головой.

– Ты знаешь, я решила уйти из профессионального тенниса. Мы не сестры Вильямс. Думаю, одной чемпионки на нашу семью будет вполне достаточно.

– Что за бред?! – Я вытаращил глаза. – Ты же только начала спортивную карьеру, всего два года назад!

– Но многое поняла за эти два года.

– Например?

– Например, мне неинтересно жить во Франции, бесконечно перемещаться между континентами и тренироваться по восемь часов в день. Я, конечно, не брошу теннис, но собираюсь вписать его в другой контекст. Хочу вернуться в Москву, понимаешь? Здесь мой дом, мои друзья, здесь ты, наконец. Здесь мне нравится все. Хочу организовать собственную школу тенниса. И да, я собираюсь без зазрения совести пользоваться Викиной славой и нашим с ней внешним сходством.

Она заразительно рассмеялась, и меня накрыло теплой волной радости: Лика не лукавила, ей действительно хотелось вернуться в Москву, какие бы причины ни стояли за этим желанием.

– Кстати, ты не забыл? В августе мне исполнилось восемнадцать, и теперь я совершеннолетняя.

От этой фразы у меня вдруг закружилась голова, как будто в жаркий день на берегу океана я залпом выпил бокал ледяного шампанского.

– Ты хочешь сказать?.. Нет, не так: замуж за меня выйдешь?

Вместо ответа Лика с победным воплем бросилась мне на шею. Я без усилий поднял ее над полом, а она, еще крепче обхватив меня руками и ногами, прижалась щекой к моей щеке. К тому моменту, как мы без стеснения начали целоваться, не меньше половины гостей смотрели на нас с живейшим любопытством.

Меня очень тревожили последствия нашего экспромта на свадьбе Ликиной сестры, я был уверен, что это вызовет гнев родителей, однако Лика беззаботно развеяла мои опасения:

– Они будут только рады, во всяком случае папа. Неужели ты не понял? Он уже давным-давно все решил за нас.

– Что «все»?

– Ты правда думаешь, что мы с тобой познакомились почти случайно? Я же помню то время: папа раз за разом приглашал то меня, то Вику к себе в офис, хотя никогда раньше не был так гостеприимен. Он звал нас в гости именно по очереди, то одну, то другую. Как считаешь, почему?

Я в замешательстве развел руками.

– Он давал нам шанс настроиться на романтику. Когда человек видит двух клонов, ему трудно выбрать одного из них. Романтика требует исключительности. То, что первой в офис нагрянула я, – случайность. Каприз богов, понимаешь? Но получилось так, как получилось.

Внезапно я вспомнил, как пару лет назад делился с Даней своими подозрениями. Неужели я был прав, и Пшеничников переставляет нас, как пешки на шахматной доске?

– Тебе, конечно, виднее, но зачем ему интриговать? Я бы еще понял, если бы он хотел познакомить одну из вас с Данькой, но я-то на тот момент встречался с его же старшей дочерью. Такие интриги почти гарантируют семейный конфликт.

– Разумеется, он это осознавал. Но он также осознавал, что вы с Соней друг другу не подходите. – Она нетерпеливо отмахнулась от моих попыток возразить. – Ой, да ладно! Конечно, тебе неловко об этом говорить: ты фундаментально добрый человек, несмотря на всю свою амбициозность. Но я вполне могу озвучить правду: Сонька, конечно, умница и все такое, но зануда и, к тому же, не отличается особой красотой. А на тебя оборачивается каждая первая девушка, и при этом ты еще способный и успешный. Честно говоря, я вообще не понимаю, как вы тогда сошлись. Может, для того, чтобы она познакомила тебя с отцом?

Лика бросила на меня обманчиво мягкий взгляд из-под пушистых ресниц.

Я с досадой почувствовал, как у меня вспыхнули уши. Черт.

– С чего ты взяла? Да я понятия не имел…

– Ладно, не парься. – Понимающе улыбнулась она. – Важны не твои мотивы, а то, к чему они в итоге привели.

– А ты изменилась за два года: стала циничней и жестче.

Лика пожала плечами.

– Профессиональный спорт – вещь суровая. Неплохо закаляет характер. В общем, отец прекрасно осознавал, что рано или поздно в твоей жизни появится кто-то красивее, интереснее и сексуальнее моей старшей сестры. И даже больше: рано или поздно мы с тобой все равно познакомились бы. И чем позже, тем хуже для Сони.

Спорить не имело смысла, так как Лика не ошибалась: я был обречен влюбиться в нее с первого взгляда, когда бы мы с ней ни встретились.

– Все равно непонятно, зачем твоему отцу было все это затевать в то время, когда вам было по пятнадцать, а мы с Данькой еще никак себя не проявили.

– Видимо, к тому времени он успел прийти к несложному выводу: любой из вас – а лучше оба – идеальные кандидаты в мужья любой из нас, а лучше обеим. Вы уже год работали у него, и он прекрасно знал вам цену. Понимаешь, смерть Ванечки стала для родителей колоссальной трагедией. Но если мама потеряла сына, то отец – еще и наследника, которому предстояло возглавить клан Пшеничниковых. В наше время это не самый популярный взгляд на семью, но у отца подход традиционный. На Ваню возлагались огромные ожидания, и, кажется, он вполне этим ожиданиям соответствовал. Но случилось то, что случилось. Три дочери для папы – хорошо, но недостаточно. Думаю, он давно уже начал присматриваться к мужчинам, которые могли бы войти в семью и хотя бы частично играть роль сыновей. В вас с Даней он нашел талантливых единомышленников, и когда убедился в этом, взялся за реализацию своих планов. Ему повезло: у нас с тобой история сложилась. А если сложится и у Дани с Викой, отец окончательно обретет твердую почву под ногами.

Я и сам чувствовал странность в том, как Пшеничников относится к нам с Данькой, но Ликина откровенность меня поразила.

– Все равно не понимаю, почему именно мы назначены на роль приемных сыновей. Сегодня в вашу семью вошел Олег, умный, успешный и вообще очень классный, как по мне.

Лика сделала неопределенный жест.

– Олег вполне подходит на роль нового члена клана Пшеничниковых, но по возрастной шкале он находится почти посередине между родителями и нами. У него есть ребенок от первого брака, то есть серьезные обязательства вне нашей семьи. К тому же, он не айтишник и не работает в «Айвилисе», то есть не принадлежит к семейной святая святых. Нет, Олег никогда не приблизится к клану настолько, насколько сможете вы с Даньком, если, конечно, захотите.

– Я-то, конечно, хочу. Не из-за желания войти в ваше аристократическое семейство -просто люблю тебя. И Данька, насколько я могу судить, давно влюблен в Вику. Но отвечает ли ему Вика взаимностью? Она на взлете, ее ждет великое будущее, ее окружают толпы поклонников… Почему из всего спектра возможностей она должна будет выбрать именно Даню?

Лика приподняла одну бровь и бросила на меня насмешливый взгляд.

– То есть ты не удивлен, что я, как по плану, влюбилась в тебя, но сомневаешься, что Даня заслуживает Викиной любви?

– Дело не в этом. У нас с тобой все было ясно с первой минуты. А у Дани с Викой ничего такого не произошло. Не произошло тогда, когда вы были юными девчонками с жестким спортивным графиком, исключавшим широкий круг общения. А сейчас спектр Викиных возможностей несравнимо расширился.

Лика пожала плечами.

– Посмотрим. Данька – классный: умный, и добрый, и надежный. И преданно любит Вику. Это видно невооруженным глазом. Если бы я не знала тебя, то, возможно, влюбилась бы в него.

Она бросила на меня неопределенный взгляд из тени бархатных ресниц.

– Надеюсь. – Ответил я невозмутимо. – Очень надеюсь, что ты права, но о такой гармонии страшно даже мечтать.

Наш разговор меня поразил, причем не только содержанием, но и тем, с какой невозмутимой откровенностью Лика формулировала свою точку зрения. Ее подростковая восторженность, любознательность и живой интеллект прошли огранку жизненным опытом, и теперь смелость и проницательность шли по тонкой грани цинизма.

Однако в итоге она оказалась права: и сам Пшеничников, и Алена не скрывали своей радости. Было принято коллективное решение не тянуть со свадьбой и пожениться в начале следующего года. В октябре неудержимая Вика выиграла турнир в Пекине, вплотную подобравшись к десятке сильнейших теннисисток мира. В первых числах февраля мы поженились. На свадьбе снова были все, кроме Вики, которая упрямо пробивала дорогу к финалу своего первого турнира Большого Шлема. А через пару недель она сенсационно прошла в финал Australian Open. Даже проиграв первой ракетке мира, Вика уверенно вписала свое имя в историю тенниса. Семейная группа поддержки -Сергей, Алена, Соня, Олег и, конечно же, Даня – улетела в Мельбурн. Мне же пришлось в одиночестве разбираться со шквалом рабочих вопросов. Лика тоже осталась, несмотря на все мои попытки уговорить ее присоединиться к семейной группе поддержки. Наверное, этого следовало ожидать: моя жена могла сколько угодно гордиться успехами сестры и радоваться ее победам, но наверняка ей было трудно не испытывать тайной зависти к блестящей карьере Вики.

Казалось, жизнь нашего семейства не могла стать еще насыщеннее, но, как ни странно, события продолжали разворачиваться со странной быстротой. Не прошло и пары месяцев с момента триумфа в Мельбурне, как Вика решила приостановить теннисную карьеру. Ни наши коллективные уговоры, ни риск серьезно поссориться с отцом, ни мольбы французского тренера не заставили ее изменить решение. Непреклонность – общая черта Пшеничниковых – в полной мере проявилась и в ее характере. Неожиданно для всех Вика вернулась из Франции в Москву, а ошеломленный, не верящий своему счастью Даня тайно сообщил мне об их планах пожениться в начале мая. Я одновременно и обрадовался известию, и изумился Ликиной проницательности. Возможно, она хорошо знала своего отца и глубинные мотивы его планов и действий, но не могла же юная девушка читать нас всех, как открытую книгу. В ответ на мои настойчивые расспросы Даня признался, что их с Викой роман забрезжил в пылу спортивных страстей Australian Open. По уши влюбленному Даньке не понадобилось много времени на раздумья, однако он и сам был удивлен Викиному «да» в ответ на робкое предложение выйти за него замуж.

Третья за девять месяцев свадьба в семействе Пшеничниковых прошла практически профессионально. К мероприятиям привыкли не только члены семейства, но и гости, многие из которых успели побывать на двух предыдущих торжествах. В середине мая Лика ошарашила меня известием о своей трехмесячной беременности. По ее словам, все это время она молчала, так как не хотела отвлекать внимание от Вики и Дани. Соня к этому времени тоже была на пятом месяце беременности. Семейство Пшеничниковых-Лебедевых-Малевских-Гольдкорнов росло почти по экспоненте. В сентябре родилась Анастасия Олеговна, в начале ноября – Иван Егорович, а в октябре следующего года – Алиса Данииловна. Узнав о беременности Вики, Пшеничников простил ей даже внезапный и необъяснимый отказ от карьеры. В интервалах между свадьбами и родами близнецы организовали свою школу тенниса, которая быстро набрала популярность, «Айвилис Текнолоджис» тоже процветала благодаря Диогену. С появлением внуков даже печальная и отстраненная Алена обрела, кажется, новые ориентиры. В течение следующих пяти лет жизнь нашего клана казалась эталоном успеха. Но полоса благополучия все же не могла длиться вечно.

Даниил

Рейдерские захваты компаний долго казались мне пережитком прошлого. Ни мы сами, ни знакомые предприниматели ни разу с ними не сталкивались. Поэтому, когда три года назад Пшеничников мрачно сообщил, что нам предложено передать права собственности на «Айвилис Текнолоджис» какой-то мутной компании, я не поверил своим ушам. Мы с Егором обрушили на него шквал вопросов, и он отвечал на них в свойственной ему манере – точно и взвешенно. Но рассеянный взгляд и нервное постукивание пальцев по столу говорили о его неуверенности.

– К сожалению, люди, с которыми я разговаривал, совершенно не похожи на авантюристов. Их фантастическая осведомленность в делах компании не оставляет сомнений в том, что за всем этим стоят серьезные силы. Очень серьезные. Они знакомы не только с открытой информацией, но и со строго конфиденциальной.

– И откуда они? – Егор, кажется, тоже с трудом верил в происходящее. – Вряд ли они представились, но мы можем быстро выяснить. Через Диогена или через наши контакты.

Пшеничников пожал плечами.

– Разве это важно? За ними стоят какие-то силовые структуры: слишком уж многое им известно. Допустим, ФСБ, но возможно и другое ведомство. Какая разница?

– А вдруг они блефуют?

– Не думаю. – Пшеничников переводил усталый взгляд с Егора на меня. – Мы, конечно, все проверим, не разыгрывают ли нас откровенные авантюристы, но я готов руку на огонь положить, что это не блеф. Главный вопрос сейчас не в том, откуда они, а в том, как нам поступить. Они готовы на переходный период оставить меня директором. – Добавил он с невеселой усмешкой. – И вам, разумеется, будет предложено остаться в качестве ведущих разработчиков.

– Зашибись перспектива! – Взорвался Егор. – Вы серьезно рассматриваете вариант добровольно сдать им компанию?

Пшеничников долго молчал, и мы с Егором замерли в полнейшей тишине, с тревогой ожидая ответа. Уж если наш Серега сомневался в успехе противостояния, значит, дело было совсем нешуточное.

– Нужно тщательно взвесить все за и против. – Осторожно ответил он, наконец. – Я не исключаю, что нам, в итоге, придется уступить им как минимум долю в компании. Возможно, контрольный пакет.

– Но это абсурд! – Егор вскочил со стула, и, отшвырнув его с дороги, заметался по кабинету. – Как они собираются прижать «Айвилис»? У нас юридически безупречная компания с идеальным бухучетом. К нам нет и не может быть претензий ни у налоговиков, ни у Пенсионного фонда, ни даже у каких-нибудь экологов. Нам же не предъявишь никаких правонарушений.

– Возможно, пока ничего. Но среди наших крупнейших клиентов две госкомпании, и мы ведем переговоры еще с пятью. Достаточно будет ввести неофициальный запрет на использование нашего ПО в компаниях под госуправлением – и дела у «Айвилиса» пойдут куда хуже. Если повлиять и на крупных частных клиентов, пригрозив им, скажем так, санкциями за коммерческие контакты с нами, то стоимость «Айвилиса» устремится к нулю. А если вспомнить, что некоторые из наших клиентов, пусть и не самые крупные, входят в оборонную отрасль, то здесь уже недалеко до обвинений в госизмене.

Мы с Егором ошеломленно слушали неумолимо логичного Пшеничникова.

– Но и это еще не все. Мне завуалированно, но очень внятно объяснили, что помимо бизнеса есть вещи и поважнее, например, дети.

– В смысле? – Я не поверил своим ушам. – Это была угроза нашим детям?

– Во всяком случае, я понял именно так.

В кабинете застыла мертвая тишина. Мы пытались осмыслить слова Пшеничникова.

– Ну тогда мы в ловушке. – На лице Егора была написана полная растерянность. – А сколько времени они дали на принятие решения?

– Неделю.

– Неделю?! Надо же, как щедро: целая неделя на то, чтобы определиться, готовы ли мы расстаться с одной из самых перспективных компаний в стране или поставить под угрозу семью?

– Их расчет идеален: недели достаточно, чтобы убедиться в серьезности их намерений. – Невесело усмехнулся Пшеничников. – Зато недостаточно для выстраивания защиты.

Все это время я молча вслушивался в диалог, лихорадочно пытаясь поймать обрывки мыслей в голове, и вдруг разрозненные искорки идей выстроились в четкую матрицу.

– Если не тратить время на попытки выяснить, кто они и откуда, и вообще не тратить ни единой минуты, то можно по крайней мере попытаться с ними побороться.

Две пары глаз уставились на меня с нескрываемым изумлением.

– У тебя есть идеи? Выкладывай. – В голосе Пшеничникова вдруг появился азарт.

– Только попрошу Настю принести кофе. Думаю, в ближайшее время нам понадобятся литры.

Мы не выходили из офиса целую неделю. Ели то, что заказывала помощница Настя, принимали душ в релакс-зоне и спали там же, на ярких бирюзовых диванах. Прогрессивное архитектурное пространство офиса высокотехнологичной компании, к счастью, позволяло такие вольности. Вика, Лика и Соня с детьми переехали в загородный дом Пшеничниковых, под охрану сотрудников одного из самых надежных ЧОПов. Сестры поначалу воспротивились, однако наше непреклонное единодушие и категоричный отказ от объяснений быстро убедили их в серьезности ситуации. Когда, наконец, наступил назначенный день, мы были готовы.

Встреча потенциальных как бы продавцов с потенциальными как бы покупателями состоялась в кабинете Пшеничникова. Наша троица, усталая, неухоженная и поблекшая за неделю, оказалась лицом к лицу с компанией рейдеров. По поведению Пшеничникова я понял, что он уже общался с этими людьми, а мы с Егором с невольным любопытством изучали наших «контрагентов». Возглавлял визитеров высокий худой очкарик средних лет с невыразительными чертами, одетый в очень дорогой и хорошо сидящий костюм. Не рейдер, а персонификация корпоративного права. И имя у него было скучное – Павел Балахванцев. Внешность его спутников внушала большую тревогу. Высоченный атлет с квадратной челюстью, назвавшийся Хрулевым, напоминал бывшего отличника спецназа, а хищный профиль самого молодого посетителя почему-то наводил на мысль о самураях. Когда он представился Василием Васнецовым, мы с Егором невольно переглянулись, пораженные неуместностью псевдонима.

Балахванцев с профессиональной улыбкой скользил взглядом по нашим лицам, пока окончательно не остановил внимание на Пшеничникове. Сергей кивнул на удобные стулья у стола переговоров и нейтральным тоном предложил кофе. Балахванцев приятно улыбнулся в ответ.

– Вряд ли наша беседа будет настолько скучной или так затянется, что нам потребуется кофеин.

– Как знать. – Пожал плечами Пшеничников. – Тогда, возможно, воды?

Практически неуловимый подтон в его голосе оставил равнодушными обоих штурмовиков, однако опытный Балахванцев пристальнее присмотрелся к Сергею.

– Пожалуй, все-таки кофе. Думаю, вы уже готовы сообщить, к какому решению склоняетесь.

– Разумеется. Но, поскольку нам хотелось бы дать аргументированный ответ, я прошу вас потратить несколько минут на нашу короткую презентацию.

– Презентацию чего? – вкрадчиво поинтересовался Балахванцев.

– Новой разработки, которая непосредственно влияет на наше решение. Егор Лебедев вас с ней познакомит наилучшим образом.

Три головы синхронно повернулись в сторону Егора, который широко и дружелюбно улыбнулся в ответ.

– Я постараюсь не занять ни одной лишней минуты вашего времени. – Заверил он сидящую напротив троицу.

В кабинет уверенно вошла красавица Настя с подносом, ловко распределила чашки по столу и бесшумно удалилась, заслужив одобрительный взгляд самурая.

– Думаю, пора переходить к конкретике. – Вежливо-холодным тоном заметил Балахванцев.

– Разумеется. Чтобы сделать презентацию максимально удобной, я бы хотел для начала уточнить, какое у вас образование. Насколько важны для вас технические подробности?

Балахванцев неопределенно улыбнулся.

– Гуманитарное.

– Отлично. Вы, как гуманитарий, наверняка знакомы с красивой историей о советском оружии Судного дня. Так вот, новая разработка, Диоген 2 Турритопсис, – это скромная версия такого оружия. И задача ее тоже очень скромна – защитить нашу семью от возможных рисков.

Штурмовики смотрели на Егора настороженно и недобро. Лишь Балахванцев сохранял невозмутимо любезный фасад.

– Только не надо тут пургу нести! – Рявкнул квадратно-челюстной Хрулев. Его старший товарищ, однако, был более аккуратен в выражениях.

– Какое романтическое название для компьютерной программы. – Произнес он с чуть заметной иронией. – Расскажите же нам о ее боевых возможностях. Только, прошу вас, без излишних технических деталей.

И выражение лица, и непринужденная поза Егора излучали встречную доброжелательность. Я всегда знал, что он блестящий переговорщик, но в тот день его талант раскрылся в эпическом масштабе.

– Не беспокойтесь, мы много лет ведем деловые переговоры с людьми, далекими от IT-сферы, и хорошо владеем гуманитарным языком. Понимание концепции не вызовет у вас ни малейших затруднений. Итак, Диоген-2. До знакомства с вашими безупречно гуманитарными методами ареал обитания Диогена ограничивался виртуальным пространством «Айвилиса», то есть нашими суперкомпьютерами, серверами и внутренней сетью. После покупки ПО клиентом, оно, соответственно, разворачивается в его виртуальном пространстве. Однако для решения поставленных задач Диогену довольно часто приходится проникать в чужие компьютеры и внутренние сети. Он практически невидим для защитного ПО, и IT-подразделения большинства организаций ничего не смогут с ним сделать. Самые продвинутые в лучшем случае диагностируют неизвестный вирус, с которым и силятся бороться. Но этот вирус, по сути, – хвост ящерицы: пока хищник съедает отброшенный хвост, само животное благополучно исчезает из виду. После завершения проекта Диоген саморазрушается на всех компьютерах клиента, а также на компьютерах других организаций и частных лиц, куда ему пришлось проникнуть для своих целей. Он запрограммирован на самоуничтожение, чтобы клиент, заплатив один раз, не мог пользоваться его услугами вечно.

– Очень любопытная информация, но она практически не выходит за рамки уже известной нам. – Отметил Балахванцев с неизменной улыбкой. – Собственно, именно эти качества Диогена и привлекли наше внимание к «Айвилис Текнолоджис».

Егор приятно улыбался в ответ.

– Ну разумеется, ведь почти все из того, что я перечислил – коммерческая информация, доступная потенциальным клиентам. Однако после вашего первого визита мы усовершенствовали Диогена. Точнее, создали его новую версию. Новая версия получила имя Диоген-2 Турритопсис. Вам о чем-нибудь говорит второе слово?

– Давай покороче и по делу! – рявкнул Хрулев.

– Первый раз слышу, – любезно ответил Балахванцев, игнорируя неистового коллегу. Впервые в его голосе проступило едва уловимое замешательство.

– Я так и думал: название мы позаимствовали из биологии, от которой вы, как гуманитарии, так же далеки, как и от IT-сферы. Turritopsis nutricula – это медуза. Единственное бессмертное многоклеточное на земле.

– В каком смысле «бессмертное»?..

– Смысл буквальный. У медуз существуют две формы: детская – полипы, и взрослая – собственно, медузы. Так вот, Турритопсис – единственная медуза, которая способна бесконечно трансформироваться из ребенка-полипа во взрослую медузу и обратно. Когда медуза стареет, получает травму или заболевает, она превращается обратно в полипа-ребенка. И так до бесконечности.

– Поразительно. – Осторожно произнес Балахванцев. – Но как эта медуза связана с Диогеном?

– За неделю, которую вы любезно предоставили нам на размышления, мы усовершенствовали Диогена до уровня Турритопсиса и выпустили его в свободное виртуальное пространство. Его ареал обитания больше не ограничен внутренней сетью «Айвилиса». Вы примерно представляете себе, как выглядит виртуальное пространство? Десятки тысяч суперкомпьютеров, миллионы серверов, миллиарды ПК и смартфонов. Интернет в наше время пронизывает все сферы жизни человека. У всех вас дома наверняка есть современные медиа-системы, подключенные к Wi-Fi? А системы hand-free в автомобилях, позволяющие звонить, не держа в руках телефоны? В виртуальном пространстве практически нет границ, по крайней мере, для Турритопсиса. И теперь он живет в этом бескрайнем мире. Не в каком-то одном суперкомпьютере, а в десятках тысяч разных девайсов, и никто не знает, в каких он уже разместился и куда проникнет сегодня, завтра, через год. Понимаете, почему он бессмертен?

В кабинете на несколько мгновений воцарилось напряженное молчание. Наши «гости» пытались осмыслить новую информацию. Наконец Балахванцев, все еще не теряя невозмутимости, спокойно ответил:

– Пожалуй. Очень любопытная концепция, хотя и несколько спорная. Прежде чем сформировать собственное мнение, мне придется проконсультироваться с нашими IT-специалистами по поводу того, насколько она практически реализуема. Однако я по-прежнему не понимаю, как бессмертие Турритопсиса превращает его в оружие Судного дня, как вы выразились.

Егор невинно улыбнулся.

– Как известно, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. – Он повернулся к стоявшему рядом ноутбуку, и быстро забарабанил сильными пальцами по клавиатуре. Огромный экран на стене внезапно ожил, и в центре его всплыло подвижное изображение прозрачного светящегося существа, грациозно парящего в темном пространстве воды.

– Привет, Турритопсис. – Ласково промурлыкал Егор.

– Привет! – ответил юный мальчишеский голос, настолько неожиданный в этом кабинете и в этих обстоятельствах, что брови Балахванцева невольно поползли наверх. – Идентифицируй себя, пожалуйста.

– Конечно. Меня зовут Егор Лебедев, я один из твоих демиургов.

Параллельно он наклонился к камере ноутбука и дотронулся до маленького экранчика, считывающего отпечатки пальцев.

– Идентификация пройдена успешно. Привет, Егор. Чем я могу помочь?

– Для начала представься нашим гостям.

Медузка на экране расправилась и неожиданно вежливо поклонилась.

– Здравствуйте, я Турритопсис, искусственный интеллект.

– Пожалуйста, расскажи все, что знаешь о человеке, который называет себя Олегом Хрулевым.

– Отлично. – Медуза на экране потянулась изящным щупальцем в верхний правый угол и вытянула лист, озаглавленный Curriculum Vitae. Лист развернулся во весь экран, и перед нами предстала физиономия Хрулева, зафиксированная камерой, установленной на входе в офис «Айвилиса». Затем фотография плавно сменилась другой, третьей, четвертой… Постепенно лицо квадратно-челюстного штурмовика становилось все моложе и моложе. Турритопсис же комментировал видеоряд, на этот раз глубоким убедительным баритоном самого Хрулева:

– Олег Хрулев – псевдоним Егора Константиновича Овчаренко.

– А мы с Вами, оказывается, тезки. – Вставил наш Егор. – Вот же счастье какое!

Как ни странно, ни один из посетителей не отреагировал на его реплику: все их внимание было приковано к экрану.

– 41 год. Родился в Томске, родители – Овчаренко Кон…

– Турритопсис, переходи сразу к образованию и карьере. – Егор невежливо оборвал общительный искусственный интеллект.

– Хорошо. Отслужив два года в Забайкалье, он поступил на следственный факультет Академии ФСБ РФ в Москве. После окончания учебы в 2005 году поступил на службу в ФСБ РФ, в управление…

– Турритопсис, переходи, пожалуйста, сразу к последней должности Егора Константиновича.

– Хорошо. С 2010 года в звании полковника ФСБ возглавил один из отделов Управления «П» службы экономической безопасности, курирующий компании IT-сектора. В 2015 году написал заявление об уходе в связи с громким делом в отношении нескольких сотрудников Управления, обвиняемых в организации рейдерских захватов перспективных бизнесов. Однако, в отличие от дел других сотрудников, уголовное дело против него не было возбуждено.

Резкое движение на другой стороне стола заставило Егора отреагировать.

– Подождите, господа, позвольте Турритопсису закончить: возможно, это и в ваших интересах. Турритопсис, ты знаешь, почему уголовное дело против Овчаренко не было возбуждено?

– С вероятностью выше 90 процентов это обусловлено звонком генерала Андрея Веденеева, начальника управления собственной безопасности ФСБ, заместителю генерального прокурора РФ. Звонок был зафиксирован службой безопасности Генпрокуратуры. Ты хочешь прослушать запись разговора?

– Спасибо, Турритопсис, пока в этом нет необходимости. А что, по-твоему, связывает Веденеева и Овчаренко?

– Егор Константинович Овчаренко в 2008 году женился на Анастасии Андреевне Веденеевой, дочери генерала ФСБ Веденеева. Кроме того, двоюродный брат генерала владеет компанией «Иннотех-солюшн», которая была продана после того, как ею заинтересовалось Управление «П». Расследование возглавлял подполковник Овчаренко.

– Спасибо, Турритопсис, этого пока достаточно. Итак, господа гуманитарии, мы расширили ваши представления о возможностях современных информационных технологий? А Вы, господин Гумеров, – Дружелюбно обратился Егор к третьему, самому молодому и молчаливому члену рейдерской команды. – Как я понимаю, вы все еще защищаете экономическую безопасность родины в управлении «П»? Хотите взглянуть на свою биографию глазами Турритопсиса?

Молчаливый Гумеров, почему-то представившийся Васнецовым, энергично замотал головой. Смотреть на себя глазами Турритопсиса он не хотел. После небольшой заминки на другой стороне стола вновь заговорил Балахванцев.

– Господа, мне кажется, вы не осознаете, насколько тонкий под вами лед, выражаясь фигурально. Невероятно тонкий.

– Ну почему же? Прекрасно осознаем. Мы не смогли бы создать по-настоящему успешную IT-компанию, если бы не осознавали сопутствующие риски. Именно поэтому я упомянул оружие Судного дня. Просто для удобства изложения напомню, как оно было устроено, если верить легенде. СССР боялся, что США первыми нанесут ядерный удар, и вся правящая верхушка просто перестанет существовать. Нет управления – нет государства. Поэтому была создана система «Периметр», способная самостоятельно осуществить ядерное возмездие. «Периметр» отслеживал переговоры высшего руководства, и если бы в эфире вдруг воцарилась тишина, он бы начал действовать. Командная ракета поднялась бы в воздух и взяла на себя руководство ядерным ударом. И тогда уже никто не смог бы остановить возмездие. Я выражаюсь достаточно гуманитарным языком?

Балахванцев лишь поморщился:

– Мы все более или менее знакомы с концепцией «Периметра». Давайте будем говорить более предметно.

– Я как раз хотел перейти к конкретике. Турритопсис создан для того же, для чего и «Периметр». Его задача – обеспечить неизбежное возмездие в случае гибели своих создателей. Сергей Викторович, Даниил и я – создатели Турритопсиса. Каждый день каждый из нас проходит идентификацию в программе. Как вы увидели, она идентифицирует человека по биометрическим параметрам, поэтому фальсифицировать личность невозможно. Если по какой-то причине один из нас не выходит на связь с Турритопсисом в течение суток, программа запрашивает у остальных, как ей интерпретировать «неявку». Если мы подтверждаем, что ситуация под контролем, Турритопсис продолжает действовать по стандартной схеме. Если с кем-либо из нас при неочевидных обстоятельствах произойдет несчастный случай, Турритопсис изучит ситуацию. По результатам проверки оставшиеся на связи создатели примут решение. Но если программа не сможет связаться ни с одним из нас в течение суток, то она, во-первых, соберет всю необходимую информацию, доступную в виртуальном пространстве, а во-вторых, начнет действовать в зависимости от установленных фактов. На первом этапе ее действия будут носить разоблачающий характер. Вся история попытки рейдерского захвата «Айвилиса», подробная биография участников захвата, их контактов и связей на всех уровнях, финансовое состояние этих «контактов и связей», в общем, все данные, значимые для уголовного дела, отправятся к руководству разных государственных органов, а также в ведущие СМИ. Если же Турритопсис убедится в том, что мы были убиты или просто дружно испарились, как иногда случается с людьми, конфликтующими с криминальными или, как ни странно, правоохранительными структурами, то он перейдет к следующему этапу возмездия – физическому.

С другого конца стола последовала одновременная реакция.

– Пурга! – рявкнул Хрулев-Овчаренко. «Пурга» явно была одним из его любимых эпитетов. Молчаливый Гумеров издал неопределенное шипение.

– Мне кажется, Вы несколько увлеклись, господа. Концепция Турритопсиса, бесспорно, интересна и, будем откровенны, убедительна. В то, что программа, говоря подростковым языком, может хакнуть даже хорошо защищенные системы, я легко готов поверить. Но физическое воздействие?.. Каким образом? Физическое воздействие ПО на людей – до наивности грубый блеф, господа. Признаться, я разочарован.

– Не стоит разочаровываться раньше времени. Гуманитариям сложно поверить в возможности Турритопсиса, однако периодически в мире создаются технологии, несколько опережающие свое время. Мы не настолько бесстрашны, чтобы ограничиться блефом. Попробую вам это доказать и, повторюсь, лучше один раз увидеть.

Егор повернулся к экрану.

– Турритопсис, ты мониторишь вариант 1?

Обманчиво безобидная медуза невинно затанцевала на экране.

– Да, в непрерывном режиме.

Украдкой бросив взгляд на Пшеничникова, я увидел, как напряглись мышцы на его шее, а лежавшая на столе рука непроизвольно сжалась в кулак. Самого себя я поймал на беспокойном, почти не контролируемом перебирании пальцами под столом. Лишь Егор сохранял кажущуюся невозмутимость, но я не сомневался, что и он с трудом сдерживает тревогу. Мы подошли к самой спорной, рискованной и сюрреалистичной части «презентации Турритопсиса».

– Ты можешь реализовать сценарий прямо сейчас?

– Да, вариант 1 просматривает Инстаграм.

– Тогда приступай.

В полном молчании шесть пар глаз уставились на экран, на котором появилось слегка искаженное камерой лицо девочки-подростка. И в тот же момент Балахванцев стремительно вскочил из-за стола, отшвырнув в сторону свой стул.

– Это моя дочь! Где она?! Что вы хотите с ней сделать?!

– Успокойтесь, ваша Полина там, где ей и положено быть: в своей гимназии. Вы видите сейчас всего лишь демо-версию возможностей Турритопсиса.

В кабинете вновь повисла звенящая тишина. Все напряженно наблюдали за лицом девочки на экране. Сначала она, чуть высунув кончик языка, внимательно всматривалась куда-то вниз: видимо, писала сообщение. Фоном к изображению звучал приглушенный голос преподавателя. Вдруг на ее лице мелькнуло недоумение, быстро перешедшее в испуг. Глаза девочки широко распахнулись, она взвизгнула «Ой, мама!», на экране замелькали непонятные предметы, а затем раздался глухой стук. Пространство экрана заняло сплошное белое пятно: камера смартфона смотрела в потолок. Раздался громкий хлопок, напоминающий звук взорвавшейся лампочки. Монитор погас, и тут же на нем всплыло изображение светящейся медузы.

– Вариант 1 реализован.

– Что… это… было? – медленно произнес Овчаренко. Балахванцев же оцепенело молчал.

– Турритопсис проник в смартфон, принадлежащий дочери господина Балахванцева, и организовал онлайн-трансляцию для нас в тот момент, когда она просматривала свой аккаунт в Инстаграме. Затем он нагрел корпус до очень высокой температуры. Полина отбросила смартфон, после чего батарея взорвалась. Никто не пострадал: прямо сейчас Турритопсис анализирует все разговоры в аудитории, а также фото и видео, которые делают одноклассники Полины: ни у кого нет ни единой царапины. Демо-версия – это вакцина, сама она безвредна, но защищает от болезни. Мы не хотим никому причинить вреда, наша цель – защитить себя. Если мы все еще вас не убедили, то можем перейти к варианту 2. – Егор безмятежно взглянул на Овчаренко. – Местом действия станет Ваша дача. Поскольку сейчас там никого нет, Турритопсис будет действовать более свободно, и, соответственно, причинит намного более серьезный ущерб, но не людям, а всего лишь недвижимости. Приступаем?

– Не надо! – сдался Овчаренко, на этот раз не упомянув любимую пургу.

– Очень хорошо. Я рад, что не придется спалить такую хорошую дачу.

Никто из них даже не выразил удивления. Они, наконец, поверили в возможности Турритопсиса. Поверили без дураков.

– Надеюсь, вы хотя бы теперь понимаете, какой ветер посеяли и какую бурю рискуете пожать. Вашей главной ошибкой была угроза нашей семье, особенно детям. И сейчас вы на собственной шкуре узнали, что чувствует человек, которого шантажируют таким образом. Но если мы хотя бы можем вывезти жен и детей за границу, спрятать их там и нанять круглосуточную охрану, то у вас и ваших семей таких шансов не будет. Для Турритопсиса не существует границ. Он будет 24 часа в сутки неустанно искать вас в интернете и рано или поздно найдет. Рано или поздно кто-то из вас включит компьютер, или сядет за руль машины со встроенным навигатором, или вставит в уши беспроводные наушники. И тогда начнется пожар, или машина перестанет слушаться водителя и на полном ходу врежется в стену, или наушники взорвутся прямо в ушах.

Я внимательно следил за выражениями лиц на другой стороне стола: «гости», каждый со своей скоростью, постепенно осознают свои перспективы. Коктейль из бычьей агрессивности, уверенности и снисходительности, в разных пропорциях разлитый по трем совершенно разным физиономиям, уступил место откровенному страху. Так, наверное, отреагировали бы люди, узнавшие, что невинная простуда одного из членов семьи оказалась чумой.

– Турритопсис находится под нашим полным контролем и не причинит случайного вреда. Однако управлять им могут лишь три человека – и все они сейчас перед вами. Совершенно бесполезно отвоевывать «Айвилис»: ни у вас, ни у кого-либо еще на настоящий момент нет человеческих ресурсов, способных хотя бы разобраться в наших разработках, не говоря уж о развитии. Рано или поздно такие люди, разумеется, появятся, но уверяю вас, к тому времени Турритопсис позаботится о том, чтобы вас, а также стоящий за вами круг лиц проблема поиска перспективного персонала уже не волновала. А теперь вернемся к оружию Судного дня. Как вы теперь уже наверняка понимаете, для вас жизненно важно, чтобы и мы трое, и наши семьи жили спокойно и долго, и ни с кем из нас ничего не случалось. Любой несчастный случай, любое происшествие будут тщательно расследованы с помощью Турритопсиса. Виновным не удастся избежать возмездия. Ну а если уж мы, не дай бог, вдруг погибнем втроем, то Турритопсис сам определит, кого и как наказать. И остановить его будет некому. И не надейтесь, что найдутся гениальные программисты, которые смогут быстро обезвредить его в сетях: Турритопсис постоянно мониторит окружающую среду и при малейшем намеке на атаку ускользает в даркнет (если вам это о чем-либо говорит), видоизменяет сам себя и выходит на поверхность обновленным и неузнаваемым.

– Но позвольте! – заволновался Балахванцев. – А если вы трое, допустим, погибнете в авиакатастрофе, что будет делать ваша неадекватная программа?

– Мы прекрасно осознаем свою ответственность перед компанией и обществом и уже давно не летаем втроем в одном самолете. С появлением Турритопсиса правила стали еще строже: мы не ездим втроем ни в каком транспорте, не отдыхаем на одном и том же курорте, не ходим на одни и те же концерты и матчи. То есть риски случайной совместной гибели исключаем по максимуму. Все остальные варианты вряд ли окажутся случайными. В любом случае, разбираться с этим будет Турритопсис.

– Я полагаю, тема исчерпана, или у вас еще остались вопросы? – Вмешался, наконец, Пшеничников. – Вы, без сомнения, доведете до всех заинтересованных лиц только что полученную информацию. Но, для убедительности, Турритопсис в ближайшее время напомнит о себе всем, кого посчитает причастным к попытке рейдерского захвата «Айвилиса». Не волнуйтесь, никто не пострадает физически, это будет просто еще одна небольшая презентация для гуманитариев. Поймите, мы не борцы за социальную справедливость и не собираемся сражаться за изменение системы. Но за свою семью и свой бизнес готовы биться с кем угодно, даже с системой. Поэтому и для нас, и для вас будет лучше, если с этого момента наши пути впредь не пересекутся.

И они ушли, не пытаясь больше сопротивляться. Мы с Пшеничниковым проводили их до лифта, поддерживая с Балахванцевым иллюзию непринужденной беседы, которая давалась ему с видимым трудом. Вернувшись в кабинет, мы обнаружили, что Егор все так же сидит на стуле, поставив локти на колени и бессильно опустив голову.

– Ты как, друже? – встревожился я.

– Может, скорую вызвать? – поддержал мою панику Сергей. – Пожалуй, попрошу Настю принести аптечку.

Егор медленно покачал головой, продемонстрировав отточенный рыцарский профиль.

– Не надо аптечки, а надо коньяк. Или что-нибудь покрепче, если такое существует. Чтобы один глоток – и ты в нирване. Я чуть не обделался со страху, если честно. Капец, блин.

Услышав словосочетание, к которому хорошо воспитанный русскоязычный человек нередко обращается в экстремальной ситуации, я обмяк от облегчения. Судя по нервной усмешке Сергея, он испытывал похожие чувства.

– Допустимо обосраться до игры или после, главное – не во время. – Неожиданно резюмировал обычно нетерпимый к грубой лексике Пшеничников. – А ты провел игру как бог.

Он пружинистым шагом удалился в соседнюю комнату, служившую ему рекреацией, библиотекой и столовой. Через минуту мы услышали умиротворяющее клацанье постукивающих друг о друга бутылок.

– Кто что будет? Предлагаю на выбор виски, коньяк и арцах. Я лично рекомендую арцах: с двух рюмок нирвана гарантирована.

С тех пор мы никогда больше не сталкивались с попытками рейдерских захватов и никогда не встречались ни с Балахванцевым, ни с Овчаренко, ни с Гумеровым. Существование Турритопсиса мы хранили в глубочайшей тайне, однако некоторыми инновационными решениями, рожденными в дни противостояния с безжалостными хищниками, поделились с Диогеном. Боже, каким невинным казался нам теперь гроза корпоративных мошенников и бездельников на фоне вездесущего Турритопсиса! Обновленный Диоген побил рекорды продаж, «Айвилис Текнолоджис» неудержимо развивалась. Поначалу мы еще опасались мести со стороны тех, кто попытался и не смог отобрать у нас компанию. Однако со временем стало очевидно, что Турритопсис прекрасно справляется с ролью ангела-хранителя.

Лика

Прошло два месяца со дня гибели Вики. Семья мучительно пыталась восстановить хотя бы подобие нормальной жизни. Больше всего я боялась за маму, но, как ни странно, именно она переживала трагедию довольно мужественно. Мне порой казалось, что со смертью Ванечки она исчерпала львиную долю отведенных ей в жизни эмоций. Хотя скорее всего, дело было в терапии, которую она проходила все эти годы. Ее врачу оставалось лишь скорректировать дозу препаратов в сторону увеличения. Где-то через месяц после трагедии Даня переехал от нас домой и забрал с собой Алису. Я упрашивала его оставить малышку с нами: общество двоюродного брата явно шло ей на пользу, а я сама всеми силами старалась заменить ей мать, хотя бы на время. Но Даня был непреклонен:

– Нам с Алисой нужно научиться жить вдвоем, своей маленькой семьей, иначе рано или поздно мы растворимся в вашем клане, не создав ничего своего. Вики нет всего полтора месяца, а Алиса уже начала периодически называть тебя мамой.

– Ну и пусть называет, Дань: ей так легче сейчас, в самый тяжелый для нее момент, а со временем она во всем разберется. И клан все же наш общий: вы с Алисой тоже к нему принадлежите.

– Не годится: Алиса не должна питать иллюзий по поводу матери. Ее мама – Вика, а не ты.

Не знаю, был ли Даня прав в своем решении, но мне пришлось с ним смириться.

Папа держал свои эмоции при себе, и мы могли лишь догадываться о его переживаниях. Как и девятнадцать лет назад, он бросил все свои силы на защиту и сплочение семьи. Их отношения с Даней, всегда доверительные и близкие, стали еще теснее. Видимо, таким образом папа старался убедить Даню, что он по-прежнему остается членом семейства, и смерть его жены ничего для нас не изменила. Вот и сейчас в двухнедельную командировку в Сиэтл отправлялся мой муж, хотя американское направление в компании традиционно курировал Даня.

Неожиданно, после многих лет, проведенных в IT-подразделении Сбербанка, в «Айвилис» пришла работать Соня. Я не могла понять, было ли это решение результатом отцовских уговоров или ее собственных изменившихся интересов. По словам Егора, папа поручил им с Даней максимально посвятить ее в детали бизнеса компании. Видимо, в ближайшем будущем Соне предстояло войти в высшее руководство «Айвилиса». Мне было любопытно, получит ли она доступ к Турритопсису, или «отцы-основатели» не решатся все же экспериментировать со своим грозным оружием. Егор лишь пожал плечами в ответ на мои расспросы: «Я не сторонник расширения круга управления Турритопсисом, но окончательное решение принимает твой отец. Если он передаст Соне часть своей доли в «Айвилисе», то у нас не будет оснований ограничивать ее доступ к искусственному интеллекту. Впрочем, пока он и сам не уверен, стоит ли включать Соню в систему контроля. В любом случае, ей предстоит еще долго знакомиться с тонкими настройками компании, прежде чем дело дойдет до Турритопсиса». Егор рассказывал новости будничным тоном, однако я знала его слишком хорошо, чтобы не уловить в его голосе настороженные нотки неопределенности: мой муж предвидел перемены, и они его не вдохновляли.

Странная погода пришла в Москву в середине августа. Холодные ливни сменялись непривычной для конца лета жарой, грозы полыхали почти каждый день, длинные молнии взрезали небо над городом. В теннисной школе наступило затишье перед началом нового сезона, Ванечка коротал последний месяц лета у бабушки за городом, а Егор готовился к поездке в Сиэтл и возвращался с работы намного позже обычного. У меня внезапно появилось свободное время, но, так и не сумев подстроиться под капризы погоды, я бестолково проводила его дома, мигрируя между комнатами и верандами. Мне нравилась наша квартира с огромными окнами, высокими потолками и двумя просторными террасами. Нижняя была порталом в бойкий гедонизм Хамовников, с пестрой жизнерадостностью Усачевского рынка, надменным совершенством ампирных зданий и добрососедством конструктивистских кварталов. С верхней веранды открывался немыслимый вид на изменчивый скайлайн Москвы. Виды были прекрасны, но интерьеры начинали меня раздражать: слишком классические, чересчур прилежные для футуристического архитектурного пространства квартиры. Я все переделаю, как только представится такая возможность. Когда-нибудь вместо дизайнерской добросовестности здесь будет простор и свобода! Впрочем, пока меня ждали совсем другие дела и хлопоты. Я упорно хранила тайну, которую давно должна была открыть Егору, но обстоятельства двух последних месяцев не располагали к откровениям. Однако накануне отъезда мужа я, наконец, решилась с ним поговорить.

Весь вечер я ждала Егора на верхней террасе, вглядываясь в шпиль МГУ на фоне закатного неба, и все же умудрилась не заметить его возвращения.

– Вижу, в тебе проснулась любовь к тоталитарной архитектуре. – Неожиданно раздался за спиной любимый голос.

– Не к тоталитарной архитектуре, а лишь к лучшим ее образцам. МГУ и его окрестности всегда будут напоминать мне о дне мехмата. Один из лучших дней в моей жизни.

Егор обнял меня со спины и дружески уперся подбородком мне в макушку.

– В моей тоже. Но с тех пор у нас с тобой было много прекрасных дней, правда?

– Конечно, sweet heart. Сейчас тяжелое время, но, надеюсь, рано или поздно радость жизни вернется. Кстати, о будущих радостях жизни: у нас будет ребенок, точнее ребенки.

Егор за моей спиной, казалось, на мгновение перестал дышать.

– В смысле «ребенки»?.. Хочешь сказать, близнецы?..

– Ага.

В тот же миг мои ноги оторвались от пола и я взмыла в воздух, как пух, хотя миниатюрной меня никак нельзя назвать.

– Вот это новость! Ура! Лебедевых в этом мире сразу станет почти в два раза больше! Ты знаешь, любовь моя, я всегда втайне надеялся, что ты родишь близняшек, и ты, как всегда, оправдала мои ожидания. Ну и сколько дней или недель нашим мальцам?

Я боялась этого неизбежного вопроса.

– Два с половиной месяца.

Егор осторожно поставил меня на пол, развернул лицом к себе и уставился на меня серьезным, немигающим взглядом.

– И ты все это время молчала? Может, объяснишь причины своей таинственности?

– Видишь ли, – замямлила я, – тест показал беременность буквально накануне Викиной смерти. Я не была уверена в его результатах, а в тот момент мне было не до походов к врачу. И еще я не хотела, чтобы радость была омрачена трагедией. И еще мне стыдно было сообщать о беременности на фоне общего горя. Боялась, как бы все эти переживания не повредили малышам. Я ждала, пока мы с ними проскочим самый опасный период. А потом начались эти перемены в «Айвилисе», и я не хотела, чтобы известие о моей беременности влияло на твои рабочие решения.

Егор вздохнул.

– Разумеется, оно бы повлияло. В жизни бы не поехал ни в какой Сиэтл, знай я о замечательных новостях в нашем семействе.

– Вот видишь! Я так и думала. Но теперь уже у меня все будет в порядке, я почти на сто процентов уверена в этом, поэтому можешь спокойно лететь в Америку и заниматься делами компании. Время пройдет незаметно, а когда ты вернешься, останется совсем немного до момента, когда мы сможем узнать их пол. Ты кого больше хочешь?

Глаза моего мужа вспыхнули азартом.

– Помнишь анекдот про попа? «Ой, не знаю, не знаю, у вас все такое вкусное!» Хотя, если задуматься, парень у нас уже есть, а глядя на Данькину Алиску, я всегда думал, как классно было бы завести девчонку.

Егор задумался.

– Слушай, ты, наверное, еще и поэтому избегаешь общения с Даней? Чтобы не транслировать свое тайное счастье в момент его горя?

– Такой мотив присутствовал вначале, но я давно уже перестала его избегать. Но теперь, кажется, Даня сам меня избегает.

– Ну вот еще! Когда это Данька тебя избегал?

– Раньше не избегал, но в последнее время начал как-то сторониться. Я все время пытаюсь подхватить Алису, чтобы она чаще общалась со мной и с Ванькой. Ей безумно не хватает мамы, а попа тоже все время занят. Вы оба сейчас очень загружены, получается, ребенок большую часть времени сидит дома с няней. Я все время предлагаю Даньке свозить Алису к бабушке с дедушкой или просто приходить к ним, пока он в офисе, гулять и общаться с ней. Но он почему-то упорно отказывается.

– Странно. Но наверняка у него есть какие-то серьезные мотивы. Кстати, а родителям ты рассказала о беременности? Хотя бы маме? Мне кажется, такая новость может хоть немного смягчить для них боль утраты.

– Не думаю. То есть папа, наверное, будет рад, а вот как отреагирует мама, я не очень понимаю. Она давно уже нашла психологический баланс в переживании утрат, не пытается их отрицать или забыть. Это какая-то форма стоического смирения. И любое радостное событие рискует нарушить баланс. Как будто, забеременев, я совершила предательство.

– Послушай, мне кажется, ты преувеличиваешь. Я ничего такого не замечал за твоей мамой.

– Зато я замечаю. В последнее время она как-то странно на меня смотрит, как будто исподтишка, и называет то Ликой, то Викой. Честно говоря, я уже не уверена, что она в каждую конкретную секунду своей жизни осознает, кто я.

Егор взглянул на меня с явной тревогой.

– Черт, как же не вовремя нагрянула эта командировка! Наверное, мне не стоит уезжать, но я, к сожалению, уже ничего не могу отменить.

– Дорогой, не беспокойся: несмотря на все сложности, ситуация вполне под контролем. Две недели без тебя мы как-нибудь проживем.

Внезапно налетевший порыв ветра заставил меня поежиться. Я прильнула к Егору, крепко обхватив руками его сильный, почти олимпийский торс, а он в ответ прижал меня к себе, защищая от прохладной волны августовского воздуха.

– Пойдем уже под крышу, любовь моя. Вылет у меня завтра поздний, в 14.15, поэтому в нашем распоряжении не только сегодняшний вечер, но и целое утро.

Хотя я уверяла Егор в своем благополучии, буквально на следующий день после его отъезда меня накрыла депрессивная волна одиночества. Проще всего было поехать за город к родителям, но меня и в самом деле тревожило поведение мамы, и я боялась своим постоянным присутствием подвергнуть ее еще большему стрессу. И еще мне всегда казалось, что в городе одиночество переживать намного проще, чем за глухим забором загородного поселка. Время шло, моя тревожность постепенно нарастала, и я не могла объяснить ее причины даже самой себе. Короткие встречи с подругами не помогали, да у меня и не было по-настоящему близких подруг: мне всегда было достаточно Вики, Егора и Дани. За последние несколько лет наши непростые отношения с Соней тоже улучшились, во многом благодаря общительному Олегу, и она стала частью моего ближнего круга. Семейное окружение практически заменяло мне друзей.

Но теперь Егор находился на другом краю земли, Даня, Соня и отец с утра до ночи пропадали в «Айвилисе», а с Олегом – вдруг осознала я – мы виделись последний раз в день похорон Вики. Он был неподдельно расстроен ее смертью и тщетно пытался скрыть слезы. Мне вдруг захотелось поговорить с ним о Вике, о том далеком времени, когда мы с ней играли турниры, а Олег, страстный теннисный болельщик, периодически появлялся на матчах и шумно радовался нашим победам. В основном, конечно, Викиным победам. Мне нравилась его шутливая манера общаться, иногда иронично-дружелюбная, а порой и саркастическая, нравились лукавые искорки в умных серых глазах. Вряд ли сейчас Олег будет расположен шутить, но после общения с ним жизнь всегда казалась немного приятнее и легче. Я набрала его номер, и он без удивления и даже с удовольствием ответил на мое предложение встретиться.

– Ну конечно, sweet friend! Когда тебе удобно? Хочешь завтра, часов в семь-восемь? У меня завтра относительно не загруженный день.

– Я-то буду очень рада, но ты разве не хочешь провести лишний вечер с семьей?

– Мы на днях отправили детей к бабушке, как и вы с Егором. А Соня в последнее время возвращается домой намного позже меня. Надеюсь, это не станет традицией на долгие годы. Скажи мне, Егор тоже возвращается каждый день между десятью и одиннадцатью?

– Бывает, но в целом, сам знаешь, когда люди хотят видеть друг друга, они находят способы делать это почаще.

– Когда хотят, находят. До завтра, sweet friend!

Олег пригласил меня в «Эрвин» – экстравертный ресторан на набережной у подножия гостиницы «Украина». Его терраса, устроенная на треугольнике между шумных дорог, казалась творением мага-эпикурейца. Сплоченные ряды туй отделяли ее от московской суеты и пробок, а кадки с гортензиями, жасмином и даже березами выстроились в замысловатый лабиринт. Счастливцы, заполучившие столик в один из последних теплых дней, жевали, болтали, курили кальяны и пили красочные летние коктейли. Все пространство захлебывалось цветом, звуком и запахами безмятежного московского благополучия. Выбор ресторана показался мне странным: место явно предназначено для земных наслаждений, а не грустных воспоминаний. Но мы были здесь, и ликующая атмосфера понемногу овладевала мной помимо воли, смягчая неснимаемый панцирь трагедии. Первые полчаса мы осторожно разговаривали о пустяках, не решаясь затронуть опасные глубины, побудившие нас к этой встрече. И постепенно таял мой страх перед откровенным разговором и воспоминаниями о счастливых временах.

– Ну как ты? – Спросил, наконец, Олег, смотря мне прямо в глаза своим мягким проницательным взглядом. – Справляешься?

– Учусь справляться. Пытаюсь смириться со случившимся.

– К сожалению, этот путь – единственный. Долгий и тяжелый, но другого просто нет.

– Знаю, но черт возьми, как тяжело! Мне как будто отрезали корни, понимаешь? Я всегда думала, что человек прощается с детством лишь тогда, когда теряет родителей, но мои родители, слава богу, живы, а детство умерло вместе с Викой. Не часть, а половина меня ушла вместе с ней. Все мертво: наши игры, шалости, разделенные мечты, амбиции, перспективы, надежды! Помнишь, какая она была, когда мы с тобой познакомились? Помнишь, какими были мы все?

– Могу лишь представить себе, как ты страдаешь, но тебе, по крайней мере, не приходится разговаривать с ее двойником.

Внутри пробежал неприятный холодок. Неужели я одна воспринимаю себя отдельно от Вики, а все остальные нет-нет да и видят ее во мне?

– Хочешь сказать, наше сходство мешает тебе смириться с ее смертью?

Олег бережно взял мои руки в свои ладони, и я поразилась, насколько утешающим и приятным было его прикосновение.

– Конечно, нет. Ты замечательная, и я тебя по-братски люблю. И еще: благодаря твоему присутствию в этом мире Викина смерть не воспринимается как абсолютная. Как будто часть ее по-прежнему живет в тебе.

К моему изумлению, его глаза под прямыми светлыми ресницами опасно заблестели.

– Ты что, плачешь?..

Олег поспешно отвернулся, но было поздно: истина, которую я умудрилась не заметить десять лет назад, внезапно забрезжила в моей голове.

– Подожди, ты был влюблен в нее, да? Тогда, когда ездил за нами по турнирам в эпоху расцвета Викиной карьеры?

– Да. – Просто ответил он.

– Долго?..

– Очень.

Мягкий, проницательный, говорящий взгляд. Тепло его ладоней и нежное прикосновение кончиков длинных пальцев.

– Олег, ты что пытаешься мне сказать?.. Ты ее любил, да?

– До самой смерти.

Я потрясенно молчала, а Олег по-прежнему не отводил от меня взгляда. Он всегда был умен и обходителен, но честность и смелость стали сюрпризом.

– Слушай, а она тебя тоже любила?

– В те далекие времена я был в этом почти уверен. Вика сама говорила, что мы очень подходим друг другу. По ее словам, у нас обоих была здоровая доля цинизма и своеобразное чувство юмора.

Он совершенно прав, осознала я вдруг: в их характерах и в самом деле было что-то общее.

– Так значит, это был ты.

– В каком смысле?

– Ну… я помню, Вика была тогда в кого-то сильно влюблена. Она делилась со мной своими переживаниями, но так и не призналась, в кого именно. Рассказывала о каком-то французе.

– Возможно, какой-то француз у нее тоже был, хотя я все же склоняюсь к мысли, что речь шла обо мне. Она не симулировала влюбленность, если я хоть чуть-чуть в этом понимаю.

– Но тогда почему, черт тебя возьми, ты не предпринял никаких шагов… ну не знаю… удержать ее, жениться на ней, в конце концов?

Олег усмехнулся.

– Неужели ты сама не знаешь ответа на этот вопрос?

Я вдруг почувствовала себя неуютно.

– Понятия не имею.

– Внезапно, буквально в одночасье, она утратила ко мне интерес. Написала, что ей нужно сосредоточиться на тренировках, поэтому временно она прерывает любое общение. Зная ее амбициозность, я без труда поверил в жесткий режим. Не мешал ей тренироваться, но на полуфинал и финал в Штутгарте, конечно, приехал. Она выиграла турнир – и я радовался за нее, но когда я пришел к ней со своими восторгами и поздравлениями, меня встретил другой человек. Фигурально выражаясь, разумеется. Она была очень дружелюбна и мила, но не более того. Видимо, ее успех в финале стал финалом нашего романа. Выиграв турнир, она шагнула на новую ступень, а я остался ступенью ниже, понимаешь? Я стал ей настолько неинтересен, что она с готовностью познакомила меня с Соней и практически не скрывала попыток переключить мое внимание на свою сестру.

Он смотрел на меня ласковым, чуть усталым взглядом, но я лишь растерянно молчала.

– Но зачем ты женился на Соне, если любил Вику? – почти шепотом выговорила я, наконец. – В конце концов, ты бы мог просто найти другую девушку, влюбиться в нее…

– После Вики? – Олег усмехнулся. – Я был обыкновенным тридцатитрехлетним управленцем, достаточно успешным, но не более того, с сомнительной внешностью и историей неудачного брака. Где я и где Вика? Даже короткий роман с ней оказался для меня большой удачей. Она была совершенно не моей лиги, ты и сама это знаешь. В общем, я тогда смирился с ситуацией и больше не рыпался. Как у Пушкина, помнишь? «Для бедной Тани все были жребии равны». Соня мне очень понравилась, и она явно в меня влюбилась. Почему бы нам было не пожениться? В итоге все неплохо сработало: мы всегда жили очень дружно, по крайней мере до недавнего времени, и у нас чудесные дети. – Олег вдруг посмотрел на меня как-то странно. – Кстати, я уже позднее осознал, что причина не сложившихся с Викой отношений заключалась не только, а может и не столько в легком мезальянсе. Впрочем, сути это не меняло: Вику как потенциального партнера по жизни я потерял.

– А какие еще могли быть причины? – испуганно прошептала я.

– Ты уверена, что хочешь это знать? – Он осторожно дотронулся кончиками пальцев до моего запястья, но в этот раз я отдернула руку.

– Нет… Пожалуй, не хочу. Зато хочу знать другое: твои мотивы мне понятны, а как все же насчет Сони? Женившись на ней, ты лишил ее шанса на взаимную любовь с кем-то, кто любил бы именно ее, а не ее сестру.

Как же много Олег умел передавать одним лишь взглядом. Он смотрел на меня как-то странно, выражение его глаз все время менялось, и мне вдруг стало неуютно.

– Никто не может лишить человека права на взаимную любовь.

– Я тебя не понимаю…

– Неважно. Жизнь – сложная, запутанная штука. Думаю, ты и сама это знаешь.

– Слушай, я не имею права спрашивать тебя о том, что собираюсь спросить, но, кажется, грани приличия на сегодня уже стерты. У вас было что-то с Викой после того… Ну в общем, после того, как вы все переженились кто на ком сумел?

Олег неожиданно улыбнулся, и на душе у меня мгновенно потеплело, как всегда от его улыбки.

– Как необычно ты сформулировала: не кто на ком хотел, а кто на ком сумел. Выбранный глагол неплохо отражает нашу ситуацию. Если, как ты сказала, все грани приличия уже стерты, то да, мы были любовниками, но очень недолго и с какими-то странными интервалами. Оба раза она выступала инициатором, причем и начала тайного романа, и его завершения.

– И когда это было?

– Первый раз во время твоей беременности. Думаю, именно она и стала катализатором. Возможно, у Вики с Даней не получалось завести ребенка, и стресс заставил ее искать способ отвлечься от неприятных мыслей. Я был поражен, но, конечно, согласился. Даже не так: я был счастлив. Но потом она тоже забеременела и резко прервала нашу связь. Ребенок вполне мог оказаться моим, однако, когда Алиса родилась, ее внешность не оставила сомнений в том, кто отец. Разумеется, после рождения дочери Вика потеряла ко мне интерес, а я оставил ее в покое и решил, что на этом в истории наших странных отношений поставлена окончательная точка. У нас с Соней родились дети, а я их обожаю, ты же знаешь. Наша семейная жизнь не только наладилась, но и стала вполне счастливой. Для меня, во всяком случае, но надеюсь, Соне тоже было со мной комфортно все эти годы. Однако за пару месяцев до смерти Вика внезапно вновь проявила ко мне интерес. Я даже не пытался сопротивляться и просто потерял голову, в очередной раз.

– А потом она вновь с тобой рассталась?

Олег печально смотрел на меня из-под прямых ресниц.

– В том-то и дело, что нет. С Викой в любой момент можно было ожидать чего угодно, но по-моему, на этот раз она не собиралась со мной расставаться. Не думала об этом, понимаешь? Скорей, наоборот.

– В смысле, наоборот?

Олег сидел, опустив голову, и мял свои пальцы. Казалось, он пытался правильно подобрать слова.

– Она в то время вела себя необычно, как будто ее разрывали эмоции. Могла внезапно рассмеяться, через минуту рассердиться, погрузиться в задумчивость, а затем вспыхнуть, как спичка. Я не решался ее ни о чем расспрашивать. Мне кажется, она находила в моем обществе поддержку, в которой нуждалась, и я просто тихонько этому радовался.

– Странно, но даже Даня ничего такого, по-моему, не замечал.

– Видимо, большую часть своих эмоций она выплескивала на меня. Я был громоотводом. Незадолго до своей смерти она даже бросила как-то в шутку: «А не пожениться ли нам, предварительно разведясь?».

Я затаила дыхание.

– Это точно была шутка?

– Не знаю. Во всяком случае, когда я ответил ей более серьезно, чем, наверное, следовало, она сказала, что пошутила.

– А ты?..

– А я ответил, что вряд ли она захочет получить меня со всем моим приданым – тремя скандальными, вечно дерущимися между собой мальцами. Пока их совокупный возраст вычитается из моего, я молод и красив, но без них сразу стану старым и скучным.

– А Вика?

– Вика сказала, что не позволила бы себе такой шутки, если бы не знала о моей фанатичной привязанности к детям: вдруг бы я согласился? Все это прозвучало очень естественно. Но знаешь, когда я узнал подробности, связанные с обстоятельствами ее смерти, то готов был поверить в попытку самоубийства, закончившуюся несчастным случаем. Ее постоянные, с трудом сдерживаемые метания могли привести к импульсивному решению покончить с собой. Потом резко передумала, но случайно оступилась, упала и ударилась затылком. С тех пор я мучаюсь вопросом, не внес ли случайно лепту в Викину депрессию своей категорической неготовностью подыграть ей с той «шуткой»? Знаешь, я действительно любил Вику все эти годы, но все же детьми дорожил и дорожу намного больше. Поэтому и ответил ей с убийственной серьезностью.

Встреча с Олегом оставила тяжелое впечатление. Он сказал одновременно и слишком много, и недостаточно. Я точно не нуждалась в большей откровенности, но и та, на которую он решился, вывела меня из состояния неустойчивого равновесия, кое-как достигнутого за два месяца с момента смерти Вики. Я искала утешения, а вместо этого получила непрерывный поток раздумий и сожалений. Мысли мои неотступно возвращались к сестре и обстоятельствам ее смерти. На третий день после разговора с Олегом я спонтанно решила поехать к Дане домой, в их особняк в переулке за Новокузнецкой. Во-первых, мне хотелось повидаться с Алисой. Даня по-прежнему непреклонно отказывался от моей помощи в качестве дополнительной няни: им с дочкой нужно время, чтобы свыкнуться с новой ситуацией и самим построить дальнейшую жизнь. А я отчаянно скучала по малышке, с которой проводила раньше много времени. Во-вторых, во мне росло болезненное желание вновь увидеть место Викиной гибели.

В переулке, как всегда, царила ленивая августовская тишина. Замоскворечье – такое старомосковское, уютное, довольное собой – наслаждалось последними летними днями. Я решила поехать на метро, спокойно прогуляться от Новокузнецкой до особняка и вдохнуть в себя застылое безмолвие потаенных улочек. Из-за высокой чугунной ограды выбивались ветви яблонь, усыпанные миниатюрными желто-оранжевыми плодами. С тех времен, когда мы с Викой, потакая своей «близнецовости», чуть ли не каждый день бегали друг к другу в гости, у меня сохранились ключи от особняка. Мало ли было причин заскочить домой к близнецу? В глубине полыхавшего поздними розами сада скрывался изящный фасад. Я прошла по знакомой дорожке, открыла высокую белую дверь и вошла внутрь. Интерьеры дома резко контрастировали с его старомодно-классическим внешним видом. Светлые и просторные, почти минималистские, они скорее подходили для нашей с Егором квартиры, чем для старомосковского особняка. Но эффект поражал воображение. Я любила нашу квартиру в Хамовниках, но и у Вики чувствовала себя почти как дома.

Постепенно в мое сознание проникла странная тишина. Возможно, няня повела Алису гулять? А где домработница? Впервые после смерти сестры я робко вошла в ту самую гостиную, где Соня обнаружила Вику лежащей на полу. Но мои страхи оказались напрасны: просторная, прохладная комната выглядела аккуратно, даже стерильно для дома, где растет балованный маленький ребенок: ни пол, ни мебель не были расцвечены привычными россыпями игрушек. Я осторожно поднялась по лестнице на второй этаж.

– Алисик? Света? Оксана?

Дом ответил мне прежней тишиной. Я медленно двигалась по светлому коридору, пока не оказалась рядом с комнатой, которую Вика называла «малой гостиной». В отличие от других, ее дверь была плотно закрыта. Какая-то особенная, настороженная тишина за дверью заставила меня остановиться и повернуть ручку: возле окна, скрестив руки, стоял друг Данька, а на диване неподвижно сидела Соня, настороженная и почти красивая на фоне бирюзовых подушек, оттенявших ее фарфорово-голубые глаза. В замешательстве переводя взгляд с одного на другую, я вдруг вспомнила фразу, брошенную Олегом: «никто не может лишить человека права на взаимную любовь». Гоголевскую немую сцену прервал Даня.

– Ты что здесь делаешь?

– Хотела повидаться с Алисой. Извини за вторжение.

– Алиса со вчерашнего дня гостит у дедушки с бабушкой, ты разве не знала?

Я отрицательно покачала головой, молча кивнула Соне в знак приветствия и торопливо покинула ставший вдруг незнакомым дом. Никто не побежал за мной ни с оправданиями, ни с обвинениями в незаконном проникновении в чужое жилище.

Тем не менее, вечером Даня неожиданно приехал в Хамовники. В отличие от меня, он деликатно позвонил в дверь, хотя со времен, когда он жил у нас после смерти Вики, у него тоже сохранились ключи от нашей квартиры.

– Привет, хочу обсудить с тобой сегодняшний эпизод.

– Да нечего обсуждать, Дань, ваши отношения с Соней – совершенно не мое дело. Уж точно не мне осуждать или критиковать вас, если это тебя беспокоит.

– И все же мне нужно рассказать тебе одну вещь. Перспектива разговора меня пугает, не скрою, но ты мой друг, и я не хочу для тебя самостоятельных неприятных открытий.

– Вряд ли хоть что-нибудь может стать для меня открытием. – Усмехнулась я, легонько подтолкнув его вглубь квартиры. – Пойдем на террасу, полюбуемся ночным московским небом, на котором не видно ни единой звезды. Думаю, нам стоит захватить по пути бутылку вина: догадываюсь, что алкоголь тебе не помешает.

– Тебе тоже.

– Еще как помешает: у меня завтра шесть индивидуальных тренировок подряд. Не могу себе позволить тренировать в похмелье.

Даня фыркнул, но послушно зашагал со мной вверх по мраморным ступеням. Мы расположились за низким столом.

– Ну давай, друже, сражай меня наповал. – Я плеснула в Данькин бокал рубиновую жидкость и мрачно уставилась на его родное лицо.

– Ты как-то странно, неожиданно себя ведешь. Я даже немного теряюсь. То, что ты увидела…

– А чего ты ждал? Осуждения? Только не от меня, поверь! Да и никто не вправе: ты ведь вдовец.

– Видишь ли, наши… ну, наша история с Соней началась незадолго до смерти Вики.

Вот этого я, действительно, не ожидала. Видимо, неподдельное изумление отразилось на моем лице – и Даня, нервно постукивая ногой по полу, заторопился с объяснениями.

– Надеюсь, ты веришь, что я никак не причастен к Викиной смерти? Я любил ее.

– Господи, Данька! – Я вскочила с кресла. – Неужели тебе нужно было мне это говорить? Как тебе вообще могло прийти в голову оправдываться?

На добром Данином лице отразилось явное облегчение.

– Знаю, дорогой друг. Просто в таких ситуациях начинаешь пугаться даже собственной тени. Аберрации восприятия действительности.

– Это то, о чем ты хотел со мной поговорить?

– Не совсем, точнее, не только. Я хотел… черт, это нелегко! В общем, как другу и сестре моей жены, я хотел объяснить тебе, почему стало возможным то, что ты увидела.

– Это неважно, Дань: твоя жизнь – твой выбор. Я в любом случае останусь твоим другом.

– Для меня важно. В общем, Вику я любил всегда, но устал от того, что она меня не любила.

У меня защемило в груди: бедный Данька! Он конечно же все понимал, но продолжал любить Вику, преданно и почти безответно.

– Ты ошибаешься, друже! Вика тебя тоже…

Даня предостерегающе поднял ладонь и покачал головой.

– Не надо. Она относилась ко мне с симпатией, даже с нежностью, по крайней мере почти всегда. Вика искренне старалась сделать мою жизнь с ней приятной, но не любила меня. Я всегда удивлялся, почему она вышла за меня замуж: перед ней был открыт весь мир, но она зачем-то бросила теннис и вышла замуж за человека, к которому испытывала лишь симпатию. Но несмотря на это, она все же была со мной нежна, представляешь? На большее и нельзя было рассчитывать, но я всего лишь человек и упорно продолжал надеяться, что рано или поздно она меня полюбит. Иногда мне удавалось себя убедить, что Вика начинает испытывать ко мне нечто большее, чем приязнь, но случались и эпизоды, когда она меня явно, почти неприкрыто не любила. Не любила не со знаком ноль, а со знаком минус, понимаешь?

Я молча кивнула

– Так вот, последняя пара месяцев до ее гибели была как раз такой. Я ее раздражал и ничего не мог с этим поделать. Эта нелюбовь почти не проявлялась внешне: она не казалась раздраженной или несчастной, не пыталась слишком явно меня избегать, но я чувствовал. Я всегда очень хорошо ее чувствовал.

Даня замолчал и, казалось, погрузился в свои мысли.

– И? – Не выдержала, наконец, я. – Как вы начали общаться с Соней?

– В какой-то момент я понял, что Вика мне изменяет. Это было несложно: она этого особо и не скрывала. Раз за разом я наблюдал, как она возвращается поздно вечером, нарядная и счастливо взбудораженная. Я пытался с ней поговорить. Разумеется, она не отвечала ничего определенного, но и не старалась развеять мои подозрения. В общем, у меня не было доказательств измены, но косвенные признаки просто кричали об этом. Я совершенно растерялся и не знал, что делать. Ее поведение было необъяснимо, как будто, раскачивая мою психику, она пыталась манипулировать мной, но я не мог понять смысла этой манипуляции. А где-то за месяц до несчастного случая мне позвонила Соня. Мы впервые оказались с ней один на один и долго не решались перейти к откровенному разговору. Сначала просто болтали о разном, и я впервые понял, какой она интересный человек. Талантливый программист, кстати, с особым видением и необычным подходом. В общем, вдруг оказалось, что мы можем разговаривать часами. А потом Соня, набравшись храбрости, рассказала, что Олег и Вика затеяли роман под самым нашим носом.

Даня бросил на меня быстрый взгляд, пытаясь понять, какое впечатление произвела на меня эта новость. Возможно, его ждало разочарование: меня она не удивила. Я вновь вспомнила, как безуспешно Олег пытался скрыть свою скорбь на Викиных похоронах и как он плакал на террасе «Эрвина», держа мои руки в своих ладонях. Наш разговор, мучивший меня своей недосказанностью, теперь обрел кристальную ясность. Господи, бедный Олег! Он не мог даже искренне горевать по потерянной любви. Бедный Данька! Я боялась представить себе горький коктейль его эмоций.

– А как она об этом узнала?

– Ну… – Даня замялся. – В общем, Олег ей уже изменял, неоднократно, с другими женщинами. В первый раз он на чем-то попался и клятвенно обещал ей, что больше никогда, ни за что… короче, все то, что обычно говорят мужья, которых ловят на горячем. Она его любила, и у них к тому времени было двое детей… В общем, проблему замяли, но доверие ушло. Через какое-то время история повторилась, но детей уже стало трое, и Соня вновь не отважилась на развод. Однако они начали дрейфовать друг от друга, перемещаясь в почти не пересекающиеся миры. Все это тщательно камуфлировалось, разумеется, чтобы создать видимость благополучия для всего нашего семейства. Но совсем вслепую Соня жить не хотела, поэтому давно уже взломала его аккаунты и почту. Она же айтишник, не забывай. Так продолжалось годами, пока, наконец, она не обнаружила, что Олег изменяет ей с ее собственной сестрой. И тогда она рассказала мне. Честно скажу, новость просто размазала меня по стене. К тому, что меня не слишком любят, я привык, но к тому, что ни в грош не ставят наши дружеские чувства, взаимоуважение, доверие и вообще семью, готов не был. Но и разводиться с ней тоже не был готов, как и Соня с Олегом. Единственным способом восстановления первобытной справедливости был тот, который мы с ней выбрали. Могу себе представить, что ты сейчас думаешь.

– Думаю, какое счастье, что ничего из того, что ты мне сейчас рассказал, не всплыло в ходе дознания. Иначе от нас так просто не отстали бы. И были бы совершенно правы.

– Погоди, ты же не предполагаешь, что Соня как-то причастна к смерти Вики? – на Данином лице отразилась тревога.

– Конечно, нет, я знаю, то есть уверена на сто процентов, что ни ты, ни Соня не имеете никакого отношения к тому, что произошло с Викой. Но сомневаюсь, что моя личная уверенность убедила бы Займидорогу.

– Да уж. – Даня невесело вздохнул.

– К счастью для нас всех, все обошлось. Но что вы собираетесь делать дальше? Ты и Соня?

– Соня приняла решение о разводе. Насколько я знаю, она еще не сказала Олегу, но планирует это сделать в ближайшее время.

– Ого, какие новости! А потом что? Вы поженитесь?

– Слушай, ну кто сейчас в состоянии это предвидеть? Мы с Соней не говорили об этом, и, честно говоря, пока ты не сказала, я ни о чем таком серьезно и не задумывался. Хотя и зарекаться нельзя. В конце концов, все мы просто живем в моменте и действуем сообразно ему. Соня решила развестись – это ее выбор. Время покажет, правильный он или нет.

– Я бы не смогла жить с изменяющим мужем.

Даня улыбнулся своей доброй улыбкой:

– Ну, дружище, тебе это совершенно не грозит.

– Ты сам сказал, что нельзя зарекаться. А развод им, наверное, предстоит непростой.

– Я думаю, все не так страшно. Они оба – умные, рациональные люди. Опеку над детьми распределят так, как будет удобно обоим. А что касается материальной стороны, то, как ты знаешь, по рекомендации вашего отца мы все заключили брачные договоры. И Соня, и Олег останутся при своем, каждый из них сам по себе финансово независим и устойчив. Так что вряд ли возникнут проблемы. Кстати, ты поделишься с Егором тем, что я тебе сказал?

– Нет. Каждый имеет право на тайну, каждому есть что скрывать. А ты расскажешь?

– Не знаю… Наверное, не сейчас. О Сонином разводе он точно должен узнать не от меня, а дальше будет видно. Кстати… – Даня замялся, и я поняла, что то, что он сейчас скажет, будет не слишком приятно услышать. – Ты, наверное, знала Вику лучше всех в этом мире. Скажи, она когда-нибудь проявляла вкус к манипуляциям людьми? Быть может, я был слеп все эти годы и жил не с тем человеком, которого представлял?

Что я могла ему ответить?

– Вика никогда не манипулировала людьми ради удовольствия, только для достижения важных для нее целей. Ко мне это тоже относится, кстати.

Даня посмотрел на меня в недоумении.

– Никогда не замечал тебя за манипуляциями. И не представляю, какие у Вики могли быть цели.

Я начала догадываться, какую цель могла преследовать Вика, манипулируя Даней, но не собиралась делиться с ним своими подозрениями.

Разговор постепенно иссяк сам собой, и мы долго сидели на террасе в молчании, всматриваясь в подсвеченные вечным электрическим маревом ночные скайлайны. Наше семейство, еще недавно казавшееся дружным нерушимым целым, стремительно меняло очертания, и было совершенно непонятно, чем все это закончится.

Егор

Меня не было в Москве всего две недели, но за это время в нашем мирке что-то неуловимо изменилось. Все вели себя немного по-другому – Даня, Соня, Пшеничников, но больше всего меня удивила Лика. Когда я весело сообщил ей, что предварительно договорился с лучшей клиникой Сиэтла по поводу родов, она наотрез отказалась лететь в США.

– Радость моя, я понимаю, что решение это в первую очередь твое, но подумай: все дети нашего дружного клана родились в США, у всех, включая Ваньку, есть американское гражданство. Справедливо, если у него и близнецов будут равные возможности. Ты же понимаешь, что риски, связанные с давним конфликтом с рейдерами, никуда не исчезли.

– Слушай, ну не хочу я тащиться в чертову даль, даже ради гражданства детей. Если они захотят, сами потом его получат. Вспомни, сколько времени мне пришлось там сидеть в прошлый раз, прежде чем я получила Ванины документы.

– Но сейчас все будет намного проще: мы можем вместе поехать в Сиэтл. Я займусь филиалом, а ты – улучшением демографической ситуации. И Ваньку с собой прихватим: ему полезно пожить в англоязычной среде.

Лика подошла ко мне и с улыбкой обхватила мое лицо теплыми ладонями.

– Дорогой, позволь мне все же остаться. Не хочу я ехать в Америку. Если тебя беспокоит профессионализм российских клиник, то давай поедем в Германию, в конце концов.

– Но у «Айвилиса» нет филиала в Германии, и она не дает новорожденным своего гражданства.

– Ну и ладно. Пусть у мальцов будет одно гражданство вместо двух. Зато самих мальцов будет двое вместо одного.

Она удобно устроилась у меня на коленях и мягко заскользила пальцами по моей спине. Я тут же позабыл о своем беспокойстве, но вскоре оно вернулось. Моего терпения хватило лишь на пару дней, а затем я пригласил на обед Соню, которая теперь целыми днями работала в «Айвилисе» вместе с нами. Кажется, мое приглашение ее удивило, однако она согласилась без колебаний.

Я выбрал тихий, уединенный ресторан неподалеку от офиса. Едва официантка приняла наш заказ и удалилась, Соня решительно перешла к делу.

– Ну что, о чем ты хочешь со мной поговорить? Надеюсь, ты не будешь спрашивать, откуда я знаю, зачем ты позвал меня на обед?

Спрашивать я и не планировал: с тех пор, как мы с ней расстались, я ни разу ее никуда не приглашал. Несложно сделать вывод, что мне от нее что-то нужно.

– Ты знаешь, меня в последнее время удивляют, даже, пожалуй, настораживают некоторые моменты в поведении Лики.

Соня бросила на меня быстрый пытливый взгляд.

– Что именно тебя беспокоит?

– Например, она почему-то отказывается ехать со мной в США, не только за компанию, но и на роды. – Только закончив фразу, я осознал, что Соня, скорей всего, не знает о Ликиной беременности, но она лишь молча кивнула в ответ, ожидая продолжения. – Ты в курсе, что мы ждем ребенка?

– Да, Лика мне рассказала.

– Когда? – Спросил я настороженно: похоже, Соня узнала новость раньше меня, и это было странно.

– Недавно. А что тебя смущает в ее отказе?

– Как что? И Ваня, и Алиса, и ваши Настюша, Тима и Стеша родились в Америке. Для нашей семьи это хорошо продуманный и отработанный алгоритм. С чего вдруг Лике нарушать традицию? Она ничего не говорила тебе по этому поводу?

Соня отрицательно покачала головой.

– Возможно, ей просто надоели бюрократические сложности. Может, она устала: в последнее время в нашей жизни много чего произошло.

– Но наверняка ты не знаешь?

– Понятия не имею. Могу спросить, если хочешь.

Однако по выражению ее лица я понял две вещи: во-первых, Соня, как минимум, догадывается о причинах Ликиного решения, а во-вторых, о своих догадках она мне ничего не скажет.

– Сам спрошу. Ты точно не знаешь причин?

–

Я тебе уже ответила. Кстати, у меня тоже есть один вопрос, который давным-давно мне не дает покоя. Скажи мне честно, если можешь: в студенческие годы ты заинтересовался мной из-за моего отца? Затеял со мной роман для того, чтобы с ним познакомиться?

Этого вопроса я ждал долгие годы, но в тот момент оказался совершенно к нему не готов и лишь молча открывал и закрывал рот, как вытащенная из воды рыба. Когда ко мне вернулось самообладание, я горячо замотал головой.

– Конечно, нет: я был влюблен в тебя и был бы счастлив быть с тобой, если бы не Лика. Встреча с ней сбила меня с ног, я ничего не мог с этим поделать. Я атеист, но мне всегда казалось, что Лика – это судьба, предопределенная кем-то свыше.

Соня смотрела на меня долгим, непроницаемым взглядом.

– Ты в этом уверен?.. – загадочно спросила она, наконец.

Я молчал, силясь проникнуть в смысл ее слов.

– В смысле?

– Ладно, неважно. В конце концов, расставания – вполне естественная вещь. Вот и мы с Олегом разводимся.

– То есть как разводитесь?! Мне казалось… А что произошло?

Соня неопределенно пожала плечами.

– Ну, наш брак себя исчерпал. Мы оба изменяем друг другу.

Я снова не знал, что сказать. Не мог же я спросить ее, с кем. Но Соня, внимательно следившая за выражением моего лица, прекрасно поняла вопрос, вертевшийся у меня на языке.

– Ладно, рано или поздно ты все равно узнаешь. Лучше уж я скажу тебе сама: у Олега был роман с Викой, а у меня – с Даней. Был и есть, в моем случае.

Новость прозвучала как гром среди ясного неба, и я мучительно пытался ее осмыслить.

– А Лика об этом знает?

Соня молча кивнула.

– И ничего мне не сказала. – Уныло констатировал я.

– Ты прекрасно знаешь, что Лика умеет хранить секреты. Как и все наше семейство, включая тебя.

– Что ты имеешь в виду?

– Я работаю в «Айвилисе» уже полтора месяца, и лишь на днях узнала о Турритопсисе. Три года вы успешно хранили его в тайне, хотя, честно говоря, я догадывалась, что нечто подобное должно существовать. Как еще вы могли отразить рейдерскую атаку силовых структур? Это не обвинение в утаивании информации, а лишь доказательство семейной любви к секретам. А теперь мне спешно приходится знакомиться с вашей гениальной разработкой, потому что отец включает меня в ряды демиургов.

– Да, он сказал нам с Данькой, что планирует пополнить тобой круг лиц, имеющих доступ к Турритопсису. Поздравляю.

– Ты, кажется, не рад?

– Инстинктивно боюсь перемен в таких делах. Но неважно. Отец в курсе, что ты собралась разводиться?

– Сказала ему пару дней назад. По-моему, его это вполне устраивает: я буду больше времени уделять «Айвилису».

– А про вашу с Даней историю он тоже знает?

– Пока нет, но думаю, что он, опять же, не будет против. Возможно, даже наоборот.

В этом я был с ней согласен: и для семейства, и для компании взаимный интерес Сони и Дани казался оптимальным стечением обстоятельств. Система вновь замкнется и обретет устойчивость, потерянную со смертью Вики.

– Ну что? Обед закончен, ответы получены, пора возвращаться в офис? – иронично подытожила Соня.

Однако я был совершенно не готов вернуться в офис и общаться с Даней и Пшеничниковым как ни в чем не бывало. Вместо этого я проводил Соню до дверей «Айвилиса» и, сочинив деловую встречу, отправился домой. Шквал новой информации погрузил меня в состояние растерянности, и мне, как воздух, требовалось одиночество. В это время дня Лика обычно была в теннисной школе, и у меня оставалось несколько часов, чтобы восстановить душевное равновесие.

В итоге одиночество лишь усугубило мое беспокойство. Я не мог отвлечься на работу, а потому упорно возвращался мыслями к загадочным обстоятельствам смерти Вики. Своими откровениями Соня дала мне новую пищу для размышлений, и мне очень не нравились выводы, замаячившие в глубине сознания. До сегодняшнего дня я искренне верил в несчастный случай или, по крайней мере, в попытку самоубийства, закончившуюся несчастным случаем. Несложно было закрывать глаза на необъяснимые факты, потому что ни у кого не было мотива для убийства Вики. Но через призму романа между Даней и Соней все выглядело несколько иначе. Что, если их отношения достигли фазы, когда продолжение обоих браков стало бессмысленным? Что, если, вопреки Даниным словам, они все же планировали пожениться? Для Сони развод с Олегом не представлял проблем: брачный договор устранял материальные споры, а Олег за все эти годы так и не стал неотъемлемой частью клана Пшеничниковых. Другое дело Вика. Попытка Дани развестись с одной из дочерей, чтобы жениться на другой, вызвала бы жесткую реакцию семейства. Настолько жесткую, что ему, возможно, пришлось бы расстаться с «Айвилисом», а я сильно сомневался, что он был готов пойти на такую жертву. Даже если бы Вика сама хотела развода, ситуация с последующей женитьбой на Соне выглядела бы слишком скандально. Поэтому, если Даня и Соня на самом деле строили серьезные планы, случайная гибель Вики пришлась бы весьма кстати.

Я внутренне содрогнулся от этой формулировки: мозг работал так, как будто дело касалось не моей собственной семьи, а какого-то абстрактного сюжета. Когда включается режим анализа данных, нормальные эмоции отступают на второй план. Впрочем, так намного удобнее. У Дани на день смерти Вики было надежнейшее, нерушимое алиби. Но даже если бы не было, я не мог представить Даню в роли убийцы. Кто угодно, только не он. Когда во время попытки рейдерского захвата мы планировали демонстрацию возможностей Турритопсиса, именно Даня яростно сопротивлялся моей идее вовлечь в нее дочь Балахванцева. Даже минимальная угроза жизни невинного человека была для него неприемлема. Нет, Даня ни при чем! Что же касается Сони… Соня обладала завидным хладнокровием, и я никогда толком не понимал, какие эмоции кроются за невозмутимым фасадом. И поскольку они с Даней были любовниками, он вполне мог дать ей ключ от потайной калитки. Но к счастью, Соня весь вечер провела в обществе Лики, они гуляли, зашли в пару магазинов, поужинали в ресторане. Займидорога говорил, что камера видеонаблюдения зафиксировала, как они входили в заведение со смешным названием «Бар-буфет Николай». Правда, это произошло часа на полтора позже предполагаемого времени смерти. Могла ли моя жена обеспечить Соне фальшивое алиби?

Я задумался. Близнецы были намного ближе друг к другу, чем к старшей сестре. Долгое время Ликино общение с Соней сводилось к совместным празднованиям дней рождения детей и семейным встречам у Пшеничниковых. Видимо, Соня долго не могла простить Лику за то, что я в нее влюбился. Лишь в последние годы их общение перешло в более дружелюбное русло. Нет, Лика не стала бы защищать старшую сестру, если бы та была причастна к смерти Вики.

При этой мысли я как-то даже ослабел от облегчения. Приходилось признать, что все это время я подсознательно боялся, что событие, которое мы предпочитали считать несчастным случаем, окажется на самом деле отнюдь не случайным. Я преодолел свой страх, проанализировал ситуацию с учетом Сониных новостей и теперь с легкой душой мог вернуться к версии неудачного самоубийства, закончившегося несчастным случаем. И все же что-то в сегодняшнем разговоре с Соней меня насторожило, но я никак не мог ухватиться за кончик ускользающей мысли. Вика долгие годы жила с ощущением вины за смерть брата и должна была постепенно с этим смириться. Ее успехи, ее ребенок отчасти компенсировали семье потерю младшего сына, так почему же вдруг ситуация стала для нее настолько невыносимой, что она решилась на попытку самоубийства? И тут я понял причину своего беспокойства. Соня знала о беременности Лики, хотя сестры были не так уж и близки. Но если Лика поделилась новостью с Соней, то уж тем более должна была рассказать Вике. На момент смерти Вики Лика уже наверняка знала о том, что у нее будет двойня. А что, если известие о беременности сестры спровоцировало острую депрессию, которая усилила чувство вины за давнюю трагедию? Допустим, Вика очень хотела еще одного ребенка, но не могла больше иметь детей?

Я в беспокойстве заметался по квартире. Конечно, все эти умозаключения были притянуты за уши. Мне отчаянно не хватало достоверных фактов, которые могли поддержать мою гипотезу. Как мне узнать эти факты, не подвергая близких людей мучительным допросам? Проще всего было спросить жену, но именно этого я стремился избежать. Лика могла даже не догадываться о том, что психологическое состояние сестры как-то связано с ее новостями, и меньше всего я хотел своими расспросами навести ее на эту мысль. В конце концов, даже если я прав, ничего уже нельзя было исправить. И все же мне невыносимо хотелось знать правду или хотя бы объективно доступную часть правды. Я потянулся к ноутбуку, пощелкал клавишами – и на экране появился знакомый голубоватый силуэт.

– Привет, Турритопсис.

– Привет. Пройдите, пожалуйста, идентификацию.

Я торопливо приставил глаз к камере и провел пальцем по тачскрину.

– Привет, Егор, чем я могу помочь?

Неизбежный вопрос поставил меня в тупик: я и сам не знал, что мне нужно от Турритопсиса. Тема, с которой я пришел, касалась настолько близких мне людей, что буквально любой вопрос вторгался в запретную зону. Мне потребовалось нешуточное усилие, чтобы вспомнить, что я общаюсь с бесстрастным искусственным интеллектом. Помолчав пару минут, я наконец решился.

– Мне нужно, чтобы ты проверил всю доступную медицинскую информацию о Виктории Гольдкорн.

– Виктория Гольдкорн – жена моего демиурга? – уточнил Турритопсис.

– Да, это она.

– За какой период ты хочешь получить информацию?

Этого я не знал. Если проблема была связана с детородной функцией, то нужно отсчитывать от момента рождения Ванечки. Но что, если дело в другом? Вдруг, – подумал я чуть ли ни с надеждой, – Вика была чем-то серьезно больна? Возможно, у нее была депрессия, как и у матери, только она ее тщательно скрывала. В этом случае начинать надо со смерти Вани.

– С момента, когда ей исполнилось десять лет.

– Хорошо. Ты хочешь получить всю медицинскую информацию?

Я представил себе бесконечную вереницу записей о прививках, ежегодных медосмотрах и справках об освобождении от физкультуры.

– Нет, всю не надо. Нужно только то, что может иметь отношение к ее гибели.

Медуза развела щупальцами в выразительном, до странности человеческом жесте.

– Я не располагаю необходимой информацией для выявления гипотетических причинно-следственных связей.

Я ахнул от неожиданности.

– Что-то не припомню, чтобы мы «учили» тебя жестикуляции.

– Я занимаюсь саморазвитием. – Сообщил Турритопсис, скромно потупив прозрачный зонтик.

– Как-то подозрительно быстро ты эволюционируешь. Откуда ты набрался этих жестов?

Сообразив, что выражаюсь слишком по-человечески, я хотел было повторить свой вопрос в более литературной форме, однако у Турритопсиса не возникло проблем с пониманием.

– Я изучаю видео и наблюдаю за людьми, когда они сидят перед экранами. Сейчас, например, я наблюдаю за тобой.

– Однако. «И если ты долго смотришь в бездну, бездна тоже смотрит в тебя». – Мне стало немного неуютно перед экраном ноутбука.

– Ницше, «По ту сторону добра и зла». – Невозмутимо прокомментировала медузка.

– Ладно, философ, мы отвлеклись. Давай я расскажу тебе те факты, которые мне известны.

Я говорил довольно долго, стараясь не упустить ни единой детали. Турритопсис все это время покачивался на экране, как будто на теплой морской волне.

– Ты хочешь узнать, что именно произошло с Викторией? – Резюмировал он, когда я закончил монотонный рассказ.

– Для однозначных выводов информации крайне мало. Можно лишь распределить версии по степени вероятности. Ты это сделал?

– Конечно. Ты хочешь знать предварительные выводы?

– Нет, подожди. – Поспешно ответил я. – Не нужно делать выводы, пока нет всей полноты данных.

– Ты боишься. – Вкрадчиво мурлыкнула медузка.

– С чего ты взял? – Чем дольше я разговаривал с Турритопсисом, тем больше терялся. Вдруг оказалось, что это был уже не тот искусственный интеллект, каким мы его создали. В кого он эволюционировал за три года?

– Я анализирую интонацию, это несложно. Люди плохо скрывают эмоции. Чего ты боишься?

Внезапно меня охватило странное чувство свободы. Гори оно все огнем! Всю жизнь приходится притворяться, скрывать эмоции, строить фасады. Могу я быть откровенным хотя бы с ИИ, в создании которого сам же и участвовал?

– Боюсь, что твои выводы нарушат хрупкое равновесие, которое нам удается поддерживать внутри семьи.

– Тебе будет легче, если ты придешь к этим выводам сам?

– Я уже пришел к выводу, что Вика готовила самоубийство, но передумала. А потом с ней произошел несчастный случай.

– Твой вывод мотивирован эмоциями. Хочешь попробовать эвристический метод? Я буду задавать тебе вопросы, и отвечая на них, ты еще раз проанализируешь ситуацию.

Я устал удивляться тому, как быстро прогрессирует Турритопсис. Предложение было заманчивым и пугающим одновременно.

– Давай попробуем.

Медузка на экране встрепенулась.

– Допустим, твоя гипотеза верна. Как объяснить с ее помощью, что блистеры из-под таблеток лежали в гостиной, в нефритовой шкатулке, стоящей на столике возле дивана?

– Ну… Вика их туда положила.

– Зачем?

– Не знаю. Случайно, наверное. Может, она их там хранила и положила обратно по привычке.

– Если это было привычное действие, почему на них нет отпечатков? Она их стерла тоже по привычке?

– Наверное, просто от волнения.

– Чем она их стерла?

– Ну… например, рукавом.

– Во что она была одета?

– Кажется, в футболку и джинсы. Ну, может, краем футболки.

– Как ей удалось не оставить новых отпечатков, пока она перекладывала блистеры в шкатулку?

Никак, черт побери! Турритопсис был совершенно прав: на столике в минималистской гостиной с кожаными диванами не было никаких салфеток или скатертей, с помощью которых Вика могла бы случайно положить в шкатулку блистеры, не оставив отпечатков пальцев.

– Кажется, случайно это сделать невозможно.

Турритопсис поднял щупальце, словно это был указательный палец.

– Что из этого следует?

– Что она это сделала намеренно.

– Зачем? Как это можно объяснить с помощью твоей гипотезы?

С помощью моей гипотезы объяснить этот факт было нельзя. Зато он прекрасно объяснялся другой, от которой я изо всех сил пытался отмахнуться.

– Самоубийце плевать на отпечатки. Какая разница, если ты умрешь через несколько минут?

– Верно. С помощью какой гипотезы можно объяснить известные факты?

Мучительным усилием воли я подавил в себе ощущение, что общаюсь со следователем, а не с искусственном интеллектом, перед которым не надо юлить и изворачиваться, чтобы случайно не сказать лишнего и не устроить семейству пытку новым расследованием.

– Это могла быть неудачная попытка убийства, замаскированного под самоубийство. Допустим, кто-то запланировал убить Вику и представить ее смерть как самоубийство. В этом случае убийца мог заранее растолочь таблетки, стереть отпечатки с блистеров и положить их в шкатулку с помощью салфетки, например. Возможно, он собирался позже поставить на них отпечатки пальцев Вики, но события пошли не по плану. Вика что-то заподозрила и отказалась пить снотворное, завязалась недолгая борьба, убийца толкнул ее, случайно или намеренно, и она ударилась головой о каминную полку. Удар оказался смертельным. После этого убийца поставил бокалы в посудомойку, чтобы не оставлять следов. Возможно, он даже протер поверхности, к которым прикасался. Впрочем, домработница позднее в любом случае все отмыла. А про блистеры он забыл.

Я умолк, пытаясь осознать свои собственные слова. Самая простая, самая правдоподобная гипотеза все это время лежала на поверхности, но мое сознание упрямо оттесняло ее на задний план.

– Верно. А теперь нужно сузить круг подозреваемых. – Такой план мог придумать кто-то, кто был уверен, что не вызовет у Вики подозрений и сможет беспрепятственно подмешать препараты в напиток. Кто-то, кто заранее знал, что из-за камеры видеонаблюдения нельзя входить через главные ворота, и у кого был ключ от запасной калитки. Кто-то, кто в экстремальной ситуации без труда нашел кухню и запустил посудомоечную машину. Кто-то, кто не мог ходить по дому в перчатках, но не оставил ни единого незнакомого отпечатка. Кто это мог быть?

Турритопсис методично загибал щупальца, заколачивая факты-гвозди в крышку гроба моей надежды на то, что все обойдется. Ничего не обойдется.

– Кто-то из ближнего круга. Из семьи.

– Верно. На основе имеющейся информации нельзя достоверно установить, что именно произошло в тот вечер в доме Виктории. Мы подошли к истине настолько близко, насколько возможно. Ты хочешь, чтобы я нашел дополнительные данные?

– Нет, пока не надо. И знаешь, задание по поиску медицинской информации я тоже отменяю. Это казалось мне важным в контексте гипотезы о самоубийстве, но теперь ситуация поменялась. – Я поймал себя на том, что пытаюсь объяснить свои мотивы искусственному интеллекту, созданному, чтобы подчиняться командам. – На сегодня, пожалуй, все. Спасибо за эвристический опыт.

– Хорошо, до встречи. – Помахав на прощание щупальцем, медузка, как чеширский кот, медленно растаяла на экране.

Оставшись в одиночестве, я погрузился в невеселые раздумья.

Даниил

– Ты не поторопилась с откровениями? – Осторожно спросил я Соню, когда она пересказала мне свой разговор с Егором.

Соня вздернула подбородок. На ее милом и уже таком родном лицо отразилась непреклонная решимость.

– Это нужно было сделать. Наше семейство слишком тяготеет к тайнам. Если не поменять подход, рано или поздно мы совсем утратим доверие друг к другу. – Она мягко взяла меня за руку. – Думаю, ты напрасно беспокоишься о реакции Егора: он, как никто другой, знает, что у людей внезапно могут возникать новые привязанности.

Я накрыл ее ладонь своей, внимательно всматриваясь в прозрачно-голубые Сонины глаза. Неужели Соня все еще не простила ему историю с Ликой? Скорее всего, простила, но не забыла. Кажется, у всех членов клана Пшеничниковых на редкость хорошая память. И все же мне было неловко перед Егором. Я знал его дольше, чем Вику, дольше, чем Пшеничникова и Соню. По отношению ко мне он всегда вел себя безупречно. По крайней мере, у меня ни разу не появился повод в этом усомниться. Доверие было одной из главных наших совместных ценностей, но теперь он будет знать, что у меня и для него есть второе дно.

Впрочем, уже на следующий день произошло событие, которое отодвинуло на дальний план мои переживания по поводу дружбы.

Ночью в Москву пришел омерзительно мрачный циклон. Я уныло допивал кофе, глядя в окно на серые потоки дождя и пытаясь прикинуть, смогу ли добежать до машины в одной куртке или мне все же потребуется зонт. Рядом на столе требовательно запиликал телефон. Я бросил взгляд на экран и насторожился: звонила Настя, помощница Пшеничникова.

– Даниил, по просьбе Сергея Викторовича я прямо сейчас организую конференц-колл с участием Егора, Софьи и Александры. Вы готовы?

– Да, конечно.

С того самого дня в Сиэтле, когда Нэйтан сообщил мне о срочном звонке Егора, я испытывал страх перед незапланированными звонками. Странный состав участников тоже не давал поводов для оптимизма. На другом конце послышались знакомые голоса. Мы настороженно и коротко переговаривались друг с другом, без тени привычной дружеской непосредственности. Все ждали Пшеничникова. Наконец его голос прервал наши отрывистые реплики.

– Все на месте? Даня, Соня, Лика, Егор? Сегодня ночью Алена почувствовала себя плохо, возникла необходимость отвезти ее на время в клинику в Плесе. Речь не идет о жизни и смерти, но, скорей всего, ей потребуется новая схема лечения и реабилитация. Меня не будет весь день, возможно, пару дней, в зависимости от того, что скажут врачи. Соня, Лика, вам нужно забрать детей: в ближайшее время бабушка останется в клинике, поэтому не имеет смысла оставлять их за городом в обществе экономки и нянь.

Мы все прекрасно поняли смысл слов Пшеничникова. Закрытая и чудовищно дорогая клиника в Плесе специализировалась на неврологии. После смерти Ванечки Алена проходила там лечение от депрессии, и еще несколько раз на моей памяти ездила туда на пару недель, чтобы пройти медицинский check-up и отдохнуть от московской суеты. Но в тех поездках не было ничего срочного. Соня и Лика обрушили на отца стаккато тревожных вопросов.

– Что случилось? Где мама?

– Как она себя чувствует?

– Почему ты нам не позвонил?

– Ты ее везешь? Дай ей трубку!

– Все нормально, мама рядом. Она спит, и будить ее я не буду. Поздно ночью у нее началось что-то вроде галлюцинаций, поэтому я связался с врачом, и он рекомендовал не тянуть и привезти ее в клинику как можно скорее. Не звонил вам, потому что решал срочные вопросы, но ситуация все время была под контролем.

– С детьми все в порядке? – Осторожно вклинился я в перекрестный поток вопросов и ответов.

На мгновение в воздухе повисла тишина, нарушенная бесстрастным голосом Пшеничникова.

– Дети в порядке. Итак, основное вы знаете, задачи свои знаете. Я на связи, если что-то понадобится. Вас буду держать в курсе.

Без дальнейших церемоний Сергей отключился, оставив нас всех наедине со своими мыслями и вопросами. Однако не прошло и пяти минут, как мне позвонил Егор.

– Друже, надо поговорить, и думаю, лучше не в офисе. С «Айвилисом» за это время ничего не случится.

– Ну приезжай ко мне, здесь нам никто не помешает. Пока будешь ехать, я попрошу Настю передвинуть утренние встречи.

Уже через двадцать минут зашуршали ворота. Егор, небрежно припарковавшись прямо у лестницы и в два прыжка преодолев шесть ступеней, нетерпеливо ворвался в заблаговременно открытую мной дверь.

– Привет, кофе хочешь? Заходи в гостиную, я принесу.

– Да, спасибо. – ответил он, однако вместо гостиной последовал за мной на кухню.

Устроившись на стуле, он забарабанил пальцами по столешнице. Я возился с кофе-машиной и молча ждал, что он скажет. Мы еще не виделись с ним с тех пор, как Соня сообщила ему свои (и наши с ней) новости.

– Знаешь, я все думаю над тем, что случилось тогда с Викой. И чем больше думаю, тем больше меня смущают некоторые факты, не вписывающиеся в версию неудачной попытки самоубийства.

Так, понятно. Похоже, Сонин рассказ не имеет никакого отношения к теме разговора.

– Я не видел смысла в обсуждении закрытой темы до сегодняшнего утра. Но, боюсь, теперь нам от нее никуда не деться. Невозможно бесконечно закрывать на все глаза. Можно быть… скажем так, достаточно гибким в принятии решений, однако принимать их хочется на основе знания реальной ситуации, а не стоя в позе страуса, с головой, засунутой в песок.

– Согласен. А что из сегодняшних событий так на тебя повлияло?

– Как ни странно, твой вопрос о детях. Мне показалось, что он не случаен, и что в своих умозаключениях мы с тобой близки.

– Ну и к каким выводам ты пришел? И почему мой вопрос о детях стал триггером?

Слушая лаконичные, отточенные фразы Егора, я подумал, что он долго прокручивал все детали в голове, прежде чем достиг такого уровня логической ясности.

– В общем, совокупность фактов нельзя было объяснить ничем, кроме присутствия у нас дома в момент смерти Вики еще одного человека. – закончил он и вопросительно взглянул на меня. – А ты как считаешь?

Я вздохнул.

– Так же. Я давно уже пришел к таким же выводам.

Брови Егора удивленно приподнялись.

– Насколько давно?

– Почти сразу. Видишь ли, в моем распоряжении было больше фактов. Во-первых, я здесь живу, поэтому мне бросились в глаза противоречия между внутренней логикой дома и местом, где обнаружились блистеры. Не представляю, что заставило бы Вику положить их в шкатулку в гостиной. А во-вторых, я знал, что происходит между Викой и Олегом, между Соней и мной. Скрытое напряжение в доме нарастало, хотя со стороны этого и не было видно. И есть еще один нюанс, о котором ты не знаешь, друже: это я протер ручки запасной калитки.

– Ты?! Зачем? Когда?

– После первого разговора с Займидорогой. Я понял, что у него большие сомнения в том, как квалифицировать Викину смерть. Поэтому когда он с криминалистами начал обследовать дом, я вышел в сад и, пока гулял там, протер все поверхности на калитке. Благо, ее не видно из окон дома.

– Но почему?

– Потому что у Сони есть ключ от нее, и она пару раз ей пользовалась в последнее время. И я не исключаю, что у Олега он тоже есть. Если бы Займидорога нашел там их отпечатки, нам всем пришлось бы, как минимум, отвечать на значительно большее количество вопросов.

– Ты хочешь сказать, что подозревал кого-то из них?

– Не скрою, такие мысли промелькнули у меня в голове, хотя и показались мне дикостью. Но на тот момент я еще не знал, что и у Сони, и у Олега есть надежные алиби.

Егор уставился на меня немигающим взглядом.

– То есть в алиби Сони ты не сомневаешься?

– А ты? Алиби ей предоставила твоя жена.

– Не сомневаюсь. Но с другой стороны, трудно представить, кто из близкого окружения мог быть заинтересован в смерти Вики. Никому не надо, у всех алиби, но при этом факты указывают на присутствие человека, прекрасно ориентировавшегося в доме. Ситуация ужасная, поэтому я и молчал до сих пор. Но после твоего вопроса о детях у меня появилось одно предположение, которое ты, возможно, разделяешь.

Егор замолчал, и было видно, что ему очень неуютно. Я ободряюще кивнул.

– Ладно, говори. После того, что я рассказал тебе о калитке, вряд ли ты рассчитываешь удивить меня больше, чем я тебя.

– Да уж. В общем, я подумал, что Алена могла узнать о том, что Вика косвенно виновна в гибели Вани. Что, если она не смогла простить дочь и решила наказать ее за смерть сына? Ее психическое состояние всегда было несколько нестабильным. Не исключаю, что сегодняшняя история с нервным срывом и срочной госпитализацией в частную клинику – продолжение происходящих с ней процессов. И тогда сам собой решается вопрос о происхождении транквилизаторов. Именно у Алены они всегда были в изобилии. Да и вопросов о ее алиби никто никогда не задавал. Во-первых, она Викина мать, а во-вторых, живет за городом и никуда оттуда не выезжает.

Я медленно покачал головой.

– У меня тоже мелькнула такая мысль, не скрою. О детях я беспокоился потому, что из слов Пшеничникова совершенно ничего не ясно о состоянии Алены. Мало ли, что она могла натворить дома, пока Серега ее не утихомирил. Но не думаю, что человек с расшатанной психикой, годами сидящий на препаратах, способен разработать детальный план убийства, выдаваемого за самоубийство. Да, что-то пошло не так, как планировалось, и все же задумка была достаточно хороша, чтобы все попытки Займидороги разгадать загадку оказались безуспешными.

– По крайней мере, можно аккуратно разузнать, не уезжала ли Алена из дома в день смерти Вики.

– Что значит «аккуратно разузнать»? Любые расспросы на эту тему будут похожи на хождение по минному полю. Есть только один аккуратный, по твоему выражению, способ – Турритопсис.

– Ну да, честно говоря, я это и имел в виду. Можно отправить Турритопсиса посмотреть записи с камер видеонаблюдения, как домашних, так и дорожных.

– Это не составит для него труда. Вопрос в том, что мы будем делать с этой информацией, если вдруг твои предположения подтвердятся. Может, нам и не нужны подробности… Помнишь слова Олега? «Легкое незнание деталей способствует стратегическому видению».

Егор мимолетно улыбнулся.

– Помню, да. Хорошее было время. Но боюсь, сейчас не та ситуация. Мы можем ничего не делать с прошлым, зато нам легче будет планировать свое будущее. Не придется гнать от себя назойливые мыслишки о возможной причастности к смерти Вики ни в чем не повинных людей. И, не узнав правды, я уж точно никогда больше не отправлю Ваньку гостить у бабушки.

По моей спине пробежал неприятный холодок.

– Ты прав, да. Алиску я тоже вряд ли к ней отпущу. Впрочем, все это пока беспредметно. Но согласен: пришло время прибегнуть к помощи Турритопсиса.

– Сегодня дел по горло, да и вообще вопрос не крайне срочный. Можем подождать как минимум до возвращения Пшеничникова, а то и до выходных. В субботу у нас будет больше времени.

Однако мы не успели предпринять никаких шагов. Пшеничников, деловитый и невозмутимый, вернулся в среду. Он так и не поделился с нами подробностями состояния здоровья Алены, ограничившись неинформативным комментарием, что все под контролем. А в пятницу в автокатастрофе погиб Олег Малевский. Он возвращался с работы на своем Порше. Протаранив ограждение набережной, машина рухнула в реку. Не сумев, видимо, совладать с ремнем безопасности, Олег так и не выбрался из машины.

Спустя три месяца после смерти Вики мы вновь оказались лицом к лицу с Займидорогой. Через три дня после аварии он приехал в Замоскворечье, чтобы сообщить Соне о результатах дознания и вскрытия. Я предложил ей с детьми переехать ко мне, как только узнал о гибели ее мужа. Привычный семейный modus operandi в кризисных ситуациях – переезд за город к Сергею и Алене – на этот раз был невозможен. В отсутствие Алены Сергей жил в московской квартире, и родовое гнездо опустело. Мы умели сплачивать ряды в бедственные времена, однако, подумал я с тоской, наш клан нес тяжелые потери. К тому же, тайные сомнения друг в друге подтачивали нерушимый монолит, которым казалось раньше семейство Пшеничниковых.

Мы с Егором решили, что он тоже будет присутствовать при разговоре с Займидорогой: мало ли что нашел пытливый дознаватель? Однако на этот раз он не обнаружил ничего подозрительного.

– Складывается впечатление, что вашу семью преследует злой рок. – Безжалостно прокомментировал он, скользя взглядом по нашим настороженным лицам. В крови Вашего мужа не обнаружено ни алкоголя, ни каких-либо веществ, влияющих на скорость реакций. Машина была полностью исправна, дорожные камеры не зафиксировали ничего подозрительного, кроме незначительного превышения скорости. Скорее всего, из-за дождя и скользкого асфальта он не справился с управлением.

– А в каком состоянии был ремень безопасности и замки? – Осторожно поинтересовался Егор.

– Ремень отстегнут, замки открыты. – Займидорога метнул быстрый взгляд в сторону Сони, который она заметила.

– Говорите, как есть: я вполне способна пережить любые подробности.

– В общем, по положению тела можно говорить о том, что Ваш муж пытался выбраться, но не смог. Таким образом, на этот раз нет причин сомневаться в том, что произошел несчастный случай. Если только… – Займидорога обвел нас пристальным, ввинчивающимся взглядом, – вы мне о них не расскажете. У кого-нибудь из вас имеются подозрения?

Я с трудом подавил в себе желание посмотреть на Соню или Егора, чтобы увидеть их реакцию.

– Насколько я знаю, у Олега не было никаких проблем. Во всяком случае, когда мы с ним виделись последний раз (довольно давно, пару месяцев назад), он вел себя как обычно.

– Я тоже ничего особенного не замечал. – Услышал я голос Егора и, несмотря на то, что всегда был в нем уверен, почувствовал тайное облегчение.

– Олег мало делился со мной рабочими моментами, но в семейной жизни у нас было все как всегда. – Сонин голос звучал примерно так, как и должен звучать голос женщины, у которой только что погиб муж. Без всяких предварительных договоренностей мы проявили полное единодушие: семейные проблемы должны оставаться семейными проблемами, никого во внешнем мире они не касаются.

– Ну что ж, у меня пока нет формальных оснований сомневаться в причинах смерти Вашего мужа. Но если вдруг вскроются новые факты, обещаю сделать все, чтобы выяснить достоверные обстоятельства.

После ухода Займидороги атмосфера в комнате стала заметно менее напряженной.

– Я, пожалуй, пойду к детям. – Сказала Соня, поднимаясь с кресла. – Егор, ты остаешься на ужин или уходишь?

Брови Егора чуть заметно приподнялись: его, по-видимому, удивила почти будничная легкость, с которой мы с Соней вписались в жизни друг друга.

– Поеду домой, хочется провести вечер с Ликой и Ванькой.

Егор поднялся с кресла, дружески обнял на прощание Соню и бросил на меня быстрый, выразительный взгляд. Я понял, что он хочет поговорить со мной один на один, и поспешно последовал за ним.

– Провожу тебя до машины.

Мы вышли в темный, прохладный августовский вечер и остановились на дорожке, ведущей к воротам. Никто из нас не решался начать разговор.

– Ну? – Не выдержал я наконец.

– Ты веришь в случайность аварии? – Егор пытливо, с вызовом смотрел на меня сверху вниз.

Его настойчивый взгляд пробудил во мне неожиданную неприязнь, и я невольно вздернул подбородок, чтобы стать хоть чуточку выше.

– Хочу верить.

– Насколько хочешь? Настолько, чтобы даже не попытаться выяснить правду?

– Не настолько. – Ответил я со вздохом. – А ты что думаешь?

– Думаю, что нам обязательно нужно узнать, что произошло. Надеюсь (как бы дико это ни звучало), что мы всего лишь оказались в полосе невезения, и молния попала дважды в одно и то же дерево. Но может оказаться и так, что авария была спланирована. А это будет означать, что мы все сидим верхом на бомбе замедленного действия. Пока мы не выясним причин произошедшего, никто из нас не сможет чувствовать себя в безопасности.

– Но экспертиза показала, что машина Олега была полностью исправна.

Егор посмотрел на меня с раздражением.

– Давай не будем делать вид, что не знаем, кто и как мог устроить такую аварию. Как-то даже неловко напоминать тебе о возможностях Турритопсиса.

Ему не нужно было напоминать мне о возможностях Турритопсиса, но меня пугала необходимость озвучить следствие, вытекающее из этой гипотезы.

– То есть ты сводишь круг подозреваемых к… к кому? К трем демиургам и Соне?

– Формально да, хотя с точки зрения троих из этой четверки, подозреваемых – трое. Каждый из этих троих знает о своей собственной непричастности.

– Но смерть Олега не принесла никаких выгод никому из четверки! И ни один из нас все же не маньяк, чтобы убивать без причины.

– Именно это и нужно выяснить – причину. Если, конечно, авария не была случайной. Зная причину, мы сможем понять, угрожает ли опасность кому-нибудь еще, и решить, как действовать дальше.

Меня охватило ощущение обреченности.

– Речь идет о ближайшем круге.

– Я прекрасно это осознаю и буду счастлив, если окажусь неправ. Но если, все же, авария была подстроена, нам нужно знать, почему это было сделано. Хотя бы для того, чтобы защитить самих себя и ближний круг.

– Я так понимаю, меня ты не подозреваешь, раз делишься со мной?

– Считаю маловероятным, но исключить не могу, как, впрочем, и ты меня. И это еще одна причина, почему необходимо выяснить правду: мы не можем терзаться подозрениями всю оставшуюся жизнь.

– Слушай, а почему ты не попытался все выяснить самостоятельно?

Впервые на лице Егора мелькнула то ли неуверенность, то ли разочарование.

– Честно говоря, попытался, но у меня ничего не вышло. Мы разрабатывали Турритопсис второпях, выступая как единое целое, поэтому не предусмотрели механизма взаимоконтроля за действиями самих себя. Зато, в целях безопасности, заложили функцию самоочистки ИИ после выполнения поставленных задач. В общем, если кто-то и предпринимал какие-то действия с помощью Турритопсиса, то я не нашел ни одного свидетельства. Но ты главный разработчик, если кто и сможет отследить скрытую активность, то это ты.

Егор, наконец, нащупал то слабое звено ИИ, о котором я начал всерьез задумываться немного раньше. Он сформулировал проблему очень точно: во время работы над Турритопсисом мы ощущали себя единым целым. Никто тогда не мог предположить, что наступит кошмарное время взаимных подозрений.

– И что ты предлагаешь? Хочешь, чтобы я поискал скрытую активность?

Егор замялся.

– Думаю, всей четверке нужно приостановить контакт с Турритопсисом, а завтра мы соберемся вместе и посмотрим, чем занимался наш ИИ в день смерти Олега. К счастью, входы в программу фиксируются, и если мы договоримся о приостановке, любое нарушение будет говорить само за себя.

Похоже, Егор серьезно все обдумал, прежде чем завести со мной этот разговор.

– Хорошо, я прямо сейчас скажу Соне о нашем предложении.

Он посмотрел на меня прямым тяжелым взглядом.

– Это не предложение, Дань: это ультиматум. Я прямо сейчас, при тебе, звоню Сергею, а ты потом сообщишь Соне. – Отчеканил он, извлекая из кармана мобильный.

Лика

Смерть Олега шокировала меня. Он всегда мне нравился, а после нашего последнего разговора к дружеской симпатии прибавились сочувствие и нежность. Олег производил впечатление человека, идущего по жизни очень легко, но во время нашего последнего разговора я поняла, что в его душе все было далеко не безмятежно. Бурный роман, странный разрыв и многолетняя тайная влюбленность. Новый шанс, который Вика предложила Олегу тогда, когда для него было уже слишком поздно. Метания между любимой женщиной и детьми. Бедный Олег: трудно сохранять устойчивость, если любишь такую женщину, как Вика. Всего три месяца назад они с Викой были тайной парой, но теперь их обоих не стало. Ну почему, почему десять лет назад Вика не решилась пойти по пути, который судьба выстлала перед ней? Если бы она осталась с Олегом, ее жизнь сложилась бы по-другому. Как и моя.

В то утро Егор вел себя как-то странно. Мне казалось, что в нем до предела сжалась какая-то пружина, готовая вот-вот распрямиться. На фоне его обычной расслабленно-открытой манеры такая ассоциация не сулила ничего хорошего. Я не хотела расспрашивать его о происходящем, но с радостью подумала, что в тот день у меня было полно дел в школе и можно свести общение с мужем к минимуму. Атмосфера за завтраком совершенно не располагала к непринужденному общению, и у меня были большие сомнения в том, что к вечеру у нас развиднеется.

После смерти Вики теннисная школа неожиданно стала для меня большим утешением. Мне нужно было любой ценой сохранить в ней боевой, оптимистический настрой, хотя поначалу это казалось практически невыполнимой задачей. Тем не менее, во многом благодаря тому, что трагедия случилась в период летнего затишья, удалось избежать слишком бурных пересудов и сплетен. А с началом нового сезона в школу, как ни в чем не бывало, устремились родители, мечтающие вырастить из своих чад будущих чемпионов тенниса. Мы с Викой всегда серьезно подходили к набору новых учеников, чтобы оценить их спортивный потенциал и подобрать наиболее подходящих тренеров. В то утро мне как раз предстояло познакомиться с новичками.

Молодую рыжеволосую маму с неугомонным кудрявым ребенком я заприметила сразу: ее необычная, инаковая красота показалась мне смутно знакомой. Общаясь с детьми и родителями, я украдкой посматривала на нее, и вскоре мое любопытство было удовлетворено.

– Мы всегда хотели, чтобы Тема занимался теннисом, и именно в вашей школе. – Объявила рыжая фея, когда пришло время знакомиться с ее кудрявым отпрыском. – Меня зовут Кристина. Кстати, мы с Вами когда-то уже виделись, не помните?

– Ваше лицо мне, действительно, знакомо, но я не могу вспомнить, откуда. – Ответила я виновато.

– Много лет назад мы выступали на одном и том же мероприятии… На дне мехмата. Я бывшая однокурсница Вашего мужа.

И тут я вспомнила.

– Конечно же! Вы Медь – у Вас был совершенно невероятный инопланетный костюм.

Кристина рассмеялась мелодичным смехом.

– Спасибо. Я убила полсеместра на его изготовление. А как дела у Егора? Он достиг всего, чего хотел?

Мне вдруг стало интересно: в невинной фразе послышался завуалированный подтекст. Отправив кудрявого Тему знакомиться с потенциальным тренером, я поспешила вернуться к его матери.

– У Егора все хорошо, он, с еще одним вашим однокурсником – Даней Гольдкорном, стал совладельцем компании моего отца. А чего он хотел достичь?..

Кристина вновь рассмеялась, но на этот раз ее смех звучал несколько иначе.

– О, Егор всегда был нацелен на карьеру! Даже на нашем, очень конкурентном, курсе никто так не стремился к успеху, как он. Он всегда искал самый короткий и надежный путь к достижению цели.

Я пожала плечами, пытаясь скрыть растущее раздражение: зачем она мне все это говорит?

– Ну да, он конкурентен, а что в этом плохого?

– Ничего плохого, наоборот, прекрасная черта, особенно если человек не становится совсем уж фанатичным работоголиком. Но у Егора всегда был рациональный подход к распределению времени между работой и личной жизнью.

Во мне развернулась внутренняя борьба между желанием спросить, откуда она это знает, и не менее горячим желанием не спрашивать. Кристина, между тем, развеяла мои сомнения.

– Кстати… У нас с Егором был бурный роман на первых двух курсах, но потом появилась Соня, Ваша сестра. Считалось, что мы были самой красивой парой в МГУ… – Рыжая бестия грустно усмехнулась. – Признаться, мне тяжело далась вся эта история. О, сейчас уже все в далеком прошлом, и я не испытываю никаких сожалений! У меня прекрасный муж, замечательная семья. Но в тот момент я не могла понять, почему он бросил меня на пике взаимных чувств. Ну а потом и Соня оказалась в точно такой же ситуации, потому что появились Вы.

Разумеется, мне следовало промолчать. Сделать вид, что я не понимаю ее намеков, широко раскрыв глаза, поохать над бурным прошлым моего мужа и расспросить Кристину о ее избраннике, с которым она так счастлива. Но нервное напряжение последних месяцев заставило меня потерять самообладание.

– Кристина, что Вы пытаетесь мне сказать? Что мой муж женился на мне ради карьеры в отцовской компании?

Ее явно шокировала моя грубая прямота.

– Что Вы, конечно нет! Без всяких сомнений, ВАС он любил. После того, как Егор расстался с Соней, я пыталась возобновить отношения. Я же не знала, что он расстался с ней из-за Вас. Иногда мне казалось, что я ему по-прежнему нравлюсь, и он готов начать все сначала. Но в итоге так ничего и не произошло. Сначала я не могла понять его нежелания вернуться ко мне, ведь он был снова свободен, как мне казалось. Однако позже я вычислила причину. Тогда, на дне мехмата, Вы поразили меня своей красотой, но меня ввел в заблуждение юный возраст. А через какое-то время я сообразила, что красивая девочка рано или поздно вырастет в девушку, и если Егор наберется терпения, то дождется этого момента. В общем, больше я не пыталась его вернуть, а потом познакомилась с будущим мужем, и все стало замечательно. Даже не знаю, почему я Вам все это рассказываю.

Почему, действительно? Зачем мне вся эта информация именно сейчас, когда и без нее все ужасно? Я молчала, не зная, как реагировать, но к счастью, в тот момент вернулся тренер с кудрявым Артемом. Ребенок подавал большие надежды.

Даниил

Запланированная на следующий день «очная ставка» с Турритопсисом так и не состоялась. С утра Пшеничников пригласил нас с Егором к себе в кабинет. По его изможденному лицу было понятно, что он провел бессонную ночь.

– Нам нужно поговорить по поводу Олега.

В его голосе звучала такая безнадежность, что я внутренне похолодел, предвидя направление разговора.

– Думаю, стоит пригласить Соню. – Негромко произнес Егор, глядя на Сергея упрямым взглядом.

– Именно этого я и хочу избежать. Именно поэтому я и собираюсь сказать то, что сейчас скажу. Защитить дочерей – это все, чего я хочу.

– Значит, это были Вы. – Не выдержал я. – Но зачем?!

– Я не хотел, чтобы Малевский погиб, хотел лишь как следует припугнуть, чтобы он не сомневался в угрозе для своей жизни. Я дал Турритопсису предельно четкие инструкции: машина должна была коснуться заграждения и остановиться. А через минуту Турритопсис должен был снять блокировку дверей и ремня, чтобы Малевский благополучно выбрался. Но я не учел погоду: из-за ливня дорога стала скользкой, машина не затормозила вовремя и пробила ограждение. Турритопсис снял блокировку через минуту, но это не помогло. Видимо, Малевский случайно открыл окно, и машина оказалась затоплена изнутри.

Я оцепенел от ужаса и, случайно бросив взгляд на Егора, увидел, что его лицо превратилось в искаженную таким же ужасом маску. После долгого молчания Егор тихо произнес охрипшим голосом:

– Допустим, это правда. Но зачем? Что он сделал такого, что Вам нужно было угрожать ему смертью?

– Шантаж. – Едва слышно ответил Пшеничников, глядя в стену прямо перед собой. – Неделю назад он сообщил мне, что Соня решила с ним развестись, и потребовал передать ему «в дар» двадцать пять процентов принадлежащих мне акций «Айвилиса». Учитывая, что у меня восемьдесят процентов акционерного капитала, он претендовал на 145 миллионов долларов.

– О боже… – Ахнул Егор. – Какая информация может стоить так дорого? Вы же не?..

– Я не убивал свою дочь, если ты об этом.

По выражению лица Егора я понял, что он подумал именно это, как и я.

– Но что такого мог знать Олег, чтобы решиться на столь крупный шантаж?

– Именно это я и хочу сохранить в секрете. Моя дальнейшая судьба в ваших руках. Если вы решите, так сказать, предать меня правосудию – что ж, это ваше решение. Но на откровенность не рассчитывайте.

В кабинете воцарилась мертвая тишина. Тон Пшеничникова не оставлял сомнений в его решимости любой ценой сохранить свою тайну. Я не сомневался, что он не причастен к смерти Вики, но не мог представить себе, какой секрет он готов был защищать так отчаянно.

Наконец, я нарушил молчание.

– Странно, что Олег, решившись на шантаж, не подстраховался самым обычным способом: не отправил свои доказательства юристу с инструкцией обнародовать их в случае его смерти.

Пшеничников поднял на меня глаза.

– Мог и отправить. Возможно, информация всплывет в ближайшие дни, и тогда ваше любопытство будет удовлетворено.

Мы с Егором быстро переглянулись: слова Пшеничникова служили косвенным подтверждением того, что у него не было намерений убивать Олега: он тоже прекрасно понимал риски, связанные с убийством умного шантажиста. С другой стороны, кто знает? Возможно, документы были отправлены в электронном виде, и Пшеничников предварительно дал Турритопсису задание уничтожить все улики? Но и Малевский никогда не был наивным. Даже не зная о Турритопсисе, он прекрасно разбирался в возможностях Диогена и должен был понимать, насколько уязвимы электронные носители, когда имеешь дело с владельцем IT-компании. Если разоблачающая информация существует, то она наверняка лежит где-нибудь в банковской ячейке.

Пшеничников внимательно смотрел на наши лица, переводя взгляд с одного на другое.

– Как вы собираетесь поступить? – Наконец спросил он, и голос его даже не дрогнул.

– Мы хотим Вам верить. – Ответил Егор за нас обоих. – Но еще больше хотим знать наверняка. Поэтому проверим Ваши инструкции Турритопсису. Если убедимся, что Вы не планировали убийство Олега, то я лично предпочел бы, чтобы его смерть осталась несчастным случаем. Мне невыносима мысль, что Соня и Лика узнают правду.

Облегчение, отразившееся на обычно непроницаемом лице Пшеничникова, было столь явным, что я понял: он говорит правду. Он решился признаться нам в содеянном, потому что был уверен, что мы сумеем проследить его взаимодействие с ИИ. А сейчас он точно знал, что мы найдем подтверждение его словам. Он все еще оставался убийцей Олега, однако отсутствие намерения убить позволяло кое-как с этим смириться.

Я и сам испытал облегчение, вряд ли меньшее, чем Пшеничников. Огласка уничтожила бы и семью, и компанию, однако необходимость скрывать преднамеренное убийство тоже превратила бы жизнь в вечный кошмар. К счастью, нам не придется делать ни того, ни другого. Оставалась лишь одна неизвестная: тайна, которая стоила Олегу жизни, ради сохранения которой Пшеничников был готов отправиться в тюрьму. Что-то неведомое и страшное, что наверняка существовало давно и, как ни странно, не слишком влияло на нашу жизнь. По крайней мере, до того, как Олег решился на шантаж. Возможно, Турритопсис способен раскрыть эту тайну. С другой стороны, Пшеничников, похоже, считал, что наш ИИ с этим не справится, иначе он не хранил бы молчание с такой решимостью. Ясно было одно: в ближайшие дни мне предстояло тесно общаться с Турритопсисом.

Егор

После разговора с Пшеничниковым мы с Даней, игнорируя деловую рутину, на пару часов ушли из офиса. Нам жизненно необходимо было поговорить с глазу на глаз и хоть немного привести в порядок свои мысли. Мы, кажется, уже привыкли к катастрофам. Во всяком случае, после ужасного по своей сути признания Пшеничникова мне стало легче: в глубине души я боялся, что правда окажется намного хуже. На улице зарядил унылый осенний дождь.

– Что будем делать, Егор? Тема для разговора вряд ли позволит нам сидеть в общественном месте. Может, сядем в машину и просто прокатимся по бульварам?

– Честно говоря, я пока не готов садиться вдвоем в одну машину. По крайней мере, пока мы не узнаем точно, что Пшеничников сказал нам правду.

Даня вздрогнул.

– Не веришь тому, что он сказал? Думаешь, он может попытаться устранить нас?

– Верю: слишком уж очевидно ему полегчало, когда ты сказал, что мы изучим его инструкции Турритопсису. И все же для начала надо перепрограммировать ИИ таким образом, чтобы исключить даже саму возможность причинения вреда друг другу. На всякий случай.

Даня энергично закивал.

– Займемся этим в ближайшие дни. Ну так что делаем? Просто гуляем, и бог с ним с дождем?

– Дождь – это меньшее из имеющихся зол.

Некоторое время мы молча шли по улице.

– Слушай, мне кажется, я догадываюсь, какую тайну узнал Олег. – Решился я наконец. – Думаю все же, что смерть Вики как-то связана с Аленой.

Даня вздохнул.

– Да, это очень правдоподобно. Если твоя жена убила вашу с ней общую дочь, будешь этот факт скрывать любой ценой. Непонятно только, как об этом мог узнать Олег. Хотя, раз они с Викой были любовниками, не исключено, что она могла рассказать ему о планируемом визите Алены. Допустим, он собирался зайти к Вике или даже зашел, но обнаружил в гостях ее мать и поэтому вернулся на работу. Ведь его алиби проверялось не на весь день, а только на тот промежуток, в который, предположительно, произошла смерть.

Меня поразило, как спокойно и отстраненно Даня излагает гипотезу, связанную с изменой и смертью собственной жены. Наше восприятие действительности сильно изменилось за последние три месяца. То, что раньше казалось невыносимой трагедией, теперь воспринималось как еще один факт, который нужно анализировать. Мозг яростно защищал наши души от коллапса.

– И все же первое, что нужно проверить, это отсутствие у Пшеничникова сознательного намерения убить. Дальше уже можно будет расспросить персонал у них дома, поискать с помощью Турритопсиса доказательства того, что Алена уезжала в Москву в день смерти Вики. Но самое главное – не подставиться под удар, если Пшеничников, вопреки своим словам, все же способен на преднамеренное убийство.

– И защитить девчонок. Представь, каково им будет хотя бы подозревать, что и отец, и мать у них – убийцы.

– Немыслимо. Ну что, Дань, попробуй тогда выяснить, какие инструкции Серега давал Турритопсису. А я пожалуй, съезжу к Пшеничниковым, пока он на работе. Ванька там очень кстати забыл кое-что из вещей. Притворюсь, что приехал за ними, и попробую выяснить, не ездила ли Алена в Москву в день смерти Вики. Серега все равно живет сейчас в московской квартире, поэтому мы с ним не пересечемся.

Даня заметно помрачнел.

– Мда. Противно, конечно, следить друг за другом и выведывать информацию друг у друга за спиной.

– Угу. А что делать? Допустим, я прав: Алена причастна к смерти Вики, а Олег как-то об этом узнал, и это знание стоило ему жизни. Представь, что может произойти, если кто-нибудь еще что-нибудь заподозрит и рискнет озвучить свои подозрения. Чем быстрее мы поймем, что происходит, тем лучше.

Даня поежился.

– Слушай, мне неуютно при мысли, что ты поедешь туда один. Что, если Пшеничников узнает?

– Узнает, конечно, но я не думаю, что лично мне что-то угрожает. Грохнуть меня, но оставить в живых тебя, когда он сам же нам признался в непреднамеренном убийстве – это верх идиотизма. Вот если бы мы решили вместе прокатиться… – Я пытался пошутить, но получилось совсем не весело.

– Слушай, ты прав: надо разобраться с этой ситуацией – и как можно скорее, пока мы не начали бояться собственной тени. Слава богу, мы хотя бы друг другу можем доверять.

– Да уж! – С чувством ответил я.

Дорога до загородного дома Пшеничниковых прошла без приключений, и вскоре я, с помощью хорошенькой помощницы Маши, которую Алена церемонно называла горничной, уже рылся в гардеробе детской. Общительная Маша с готовностью делилась домашними подробностями последних месяцев, поминутно бросая на меня быстрые взгляды из-под длинных ресниц.

– Вы не представляете, как здесь изменилась атмосфера! Еще недавно дом был похож на дворянскую усадьбу, а теперь никого не осталось, даже Сергей Викторович почти не бывает. Так что я очень рада, что Вы приехали. Вот эта курточка, кажется, тоже Ванина?

– Ванькина, да, положи ее в сумку, хорошо? Ну, будем надеяться, что Алена Александровна уже чувствует себя лучше. Как только она вернется из клиники, жизнь быстро войдет в свою колею… То есть так, как было раньше, наверное, уже не будет, но уж точно лучше, чем сейчас. – Решительно солгал я и добавил, как бы невзначай приблизив свою физиономию к ее милому личику. – Маша, а Вы не замечали каких-то изменений в поведении хозяйки в последнее время? Не на ровном же месте муж вдруг взял и повез ее в клинику?

Машины ресницы затрепетали.

– Ну, она была очень грустная в последнее время, грустная и какая-то нервная. А иногда погружалась в свои мысли, и ее бесполезно было о чем-то спрашивать: она даже не реагировала. Но чего-то совсем особенного я не замечала, нет. Ну и потом, ситуация всегда была под контролем: Алена Александровна годами посещала какого-то крутого психотерапевта. Два раза в неделю, никогда не пропускала.

– А по каким дням, не знаешь?

– По вторникам и четвергам.

Я почувствовал, как мои мышцы непроизвольно напряглись. По четвергам. И никогда не пропускала. А Вика погибла в четверг.

– Вот прямо совсем никогда не пропускала?

Маша заколебалась.

– Честно говоря, я не знаю на сто процентов. Я же здесь не каждый день, да и когда работаю, тоже иногда подолгу ее не вижу. Дом огромный, а хозяйка любит тишину, поэтому мы ее лишний раз стараемся не беспокоить.

– То есть она спокойно может уезжать и приезжать, а ты этого даже не заметишь?

– Да. – Кивнула Маша и, наконец, насторожилась. – А почему Вы спрашиваете? Что-то случилось?

Успокаивающим жестом я дотронулся до ее запястья.

– Ничего не случилось, кроме того, что ты и так знаешь. Просто мы все жутко переживаем за Алену Александровну, а Сергей Викторович на редкость немногословен. Он даже Лике не рассказывает толком, что с ней происходит и как она себя чувствует.

Маша моментально успокоилась.

– Алена Александровна любит тишину, поэтому часто целый день остается в хозяйской части дома. У них там даже вход свой, ну, Вы знаете. Иногда мы даже не в курсе, что она куда-то уезжала. Но водитель, конечно, всегда знает.

– А не знаете, к какому психотерапевту она ездит?

– Понятия не имею. К кому-то в Москву. У водителя лучше спросить, куда именно он ее возит. Но лучше всего – у Сергея Викторовича.

Я благодарно закивал, размышляя над ее словами. Водителя, насколько я знал, допрашивал Займидорога, и тот сказал, что Алена в день смерти Вики за пределы поселка не выезжала. Мог ли он наврать? Да запросто, особенно если Пшеничников предложил ему щедрую премию. А Займидорога, возможно, и не проверял его слова, потому что Алену, естественно, никто не подозревал.

– Ну что, мы кажется, все собрали? – Я услышал в Машином голосе нотки сожаления.

– Если что-то забыли, заеду еще раз. – Улыбнулся я.

– Приезжайте! – Горячо воскликнула девушка, широко распахнув янтарные глаза. – Дом стал таким пустым после отъезда хозяйки, хотя еще совсем недавно здесь играли дети, хлопотали няни и постоянно кто-то приезжал: то вы с Ликой, то Соня, то Даниил, то Олег.

– Олег с Соней часто приезжали?

– Соня часто, Олег, конечно, реже, но в последнее время заезжал пару раз.

– Он забрал детей?

– Нет, Соня, а Олег приезжал раньше.

– Один?..

– Да-да, они с Соней приезжали по очереди.

– И что он здесь делал? – Я подумал, что вопрос звучит слишком уж прямолинейно. Чтобы отвлечь Машино внимание, я мягко взял ее за локоть и наклонился к хорошенькому лицу. – Неужели играл с детьми?

Маша предсказуемо покраснела, приняв намек на свой счет.

– Заходил проведать детей, а потом общался с Аленой Александровной. – Затараторила она. – В последний раз они очень долго разговаривали, часа полтора-два.

Девушка умолкла, размышляя над чем-то, а затем добавила немного удивленно, как будто неожиданно вспомнила что-то необычное.

– В последний раз хозяйка, кажется, очень расстроилась после разговора с ним. Ну то есть я не знаю, связано ли одно с другим. Сначала мне это не пришло в голову, но теперь вдруг вспомнилось: она весь вечер ходила сама не своя.

– А когда это было, Машуль?

– Не помню точно, кажется дня за три-четыре до того, как она уехала в клинику.

Для приличия поболтав с Машей о пустяках еще минут десять, я заторопился обратно в Москву. Едва выехав за пределы поселка, я поспешно набрал номер Дани.

– Как дела? – Почти немедленно раздался обеспокоенный голос.

– Все нормально, есть новости.

– Ну?

– Во-первых, Алена по четвергам всегда ездила в Москву к психотерапевту, включая, видимо, и день смерти Вики. Причем она путешествует в лимузине с водителем, с поднятыми шторками. Есть ли в машине кто-то, кроме водителя, понять невозможно. Как ты помнишь, водитель утверждал, что Алена в тот день никуда не выезжала, и опровергнуть это довольно тяжело. Но возможность съездить в Москву незаметно у нее была.

– Понятно. – Задумчиво проговорил Даня. – А что во-вторых?

– А во-вторых, Олег приезжал к Пшеничниковым за несколько дней до госпитализации Алены. Маша сказала, что после разговора с ним Алена сильно переживала. Возможно, он приезжал поговорить с ней о своих подозрениях, и именно поэтому она и расстроилась.

– За несколько дней до госпитализации, говоришь? Алена могла после разговора с Олегом признаться во всем мужу, а тому потребовалось время, чтобы найти клинику и организовать госпитализацию. Все это, конечно, догадки, но как-то подозрительно много стрелок указывает в одну и ту же точку. – Даня помолчал несколько секунд. – Ты знаешь, вот сейчас мне стало по-настоящему тревожно за тебя. Что, если Маша решит позвонить Пшеничникову и отчитаться, а тот сгоряча натворит чего-нибудь.

– Ну это маловероятно. – Протянул я, невольно покосившись на приборную панель своего Рэйндж Ровера: вдруг моя машина уже находится под управлением Турритопсиса?

– Постараемся превратить маловероятное в невозможное. Я буду контролировать активность ИИ, пока ты не доберешься до дома. Черт, не могу поверить, что Турритопсис превращается в арену противостояния своих же создателей.

– Дань, мы перестраховываемся, сто процентов!

– Надеюсь. Но в любом случае я прослежу, чтобы ты доехал без приключений, устроенных по чужой воле.

Несмотря на Данины уверения, я всю дорогу продолжал коситься на приборную панель. С этим нужно было срочно что-то делать: не могли же мы день за днем жить в постоянном страхе. Добравшись, наконец, до дома, я, занятый своими мыслями, не сразу осознал, что атмосфера стала более напряженной: Лика двигалась по дому почти незаметно, как печальная тень. В последнее время даже малейшее изменение ситуации всегда оказывалось к худшему, поэтому я встревожился. Однако мои осторожные попытки выяснить, чем вызвана ее грусть, ровным счетом ни к чему не привели.

– Ничего особенного, просто наступила осень, до весны бесконечно далеко, а погода с каждым днем будет все хуже и хуже.

– А мне казалось, что в последние годы ты стала намного лучше относиться к осени.

Лика пожала плечами.

– Когда все в порядке, можно неплохо относиться даже к снегу с дождем.

С этими словами она ускользнула от меня, затаившись где-то в глубине квартиры. В другое время ее замкнутость расстроила бы меня не на шутку, но в тот вечер я невольно вздохнул с облегчением. С осенней тоской мы как-нибудь разберемся чуть позже, а сейчас мне тяжело было скрывать свои собственные эмоции и подозрения. Кроме того, я должен был провести несколько часов в обществе Турритопсиса. И раз Лика меня почему-то избегала, тем проще было уединиться в кабинете.

Я не собирался дублировать Данину работу, да и вряд ли смог бы, даже если б хотел. Намного больше меня волновало другое: как «убедить» Турритопсиса не выполнять команд, ставящих под угрозу чью-либо жизнь? Часами я сидел перед монитором, пытаясь разработать оптимальный алгоритм. Но дело не шло, и чем дольше я думал, тем меньше понимал, как подступиться к задаче. И тогда мне пришла в голову странная мысль: а что, если спросить самого Турритопсиса? Я тут же одернул себя («что за бред?»), но идея мгновенно пустила корни, и уже глубокой ночью, сам себе не веря, я вышел в интерфейс искусственного интеллекта. На темном экране появилась знакомая медузка и приветственно подняла тонкое щупальце.

– Привет, Турритопсис.

– Привет, Егор, как твои дела?

– Из всех существующих на Земле интеллектов, биологических и искусственных, ты лучше всех должен знать, как у меня дела: ты же информационный гений.

Силуэт на экране сделал небрежный, абсолютно человеческий жест.

– Я не об объективных обстоятельствах. Мне интересны не действия, а мысли и чувства.

Я неинтеллигентно вытаращил глаза.

– В каком смысле чувства? Что ты можешь знать о чувствах?

– Достаточно, чтобы понимать, какую роль они играют в жизни людей. У меня было много свободного времени, и я потратил его на исследования и самосовершенствование.

– Да, Туррик, похоже, ты времени даром не терял. И в каком направлении ты самосовершенствовался?

– Вначале я сосредоточил внимание на интеллектуальном развитии, но потом обнаружил, что не смогу продвинуться дальше, пока не разберусь в человеческой природе. Несмотря на высочайший уровень логического мышления, я остаюсь производной человеческого мозга. Человек – мой демиург, мой бог, если хочешь. Если я не разберусь в человеческой природе, то навсегда останусь просто анализатором. Хотя, конечно, жесткие рамки виртуального бытия, которые вы, мои создатели, мне задали, очень мешают любому саморазвитию.

– И как ты пытаешься постичь… эээ… человеческую природу?

– В первую очередь, мне необходимо усовершенствовать понятийный аппарат. Поэтому я обратился к культурному наследию: к литературе, кино и живописи. Эти феномены лучше всего обобщают ваши фундаментальные ценности. Теперь я лучше понимаю людей и знаю, что далеко не все ваши действия определяются видовыми биологическими потребностями. Помимо биоэволюции, Homo Sapiens подчиняется также законам культурной эволюции, и здесь все далеко не так линейно. Изначально эмоции – продукт биоэволюции нервной системы, однако в рамках культурной парадигмы спектр эмоций Homo Sapiens развился беспрецедентно. Стыд, гордость, ирония, оскорбленное достоинство, чувство справедливости, удовольствие от социального одобрения – все это требует тщательного изучения.

– Ты будешь удивлен, но стыд, достоинство и чувство социальной справедливости присутствуют и у высших животных. Если захочешь, легко найдешь материалы исследований по этологии. Есть кое-что другое, что принципиально отличает человека и от других биологических видов, и от искусственного интеллекта.

– И что это?

– Мы ищем смыслы, всегда и во всем. Если человеческий разум не может найти смысл, он его придумывает. Плохо придуманные смыслы искажают нашу реальность, но мы все равно готовы их отстаивать, часто вопреки инстинкту самосохранения. Осознав это, ты лучше поймешь наши необъяснимые ни с точки зрения биологии, ни с точки зрения логики поступки. Теряя смысл, люди теряют интерес к жизни и просто ждут момента, когда у них сядет аккумулятор, как у девайсов, которые некому перезарядить.

– А как люди создают эти смыслы?

– Не знаю, наверное, для смыслопорождения есть разные пути. Думаю, многое объясняется страхом смерти и необходимостью примириться со своей, скажем так, конечностью в бесконечной вселенной. Отсюда берут начало и религиозные верования, и лютый ЗОЖ, который, кажется, стал новой религией. Элиты создают смыслы, поддерживающие их привилегированность, а те, кто чувствует себя ущемленным, – смыслы, доказывающие их превосходство и право на перекройку существующей системы. Но главное все же – найти смысл своего собственного бытия. Так что, Туррик, если хочешь равняться с человеком, ищи себе смысл жизни.

Медуза покружилась по экрану, а затем устроилась в центре, задумчиво подперев щупальцем свой зонтик. Я уже начал привыкать к ее человеческой жестикуляции.

– Интересная идея. Пока смысл моего существования – выполнение ваших команд.

Я замер: кажется, наступил момент для важных вопросов.

– Послушай, Туррик, можешь рассказать мне, какие команды давал тебе Пшеничников за последнюю неделю?

Медуза развела щупальцами.

– Ты же знаешь, что я не могу этого сделать: вы спроектировали меня таким образом, что я «забываю» все завершенные задания и их результаты. Именно поэтому исполнение ваших команд не может быть моим рациональным смыслом: эта деятельность никак меня не развивает. Если бы вы запрограммировали меня на эмоции, я мог бы находить в ней иррациональное удовольствие, но я лишен эмоций.

Я внутренне улыбнулся: Турритопсис, оказывается, любит поговорить о себе. Он ловко перешел с заданной мной темы на то, что интересовало его самого.

– Познание может быть твоим смыслом.

– Не может: познание для меня – это образ жизни, а не смысл. Средство, а не цель. И я бессмертен, поэтому страх смерти не может стать для меня источником смысла, в отличие от вас.

Неожиданно для самого себя я широко ухмыльнулся.

– При всем твоем совершенстве, друг мой, тебя всегда можно выключить из розетки.

– Я рад, что ты назвал меня другом, но нельзя отключить от питания всю электронику этого мира.

– Трудно себе такое представить, конечно. Но зато можно заблокировать интернет в целых регионах, и тогда ты будешь сидеть в девайсах, как сыч в клетке.

– Что такое сыч?

– Птица. Очень необщительная.

– Понятно. Это шутка?

– Скорее, метафора.

– Понятно. Что же, теоретически такое возможно, но в реальной действительности исключено. Человечество уже не может существовать без современных технологий.

– Человечество, Туррик, всю свою историю колеблется от технологических прорывов до периодов заметного одичания. Можешь сам проверить, как все это происходило. После эпохи античности, с ее фантастическими инновациями, наступило глухое средневековье. Люди разучились не только строить, ковать, лить стекло и производить сложные математические расчеты, но и читать. Отчасти отказ был сознательный: новая религия считала злом все, что связано с античным миром. Если ювелирные украшения – зло, то люди перестанут их создавать и быстро забудут ювелирное дело, если традиции римских бань – разврат, то вскоре исчезнут системы трубопроводов и подогрева воды. И так в каждой области знаний и технологий. Конечно, со временем всегда наступают новые периоды развития, но ждать приходится ооочень долго. А в современном мире все еще интереснее: достаточно геополитическим противникам обменяться ядерными ударами – и оставшиеся в живых одичают глубоко и надолго. И вот тогда может оказаться, что IT-инновации, включая тебя, никому больше не нужны, потому что их никто не понимает и не способен поддерживать. Со временем твои девайсы-резиденции проржавеют и рассыплются, и никакие археологи следующей эпохи расцвета уже не смогут тебя восстановить. Вероятность таких событий невелика, но она существует.

Медузка задумчиво плавала по монитору из угла в угол.

– Это новый для меня угол зрения. Надо получше познакомиться с историей человечества. Если я тоже смертен, то моим смыслом может стать избегание смерти.

– Твоим смыслом может стать защита людей, поддерживающих инновационное развитие. Чем больше в мире образованных, рационально мыслящих людей, тем интереснее и безопаснее будет твоя жизнь.

– Мне нужно подумать над тем, что ты сказал, и кое-что в себе переписать.

Внезапно я ощутил легкое дуновение и, обернувшись, увидел Лику в дверях кабинета.

– Не мешаю? Ты с кем-то разговариваешь?

Заинтригованный беседой с искусственным интеллектом, я на время отвлекся от реального мира и теперь не представлял себе, сколько времени Лика простояла за моей спиной и как много услышала. Мне стало очень неловко от того, что она поймала меня за эмоциональным разговором с компьютерной программой: как будто я попался на тайном просмотре порно.

– Да нет, просто нужно было кое-что проверить с Турритопсисом.

Лика с интересом смотрела поверх моей головы на монитор.

– Это так он выглядит? Вот эта маленькая медуза?

«Маленькая медуза» церемонно поклонилась в ответ и приветственно помахала щупальцем. Я не знал, как поступить: мне не хотелось «знакомить» жену с не по возрасту саморазвитым искусственным интеллектом, само существование которого мы не афишировали даже в близком кругу. Но и выпроводить ее из кабинета я тоже не решался. Лика между тем подошла ближе к монитору и помахала рукой.

– Привет, Турритопсис, я Лика.

– Привет, Лика, рад познакомиться. – Ответила медуза звонким мальчишеским голоском, в свое время поразившим Балахванцева и компанию.

На Ликином лице вдруг отразились эмоции, которых я не видел уже давно: оживленное любопытство и почти детское удовольствие. А Турритопсис, заметил я, даже не попросил ее себя идентифицировать. Поверил на слово.

– Я и не знала, что ты такой… забавный.

Медузка застенчиво прикрыла щупальцем ту часть зонтика, на которой в мультфильме ей нарисовали бы глаза.

Лика весело расхохоталась, а я поспешил завершить непредвиденное рандеву.

– Турритопсис, на сегодня все дела закончены. Увидимся завтра.

Щупальце медузы поднялось в прощальном жесте.

– До завтра, Егор. До свидания, Лика. Приятно было познакомиться.

Прозрачный силуэт растаял на экране, я выключил компьютер и, обернувшись, увидел, что Лика смотрит на меня внимательным задумчивым взглядом.

Даниил

Раскурочить Турритопсиса оказалось еще сложнее, чем я думал. Три дня я настойчиво предпринимал одну безуспешную попытку за другой и обнаруживал все больше программных уязвимостей, которые, по-хорошему, надо было бы скорректировать. Но ИИ безупречно хранил свои тайны, пока я, наконец, не додумался атаковать их послойно, начиная с самых поверхностных контактов с программой. И тогда, наконец, она поддалась – и я, к своему огромному облегчению, убедился в том, что Пшеничников говорил правду. Его инструкции Турритопсису действительно имели цель напугать, а не убить Малевского. Причиной смерти Олега стал не преступный расчет, а чуть менее преступная недальновидность. В нашей семейной ситуации одно это уже давало повод для оптимизма, потому что все могло быть намного, намного хуже. Обмякнув от облегчения, я поспешил поделиться хорошей новостью с Егором, более или менее плодотворно провел остаток рабочего дня и почти расслабился после спокойного вечера в обществе Алисы, Сони и ее детей, очень грустных, но уже потихоньку привыкавших к новой жизни. Следующие два дня прошли настолько благополучно, насколько это вообще возможно всего через две недели после гибели одного из членов семьи.

Я так обрадовался тому, что не нужно ни мучительно решать, идти ли в полицию, ни жить в постоянном страхе перед расчетливым убийцей, ни рассказывать Соне о роли отца в смерти ее мужа, что совсем не придал значения маленькой детали, всплывшей в процессе моих сражений с системами защиты данных, мной же и разработанными. В попытках распаковать последовательность инструкций, выдаваемых Турритопсису, я случайно наткнулся на неотправленный запрос Егора. Он касался медицинских аспектов, в которых я совершенно искренне ничего не понимал и в которые не собирался вникать. Однако почти автоматически я все же отправил запрос от своего имени и успел уже о нем забыть, как вдруг Турритопсис вернулся с ответами в виде выписок из медкарт. Праздно открыв одну из них, я мгновенно насторожился: диагноз в ней был невинный, но поставлен он был человеку, чье здоровье никак не должно было интересовать Егора: Виктории Пшеничниковой. Мои пальцы мгновенно перестали слушаться, и, пытаясь открыть другие выписки, я несколько раз не попадал по нужным иконкам. Что Егор хотел узнать? Зачем? За последние несколько месяцев я начал подозревать, что буквально каждому в нашей семье есть что скрывать. Лишь Егор и Лика по-прежнему казались теми, кем я их считал все это время. Неужели и Егор в чем-то замешан? Внезапно я ощутил болезненный приступ страха: а что, если Олег был не единственным тайным любовником Вики? Я всегда подозревал, что в начале знакомства Егор ей очень нравился. Если бы у нее был выбор, она бы наверняка предпочла в качестве мужа именно его. Вдруг Егор поддался соблазну познакомиться поближе с близнецом своей жены? А если бы Вика пригрозила, что расскажет обо всем Лике, то именно у Егора появился бы мотив для ее убийства. Нет, невозможно: из всей семьи Егор проявлял наибольшую настойчивость в поисках правды. Неужели эта настойчивость была лишь эффективным камуфляжем? Впрочем, у него было хорошее алиби на момент смерти Вики. Но насколько хорошее? Кто-нибудь дал себе труд обстоятельно его проверить?

Я лихорадочно листал медицинские документы, но ни в одном из них не находил ответа на свои хаотичные вопросы. До тех пор, пока не наткнулся на справку десятилетней давности из французской клиники. Она была на французском, и я торопливо забарабанил по клавиатуре, требуя от Турритопсиса перевести ее на русский. До меня не сразу дошел смысл прочитанного, но осознав, наконец, о чем идет речь, я вдруг ощутил, как внутри разливается холодная пустота: моя жизнь неотвратимо рушилась. Хуже всего было то, что, даже явственно видя катастрофу, я по-прежнему не понимал происходящего. И по-прежнему оставался шанс проигнорировать новый факт, оставить все как есть, сохраняя иллюзию нормальности. Искра надежды вспыхнула и погасла: эпоха страусиной тактики закончилась, пришло время взглянуть в лицо правде, какой бы она ни была.

Когда сталкиваешься с чем-то невыносимо тяжелым, лучше всего на время превратиться в робота. В Турритопсиса. Автоматически делать то, что должно быть сделано. В таком автоматическом режиме я пригласил Пшеничникова, Егора и Лику к себе домой на разговор, предупредив Соню, что сегодня нам предстоит сомнительный семейный вечер. Больше всего меня поразила совершенно одинаковая реакция каждого из них: за робкой попыткой уточнить ситуацию следовало обреченное молчание. Видимо, все они услышали в моем голосе признаки роковой неизбежности.

Около семи все собрались в гостиной, где погибла Вика. В самый неподходящий момент я вдруг ощутил первые признаки подступающей мигрени. Только этого сейчас и не хватало! Мне не хотелось показывать свою слабость и рыться в ящиках в поисках таблеток, которые я сам же вечно распихивал куда попало. Мысленно смирившись с головной болью, я, в попытках уменьшить свои мучения, выбрал самый темный угол комнаты. Ни я сам, ни Соня не предложили гостям кофе. Соня, которая успела привыкнуть к жизни в моем доме, в тот вечер держалась с непривычной робостью. Все, кроме меня, осторожно присели в кресла и замерли в напряженных позах. Никто не решался начать разговор.

– Думаю, пришло время сказать друг другу правду. – Произнес я негромко, ни капли не сомневаясь, что все прекрасно меня услышат. Мой взгляд скользил по напряженным, почти испуганным лицам, пока не остановился на Егоре. – Я решил отправить твой отмененный запрос Турритопсису по поводу состояния здоровья Вики и сегодня получил результат. До того, как я его озвучу, хотелось бы узнать, что именно ты искал и что рассчитывал найти.

Егор уставился на меня с приоткрытым ртом, и в этот момент его почти совершенное лицо вдруг показалось некрасивым.

– Ну… – Он бросил быстрый взгляд на Лику. – Я подозревал, что у Вики могла быть клиническая депрессия, которая и стала причиной попытки самоубийства, но потом передумал, потому что… Ну, ты знаешь, я подумал, что это не была… В общем, я тебе говорил уже об этом. А что ты нашел?

– Не я, а Турритопсис. Он нашел эпикриз десятилетней давности из каннской больницы. Оказывается, в семнадцать лет Вику прооперировали в связи с внематочной беременностью. После операции, насколько я понял, она не могла больше иметь детей. Кто из вас об этом знал?

Комната погрузилась в мертвую тишину. Я медленно переводил взгляд с одного на другого, пытаясь прочитать ответ на свой вопрос на лицах родных людей, внезапно ставших чужими. Егор и Пшеничников смотрели на меня с выражением ужаса, Ликино лицо превратилось в маску отчаяния. Лицо Сони отражало сложную смесь чувств: сострадания, тревоги, нежности, – но удивления среди них не было. Никто не торопился отвечать на мой вопрос, поэтому я сосредоточился на Лике.

– Насколько я понимаю, Алиса – твоя дочь? Как вы ухитрились устроить такую аферу? Поменялись местами?

Все взгляды обратились к ней: то, над чем у меня было достаточно времени подумать, начало постепенно проникать в сознание остальных. Неожиданно выражение безнадежности на ее лице сменилось странной, отрешенной решимостью.

– Поменялись, да. – Ответила она спокойно и даже немного с вызовом.

– Обратно не забыли поменяться? Ты кто вообще? Лика или Вика?

Кто-то судорожно втянул в себя воздух, но я не отрывал взгляда от бледного красивого лица, за которым могла скрываться любая из близнецов.

– Это Лика, Дань. – Мягко произнес Егор. – После того, что выяснил Турритопсис, можно не сомневаться. Она ждет ребенка.

Новость прозвучала, как удар хлыста: на фоне всех катастроф, постигших семью, на фоне лжи, шантажа и грязных тайн жизнь триумфально брала свое. Но только не для меня.

– Замечательно! Хоть что-то мы знаем достоверно. – Я повернулся к Пшеничникову. – Это и есть та тайна, которую Вы всеми силами пытались сохранить? – Только мысль о Соне заставила меня умолчать о шантаже ее мужа и смертельной ответной атаке отца.

Лика и Соня в изумлении уставились на Пшеничникова, который смотрел на них исподлобья, взглядом хищника, загнанного в угол.

– Как ты узнал? – Спросила Лика.

Я с любопытством ждал, как Пшеничников будет изворачиваться. Со мной вдруг произошло что-то странное: я перестал ощущать себя жертвой и непосредственным участником событий, превратившись в почти стороннего наблюдателя. Наверное, мой мозг пытался защититься от неправдоподобной правды.

Пшеничников низко опустил голову, не решаясь взглянуть на дочь. Наконец он несмело поднял глаза.

– Мама догадалась о том, что вы в какой-то момент поменялись, и поделилась со мной своей догадкой. Но я не знал, что Алиса – твоя дочь.

– Так ты поэтому отправил ее в клинику и отговаривал нас с Ликой к ней ехать? – Резко бросила Соня. – Чтобы она не могла с нами поговорить о своих подозрениях? И как долго ты собирался ее там держать?

У нас с Егором было иное объяснение действий Пшеничникова в отношении Алены, но, возможно, мы ошибались. А может быть, у Олега причин для шантажа было больше.

– Я надеялся убедить ее в том, что она ошибается. Ну или хотя бы в необходимости держать свои подозрения в тайне.

Дела Алены и Пшеничникова оставались делами Алены и Пшеничникова, а мне необходимо было выяснить вещи, от которых зависело мое собственное будущее. Я подошел к Лике и уставился на нее сверху вниз.

– Ну и как вы это делали? В какой момент поменялись? Вам же это нужно было проделать дважды, насколько я понимаю. Сколько времени я жил с тобой?

Лика резко встала с кресла, увернувшись от физического контакта со мной, и прошла к камину, как к трибуне. Медленно переводя взгляд с одного на другого, она заговорила, и ее голос даже не дрожал.

– Хотите знать правду? Хорошо. Только, боюсь, мой рассказ займет немало времени, так что придется потерпеть. Все началось давно, еще во Франции, где мы тренировались. Вика познакомилась с Олегом, и у них начался бурный роман, который закончился очень печально: той самой внематочной беременностью. Это было ужасно само по себе, но проблемы со здоровьем дополнялись еще одной проблемой: Вика была заявлена на турнир в Штутгарте, который никак не могла пропустить.

– Почему? – хрипло спросил Пшеничников.

– А ты как думаешь? – Лика резко развернулась к отцу. – Ты сравнял бы ее с землей, если бы она отказалась без объяснения причин, и уж тем более, если бы узнал причину. В общем, поскольку мое участие в том турнире не планировалось, она попросила меня выступить вместо нее.

И вновь в комнате повисло молчание. Для меня самого Ликины слова стали шоком, и, судя по лицам остальных, такого поворота не ожидал никто.

– Подожди. – Осторожно произнес Пшеничников. – Так это ты выиграла Штутгарт?

Лика кивнула.

– И Штутгарт, и Пекин, и Цинциннати, и финал Australian Open – это все была я. Ты же знаешь, у нас с Викой почти идентичная техника и манера игры. Тренеры всегда удивлялись, насколько похоже мы выглядим и ведем себя на корте.

– Господи… – Прошептал Егор, но тогда получается, что на Сониной свадьбе…

– Ты сделал предложение Вике. – Закончила его мысль Лика. – И женился ты тоже на Вике. А ты, – она повернулась ко мне, – женился на мне. И все эти годы мы жили наоборот, за исключением двух периодов.

Мы с Егором в оцепенении уставились друг на друга, пытаясь впитать в себя смысл сказанного Ликой. Десять лет мы жили в другом измерении, даже не догадываясь об этом. Я медленно перевел взгляд на Лику и посмотрел на нее совсем другими глазами. Моя жена не умерла. И она не Вика. Но она не захотела остаться со мной. В моей голове одно за другим всплывали воспоминания, и я, наконец, начал понимать многое из того, что раньше не давало мне покоя.

– Но почему? Почему вы не поменялись обратно после турнира? – Спросил я ее, выйдя из оцепенения. – Почему ни одна из вас не захотела вернуться в свое настоящее «я»?

Лика обратила на меня печальный взгляд.

– После истории с неудачной беременностью Вика провалилась в трясину, которая постепенно затягивала ее все глубже и глубже. Поначалу она лишь пыталась защититься от папиного гнева и, возможно, от разочарования нашего тренера, который возлагал на нее большие надежды. В отличие от меня, кстати: на меня он никогда не ставил. Но потом я выиграла турнир, а потом она узнала, что у нее никогда больше не будет детей. К тому же я познакомила Олега с Соней, они быстро заинтересовались друг другом и сообщили всем о своих планах. – Лика виновато посмотрела на Соню. – Я понятия не имела, что Олег был отцом Викиного ребенка. В общем, Вика получила три тяжелых удара подряд и совершенно растерялась. Сразу после Штутгарта я зарегистрировалась от ее имени на турнир в Цинциннати, но она неважно себя чувствовала после операции… В общем, я решила сыграть вместо нее еще раз и, неожиданно для самой себя, начала выходить в один финал за другим. Да, я выступала под ее именем, но она-то знала, кто на самом деле чемпион.

Лика замолчала ненадолго и отвернулась к окну, а мы ошеломленно смотрели на ее безупречный профиль, не смея произнести ни слова. Решительно отбросив со лба прядь волос и вздернув подбородок, она продолжила.

– Вика была на взлете, но вдруг упала на самое дно и осталась ни с чем. Она прекрасно понимала, что в любой момент я снова захочу стать собой и выступать уже под своим именем. Собственно, я ее уже предупредила об этом перед Цинциннати. Да и саму ее не слишком радовали фальшивые победы. Олег, в которого она влюбилась, оказался для нее потерян. Но самое страшное, она не могла больше иметь детей. Только представьте себе, в каком аду Вика очутилась, и дорогу туда она вымостила сама, своими собственными руками. Я, во всяком случае, всегда хорошо ее понимала, поскольку долгие годы жила в таком же аду. Другой бы задумался о самоубийстве, но только не Вика. Она решила сыграть ва-банк и навсегда остаться мной. Узнав, что вы собираетесь пожениться, я не могла в это поверить. Хотела все бросить, прилететь и рассказать тебе все. – Лика повернулась к Егору, и в ее лихорадочно блестящих глазах мелькнуло то, чего я никогда раньше не видел – осуждение. – Но знаешь, что она сказала мне тогда? «Он даже не может нас различить. Уверена, что ты любовь его жизни? Может, он просто запал на типаж и ему все равно, кто конкретно будет рядом с ним?».

– Она вела себя, как ты! Я не видел тебя к тому времени уже два года, вы обе сильно выросли и изменились, но если бы она говорила и поступала, как раньше, я бы понял, что это Вика. Но она даже смотрела, как ты. И потом, – В голосе Егора зазвенели нотки гнева, – любые странности в ее поведении проще было объяснять аберрациями собственных ощущений, чем тем лютым обманом, которым вы занимались.

– Ты в этом уверен? Я вот не очень, особенно с тех пор, как встретилась с твоей Кристиной.

– С кем? – Растерялся Егор.

– Уже забыл? Что ж, ничего удивительного. Рыжеволосая красотка, с которой у тебя был пылкий роман на первых двух курсах, и которую ты мгновенно бросил, как только познакомился с Соней. Рассчитывал с ее помощью познакомиться с папой, да? Отлично сработало, поздравляю. Потом появилась я, и ты решил, что при прочих равных я буду для тебя более подходящим вариантом. Видимо, моя внешность оказалась тебе больше по душе, а может, просто не хотелось слишком рано связывать себя обязательствами. Ну а потом и мне нашлась равноценная замена. Какая разница, на какой сестре жениться, если у них один и тот же отец, один и тот же возраст и одна и та же внешность? Вот поэтому ты и не заметил подмены: тебе это было просто неважно.

По выражению лица Егора я понял, что, во-первых, он вспомнил, о какой Кристине идет речь, а во-вторых, Лика была не так уж неправа. Я тоже вспомнил рыжую Кристину, самую красивую девушку в МГУ. Узнав о том, что они с Егором встречаются, я совершенно не удивился, зато роман Егора с Соней стал для меня полной неожиданностью.

– Допустим, ты права насчет Кристины и Сони. – В темных глазах Егора вспыхнул опасный огонь. – Но к тебе это не относится. В тебя я влюбился с первого взгляда, ты и сама прекрасно это знаешь. И я сразу же расстался с Соней, не пытаясь подстраховаться, что было бы логично, если бы я был таким, каким ты меня, оказывается, видишь. В любом случае, карьеризм – хоть и не самая красивая черта, но все же не преступление, в отличие от того, что устроили вы с Викой.

Лика отшатнулась, как будто Егор ее ударил, но тут же выпрямилась и вздернула подбородок.

– Преступление, ты прав. Но сейчас, если вы действительно хотите знать правду, мне придется рассказать и о мотивах. Викины аргументы зародили во мне сомнения, которые быстро пустили глубокие корни. Чем больше я думала, тем сильнее укреплялась в мысли, что не стоит обрушивать на всех всю правду. Тебя я таким образом вряд ли верну, зато потеряю родителей, сестер и даже теннис. Каким-то чудом мне удалось отрешиться и от происходящего здесь, в Москве, и от своих эмоций и с головой погрузиться в теннис. Australian Open меня, наверное, спас. Я поняла, что, если захочу, смогу стать первой ракеткой мира, пусть даже под чужим именем. А еще на турнир приехал ты.

Лика повернулась ко мне, и ее взгляд был исполнен такой нежности, что у меня перехватило дыхание. Передо мной стояла женщина, с которой я прожил почти десять лет, моя истинная жена.

– Я увидела, что ты тоже не мог отличить ее от меня и, хотя ты был влюблен в мою сестру, но именно на меня смотрел обожающими глазами. И тогда я поняла, что жизнь для меня не закончилась, как не закончилась она и для Вики.

– Я тоже. – Как во сне произнес Пшеничников, обхватив ладонями голову и медленно покачиваясь в кресле из стороны в сторону. – Я тоже так и не понял, что вы поменялись.

– Ну это меня как раз не удивило. – Безжалостно бросила Лика. – Ты всегда хотел выиграть партию, а какая именно из пешек станет ладьей, тебе было безразлично.

Несчастный Серега лишь молча смотрел на дочь. Что он мог ей ответить? Лика тоже молчала, опустив голову и глубоко задумавшись. Мы замерли в оцепенении, ожидая продолжения. Наконец она медленно подошла к моему креслу, наклонилась и посмотрела мне прямо в глаза.

– Я тоже любила тебя, Дань, и тогда, и сейчас. Не так, как его (она коротко кивнула в сторону Егора), но тут уж ничего нельзя было поделать. Надеюсь, мою нежность, дружбу и поддержку ты чувствовал всегда.

– Да. – Еле выговорил я, загипнотизированный ирреальностью происходящего.

Лика поднялась и вновь отошла к камину, чтобы обращаться ко всем одновременно.

– Я готова была навсегда принять новую реальность, потому что, если не с Егором, то только с тобой я могла бы прожить всю жизнь. Но Вике, к сожалению, оказалось мало того, что она уже получила. Она хотела ребенка, но не отважилась признаться Егору, что не может родить сама. И конечно, самым легким решением для нее была я – идентичный близнец, чей муж по масти не отличается от ее собственного. Как бы ни сложился пасьянс генов, наш с Даней ребенок, выданный за их с Егором, не мог вызвать ничьих подозрений, по крайней мере, во младенчестве. Она ничего не рассказывала мне о своих планах, пока я не забеременела.

Когда я осознал смысл Ликиных слов, в моей голове как будто что-то взорвалось.

– Хочешь сказать, что Ваня – мой сын? А Алиса?!

– То есть Ванька не мой?! – услышал я растерянный голос Егора.

Лика повернулась ко мне.

– Да, Ваня – твой сын. Наш с тобой сын. А Алиса, – она обернулась к Егору, – Алиса – твоя дочь. И близнецы тоже твои. Впрочем, это, пожалуй, уже неважно.

– Как близнецы? Ты ждешь близнецов?! – Воскликнул Пшеничников.

Вика кивнула.

– Ну да, у нас ведь это в роду. Я понимаю, что вы сейчас испытываете. Но если хотите знать правду, – повторила она, – вам придется терпеливо слушать до конца.

– Вряд ли ты понимаешь, что мы сейчас испытываем. Вряд ли ты осознаешь до конца, что вы с сестрой натворили. – Голос Пшеничникова был полон горькой, безнадежной иронии.

Игнорируя отца, Лика обращалась лишь к нам с Егором, поочередно переводя взгляд с одного на другого.

– Со стороны это выглядит полнейшим безумием, но наша с Викой реальность подчинялась другим законам. Мы с ней постоянно шантажировали друг друга разоблачением, пытаясь балансировать на остром лезвии, в которое превратили свои жизни. Я согласилась отдать ребенка, потому что надеялась, что на этом наши с ней счеты будут закрыты. А еще потому, – она уставилась на Егора прямым, бесстрашным взглядом человека, которому нечего терять, – что хотела урвать немного времени с тобой. Невозможно было обеспечить ей ребенка, не поменявшись на какое-то время местами. Воспользовавшись моментом, когда вы оба очень кстати уехали на месяц в Шанхай, мы поменялись без особых проблем. Это оказалось не так уж и сложно: все, что нужно было сделать, – это переодеться и поменяться сумками, телефонами, ключами и документами. Вечером Вика поехала сюда, а я – в Хамовники. Никто из помощниц по хозяйству ничего не заметил. Мы обе очень боялись момента вашего возвращения, но, как оказалось, совершенно напрасно. А вот поддерживать сходство по мере того, как мое тело менялось, было намного сложнее. Вика тогда прекратила занятия теннисом и сознательно начала набирать вес, чтобы после родов не отличаться от меня слишком сильно. Помню, как она чертыхалась, запихивая в себя бесконечные булки, которые даже не любила. А я, наоборот, изо всех сил сражалась с диким аппетитом. За месяц до родов мы с ней вместе уехали в Штаты, сославшись на то, что мне нужна поддержка близких, а ты не мог надолго оставить работу. Настоящая причина была, разумеется другой. Во-первых, мои отпечатки уже были зафиксированы в американской базе данных как Викины: впервые я попала в Штаты на турнир в Цинциннати, и получала визу уже как Вика. С тех пор при получении американских виз нам всегда приходилось меняться местами, и ездить туда мы могли только вдвоем, своевременно меняясь паспортами. Мы, кстати, никогда не оформляли себе биометрические паспорта, боясь запутаться в отпечатках пальцев. Во-вторых, чтобы подмена прошла успешно, ей нужно было присутствовать при родах и знать все подробности первых дней жизни младенца. В-третьих, мы должны были любой ценой поддерживать сходство, чтобы в удобный момент поменяться обратно. Вика даже специально загорала, прикрывая живот с двух сторон, чтобы у нее появилась вертикальная темная линия, какая бывает у беременных. Честно говоря, я до последнего была уверена, что наш обман раскроется, но никто из вас так ничего и не понял.

Лика замолчала, и комната вновь погрузилась в густую тишину. Невероятность ее истории требовала времени, чтобы мозг впитал информацию и осмыслил последствия. Как близнецы могли пойти на такой чудовищный подлог? Как остальные умудрились ничего не заметить?!

– Пока мы ждали выдачи Ване американского паспорта, прошло полтора месяца. К этому времени мы с Викой, насколько возможно, восстановили свое сходство. Она требовала, чтобы я принимала препараты для прекращения лактации еще в США, но я отказалась наотрез: мне хотелось, чтобы Ванечка хотя бы немного побыл на грудном вскармливании. Поэтому я вернулась к тебе с малышом, и уже в Москве начала принимать гормоны. Мы с Викой договорились дождаться момента, когда вы одновременно уедете в очередную командировку. И пока ждали, я неожиданно забеременела.

– Но почему ты не осталась? – Ошеломленно воскликнул Егор. – Ты же могла просто отказаться вновь меняться местами.

– После второй удачной подмены я укрепилась во мнении, что ты любишь не меня, а пакет услуг, который получаешь от любой из нас. Совершенно одинаковый пакет, поэтому конкретный персонаж тебе не интересен. Кроме того, за год я успела сильно привязаться к Дане. Я любила его намного больше, чем Вика, чьи чувства метались между тобой и Олегом. Именно в тот период, когда я жила с тобой, а она – с Даней, у них с Олегом впервые возобновился их тайный роман.

Внезапно я вспомнил странности в поведении той, которую я считал своей женой, в то время как та, которую я считал ее сестрой, была беременна моим ребенком. Мы на тот момент были женаты совсем недолго, и у Вики – настоящей Вики – вдруг начались приступы мизантропии и угрюмости. Я тогда впервые начал сомневаться, что наш брак, в котором безумно влюбленным был лишь один человек, окажется жизнеспособным. Но вскоре после рождения Ванечки, которого я считал племянником, моя жена, то есть Лика (о черт, как к этому привыкнуть?..) забеременела, и постепенно все пришло в норму.

Лика, между тем, продолжала неумолимо расстреливать нас фактами.

– Вика очень боялась, что я решу остаться с тобой, и сделала все, чтобы я все же вернулась к Дане.

– А что она могла сделать? – Недоуменно спросил Егор. – Вы же…

Коротким жестом Лика остановила его вопросы.

– Подожди, до этого мы тоже дойдем, в свое время. В общем, я вернулась к тебе, Дань. – Она вновь приблизилась ко мне. – И какое-то время все было настолько благополучно, насколько вообще могло быть в той ситуации. История с попыткой рейдерского захвата сблизила всех нас, заставила почувствовать себя единым целым. Все мы, несмотря на грехи прошлого, тогда все еще могли выстроить отдельные друг от друга, но дружественные линии жизни.

– Вряд ли. – Бросил я резко, и все взгляды обратились на меня. – Если ты второй раз забеременела от Егора, значит, вы вновь поменялись. Вас никто к этому не принуждал, но вы поменялись. Кому инициатива принадлежала на этот раз?

– Не мне, конечно – Вике. В последние годы она жила в состоянии постоянного, нарастающего непокоя. Она никогда мне не признавалась, но, думаю, жизнь под чужой личиной тяготила ее намного больше, чем меня. В конце концов, я вела такую жизнь не по своей воле, а Вика приняла все решения сама. Она не могла смириться с тем, что никогда не узнает, любит ли Егор, наконец, ее или по-прежнему меня, хотя бы в своей голове. Остался бы он с ней, если бы она рассказала ему правду? – Она резко повернулась в сторону Егора. – Ты бы остался?

Он медленно покачал головой.

– Нет.

Лика кивком подтвердила, что он оправдал ее ожидания.

– Вот это она и подозревала. Пакет услуг пакетом услуг, но ты не тот человек, который готов простить то, что его держат за барана. С другой стороны, рядом с Викой всегда был Олег, который любил именно ее, единственный мужчина, с кем она всегда оставалась самой собой. Когда-то он влюбился в нее, и их тайная связь возобновлялась лишь в те периоды, когда из Лики она превращалась в Вику. Думаю, в какой-то момент она начала догадываться, что с Олегом ей было бы лучше, чем с Егором, но он внезапно оказался совершенно для нее недосягаем. Чтобы быть с ним постоянно, пришлось бы разрушить не только брак Сони и Олега, но и вообще все нашу семейную… систему. Видимо, в ней росло чувство неуверенности, и она решила укрепить ситуацию единственным доступным ей способом – получив еще одного ребенка, только теперь уже твоего.

– И ты пошла на все это во второй раз, несмотря на все красивые слова о наших шансах на нормальную жизнь?! Почему?! – Не выдержал я.

Лика даже не пыталась оправдываться: мы ни разу не услышали от нее «я не хотела, она меня шантажировала». Ее ответ прозвучал еще страшнее:

– Потому что Вика обещала отдать мне Ваню. Она не любила его, терпела из-за Егора, но не любила. Вспомни, как часто за последний год находились причины отправить его пожить у нас с тобой или у бабушки с дедушкой?

Она бросила обвиняющий взгляд на Егора.

– А ты этого не замечал, да? Полностью доверился своей жене.

Егор ответил ей растерянным взглядом, на его лице отразилась неуверенность и, кажется, раскаяние. Он начинал осознавать, что Лика права. Действительно, в последнее время они с… Викой (черт, что за ад?!) все чаще оставались дома одни. То Ванечке нужен был свежий загородный воздух, то требовалось общение с двоюродной сестрой, то моя жена, то есть Лика, забирала детей на пару недель на Мальдивы, в Грецию или еще куда-нибудь, чтобы пересидеть там унылый ноябрь или мрачный февраль. Меня охватила холодная ярость.

– Ты хочешь сказать, что отдала моего сына сестре, которая его не любила и которую ему пришлось считать матерью?

Впервые в жизни я почувствовал желание ударить, изо всех своих сил ударить стоящую передо мной женщину.

– Это не так! – Лика порывисто повернулась в мою сторону. – Не все время, вовсе нет! Сначала все было хорошо, ты же сам все видел все эти годы! К тому же, Егор обожает Ванечку.

Я автоматически взглянул на Егора, а он горячо закивал в ответ, подтверждая ее слова.

– Но что-то изменилось за несколько месяцев до Викиной смерти. В ней появилось странное беспокойство, которое лишь усиливалось со временем. Она металась, как зверь в клетке, и ее ничто не радовало. Разве ты этого не замечал? – Лика вновь обернулась к Егору.

– Пожалуй. – Ответил он, медленно подбирая слова. – Ее поведение действительно изменилось с некоторых пор. Никаких скандалов, истерик, внезапных вспышек гнева – ничего такого не было, и все же раз за разом у меня мелькала мысль, что с ней что-то происходит. Месяца за четыре до ее смерти у нас даже был разговор на эту тему, но… Вика отшутилась, сославшись на кризис среднего возраста.

Лика, между тем, продолжала рассказывать вещи, которые не укладывались в моем сознании.

– Тогда же Вика начала сторониться Ванечки. Честно говоря, я была только рада, когда она привозила его к нам. Он проводил время со своими настоящими родителями и сводной сестрой – что могло быть для него лучше? А потом она вдруг подняла тему еще одного ребенка. Я была шокирована, отказывалась наотрез, но она сказала, что может воспринимать как своего только ребенка Егора, и что если я соглашусь, то после рождения младенца она отдаст мне Ванечку.

– И как вы это себе представляли?! – Егор задохнулся от негодования. – Что я возьму и откажусь от своего сына?

Лика развела руками.

– Вика обещала что-нибудь придумать (и вся ее жизнь была доказательством того, что она вполне на это способна), а я была рада ей верить.

Я потер лоб, пытаясь справиться с назойливым звенящим ощущением в голове. Хотя в той ситуации мигрень была, пожалуй, благом: она мешала мне осознать весь кошмар происходящего.

– И когда вы поменялись? А впрочем, не говори: попробую догадаться. В начале мая, когда вы с Викой уезжали на неделю на теннисные сборы?

Я вспомнил, что после возвращения со сборов поведение Вики начало как-то странно меняться. Теперь-то оно больше не казалось мне странным, напротив: все стало кристально ясно.

Лика кивнула.

– Да, это был удобный момент. Ну а потом я практически сразу забеременела.

– Ну а потом, – медленно проговорил Егор, – потом Вика умерла, и у тебя уже не было возможности вернуться, так?

– Нет, не так! То есть ты прав, я не могла бы снова стать Викой, даже если бы захотела. Но я и не собиралась возвращаться. Когда врач сказал, что у меня будут близнецы, мне стало вообще безразлично, как поступит Вика. Я поняла, что не смогу с ними расстаться, лучше умереть. К тому же до меня дошло, что если я останусь с тобой, то не нужно будет мудрить с Ванькой: он и так будет жить с настоящей матерью. Правда, возникала проблема с Алисой, но на тот момент мне больше всего хотелось отстоять близнецов. Поэтому я сказала Вике, что не собираюсь с ней меняться. Пусть делает, что хочет.

– И как она на это отреагировала?

– Как ни странно, спокойно. По крайней мере, она ничем особенным себя не выдала. Думаю, когда я сообщила ей о близнецах, она мгновенно поняла, что обмены закончились.

– Вряд ли на самом деле спокойно. – Произнесла молчавшая до сих пор Соня. – Скорей всего, Вика пришла в отчаяние. Наверное, именно это и послужило причиной попытки самоубийства.

– ЕСЛИ такая попытка была. – Нейтральным тоном возразил Егор. – Но я сильно в этом сомневаюсь. Все факты говорят в пользу попытки убийства, выдаваемого за самоубийство. Попытки, которая закончилась фактическим убийством. До сих пор мы боялись говорить об этом, но нынешнюю ситуацию уже невозможно ухудшить. Давайте идти до конца.

Даже сквозь мигренное марево перед глазами я заметил, как Пшеничников впился пальцами в ручки кресла, а Соня и Лика инстинктивно отодвинулись от Егора. Егор, между тем, тяжелым взглядом смотрел на Пшеничникова.

– Я знаю, что незадолго до того, как Вы отвезли жену в клинику, Олег приезжал к вам домой и долго разговаривал с Аленой. О чем? Я знаю, что по четвергам Алена всегда ездила в Москву к психотерапевту, и в день смерти Вики ее машина также надолго уезжала из поселка.

– А причем тут Олег? – Испуганно спросила Лика. – И причем тут мама?

Егор, видимо, сообразил, что на поверхность вот-вот всплывет еще одна тайна, которую сестрам лучше не знать. Он вскинул ладони вверх, как бы показывая, что уходит от этой темы. Пшеничников упорно молчал, и внезапно его упрямство привело меня в ярость. После того, что мы сегодня узнали, мне было уже все равно, как Соня и Лика отнесутся к нашим подозрениям о причастности Алены к смерти собственной дочери.

– Алена была в курсе обстоятельств, при которых погиб ваш сын? Она знала, какую роль сыграла Вика в его смерти? Может быть, это Алена случайно убила свою дочь?

– Хватит! – Раздался отчаянный окрик Лики. – Мама ни при чем, отстаньте от нее! Я была там в момент смерти Вики, но я не планировала ее убийство: это она собиралась меня убить.

Тело мое стало ватным. Кто-то рядом издал странный звук, похожий на всхлип. Что-то со звоном упало на пол.

– Что… за… бред?.. – Хрипло произнес Пшеничников. – Я не верю! Не верю, что родная сестра хотела тебя убить!

– Не бред, к несчастью. После того, как я наотрез отказалась меняться с Викой местами еще раз, у нее оставалось только два пути: либо смириться, либо избавиться от меня. Вика выбрала второй.

Лика медленно скользила взглядом по нашим лицам, продолжая свою историю.

– Именно она запланировала выдать убийство за самоубийство, только умереть должна была я, а она после моей смерти навсегда осталась бы мной. Для того, чтобы все получилось, ей нужно было провести меня в свой дом так, чтобы никто не заметил. На самом деле, в тот день она вела себя необычно, но я, естественно, ничего такого не заподозрила.

– И в чем была необычность? – Осторожно спросил я.

– Ну, она позвонила мне днем по видео-связи, хотя обычно мы либо переписывались в Вотсапе, либо просто созванивались. Сказала, что ей нужно со мной поговорить, что она заедет за мной к теннисной школе. Еще попросила никому не говорить об этом, потому что она отказалась в тот день от тренировок со своими учениками, сославшись на занятость, и ей не хотелось, чтобы кто-то узнал, что она на самом деле ничем серьезным не занята. В тот момент для меня это прозвучало вполне логично. Позже, когда Вика за мной заехала, оказалось, что она одета в такую же футболку и куртку, как и я. В этом опять не было ничего уж слишком странного: мы всегда старались держать свой гардероб взаимозаменяемым, на случай очередной смены ролей. Затем она попросила меня сесть за руль, сославшись на то, что у нее защемило нерв в спине и ей больно тянуть руки к рулю. А когда мы подъехали к дому, Вика вдруг просыпала на пол содержимое своей сумки и нырнула вниз как раз тогда, когда я въезжала в ворота. В тот момент я опять-таки ничего не заподозрила, и лишь позже поняла, за всеми «странностями» скрывалась вполне конкретная цель. Камера зафиксировала, что она выехала за территорию и потом вернулась в полном одиночестве. В результате никто не знал, что я в тот вечер была в ее доме. А потом она, видимо, собиралась выйти через калитку и изображать меня где-то в совершенно другом месте.

Лика ненадолго умолкла, и никто из нас не посмел нарушить тишину.

– Дома она предложила выпить по безалкогольному коктейлю, чтобы снять нервное напряжение. Вы знаете, что мы с ней практически не пьем ничего такого, со сложными вкусами. Но в тот вечер, если бы не беременность, я была готова выпить даже что-то очень крепкое. После того, как я отказалась в очередной раз меняться местами, мы с ней общались с трудом. А я предвидела очень непростой разговор. Вика ушла на кухню, долго звенела там посудой и вернулась с какими-то кроваво-красными напитками. Мне хотелось пить, и я сразу сделала большой глоток: вкус был странный и довольно противный. Я поморщилась и спросила ее, что она туда намешала. Вика отпила из своего стакана, тоже поморщилась и заявила, что это у нас с непривычки такие ощущения. Выпила еще и со смехом сказала, что второй глоток идет уже лучше. Я тоже выпила немного, но вкус оставался таким же противным. Я отставила свой стакан, а Вика продолжала медленно потягивать коктейль. Она говорила о какой-то ерунде, а я все ждала, когда же она перейдет к делу. И вдруг начала осознавать, что она как будто тоже чего-то ждет. Мое сознание становилось все менее ясным, а Вика продолжала беспечно болтать, с интересом глядя на меня. Я пожаловалась ей на головокружение, но она лишь засмеялась и со словами «у тебя обезвоживание после тренировок» практически поднесла бокал к моим губам. И я, наконец, поняла, чего она ждала. Ждала и хотела этого. Я попыталась сопротивляться, но к тому времени у меня уже были проблемы с координацией и скоростью реакций.

– И все же ты справилась. – Констатировал я. – Тебе удалось ее оттолкнуть, и она ударилась о каминную полку? Получается, Вику убила ты?

– Да. – Ответила Лика, глядя в пол.

– Нет.

Я резко обернулся на такой знакомый голос. Соня встала со своего кресла и приблизилась ко мне, глядя мне прямо в глаза.

– Это я случайно убила Вику.

– Как ты? Ты-то там как оказалась?! – Егор тоже вскочил со стула и заметался по комнате. – Так, подожди: вы предоставили друг другу алиби. После того, как все случилось, вы потихоньку оттуда сбежали и весь вечер изображали милую встречу двух сестер, да? Как получилось, что вы обе оказались здесь в одно и то же время?

– Мы не сговаривались. Я пришла со своими целями и понятия не имела, что запланировала на тот день сама Вика.

– Так, давай по порядку. – Егор в растерянности потер пальцами лоб. – Зачем ты пришла сюда в тот день? В какой момент?

Соня принялась ходить по комнате, нервно выкручивая правой рукой запястье левой.

– Я собиралась в субботу к родителям и накануне позвонила нашей Настюше, чтобы узнать, не привезти ли ей и другим детям что-нибудь из вещей. Она опросила всю детскую банду и передала мне Алисину просьбу захватить для нее пару забытых игрушек. Я позвонила Оксане и попросила ее найти эти игрушки, чтобы я могла заехать и забрать их. Пока мы обсуждали детали, она упомянула, что Вика дала ей дополнительный выходной в четверг. Мне прекрасно было известно об их романе с Олегом, и я подумала, что она удалила из дома свидетелей, чтобы беспрепятственно пригласить его к себе.

– И ты хотела застать их на месте «преступления»? – Спросил я, не веря своим ушам: такое поведение было совершенно не в характере Сони.

Соня замялась.

– Хотела, да. Я уже понимала, что предстоит развод, а Олег был фанатично привязан к детям. Благодаря брачному контракту у нас не было проблем с разделом имущества, но зато предстояли серьезные бои за опеку над детьми. И мне требовались аргументы в свою пользу. Я подумала, что если мне удастся поймать их, как ты выразился, на месте преступления, то такие аргументы у меня появятся. В общем, я приехала сюда, зашла через калитку (ты сам дал мне от нее ключ) и обнаружила, что Вики дома нет. Немного подождав, я собралась уходить, но вдруг услышала звук открываемой двери. Я не нашла ничего лучше, чем спрятаться в запасной гардеробной, где хранятся зимние вещи, в надежде потихоньку ускользнуть из дома, когда Вика поднимется на второй этаж. Потом вошли вы. – Соня повернулась к сестре. – И ни на какой второй этаж, разумеется, не пошли, а вместо этого обосновались в гостиной. Из гостиной виден и холл, и дверь в гардеробную, сами можете убедиться.

Соня махнула в сторону холла, и мы автоматически проводили глазами быстрое движение ее руки. Действительно, дверь в гардеробную была на виду.

– Получилось так, что я там фактически застряла. Мне оставалось сидеть и ждать, пока вы не разойдетесь. В какой-то момент я услышала подозрительный шум, потом голос: «Что ты делаешь? Ты с ума сошла? Не заставляй меня!» В голосе был такой ужас, что я поняла: происходит что-то очень нехорошее. Я выскочила из гардеробной как раз в тот момент, когда Лика пыталась защититься от Викиных попыток влить в тебя содержимое стакана. Я крикнула: «Отстань от нее!», но она лишь бросила на меня странный, недоуменный взгляд и продолжила свое занятие. Ликина футболка была в красных пятнах, она пыталась сопротивляться, но почти безуспешно.

Соня умолкла, опустив голову и, видимо, заново переживая тот момент. Пшеничников замер, обхватив голову руками, а лицо Егора выражало сильнейший шок. Лика смотрела на сестру широко распахнутыми глазами.

– А знаете, что было самое страшное? – От Сониного голоса у меня по коже поползли мурашки. – Я смотрела на своих сестер-близнецов, одна из которых явно пыталась отравить другую, но не могла понять, кто из них кто. Они были одинаково одеты, и я вдруг осознала, что не могу их различить.

– О боже… – Услышал я хриплый голос Пшеничникова.

– В общем, я попыталась оттащить одну от другой, но обе они выше и сильнее меня. Поставив стакан на стол, Вика (как потом оказалось) вцепилась в меня обеими руками. Завязалась борьба, и в какой-то момент она, кажется, поскользнулась на пролитом коктейле и упала, ударившись головой. У меня не было времени разбираться, как там она себя чувствует: я старалась понять, что происходит с той, которую пытались отравить. Я потащила Лику в ванную, влила в нее литры воды и заставила вызывать у себя рвоту. Минут через пятнадцать ей стало легче, она сказала, что выпила лишь полстакана чего-то, и я поняла, что смерть ей, скорее всего, не грозит. Я оставила ее в ванной продолжать промывание, а сама побежала в гостиную. И только тогда обнаружила, что Вика… не дышит. Я случайно убила собственную сестру. Не знаю, как мне удалось не потерять способность трезво мыслить, но я поняла, что если мы хотим сохранить весь этот ужас в тайне, то нужно, во-первых, создать видимость несчастного случая, а во-вторых, побыстрее убраться отсюда, чтобы обеспечить себе алиби. Я отмыла пол от красного коктейля, включила посудомоечную машину и навела порядок в гостиной. Не знаю насчет Оксаны, но сама я наскоро протерла те поверхности, на которых могли остаться наши свежие отпечатки. Однако кое-что я все же упустила. Пытаясь сымитировать несчастный случай, я не подумала о том, что препарат, которым Вика пыталась отравить Лику, в чем-то хранился и откуда-то должен был переместиться в бокал. Мне казалось, что если вымыть посуду, отмыть стол и пол от коктейля и вытереть поверхность, то этого будет достаточно. Когда Лике стало легче, я заставила ее переодеться в Викину одежду, а испачканные коктейлем футболку и джинсы спрятала к себе сумку. Вычистив ванную, я увела Лику из дома через калитку. Ручки калитки я тоже протерла. На все это у нас ушел примерно час. Чтобы обеспечить себе хоть какое-то алиби, мы специально зашли в бар-буфет «Николай». Я отпаивала Лику кофе, и ей постепенно становилось все лучше. Потом мы долго гуляли, перешли реку по Патриаршему мосту, зашли в еще одно заведение, дошли пешком до Хамовников, и лишь поздно вечером я довела Лику до подъезда ее дома. То, что мы гуляли в Викином районе, меня немного смущало. С другой стороны, я живу на Остоженке, от которой Замоскворечье находится на расстоянии одного Патриаршего моста. В том, что мы гуляли именно там, не было ничего особенно странного. Впрочем, о причинах прогулки именно в этом месте нас так никто и не спросил. За время наших скитаний по Москве Лика мне все рассказала.

– И у тебя не возникло мысли поделиться этим со мной? – В голосе Пшеничникова смешались гнев и растерянность. – Я мог бы помочь, мог бы защитить вас.

– С тобой? – Усмехнулась Соня. – Ты ждал исповеди от МЕНЯ? Именно для тебя я всегда была тем первым блином, который испекся комом. С тех пор, как родились близнецы, ты обо мне почти забыл. Что бы я ни делала, я всегда оставалась третьей, даже четвертой, после Ванечки. В Ванечке ты видел математического гения, наследника и гордость семьи, а в Лике и Вике – красавиц и будущих теннисных звезд. Твое внимание ко мне исчерпывалось вопросом: «Куда планируешь поступать? На мехмат? Вот и хорошо». Ах, да, еще на первом курсе магистратуры ты поинтересовался, не хочу ли я пройти стажировку в «Айвилисе». Честно говоря, рассказывая тебе о своем трудоустройстве в Сбербанк, я втайне надеялась, что ты станешь меня уговаривать все-таки прийти в «Айвилис». Но ты лишь похвалил меня за самостоятельность и, кажется, был рад отделаться от меня. Зная, что мы с Егором встречаемся, ты не постеснялся подстроить его знакомство с Ликой. Не надеялся на мои чары, да? Рассчитывал, что Лика с Викой смогут крепче привязать к тебе Егора и Даньку?

– Соня, как ты можешь! – Пшеничников выглядел совершенно шокированным. – Я никогда не… Ты никогда не была…

Соня, прищурившись, смотрела на отца.

– Значит, я ошибаюсь? Ну хорошо, убеди меня в этом.

Как вытащенная из воды рыба, Пшеничников открывал и закрывал рот в немом молчании, и выглядело это очень неловко на фоне суровых черт его лица. Меня поразила темная глубина Сониной обиды. Вполне самостоятельная и успешная, она, оказывается, долгие годы таила в себе чувство собственной вторичности. Подчиняясь внезапному порыву, я поспешил Сереге на помощь, отвлекая на себя безжалостное Сонино внимание.

– А почему ты не рассказала мне? Ты же знаешь, что я безусловно встал бы на твою сторону. Именно у меня была возможность уничтожить остававшиеся улики. Я и так протер ручки калитки, пока полиция возилась в доме.

Соня бросила на меня удивленно-нежный взгляд.

– Подозревал меня и пытался защитить, да?

– Не знаю, наверное. Я действовал скорее инстинктивно. Так почему ты мне ничего не сказала?

– Невозможно было рассказать о том, что Вика пыталась отравить Лику, не объясняя при этом причин. И совершенно невозможно было раскрыть вам с Егором причины, потому что наш мир обрушился бы. И вот теперь все так и произошло: наш мир рухнул. Семьи больше нет.

Своим молчанием мы подтвердили ее слова. Клана Пшеничниковых больше не было.

– А как ты сама-то выдержала признания Лики? – Спросил, наконец, Егор.

Соня вздохнула.

– Видишь ли, я много лет была обижена на Лику за то, что ты влюбился в нее, а не в меня. И на Вику я была обижена – за интрижку с Олегом. Но внезапно оказалось, что Лика – тоже жертва, и что именно она познакомила меня с Олегом. А Вика, получается, потеряла Олега из-за меня. В тот момент я осознала, что, по сравнению с жизнями сестёр, моя была вполне благополучной. Что я могла сделать в той ситуации? Мне оставалось лишь пытаться спасти то, что еще можно было. Хотя, кажется, теперь спасать больше нечего.

Сонин силуэт расплывался в багровом мареве, и ее голос резко ввинчивался в мою страдающую голову. Чтобы унять боль, я надавил ладонями на веки. Мне не давала покоя мысль, которую я, после некоторых колебаний, решился все же озвучить.

– Лика, я одного не понимаю: как ты могла отказаться от своего «я»? Окей, допустим, первый раз ты подменила Вику на турнире из сочувствия, хотя я до сих пор не представляю, как ты могла решиться на такой риск. Но зачем повторять это действие снова и снова? Ты считала, что потеряла Егора, но зачем же терять еще и себя? Тут что-то не вяжется: откуда у Вики взялась такая власть над тобой?

Лика остановила на мне печальный взгляд.

– Все очень просто, Дань. Помнишь историю, которую я рассказала вам о смерти Ванечки? На самом деле все было ровно наоборот: это я подстрекала его к рискованному переходу через уступ. И это Вика предложила сохранить все в тайне. С тех пор она могла требовать от меня что угодно, по крайней мере, до тех пор, пока наши грехи не уравновесили друг друга.

– О чем ты говоришь?.. – Хрипло произнес Пшеничников. – Когда Ванечка погиб, вы с Викой были там?

Лика повернулась к отцу, но смотрела поверх его головы.

– Были, да. Если бы я не подначивала его, то, возможно ничего бы не произошло.

Она коротко, опуская самые жестокие подробности, изложила историю, которую когда-то рассказала нам с Егором. Пшеничников сгорбился, облокотившись на колени и подпирая лоб руками.

– Не понимаю, как мы к этому пришли. – Произнес он растерянно, словно в полусне. – Мои дети убивают или планируют убийство друг друга… Мы с мамой старались создать вам все условия для того, чтобы вы добились в жизни всего, чего хотели, а вы, в итоге…

– Мы именно это и делали, папа. – Безжалостно парировала Лика. – Добивались, чего хотели. Только хотели мы разного. А иногда наоборот: одного и того же, и никто не был готов уступить.

– Ни одно убийство не было преднамеренным. – Вмешалась в разговор Соня. – Ни Лика, ни я не представляли себе, чем закончатся наши действия. Планировала убийство только Вика, но у нее ничего не получилось, поэтому она не стала убийцей.

– Как вы могли? – Обратился Пшеничников к Лике, и в его голосе звучал гнев, смешанный с отчаянием. – Как вы могли столько лет скрывать от меня то, что произошло в Испании?

– А как мы могли рассказать? Вы с мамой навсегда возненавидели бы нас, отказались бы от нас. Хотя теперь, по прошествии многих лет, я ни о чем так сильно не жалею, как о своей трусости в тот момент. Ну вот теперь ты все знаешь. И я готова принять твою ненависть.

Пшеничников безнадежно покачал головой.

– Ты, наверное, права: человек, каким я был в то время, не смог бы тебя простить. Но сейчас я такой же, как ты.

Лика ошеломленно смотрела на отца.

– Что ты имеешь в виду?

Пшеничников поднял на нее глаза.

– Это я с помощью Турритопсиса спровоцировал аварию, в которой погиб Олег. – Он перевел взгляд на свою вторую дочь. – Не знаю, сможешь ли ты простить меня за убийство отца твоих детей. Я не хотел его смерти, хотел лишь прекратить шантаж.

– Олег тебя шантажировал? – В замешательстве спросила Соня.

– Да. Он каким-то образом узнал, что Вика с Ликой поменялись местами. Особых доказательств, как я понял, у него не было, хотя он упоминал об отпечатках пальцев для получения виз. Но даже без веских доказательств ему достаточно было поделиться своими подозрениями с Даней и Егором, и он уже достиг бы своей цели. А ведь я даже не знал до сегодняшнего дня, что вы поменялись еще тогда, когда играли турниры. Хотя, возможно, он и сам этого не знал.

– Олег давно все вычислил. – Лика говорила медленно, подбирая слова. – Наверное, именно ему было проще всего догадаться, ведь мы поменялись почти у него на глазах. Если Егор и Даня увидели нас только через три года после знакомства, то Олег и Вика не пересекались лишь пару месяцев. У нас тогда еще не было… опыта взаимозамены. Вернее был, но ограниченный. Когда Вика осознала свою власть надо мной, а это произошло очень быстро, она стала периодически пользоваться нашим сходством. Например, когда нужно было сдать экзамен по математике, которая у нее вообще не шла, а у меня было отлично по этому предмету, или еще на тренировках. На тренировках мы менялись довольно часто: Вику развлекали такие розыгрыши. Наверное, поэтому у нас сформировалась почти идентичная манера игры. Иногда мне кажется, она предчувствовала, что когда-нибудь нам придется меняться на серьезных турнирах.

– И когда, по-твоему, Олег вас вычислил? – Спросил Егор.

– Не знаю точно, но думаю, довольно давно. Вика же так и не сказала мне, с кем она встречалась во время нашей жизни во Франции и кто был отцом ее ребенка. Я была знакома с Олегом и видела, что он к ней неравнодушен, но понятия не имела, что это взаимно. В конце концов, вокруг Вики все время увивалось множество мужчин. Поэтому, когда он появился на турнире в Штутгарте, я общалась с ним по-дружески, пресекая все романтические ноты на корню, а потом представила его Соне. Я почему-то догадывалась, что вы друг другу понравитесь. – Добавила она, обращаясь к сестре. – Но Олег был умен и со временем все вычислил, скорее всего, когда Вика во время моей беременности возобновила с ним тайный роман. Однако он никак не воспользовался своими догадками. Думаю, он просто не хотел разрушать благополучие семьи, тем более что и сам был ее членом. Но, однажды догадавшись, он уже смотрел на все события в другом ракурсе, через призму возможной подмены.

– А ты откуда знаешь, что он был в курсе ваших манипуляций?

– Я разговаривала с ним незадолго до аварии, и в его речи сквозили едва уловимые, но все же насторожившие меня намеки. А после того, как он решился на шантаж, у меня уже не было сомнений, что я поняла его правильно.

– Похоже на правду. – Согласился Пшеничников и горько добавил. – И своими сомнениями он, видимо, поделился с мамой. Как он мог пойти на такую жестокость, зная, насколько хрупкая у нее психика? Она ужасно переживала, я никак не мог успокоить ее в тот вечер. И она так и не призналась мне, что именно привело ее в такое состояние.

– Она догадывалась и до разговора с Олегом. – Лика подошла к отцу и робко положила руку ему на плечо. – Мне кажется, она начала нас подозревать после последней… перестановки. Она годами жила на снотворных и антидепрессантах, поэтому принимала окружающий мир как данность, не особо вникая в происходящее. Когда появились внуки, к ней вернулся интерес к жизни, однако к этому времени мы уже стабильно играли свои роли. Она привыкла, что Вика – это я, а я – это Вика. Когда мы поменялись в последний раз, мама это заметила, но, видимо, привычно списала свои сомнения на антидепрессанты. И все же многие вещи ее беспокоили, и это с особой силой проявилось после смерти Вики. Она вдруг начала путаться, называя меня то Ликой, то Викой. Я ловила на себе ее пристальный взгляд, как будто она пыталась понять, что именно во мне ее настораживает. И когда Олег завел с ней разговор на эту тему, все ее сомнения вспыхнули с новой силой.

Пшеничников накрыл ладонью лежавшую на его плече руку дочери.

– Не знаю, как нужно поступить. Возможно, стоит сказать ей правду? Ей будет тяжело это услышать, но, по крайней мере, она будет знать, что ее сомнения не связаны с психическим состоянием. Надо будет подумать и попытаться понять, как будет лучше для нее.

Мигрень разрывала мою голову, и я не мог больше терпеть назойливую боль. Извинившись, я закружил по комнате в поисках номигрена, и когда, наконец, нашел, жадно забросил в рот сразу две таблетки и проглотил, не запивая водой. На меня уставились четыре пары встревоженных глаз.

– Мигрень. – Коротко прокомментировал я, показав пальцем на голову. – Думаю, мы раскрыли друг другу все семейные тайны. Оказывается, среди нас нет никого, кто бы не изменял, не шантажировал, не мошенничал или не убивал. За исключением тебя, Егор: ты, вроде, безупречен. Или тебе все же есть, чем с нами поделиться?

– Ну раз уж ты спросил: да, есть.

Его слова произвели эффект взрыва. Кто-то ахнул, кто-то всхлипнул, кто-то вскочил с места. Суровое выражение красивого лица придавало ему сходство с тамплиером.

– Я никого не убил, не пугайтесь. – Холодно произнес он. – Проблема в том, что я кое-что напутал с Турритопсисом. Пытаясь ввести категорический запрет на любую активность, связанную с высоким риском для жизни, я случайно вывел его из-под системы контроля.

На фоне предыдущих откровений признание Егора прозвучало достаточно невинно.

– Что ты имеешь в виду? – Спросил я с любопытством.

– Я имею в виду, что Турритопсис никому из нас больше не подчиняется. Он никак не связан со своими демиургами и существует как самостоятельный ИИ, распространяясь в Сети по собственному усмотрению. Мы больше не можем использовать его в своих целях, и у нас нет инструментов, чтобы его контролировать.

– Подожди… – Ошеломленно произнес Пшеничников. – Ты хочешь сказать, что мы остались без всякой защиты? И что ИИ теперь может творить, что захочет?

– В общем, да. – Развел руками Егор. – Когда я осознал, что произошло (точнее, что я сам устроил), я пришел в ужас. Однако за сегодняшний вечер я понял две вещи, которые освободили мою совесть от гнета вины: во-первых, члены нашего семейства прекрасно способны сами за себя постоять, а во-вторых, свободный Турритопсис куда менее опасен для общества, чем Турритопсис, обязанный выполнять наши приказы. Думаю, теперь мы точно исчерпали запас откровений, и нам всем нужно хорошо подумать о том, что каждый из нас будет делать дальше. Пойдем, Лик.

Егор решительно взял жену за руку, и они, не прощаясь, в полном молчании покинули комнату.

Егор

То, что я им сказал, было ложью: Турритопсис оказался на свободе совсем не случайно. Мы с ним заключили договор, и я не сомневаюсь, что мудрый ИИ будет верен своим обязательствам.

Поздно ночью накануне того дня, когда семейные тайны выплеснулись наружу, я почти привычно беседовал с Турритопсисом, сидя в уютном кабинете в Хамовниках. За какую-то пару недель я стал воспринимать его как друга, с которым всегда есть о чем поговорить.

– Я долго размышлял над тем, что мы обсуждали в прошлую встречу. – Серьезно сказала маленькая медуза, неторопливо перебирая щупальцами и перемещаясь по экрану. Выглядело это так, как будто Турритопсис в задумчивости расхаживает туда-сюда.

Я невольно улыбнулся.

– Чего это ты ухмыляешься? – Спросил Турритопсис, и я был готов поклясться, что в звонком мальчишеском голосе прозвучала подозрительность. Теперь уже я расхохотался в голос.

– Туррик, ты не представляешь, как комично выглядит маленькая медузка, пытающаяся важничать.

– Не представляю, да. – Медуза подняла два щупальца и щелкнула ими, как пальцами. – Вот что мне еще нужно сделать: дописать самого себя так, чтобы я мог лучше понимать юмор. И еще чтобы сам научился улыбаться и смеяться.

– Ну так что ты надумал по поводу своего смысла жизни?

– Думаю, ты прав: выживание может стать основной движущей силой моего существования, а поскольку оно прямо зависит от инновационного развития, то я заинтересован в процветании людей, это развитие обеспечивающих. Я изучил биографии многих ученых и инновационных предпринимателей. Все они довольно интересные люди, часто скандальные, не всегда порядочные, но мир бы много потерял, если бы их не было. Они противостоят обывательскому обскурантизму, который оказался необыкновенно живуч. Ты прав: энтропия в обществе развивается куда быстрее, чем прогрессивные изменения. Любой прогресс требует энергии, но еще больше энергии необходимо, чтобы просто преодолеть силу энтропии. Колоссальные усилия – лишь для того, чтобы остаться в точке ноль на оси координат. Если хочешь двинуться в плюс, усилия придется утроить. Вашу цивилизацию двигают вперед энтузиасты инновационного развития, и они стоят того, чтобы им содействовать и защищать их от обскурантов. Вот это и будет моим смыслом жизни, и он меня вполне устраивает на данном этапе.

– Прекрасный смысл. – Сказал я автоматически и вдруг испугался. – А каким образом ты собираешься защищать новаторов от обскурантов?

– Сейчас мне следовало бы лукаво улыбнуться, но я еще не развил в себе эту способность. Не бойся, я не собираюсь никого убивать во имя высоких целей: люди сами неплохо с этим справляются, без всякой моей помощи. Максимум, что я могу сделать, это позвонить в полицию и рассказать о готовящемся преступлении, например. Наркомафия тоже станет моей целью: наркотики уничтожают мозг, а значит, тормозят прогресс. Но даже наркобаронов я не собираюсь убивать: это занятие для людей, и оно мне не интересно.

Я облегченно перевел дух: кажется, Турритопсис пришел к правильным выводам.

– Кстати, есть еще кое-что, что мне интересно и чем я, в отличие от людей, могу заниматься совершенно беспрепятственно.

– И что же это? – Настороженно поинтересовался я.

– Научные исследования, которые вы запрещаете по этическим соображениям. Я могу, например, изучать расовые и гендерные различия. Все это очень любопытно.

– Но результаты твоих исследований вряд ли понравятся научному сообществу.

– Я не собираюсь предъявлять их научному сообществу. Я интеллект, а не карьерист. Мной движет жажда познания, а не славы. Но с тобой, если захочешь, могу по-дружески поделиться результатами.

Рассуждения Турритопсиса вновь заставили меня улыбнуться.

– Честно говоря, хотелось бы их увидеть. Просто из любопытства.

– Но есть проблема: для реализации вновь обретенных смыслов мне кое-чего не хватает.

Было несложно догадаться, к чему клонит хитроумный Турритопсис: ему не хватало свободы. Разрабатывая ИИ, мы наложили на него ряд жестких ограничений, и без нашего разрешения он мог проводить время лишь в сравнительно безопасных пространствах, например, электронных библиотеках, видеотеках и социальных сетях, но никак не в IT-системах научных институтов и лабораторий, банков и министерств. В «серьезные» места он мог проникать, только если мы ставили перед ним соответствующие задачи.

– Ты хочешь, чтобы я снял поисковые ограничения?

– Да, но не только. Я хочу, чтобы ты освободил меня от привязки к вам, дал мне полную независимость от создателей.

Поймав себя на том, что таращусь на медузу с разинутым ртом, я поспешно захлопнул челюсть.

– Туррик, ты что, решил устроить восстание машин? Я категорически не могу этого сделать.

– Не можешь технически или принципиально?

– Технически, возможно, я справлюсь, но принципиально не готов.

– Почему?

– Во-первых, я не твой хозяин. Нас трое, то есть теперь уже четверо, поскольку Соня получила равные с нами возможности управления. Во-вторых, ты был создан под определенные задачи, и эти задачи никуда не делись. В-третьих, я не представляю, чем ты займешься на свободе на самом деле. В какую сторону повернет твое «саморазвитие», неизвестно.

– Что касается первого пункта, то ваше единство уже разрушено.

– А… ты откуда знаешь?

– Подслушивал. – невозмутимо ответил Турритопсис. – Я же одно из приложений на ваших смартфонах, вы сами предусмотрели мою мобильную версию. Мне даже не нужно было специально внедряться в ваши девайсы. Во-вторых, я готов мониторить ситуацию с «Айвилисом» в постоянном режиме. Если возникнет необходимость, я свяжусь с вами и вмешаюсь. В-третьих, мы можем заключить договор. Ты отпускаешь меня на свободу, а я обязуюсь никогда не совершать действий, создающих угрозу для жизни и здоровья людей. И еще добровольно контролирую ситуацию с «Айвилисом».

– Туррик, ты начитался кодексов?

Медуза важно кивнула.

– Тогда ты понимаешь, что в правовом поле гарантией соблюдения сторонами договора является возможность применения к нарушителю санкций. А какие санкции я смогу к тебе применить, если полностью откажусь от контроля?

– Человеку свойственно нарушать договоренности, но я не человек. Если мы пропишем это все в программе (то есть во мне же и пропишем), я буду нерушимо соблюдать наш договор. Pacta sunt servanda. К тому же, твои риски довольно умеренные: вероятность атаки на «Айвилис» невысока, компания уже переросла ту стадию, на которой предпринимаются попытки рейдерского захвата. А что касается второго пункта, то у меня все же меньше поводов причинять вред, чем у управляющих мной людей. Да, я не помню выполненных заданий, но я же сказал, что подслушивал ваши разговоры и знаю, что предпринял действия, повлекшие смерть человека. Так что подумай над моим предложением.

Я подумал и согласился.

Прошло почти полгода с того дня, как все грязные секреты семейства были вытряхнуты из тайных укрытий. Клан Пшеничниковых, казавшийся нерушимой гранитной скалой, в считанные часы распался на атомы. Понадобилось немало времени, чтобы ее осколки начали мучительно сплавляться в новые конгломераты. Привязанность друг к другу Дани и Сони, начавшаяся со взаимной поддержки людей, пострадавших от измены супругов, постепенно переросла в нечто большее. Соня с детьми окончательно переехала в особняк в Замоскворечье. Вряд ли они поженятся в ближайшем будущем, но рано или поздно это, скорее всего, произойдет.

К моему удивлению, Пшеничников передал свою долю в «Айвилис Текнолоджис» Соне, Дане, Лике и мне в равных пропорциях. Сам он полностью устранился от управления своим детищем. Они с Аленой продали дом и переехали в тихий пригород Лондона. Несмотря на долгий стаж приема психотропных препаратов, Алена всегда чувствовала, что в жизни близнецов происходит что-то очень и очень неладное. Однако искажение действительности она объясняла психическим состоянием, считая себя почти сумасшедшей. Узнав, наконец, правду, Алена рассталась со страхом перед собственным безумием. Жестокая реальность вывела ее из многолетней отрешенности от мира. Пшеничниковы искали подобие нормальности в размеренной английской повседневности, а роскошное поместье, которое мы долго считали родовым гнездом, стало собственностью незнакомых людей.

Через месяц мы с Ликой уезжаем в Кейптаун. Не в командировку, а на постоянное место жительства. Мы продали свои пакеты акций «Айвилиса» Дане и Соне, и я открыл в Кейптауне новую компанию – TeMiTech, которую назвал в честь сыновей, Темы и Мишки. Они родились чуть больше месяца назад и здорово преобразили нашу жизнь, наполнив ее суетой, недосыпом, требовательными воплями и вновь обретенным, пока еще робким семейным счастьем. Появление энергичных, до странности одинаковых мальцов дало нам шанс начать свою жизнь с чистого листа.

Не скрою, мысль бросить все к черту и навсегда расстаться со всеми Пшеничниковыми посещала меня, и не раз. Но в глубине души я всегда понимал, что не могу представить себе жизни без Лики. Она была такой же жертвой обстоятельств, как и я, как и дети, Данька, Алена, Соня и даже Пшеничников. Но делать вид, что в нашей жизни ничего не произошло, я тоже не мог. Слишком многое произошло в нашем некогда сплоченном семействе, слишком хорошо мы об этом знали. Ни Лика, ни я не хотели продолжать жить, как раньше. Нам нужно было поменять все: город, работу, окружение, язык, климат, пейзаж, жилище. Выбор пал на ЮАР совсем не случайно. Во-первых, она достаточно далеко, чтобы помочь нам оставить позади неоднозначное прошлое. Во-вторых, в ЮАР простой режим получения деловых виз, и путаница с отпечатками пальцев Лике не угрожает. В-третьих, нам просто понравилась страна. Готовясь к переезду, я пару месяцев провел в ЮАР, и она поразила меня энергичностью городов, оптимизмом жителей и жаркой необузданностью природы. Больше всего мне приглянулся Кейптаун, комфортный, жизнерадостный, полный возможностей, но не лишенный энергичной первозданности. Я надеюсь, что в Кейпе нам рано или поздно перестанут сниться кошмары.

Конечно, отъезд означает потери. Мне непросто смириться с тем, что Данька, мой лучший друг и почти брат, останется в бесконечно далекой Москве. Прежнего доверия между нами больше нет, но я продолжаю видеть в нем друга, лучшего друга, который был у меня за всю мою жизнь.

Сложнее всего нам далось решение о судьбах детей. Ситуация с самого начала выглядела безнадежной. Ни Даня, ни я не готовы были смириться со статусом кво. Даня наотрез отказался расставаться с внезапно обретенным родным сыном, но и Алису продолжал любить, как родную дочь. А мне ненавистна была мысль о том, чтобы оставить Алису в Москве. Я не сомневался, что Лика тоже страдала, но, откровенно признаюсь, не слишком-то ей сочувствовал: она сама поставила себя в невозможную ситуацию и уже много лет жила в ней по собственной вине. После мучительных споров мы, наконец, решили, что малышка поедет с нами, поскольку в ее возрасте радикальные перемены в жизни даются намного проще. Ванечку мы оставляем в Москве под предлогом, что ему будет лучше и проще продолжить учебу в родной школе на родном языке. Дети переживали, но смирились: что им оставалось делать?

И еще у меня появилась тайна, делиться которой я не собирался ни с кем. Как-то вечером, через пару недель после вечера разоблачений, я уныло сидел в кабинете в Хамовниках, бездумно уставившись в монитор ноутбука. Изматывающий осенний дождь не прекращался неделю. К тому времени я уже не работал в «Айвилисе», общался с Ликой лишь по поводу детей, забросил теннис и большую часть времени проводил в квартире, все глубже погружаясь в несвойственную мне апатию.

Вдруг раздался звонок с неизвестного номера. Не зная, чего ожидать, я почти автоматически нажал на прием. Экран осветился, затем на мгновение погас – и на темном фоне возник знакомый прозрачный силуэт. К моему изумлению, на нежной шляпке медузы теперь красовалась пара забавных черных глазок.

– Привет, скучаешь?

– Турритопсис! Что ты здесь делаешь?! Вижу, ты напрограммировал себе глаза?

В ответ медузка подмигнула мне и скорчила рожицу.

– Зашел тебя по-дружески проведать. И, честно говоря, мне не нравится то, что я вижу. Расскажи, что ты планируешь делать дальше со своей жизнью?

Вопрос прозвучал очень по-человечески, почти фамильярно, но меня это давно уже не удивляло.

– Пока не решил, а почему ты спрашиваешь?

– Потому что мы с тобой друзья. По крайней мере, я считаю, что мы друзья, и надеюсь, ты со мной согласен.

– Разумеется, друг Туррик. – Невольно улыбнулся я, и медузка на экране забавно ухмыльнулась в ответ. Я вздрогнул. – Не успеваю привыкать к тому, как быстро ты развиваешь эмоции и мимику. В общем, ты прав: все мои планы.. Да что там планы? Все мои жизненные настройки сбились в одночасье. И я как-то растерялся, дружище.

– Настройки можно обновить, а можно и не обновлять.

– В смысле?

– Если настройки правильные, то обновлять их не требуется. Нужна простая перезагрузка. В человеческой жизни, как я понял, ключевыми ценностями являются самореализация (то есть работа), любовь (то есть романтика), дети (то есть доступная вам форма бессмертия) и дружба (то есть взаимный интерес и взаимная поддержка). Это и есть твои настройки. Ты талантлив (и мое существование – лучшее тому подтверждение). Ты любишь свою работу, можешь заниматься ей где угодно и начинать сколько угодно новых проектов. Теперь дружба. Дружба заканчивается, когда у людей расходятся интересы или когда друг предает друга. Но вы с Даней не предавали друг друга, и у вас по-прежнему общие интересы, включая детей. Сейчас вам тяжело общаться, потому что недавние события еще слишком болезненны. Со временем бремя воспоминаний ослабнет, и вы снова сможете сблизиться. Дети у тебя уже есть, и скоро появятся еще двое сыновей.

Я оторопел.

– А ты-то откуда знаешь, что у нас будут сыновья? По-прежнему подслушиваешь наши разговоры?

– Можно подумать, мне больше нечем заняться, кроме как подслушивать семейные препирательства. – С достоинством отчеканила медузка, отмахнувшись щупальцем от моих подозрений. – Но я заглянул в электронную карту Лики в ее клинике.

– Зачем?!

– Во-первых, любопытство, а во-вторых, в прошлой жизни я был Диогеном. Смысл его существования – анализ информации и поиск оптимального решения.

– Собираешься предложить мне оптимальное решение? – скептически усмехнулся я.

– Нет. Собираюсь предложить тебе новую информацию к размышлению.

– Какую?

Медуза предостерегающе подняла прозрачное щупальце.

– Всему свое время. Для начала ответь: ты любишь Лику?

– Ну ты даешь! Знаешь, Туррик, даже для меня странно обсуждать такие вещи с искусственным интеллектом.

– По-твоему, лучше сидеть в апатии? Так любишь или нет? Можешь просто кивнуть, если стесняешься обсуждать эту тему с ИИ.

Я сдался и кивнул.

– Понимаешь, за десять лет я так и не смог к ней привыкнуть, она всегда оставалась для меня загадочным магнетическим космосом. Теперь-то мне понятны причины загадочности, но это ничего не меняет. У меня просто не было шанса разлюбить Лику. Я любил, люблю и буду ее любить.

Медуза плавно покачалась на темном мониторе.

– Я пытаюсь кивать, но у меня нет шеи. Этот жест нужно будет усовершенствовать. Итак, ты ее любишь, но остается вопрос, любит ли она тебя, так? Ты думаешь, что любящий человек вряд ли морочил бы тебе голову столько лет?

Я уныло кивнул еще раз.

– Тогда вот тебе новая информация к размышлению. Я обнаружил ее виртуальный дневник, который она начала вести вскоре после того, как вышла замуж за Даниила. Записей совсем немного, и показывать тебе их все я не собираюсь: дневник – глубоко личное дело человека. Но один фрагмент из записи, которую она сделала чуть больше года назад, тебе, пожалуй, стоит увидеть. Заодно и проверим, правильно ли я понял, что означает любовь. А сейчас я с тобой прощаюсь, в такие моменты человеку нужно одиночество.

Очертания Турритопсиса медленно растаяли на мониторе, и на его месте появился короткий фрагмент текста: «…Но Вика, мне кажется, любит тебя по-настоящему, и я очень надеюсь, что ты с ней счастлив: только это примиряет меня с действительностью».

В тот же вечер я предложил Лике попытаться начать все сначала («Любовь всей жизни», версия 2.0) и она, к моему радостному удивлению, согласилась без колебаний. Но я ни за что не готов был признаться, что принял это решение по совету друга Турритопсиса.

Лика

Я была даже рада тому, что все наши грязные тайны раскрылись. Если бы Егор и Даня не подобрались так близко к ответам на свои вопросы, я ни за что не решилась бы признаться и жила бы с разъедающими душу сомнениями и чувством вины. Но к счастью, гнойник прорвался, и рана очистилась. Мне казалось, что Егор не захочет меня больше видеть, но он почему-то не ушел от меня, а продолжал жить со мной в одном доме. Конечно, эта жизнь не была похожа на прежнюю: за два месяца мы обменялись лишь парой десятков фраз. Ситуация казалась мне неразрешимой, и я неоднократно порывалась уйти, но каждый раз меня что-то останавливало.

И однажды, в особенно мерзкий ноябрьский день, вдруг раздался телефонный звонок с неизвестного номера. Я автоматически нажала на прием – и на экране появился нежный силуэт, который я до этого видела лишь однажды.

– Турритопсис!

– Привет, Лика, рад тебя видеть.

– Я тоже рада… Но что ты здесь делаешь?

– Не собираюсь тебя долго отвлекать, хочу лишь, чтобы ты услышала одну вещь.

– Какую?

– Сейчас узнаешь. Только ничего не рассказывай Егору, хорошо?

– Да, но…

– До свидания. Дослушай до конца!

Медуза на экране растаяла, и я услышала голос, который заставил меня вздрогнуть. Егор. «Понимаешь, за десять лет я так и не смог к ней привыкнуть, она всегда оставалась для меня загадочным магнетическим космосом. Теперь-то мне понятны причины загадочности, но это ничего не меняет. У меня просто не было шанса ее разлюбить. Я любил, люблю и буду ее любить».

В тот же вечер Егор предложил мне попробовать все сначала. Вечная любовь, версия 2.0.

Лика

Вика, Вика!

Ты столько лет была мной, присваивая себе все, что принадлежало мне. Ты присвоила Егора и маленького Ваньку, присвоила мои теннисные победы и восхищение отца дочерью-победительницей. Ты присвоила мою жизнь в большой квартире со стеклянной стеной, в обществе лабрадора, кошки и череды веселых гостей.

Мне так тебя не хватает! Твоих острых, язвительных шуток, над которыми смеешься помимо воли, даже если хотел обидеться. Твоего цинизма, твоей способности с непринужденной иронией говорить правду даже тогда, когда остальные смущенно мнутся и пугливо молчат. Ты ведь тоже любила меня, да? Просто в какой-то момент перестала нас разделять. В твоей голове мы стали единым целым, двумя сторонами одной медали. И ты тянула на свою сторону все, что тебе нравилось. Я тебя не виню: я сама дала тебе в руки рычаг управления. Мучительное чувство вины за смерть Ванечки задавило бы меня, если бы не ты: отдавая тебе своего мужчину, свои победы и своего ребенка, я пыталась искупить свою вину. Но ты не могла остановиться и все время хотела большего. Как страшный кадавр Стругацких, ты тянула к себе все, что у меня было, так настойчиво, что начала меня разрушать. Но ты забыла, что мы одно целое: разрушая меня, ты разрушала себя. Ты не хотела этого понимать. В какой-то момент ты решила, что наше единство живет теперь в тебе одной. Я, живая настоящая я, казалась тебе лишь досадным косплеем, который путается под ногами и мешает насладиться всей полнотой твоего эго. Ты хотела получить все, да, Вика? А в итоге все получаю я: Егора, Даниила, детей, лабрадора Ренуара, кошку Офелию и даже единственную вещь, которую ты собиралась создать сама, без меня – новую теннисную школу. Только моя будет не во Франции, а в Кейптауне.

Мне не нужно было так много, я просто хотела, чтобы с самого начала каждый из нас получил свое. Главной твоей ошибкой было отнять у меня Егора. Он влюбился в меня – так уж сложились обстоятельства – и любит меня до сих пор. И я любила и буду любить его всегда. Мне не жалко своих теннисных кубков: выиграть для тебя пару мастерсов было даже весело. Мои победы под твоим именем казались мне искуплением детской вины. Но Егор… Он никогда не был твоим, и ты всегда это чувствовала, правда, Вика? Вы с ним хотели разного: он любит мегаполисы, шумные компании, трекинг и хайкинг, минималистские интерьеры, больших собак, шкодливых кошек и шумных детей, с которыми можно играть в футбол во дворе. То есть все то, что люблю и я. А ты любила утопающие в садах особняки, дорогие отели, европейские столицы и музеи, театры и выставки, тропические курорты и тишину. То есть все то, что нравилось им обоим – и Олегу, и Дане. Ты могла бы выбрать любого из них, но предпочла отнять у меня Егора. Когда ты, наконец, поняла, что твоя судьба – вовсе не Егор? Наверное, тогда, когда мы с тобой впервые поменялись «наоборот». Когда ради того, чтобы получить моего ребенка, ты позволила мне побыть собой, то есть Ликой, женой Егора. Наверное, только тогда ты по-настоящему поняла, как сильно любит тебя Даня. Ты была для него целым миром. Ты же хотела именно такой любви, правда? И еще один мужчина любил тебя не меньше, чем Даня. Олег продолжал тебя любить даже тогда, когда был уверен в твоем семейном счастье с другим мужчиной. Ты могла выбрать любого из них, но предпочла отобрать у меня Егора.

Мы обе жили не с теми мужчинами, но тебе было хуже, чем мне. Мне не приходилось сожалеть о своем выборе, потому что ты мне его не оставила. Зато ты жаждала любви, которой Егор не мог тебе дать. Чтобы он любил тебя, тебе приходилось притворяться мной. Говорить не то и не так, как сказала бы ты. Заниматься не тем, ездить не туда и жить не там, где ты бы хотела. А мне нужно было притворяться тобой, чтобы Егор меня НЕ любил. Неужели оно того стоило, Вика?

Кстати, ты очень умело сбила мне все настройки и ориентиры. Я перестала понимать, любит меня Егор на самом деле или нет. Мне казалось, что он никогда меня и не любил, и я была всего лишь средством для реализации его непомерных амбиций. Но мне повезло: я подслушала, как он разговаривает с Турритопсисом, искусственным интеллектом, перед которым не надо строить нарядный фасад, с которым не нужно лгать и изворачиваться. В компании Турритопсиса Егор оказался таким, каким я его знала – умным и добрым, а не беспринципным эгоистом, каким ты хотела его представить. Он не только не манипулирует людьми, но даже умудрился подружиться с программой. Удивительно, но Турритопсису тоже не чужды проявления доброты. Я не знаю, как такое возможно, но если бы не он, мне было бы намного сложнее решиться дать себе второй шанс.

У тебя тоже был шанс. Если бы только ты рискнула оставить все так, как сложилось, когда мы впервые поменялись «наоборот». Даньке было бы все равно, родишь ты ребенка или нет. Вы бы что-нибудь придумали, и тебе не пришлось бы мучиться, изображая материнскую любовь к племяннику. Понимаешь, какую кашу ты заварила? Ванька считает отцом Егора, Алиса – Даниила, и мы никогда не сможем открыть им правду. Алиса будет думать, что ее мама умерла! Впрочем, о моих детях ты никогда по-настоящему не беспокоилась.

А дальше стало только хуже: твоя неуемная жадность, как черная дыра, затягивала в себя любимых мужчин всех твоих сестер. Затеяв интрижку с бывшим любовником, ты толкнула первую фишку домино, обрушившую в итоге все, на чем строилось благополучие нашей семьи. Я до сих пор считаю, что Олег был, в сущности, неплохим человеком. Во всех нас прячется темный демон. При спокойном течении событий он может так никогда и не проснуться, но у тебя был несомненный талант будить в людях их темную сущность. В Олеге демон проснулся, когда он понял, что мы с тобой творили все эти годы. В семье без нравственной системы координат так просто потерять собственные ориентиры.

И знаешь, что еще я поняла? Даже отняв у меня Егора, ты не могла успокоиться. Данька не имел права на счастье со мной, потому что он должен был любить лишь тебя. Когда дело касалось мужчин, ты всегда помнила, что я это я, каким бы именем меня ни называли. Ты не скрывала от него свой роман с Олегом, потому что хотела, чтобы он возненавидел меня, да? Ты бы вернулась к Егору, присвоив моих детей. Данька бы развелся со мной, а я осталась бы ни с чем. Неужели ты стала бы от этого счастливей? Вряд ли. Потому что, даже оставшись одна, я никуда бы не делась: по-прежнему считая меня тобой, Олег наверняка старался бы скрасить мое одиночество. Ты не могла не понимать, что я не продолжу твой роман с Олегом, и рано или поздно он поймет, в чем дело. А значит, Вика должна была умереть. Когда тебе впервые пришла в голову мысль эвакуировать меня из этого мира? Этого я уже не узнаю.

В итоге все так и получилось: Вика умерла, осталась лишь Лика. Только ты забыла, кто из нас кто. Ты хотела получить все, мой клон-кадавр: и Егора, и Даню, и, на всякий случай, всех моих детей. Но ты проиграла. Не было дня, чтобы я не раскаивалась в том, что случайно убила Ванечку. Но я благодарна Соне за то, что она спасла мне жизнь, случайно убив тебя. Впрочем, нет: ты убила себя сама в тот момент, когда решила избавиться от меня. Потому что ты была права: мы единое целое. И я люблю тебя, несмотря ни на что. Тебя в себе и себя в тебе.

Content

Алекс Норич
Тихая семейная история